Дом между мирами

Лестница времени

Дом был живым. Это знали все, кто в нем жил, и особенно те, кто пытался его чинить.

Он мог перемещаться в случайные места: то в пустыню, то в мир с дождем из лягушек, то вообще в пространство между пространствами, где небо выглядело так, будто его раскрасили ребенком с больным воображением.

Внутри дома жила компания, которую в нормальных условиях в одну комнату пускать бы не стоило. Но здесь все привыкли.

Первым был Фарель Лигрейн. Эльф с идеальными скулами и совершенно неидеальной профессией: по сути, живодер. Нет, он не кричал об этом на каждом углу — просто у него было хобби. Трофеи, шкуры, рога. Никогда не спрашивайте у Фореля, куда делся милый олень, который заглядывал в сад неделю назад.

Вторым — Мирон Вэйз, демон. Не огненный, не кровожадный, а педант до последней пуговицы. Он любил порядок больше жизни, больше адских договоров, больше здравого смысла. Пыль в доме не задерживалась не из-за магии — Мирон вычищал ее вручную, с журналом в другой руке.

Третьим был Варг Лапидус. Технически человек, фактически — оборотень. Сильно хмурился, любил сидеть на корточках вместо стула и ненавидел луну. Точнее, ненавидел превращение, которое с ней приходило. Каждый раз, как по расписанию, он ворчал: «Опять эта чертова луна», и уходил курить где-нибудь внизу.

В подвале обитал Каллимор ван Сейр. Вампир. Из тех, что живут в гробу, выходят в самых торжественных случаях и разговаривают с таким видом, будто каждый их вдох стоит окружающим месячной зарплаты. Считалось, что он здесь из соображений «исторического соседства». Сам Каллимор подробностей не уточнял.

Утро в доме всегда начиналось одинаково: Варг ковырялся в кастрюле, доедая вчерашний суп прямо ложкой из общей посуды, Мирон протирал полки до зеркального блеска, а Фарель, с каменным лицом, развешивал шторы и ровнял картины на стенах под идеальный угол. В этом было что-то успокаивающее. Пока не начиналось что-то новое.

— Пять солнц, — сказал Варг, заглянув за штору и поморщившись так, как морщатся только те, кто уже триста раз видел одно и то же.

— Серьезно? — откликнулся Мирон, не отрываясь от журнала.

— Абсолютно. Белое небо, ровный жар, все как в прошлый раз.

Фарель спустился с лестницы, огляделся и сразу зашипел:

— Опять? Я только что почистил окна от последнего солнечного выгорания. Мирон, кондей работает?

Мирон, не говоря ни слова, встал, проверил технический шкаф... и так же спокойно закрыл его обратно.

— Отсутствует.

В комнате повисло молчание. Никакой паники. Просто констатация факта: кондиционера нет.

Фарель закрыл глаза на пару секунд, как человек, которому наступили на идеально начищенную туфлю:

— В подвал?

— В подвал, — подтвердил Варг, уже вяло потягиваясь. — Там всегда прохладнее.

Они пошли.

Медленно. Как те, кто идет не спасаться, а потому что иначе будет только хуже.

Но когда они открыли дверь вниз — там была не привычная лестница в подвал.

А лестница.

Уходящая вниз на такое расстояние, что конца не было видно даже при том свете, который почему-то все еще горел вдоль стен.

Фарель посмотрел вниз, потом на Варга, потом на Мирона:

— Это... было здесь раньше?

Мирон аккуратно открыл журнал, записал: «Новая лестница обнаружена. Потенциально бесконечная.»

И добавил уже вслух:

— Видимо, пора спускаться.

И они пошли, не удивляясь слишком сильно. Потому что в этом доме даже бесконечная лестница — это просто вторник.

Они спускались минут двадцать или тридцать. Может быть, час. Слишком ленивое место, чтобы отслеживать такие мелочи.

Лестница уходила вниз мягким, усталым ритмом, как сама жизнь в доме. Раз, два, три шага — перекат воздуха. Снова шаги. Снова ничего.

Фарель уже перестал комментировать жару. Варг шел впереди, медленно, без резких движений, как охотник, который точно знает: добычи нет, но выйти из леса все равно надо. Мирон шел последним, с привычным лицом демона, которому опять поручили выносить мусор за всеми.

И вдруг, абсолютно буднично, без всякого скрипа или вспышек, вверх навстречу им вышли трое.

Те же лица.

Те же движения.

Тот же Варг, чуть мрачнее. Тот же Фарель, с немного другим цветом галстука. Тот же Мирон, только журнал держал в левой руке вместо правой.

Все замерли. Обе группы.

Тишина повисла густая, но не напряженная. Просто пауза в разговоре.

Варг посмотрел на Варга и спокойно сказал:

— А. Это мы.

Второй Варг кивнул так же медленно:

— Ага.

— Ну, ладно, — сказал Фарель, поправляя рукав. — Бывает.

Мирон коротко записал: «Встреча с альтернативной версией себя. Реакция спокойная. Продолжение движения.»

Второй Мирон точно так же зафиксировал что-то у себя в журнале.

Обе группы обменялись еще одним взглядом.

— Ну, тогда… удачи, — сказал Варг, разворачиваясь обратно вниз.

— Взаимно, — ответил другой Варг, продолжая подниматься вверх.

Просто две группы, которые слишком привыкли, чтобы удивляться лишний раз.

Спустились, разошлись, как соседи в подъезде: увиделись, кивнули, пошли дальше.

Они шли еще какое-то время. Минуты или часы уже не считал никто. В доме время работало странно: иногда оно замедлялось, иногда шло в обратную сторону, а иногда просто игнорировало присутствующих.

Лестница все так же вела вниз. Тишина стала настолько привычной, что даже Фарель перестал ее замечать.

И тут снова показались трое.

Те же самые лица.

Но на этот раз… слегка потрепанные.

Варг из встречной группы выглядел так, будто вот-вот в кого-то вцепится. Волосы растрепаны, рубашка наполовину расстегнута, кулаки сжаты.

Фарель выглядел бледнее обычного, но с резкими движениями: как у того, кто уже не выдерживает держать галстук идеально ровно.

А Мирон… Мирон даже не держал журнал. Просто стоял с руками в карманах, с пустым взглядом, который у нормального Мирона означал бы вселенский конец, но у этого — скорее внутреннюю перегрузку.

Настоящий Варг остановился первым. Посмотрел. Понюхал воздух. И медленно выдохнул:

— Ну, опять мы.

Варг с другой стороны зашипел так, как если бы его только что пытались позвать к ужину в шесть утра:

— Если я сейчас еще раз услышу это «опять мы», я сам себя укушу!

Фарель приподнял бровь:

— Тяжелый день?

— Тяжелых две недели! — рявкнул тот Варг. — Мы ходим тут уже две недели! Вниз, вверх, вниз, вверх! Я уже считаю ступени во сне!

Мирон из усталой версии медленно добавил:

— Триста сорок восемь тысяч ступеней. Примерно. Если что.

Настоящий Мирон только слегка кивнул в знак уважения.

Фарель со своей стороны аккуратно поправил воротник, сохраняя лицо:

— Ну, у нас пока только первый час.

— Наслаждайтесь, — процедил другой Фарель. — Очень рекомендую. Особенно с третьего дня начинает нравиться.

Несколько секунд обе группы просто смотрели друг на друга. Как люди, которые стоят в одной очереди в разных филиалах одного и того же магазина.

Настоящий Варг медленно склонил голову вбок, по-волчьи, и сказал:

— Так. Мы продолжаем вниз.

— Делайте, что хотите, — пробормотал его более потрепанный двойник и махнул рукой, проходя мимо. — Хотите советы? Не останавливайтесь. Стоит остановиться — потом хуже.

— Принято, — сухо ответил Мирон.

После чего вся группа продолжила спуск.

Точно так же, как раньше. Шаг за шагом. С легким весельем на старте и уже заметной тяжестью в ритме.

Прошли они после этого всего ничего: витков десять. Тишина, шаги, легкое эхо.

— Ну, странно, — первым пробормотал Варг. — Я вроде себя не помню таким бешеным.

Фарель пожал плечами, не сбавляя шага:

— Через две недели и ты будешь. Ты замечал, как у того галстук сидел? Кошмар.

— Меня больше беспокоит, сколько еще таких версий... — начал было Мирон, но замолчал, прищурившись.

Впереди снова шли трое.

Сначала показалось: опять они. Опять зеркальное отражение, опять кто-то с их же лицами. Но...

— Это что за... — Варг даже замедлил шаг.

Трое в плащах.

Три Каллимора.

Абсолютно одинаковых. Серые волосы, белые перчатки, холодные лица. Один шел, откинув капюшон, другой держал руку на трости, третий поправлял воротник так, как будто вокруг все равно никого нет.

Обе группы остановились.

— Это уже... — начал было Фарель, но не договорил.

Один из Каллиморов поднял взгляд и с легкой брезгливой интонацией сказал:

— Пропустите, пожалуйста. Мы спешим.

— Это... — Варг медленно повернулся к Мирону. — Это нормально вообще?

— Нет, — так же медленно ответил Мирон. — Категорически нет.

Три Каллимора прошли мимо, даже не снизив скорости. Шли с таким видом, будто это лестница их личная. Хотя, скорее всего, так оно и было.

После того как они скрылись, Варг почесал затылок:

— Ладно. Теперь мне реально надо сесть. Хотя бы подумать. Три Каллимора... Этого слишком много даже для Дома.

Фарель выдохнул:

— Согласен. Это уже эстетическое преступление.

А Мирон просто открыл журнал и записал еще одну строчку: «Контакт с Каллиморами. Версия множественная. Поведение: стандартно-вампирское. Продолжаем спуск.»

И снова пошли вниз, даже не обсуждая больше. Потому что если уж начали, останавливаться было поздно.

Шли уже настолько долго, что даже тишина казалась постоянной частью лестницы. Варг потягивался в движении, Фарель молча поправлял воротник каждые пять ступеней, Мирон писал что-то неотрывно, даже не глядя.

И вот снова — фигуры впереди.

Два силуэта. Узкие плечи, темные жилеты. Оба шагали медленно, по-хозяйски, будто за ними больше никого нет.

— Ну да, опять мы, — буркнул Варг уже без особого интереса.

Но подойдя ближе, они заметили разницу.

У обоих — и у того Варга, и у того Мирона — были синие круги под глазами, вещи висели мешком, ботинки стоптаны почти до дыр. Лицо у Мирона было таким, каким его не видели даже при пожаре в кладовке: в нем было... отрешенное спокойствие.

И только тогда Варг вслух сказал:

— А... а где третий?

Оба двойника замерли на месте. Варг из их группы посмотрел на настоящего Варга — устало, без особого выражения, и почти спокойно ответил:

— Эльфа мы... съели.

Тишина упала такая, что даже ступени будто замерли под ногами.

— Прошел месяц, — добавил другой Мирон. — Технически. И мы решили, что рациональность важнее эстетики.

Настоящий Фарель побледнел сильнее обычного, если такое вообще возможно. Прямо посреди лестницы он остановился, медленно отступил назад и с тихим ужасом произнес:

— Это... это... даже не смешно. Съели?!

Варг потер переносицу:

— Ладно. Официально... теперь мне точно нужно сесть.

Мирон молча записал: «Контакт с усеченной версией группы. Утрата одного члена. Причина: пищевая необходимость.»

Двойники не задержались: просто кивнули и пошли дальше вверх, будто все было именно так, как должно быть.

А настоящие трое стояли в тишине еще добрую минуту.

Фарель первым отмер, очень медленно сложил руки на груди и сухо сказал:

— Следующее слово о голоде — и я буду первый, кто пустит арбалет в ход.

Варг хмыкнул:

— Расслабься. На тебя даже соуса не хватит.

И снова пошли вниз, уже вдвое осторожнее, чем прежде. Даже если ни один из них не признался бы вслух.

Они шли уже без слов. Пожалуй, впервые за все время.

Усталость просачивалась в каждое движение: не ту, которая от боли в ногах, а ту, что сидит где-то глубже — когда даже думать лень.

Варг шел впереди, опустив голову, плечи чуть сгорблены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

Фарель тащился следом с мрачным лицом человека, который пережил личную трагедию в лице съеденного двойника.

Мирон вел за собой шлейф полурасписанного журнала, строчка за строчкой — уже не глядя, машинально, будто рука сама знала, что делать.

И именно тогда Варг вдруг остановился.

Резко. Слишком резко.

— Нет... — прохрипел он.

Фарель чуть не врезался в спину, Мирон замер.

Перед ними была дверь.

Простая деревянная дверь с латунной ручкой. Со стершейся табличкой. Со светом за щелью внизу.

Варг молча толкнул ее плечом.

За дверью была гостиная.

Их собственная гостиная.

Стол, книги, та же вешалка с чужими пальто. Окно с легким серым светом. Все абсолютно так, как было в день, когда они пошли вниз.

— Ты... — начал было Варг, но не нашел слов.

И именно в этот момент на стене над камином зажегся мягкий светящийся текст:

«Поздравляем. Тренировка завершена. Цель: поддержание физической активности жильцов. Дом заботится о вашем здоровье.»

Фарель опустил руки, медленно снял с себя галстук, глядя в пустоту:

— Убью. Или себя, или кого-нибудь. Наверное, себя. Это будет проще.

Варг тихо зашипел сквозь зубы:

— Физкультура, значит... Физкультура... Да я!..

Он с силой пнул ближайший стул, но даже не до конца — как будто сил на злость уже не оставалось.

Мирон молча закрыл журнал, поправил манжеты и устало произнес:

— В уставе, пункт 79. Дом обязан проводить регулярные тренировки. Упущение было с нашей стороны, что забыли.

— С нашей... — Варг тяжело сел прямо на пол. — С нашей... Мирон, когда я в следующий раз предложу спуститься в подвал — пожалуйста, просто ударь меня в висок. Хорошо?

— Запишу, — ровно ответил Мирон и сел рядом, кладя журнал на колени.

Фарель остался стоять, глядя на табличку над камином, как на личного врага:

— Утро добрым не бывает, — сказал он медленно, — особенно если оно длится месяц.

И в доме снова стало тихо. Потому что в этом доме даже после бесконечной лестницы все обязательно возвращается обратно — пусть и с легким привкусом безнадежного веселья.

Вампир без памяти

В доме между мирами утро шло своим чередом. Варг варил что-то едкое и серо-зеленое, Мирон молча водил карандашом по краю журнала, Фарель в очередной раз чистил арбалет и рассказывал сам себе, как в прошлый раз застрелил в лесу кабана и заодно половину лагеря охотников, но это никто уже даже не слушал.

В подвале же все было как всегда тихо.

Каллимор ван Сейр предпочитал не вмешиваться в завтрак и бытовые разговоры. С утра он не спешил подниматься наверх, а сидел в кресле у небольшого камина, поправляя манжеты, медленно попивая донорскую кровь и раз в полчаса перечитывая одну и ту же фразу из книги.

За свой длинный век... века, Каллимор научился терпению, спокойствию, умиротворению и еще вещам, о которых он со временем забыл в силу возраста. Не то чтобы вампиры старели, просто становилось сложнее запоминать все подряд. А после попадания в Дом, вампир, по праву занимающий верховное положение в пищевой цепочке, предпочел не забивать себе голову мелочами.

Лестница наверх всегда оставалась чуть приоткрытой, но он не торопился выходить без нужды.

Когда пол пошел глухой волной — едва ощутимо — Каллимор только отложил бокал, медленно поднялся и надел плащ.

— Перемещение, — заметил он для себя, не спеша.

На выходе из подвала Каллимор медленно проверил замок на двери вниз. Три раза повернул ключ, постучал костяшками по дереву, как будто проверяя прочность.

Фарель стоял у перил, наблюдая:

— Ты что, боишься, что у нас в подвал кто-то заберется?

Каллимор ровно ответил, не оборачиваясь:

— Слишком много было случаев, когда я возвращался, а в моем кресле сидела твоя стрела. Или Варг жег чай на моем камине.

Фарель махнул рукой:

— Один раз было!

Каллимор ничего не сказал и продолжил проверку замка.

Оказавшись в холле, он первым делом почувствовал сменившийся запах: легкие сладкие ноты, намек на лаванду и... печеные яблоки?

— Что за чушь, — сухо произнес он, подходя к двери.

За дверью оказался коридор. Высокие окна, своды, идеально вымытые полы. Магическая академия, без вопросов.

На перилах висели ленты с гербами: пентаграмма с пятью сердцами.

Фарель, выглянув следом, тихо присвистнул:

— Да уж... Классика.

Каллимор поправил воротник и уже собрался вернуться обратно в подвал, но тут в коридоре появилась девушка. Стандартная форма, книги в руках, лицо... абсолютно стандартное, если не сказать больше. Таких он видел сотнями.

— Простите! Простите! Вы господин Каллимор ван Сейр?

— Возможно, — медленно ответил Каллимор. — Что-то случилось?

Девушка порозовела до ушей:

— Вас вызвали! На дуэль! Четыре лучших ученика Академии! Из-за меня...

Каллимор приподнял бровь:

— Из-за вас?

— Это любовная пентаграмма! — торопливо добавила девушка. — Они борются за мое сердце, но поскольку появилась новая фигура, то теперь и вы… господин Каллимор… внесены в круг претендентов!

Фарель уже начинал хохотать сзади:

— Каллимор, поздравляю. Твоя мечта сбылась.

— Сомневаюсь, что у меня когда-либо была такая мечта, — сказал Каллимор устало, поворачиваясь обратно в коридор. — Ладно. Отведите меня к этим четырем. Я быстро разберусь.

Он шел за девушкой медленно, не спеша, не торопясь поправить даже складку плаща.

Коридор был более чем странным: Каллимор никак не мог понять откуда в воздухе витает отвратный запах ванили и клубники. То ли особенности академии, то ли вообще он заболел вампирской лихорадкой.

— Пять минут, — сказал он вполголоса себе. — Пять минут на то, чтобы высосать из них силы и вернуться в подвал. Против юных дуэлянтов мне даже напрягаться не придется.

Только когда они подошли к главной дуэльной площадке академии, Каллимор понял, что, возможно, оценил ситуацию неправильно.

Там стояли четверо.

Первый — высокий, с золотой кожей, глазами цвета меди. Вокруг него воздух дрожал от тепла. Руки в белых перчатках, за спиной — полупрозрачные крылья.

— Это полубог, — спокойно сообщил Мирон, появившийся сзади, открывая журнал. — Записываю.

Второй был сереброволосым, с глазами, которые приглядывались обратно. Вокруг него искрилась легкая дымка, и на спине угадывались очертания сложенных крыльев... только не перьевых, а из тонкой чешуи.

— Дракон, — добавил Мирон.

Третий стоял в тени, лицо было скрыто капюшоном, но под ногами у него трава медленно чернела, как будто он сам был источником разложения. Из-под мантии торчал шипастый хвост.

— Честно говоря, я не знаю, что это, — сказал Мирон. — Но фиксирую как «непонятно кто».

Четвертый был чисто для эстетики: стандартный розовощекий мальчик с мечом почти выше себя, для числа.

Каллимор медленно провел рукой по лицу:

— Прекрасно.

Фарель уже откровенно ржал в полный голос:

— Ну что, Каллимор, пять минут, говоришь?

Каллимор выдохнул через нос и произнес с сухим спокойствием, ни на кого особо не глядя:

— Исправляюсь. Пятнадцать. С перерывами на восстановление.

Двор академии был вымощен белым камнем. С двух сторон стояли студенты и преподаватели, ровными рядами, будто специально для парадного представления. В воздухе висел легкий запах ментола и магической пыли.

Будто бы из воздуха сыпались лепестки роз, алые, словно капли крови. Каллимор вдохнул запах благовоний, пропустил через себя в полный рост.

Каллимор вышел на середину площадки, поправляя перчатку на правой руке, не торопясь. Из-за спины донеслось шепотом:

— Вон они…

Он остановился и посмотрел на четверых стоящих напротив.

Из толпы студентов донеслось негромкое шептание:

— А он вообще с оружием?..

— С тростью, — ответил другой. — Это, наверное, артефакт какой-то.

— Или пассивная аура! Видишь, как он стоит?

Фарель, стоявший сбоку, усмехнулся:

— Пассивная аура с хроническим остеохондрозом. Академическая классика.

Первым шагнул вперед полубог — золотая кожа, белые перчатки, выражение лица, как будто он до конца дня собирался спасать миры исключительно взглядом. Голос у него был низкий, размеренный, с легкой вибрацией, будто специально отточенный для официальных речей:

— Тот, кто осмелился ступить в круг пентаграммы… пусть знает: я, Астерион Флаувейл, сын света, не отступлю. Мое сердце принадлежит лишь одной, и я не позволю никому омрачить ее выбор.

Фарель за спиной Каллимора едва слышно зашипел:

— Флаувейл, блин...

Следом вышел драконоподобный, с длинными серебряными волосами и ледяным взглядом. Он не улыбался вообще, глаза были чуть прищурены, губы тонкие, голос — холодный и отрывистый, с едва заметным эхом:

— Моя сила не для показных слов, но ради нее я сожгу все, что встанет на пути. Имя мое — Каэн Аргалль.

Третий, фигура в капюшоне, говорить начал медленно, с паузами, и каждый раз, когда он открывал рот, воздух будто тянуло вниз:

— Я... не связан... законами света... но если мое присутствие... необходимо для ее счастья... я буду сражаться. Имени у меня нет. Так решили боги.

Каллимор стоял абсолютно прямо, чуть склонив голову вбок, и молча наблюдал, как каждый из них выдает свой пафосный спич.

По его могучей спине струился пот, но это было вовсе не из-за страха, а предвкушения. Он запросто высосет всю кровь из этих наглецов в два счета. Каллимор не был добрым вампиром, ему было просто... лень. Потому он предпочитал искусственную кровь.

Четвертый, розовощекий, с мечом больше себя, шагнул вперед, выкрикнул чуть громче, чем требовалось:

— Я... Я может и не самый сильный! Но сердце мое пылает! И ради своей любви я сражусь до конца! Меня зовут Джейрон!

Только после этого все четверо синхронно повернули головы к Каллимору, как по репетиции.

Он, не торопясь, чуть поправил воротник, откинул назад край плаща и совершенно спокойно, с тем самым тоном, каким объявляют о смене расписания в библиотеке, сказал:

— Простите. А это точно не какая-то плохо организованная пьеса?

Четыре пары глаз продолжали смотреть на него абсолютно серьезно.

Фарель сзади уже почти давился от сдерживаемого смеха.

Каллимор провел пальцем по кнопке трости и добавил чуть тише:

— Ну, раз уж нельзя отказаться... давайте посмотрим, у кого из вас эффектное вступление совпадает с реальными способностями.

Дракон, полубог, Безымянный и мальчик с мечом стояли в полукруге. Тишина на площади висела плотная, как в театре перед занавесом.

Каллимор отступил на шаг назад, медленно, без резких движений, поправил манжет и сказал ровно:

— Только учтите. Я здесь не ради пышных речей.

Он щелкнул пальцами по рукояти трости, активируя ту самую тонкую магию, которую всегда держал наготове. Вокруг Каллимора воздух медленно потемнел, будто края его плаща расплывались в дым.

Первые два шага вперед сделал полубог. От него шел ровный золотистый свет, и земля под ногами трескалась. Следом выдвинулся дракон, за ним Безымянный. Все выглядело до безобразия красиво: медленные движения, волны магии, глухие аккорды из ниоткуда.

Каллимор уже собирался атаковать первым. В его руке сверкнула тонкая красная нить — след от заклинания высасывания энергии, почти незаметный для глаз.

Но тут...

Тут мальчик с огромным мечом — Джейрон, которого все будто забыли — с самым честным лицом и криком: «Я не подведу!» — сделал выпад.

Каллимор повернул голову ровно в тот момент, чтобы увидеть, как в его сторону летит клинок почти с его рост. Тупая сторона. Не острая. Чисто по-ромфантовским правилам.

Удар получился не смертельным, но вес меча был слишком велик.

Глухой стук.

Каллимор даже не успел договорить фразу.

Он просто осел назад, как кукла, а трость медленно выскользнула из руки и покатилась по идеально чистому полу академии.

— Э-э... — начал было Варг с края, глядя с трибуны, — Каллимор?..

Фарель медленно убрал арбалет за спину, глядя с выражением лица, где смешались уважение и внутреннее поражение:

— Вот это, конечно... поворот.

Мирон аккуратно открыл журнал и записал в колонку сбоку: «Каллимор ван Сейр: нейтрализован тупой стороной меча. Причина: чрезмерная самоуверенность.»

А на площади уже звучал восторженный женский голос:

— Ох... он так изящно упал!

Каллимор между тем лежал абсолютно спокойно, с лицом, в котором не было ни боли, ни удивления. Лишь легкое внутреннее «...серьезно?» читалось в линии бровей.

Музыка вокруг снова перешла на медленные аккорды. Публика хлопала. Все по правилам пентаграммы.

Каллимор лежал на идеально вымощенной плитке лицом вверх, плащ чуть расправился по сторонам, трость откатилась на пару метров в сторону.

Весь двор молчал. Фарель стоял, опершись о перила, с выражением "ну, бывает". Мирон, как всегда, молчал и записывал.

Только Варг зашагал прямо к середине площадки, лицо у него было абсолютно серьезное, даже бледное:

— Это уже за гранью! Это, простите, вообще как называется?! Нападение на старика в публичном месте?! Ему четыреста лет, между прочим!

Полубог, стоявший все еще в боевой стойке, чуть приподнял бровь и спокойно ответил:

— В Академии возраст не имеет значения. Только сила.

Варг остановился, подняв руку:

— Да мне плевать на ваши академические правила. Я сейчас подам в суд. Вы понимаете, что это покушение? Человеку четыреста!

Тут из тени шагнул Безымянный, тот самый, и абсолютно спокойным тоном произнес:

— Мне тысяча восемьсот двенадцать. И что?

Варг завис на месте, переводя взгляд с одного на другого:

— Сколько?!

Дракон следом добавил чуть лениво:

— Тысяча девятьсот семьдесят четыре. Со дня пробуждения.

Мальчик с мечом, тот самый Джейрон, который только что уронил Каллимора, с детской честностью и без тени иронии сказал:

— А мне тысяча восемьсот двадцать. Но я моложусь!

Варг опустил руку, медленно закрыл лицо ладонью и пробормотал себе под нос:

— Нет, ну это... Ну это уже вообще за гранью, честное слово...

Фарель в этот момент только тихо хмыкнул:

— Варг, брось. Тут, похоже, по возрасту Каллимор сосунок.

На площади продолжали стоять ученики, а Каллимор все так же спокойно лежал, глядя в небо с тем выражением, которое у него обычно было утром, если кто-то включал чайник слишком громко.

Каллимор медленно сел, поправил воротник, повел плечами, глядя в пустоту перед собой. Варг уже стоял рядом на колене, ладонью по плечу:

— Каллимор, слышишь? Все нормально?

Каллимор медленно повернул голову в его сторону и, щурясь, очень тихо, с тем спокойствием, которое бывает у людей, только что вынырнувших из глубокого сна, сказал:

— Простите… а вы кто?

Площадь замерла. Мирон молча закрыл журнал и подошел ближе.

— Варг, — сказал Варг уже с другим голосом, глухим, — ты меня не помнишь?

Каллимор моргнул, посмотрел на Варга, потом медленно скользнул взглядом по академии, по небу, по людям вокруг:

— Понимаю... Очевидно, я пропустил что-то важное.

Варг резко выдохнул, поднялся:

— Все, хватит цирка. Фарель!

Фарель, все еще стоя на трибуне, махнул рукой:

— Уже иду, уже иду...

Они вдвоем, без лишних слов, подняли Каллимора под руки. Варг держал за плечо, Фарель подхватил за локоть. Каллимор позволил, не сопротивлялся, шел медленно, почти вразвалку, как человек, у которого день внезапно начался не с того места.

Мирон шел рядом, уже убирая журнал за пояс и проговаривая себе:

— Потеря кратковременной памяти. Переутомление. Сотрясение. Все укладывается в норму. Подвал, лед, покой.

Со стороны академии послышались какие-то вежливые фразы от преподавателей, но Варг даже не оглянулся. В голосе у него было спокойное раздражение, то самое, которое появлялось у него раз в полгода:

— Все. Хватит показухи. В подвал его. Пусть отлежится.

Фарель со своего края поддержал:

— Только аккуратно. Кровать не сломайте — он на ней один раз в месяц появляется вообще-то.

Так они втроем и увели Каллимора обратно, не обращая внимания на восхищенные шепоты студентов, на стоящих в строю красавчиков с крыльями и сиянием.

В доме между мирами подвал всегда ждал, без вопросов и без спешки.

В подвале стояла тихая, вязкая тишина. Лишь потрескивал камин, да где-то в дальнем углу тикали старые часы, которые по обыкновению шли то вперед, то назад. Каллимор сидел в кресле, укрытый пледом, глаза полуприкрыты, лицо абсолютно спокойное.

И вдруг Каллимор медленно выдохнул и сказал, глядя прямо в камин:

— Снежный... шарик. Красный и синий...

Мирон остановил руку с тряпкой на полпути. Варг, привычно склонив голову вбок, уже приглядывался внимательнее.

Каллимор продолжал тем же ленивым, будто сквозь сон голосом:

— У нас во дворе был фонарь. Всегда горел криво… И рядом в снегу… я строил… гробики из льда. Для мышей...

Фарель тихо хмыкнул:

— Так. Пошло детство.

Каллимор не обращал внимания:

— У бабушки был шкаф с вином. И ключ… на цепочке… Мне было, кажется, двадцать четыре. Или сто двадцать четыре… Не помню точно.

Он на секунду замолчал, глядя в пол.

— А он точно... в порядке?

Мирон сухо ответил:

— Для Каллимора — более чем. Если вспомнил шкаф и ледяные гробики, значит, скоро дойдет и до текущего времени.

Каллимор между тем опустил руку на подлокотник кресла и, уже чуть громче, добавил:

— И еще… Часы. Дедовские. Ходили неправильно. Как и все остальное.

Он прищурился, как будто действительно вспоминал что-то важное. Пальцы его медленно стучали по ткани кресла в том же ритме, что тикали часы на стене.

— Поэтому... я и выбрал подвал. Тут тишина. И все… всегда… идет не туда.

Фарель лениво потянулся и добавил, глядя в сторону камина:

— Вот теперь нормально. Можно чай ставить. В следующий момент он уже начнет говорить о налогах на свечи и снова будет самим собой.

— Напомните мне не принимать дуэли в магических академиях, — проворчал Варг. — Там всегда какая-то муть происходит.

Дом заскрипел балками, чуть дрогнуло пространство. Все возвращалось на круги своя.

Собрание теней

Когда Дом между мирами перемещался, никто не спрашивал, хочет он этого или нет. Даже сам Дом, кажется, уже давно перестал задаваться вопросом, почему именно сюда, а не, скажем, в мир, где на завтрак падают сладкие булочки.

На этот раз за дверью оказался серый мир.

Ровный свет, гладкие стены, белое небо, которого как будто и нет. И самое главное — у всего была тень.

У стены стояла старая вешалка. Тень.

На полу валялась ложка Варга. Тень.

У самой двери курился дымок от кастрюли. Даже у дыма была тень.

— Прекрасно, — сухо сказал Фарель, выглядывая в коридор. — Опять мир для любителей минимализма.

Он посмотрел вниз и тут же остановился.

У него было две тени.

Одна — обычная: тонкая, выверенная, с эльфийскими плечами, с четким галстуком.

А вторая... вторая стояла чуть в стороне. Шире. С руками в боки. Чуть более агрессивная в позе, с теневым кошельком на поясе и, что самое странное, с едва заметным теневым перстнем на пальце.

Фарель медленно выдохнул:

— Варг...

— Че? — откликнулся Варг, стоя за его спиной с привычно ленивым лицом.

— У меня тут две тени.

Варг подошел ближе, посмотрел вниз.

У него тень тоже была. Но не обычная. Формой — оборотень: спина сгорблена, лапы вытянуты, голова с ушами. При этом двигалась она с задержкой: Варг шевелился, а тень только через секунду повторяла.

Варг называл себя оборотнем, но если бы кто-то всерьез спросил, что именно он меняет чаще — форму или настроение, ответ был бы не в пользу формы.

— У меня вроде тоже порядок, — сказал Варг, пожав плечами. — Классическая фигня.

Если эльфы когда-то и считались народом, который живёт в гармонии с природой, до Фареля эта информация явно не дошла. Он жил скорее в гармонии с арбалетами, старыми рубашками и вечной нехваткой терпения.

Фарель чуть склонил голову, разглядывая свою вторую тень:

— Слушай... она, кажется, выросла из моего... эго?

— Да ты че, — хмыкнул Варг. — Тень из эго. Ты слишком много о себе думаешь.

Фарель посмотрел на Варга так, будто хотел что-то сказать, но передумал.

Из глубины дома вышел Мирон. Медленным шагом. В одной руке блокнот, в другой — тряпка.

Мирон остановился у двери, глянул вниз. Тень у него тоже была.

Но стояла в двух шагах позади и вообще не шевелилась. Просто ползла следом, даже не повторяя движения.

— У тебя тень не работает, — заметил Фарель.

— Она слишком ленивая, — спокойно ответил Мирон. — У нас с ней договор: я не трогаю ее, она не трогает меня.

Фарель закатил глаза.

— А этот...?

Он кивнул в сторону подвала.

— Без изменений, — сказал Мирон. — Каллимор не выходит.

Фарель медленно потер висок:

— У него вообще есть тень?

— Уже нет, — ответил Мирон, спокойно листая журнал. — За пару веков без солнца она иссохла. Считай, сгнила и испарилась.

Варг выдохнул, глядя в серый коридор:

— Честно... если сейчас все опять начнется, я даже удивляться не буду.

Фарель посмотрел вниз еще раз. Его вторая тень стояла так, будто уже ждала приказа. Носки обуви у нее чуть шире, пальцы сложены за спиной. И, самое мерзкое — у нее была более правильная стойка, чем у него самого.

— Мирон, фиксируй, — сказал Фарель глухо. — У меня официально появилась тень с лучшими манерами, чем у меня.

— Записано, — ответил Мирон.

И Дом между мирами тихо заскрипел, будто соглашаясь: утро началось как положено.

Тени стояли молча.

Фарель стоял у края серого коридора. Спина прямая, галстук безупречный, руки за спиной. Его первая тень повторяла каждое движение.

Вторая — та, что стояла чуть в стороне, — не повторяла ничего. Просто смотрела. Неподвижно, как статуя, только чуть-чуть иначе стояли плечи. Чуть более уверенно.

Варг, прислонившись к стене, наблюдал без особого энтузиазма.

— Мирон, — хрипло сказал он. — Ты точно уверен, что это просто побочный эффект?

— Пока что — да, — ответил Мирон, щелкая страницами журнала. — Автономная тень из избыточного внутреннего материала. Обычное дело.

Но голос у него уже был чуть медленнее, чуть внимательнее.

Фарель медленно наклонился вперед, глядя прямо на свою вторую тень.

— Ну?.. Ты просто будешь там стоять?

Вторая тень шевельнулась.

Не резко. Просто поправила воротник. Галстук. Пальцы.

Потом шагнула в сторону.

Первая тень повторила движение за Фарелем, но вторая больше не дублировала. Она шла теперь сама.

Шаг. Второй. Третий. Тишина глухая, как в музее перед закрытием.

И вдруг вторая тень остановилась, подняла руку, и — без лишних эффектов — провела линию в воздухе. Как кистью.

Черная полоса осела вниз.

На полу появилась новая тень.

Тонкая, узкая. Просто лежащая, пока что без формы.

Фарель медленно выпрямился.

— Варг...

— Вижу, — сказал Варг.

Новая тень шевельнулась.

И через секунду сама поднялась, встала. Теперь между Фарелем и его второй тенью стояло уже трое.

Тени множились. Сначала это было почти незаметно: вторая тень Фареля, стоявшая в стороне, медленно вытянула из пола еще одну. Затем вторую. Затем обе эти новые начали делать то же самое. Ровно, спокойно. Как будто вытирали пол тряпкой и оставляли за собой новые силуэты.

Фарель стоял, молча глядя вниз. Лицо у него было каменное, будто это происходило в четвертый раз за неделю.

— Мирон, — тихо сказал Фарель, не отводя взгляда, — почему именно я? Почему не Варг? Не ты?

— У тебя одно преимущество, — ответил Мирон ровно, щёлкнув страницей. — Избыточное эго. В таких мирах оно размножается быстрее всего.

Варг сплюнул в сторону:

— Во, спасибо, напомнили. А я-то думал, чем мне жизнь проще.

Мирон записывал. Варг курил, прислонившись к стене.

Но через пару минут стало уже... чересчур.

Коридор заполнился Фарелями.

Фарелями с разной осанкой, но одинаковыми движениями: плечи ровно, руки за спиной, галстук идеально по центру. Некоторые уже начали вооружаться теневыми арбалетами, другие — просто смотрели в одну точку, как солдаты на разводе.

— Варг, — медленно сказал Фарель. — По-моему, пора...

Он не договорил.

Потому что в следующую секунду один из теневых Фарелей ударил другого прямо в челюсть.

Без звука. Просто резко, как шлагбаум.

Тот в ответ — локтем в плечо.

И за считанные секунды весь коридор превратился в абсолютно молчаливую свалку. Тени дрались между собой, не издавая ни звука. Удары, захваты, броски через бедро — все глухо, как будто дерутся нарисованные человечки на стене.

Фарель остался стоять на месте. Лицо его было все тем же: скучающе-задумчивым.

Варг бросил сигарету, выпрямился и наконец шагнул вперед:

— Все. Сейчас я разберусь.

Он потянулся, и тень за ним начала растягиваться, вырастая в оборотня.

Спина выгнулась, уши встали, когти вытянулись.

— А ну стоять, разошлись! — рявкнул Варг, влетая в толпу теней.

Первых троих он снес, разметал лапами в стороны. Казалось бы, сейчас пойдут разлет и победа.

Но нет.

Через три секунды пять новых теней Фареля обступили его со всех сторон. Без криков. Без злобы. Просто методично, как люди, вышедшие одновременно из одной двери.

Одна ударила Варга в бок.

Вторая — в челюсть.

Третья — подсечка.

Четвертая и пятая вместе взяли за плечи, развернули и впечатали в стену.

Варг со стоном сполз вниз.

— Да чтоб вас... — выдавил он глухо, пытаясь встать.

Тени не остановились.

Двое встали сверху, одна села прямо на Варга, как на стул.

Абсолютно молчаливо. Спокойно.

Фарель стоял и смотрел на это все так, будто наблюдал за чужой игрой в шахматы.

Мирон не отводил глаз от журнала:

— Варг Лапидус. Вмешательство не рекомендовано. Результат: утрамбован.

Одна из теней тем временем подошла вплотную к настоящему Фарелю. Поставила руку на его плечо. Легко, аккуратно.

Фарель скосил глаза:

— Мирон.

— Слушаю.

— Я уже не понимаю, это я или не я?

Мирон щелкнул страницей:

— Технически — уже нет.

Тени все еще дрались.

Варг лежал у стены, подмятый, с лицом человека, который уже принял: лучше не вставать. Мирон записывал. Фарель стоял, глядя вниз, в медитативном оцепенении.

И тут... стены коридора дрогнули.

Потолок затрясся, дом протянул скрипом что-то вроде ленивого предупреждения.

А через входную дверь, без стука и эффектов, прямо внутрь зашли они.

Теневая стража.

Высокие, ровные фигуры, силуэты в длинных пальто и с черными повязками на рукавах. У каждого в руке — тонкая палка, напоминающая жезл, но вся из тени.

Первая фигура остановилась, медленно подняла руку и глухо сказала:

— Нарушение теневого кодекса. Превышение лимита копий. Немедленно прекратить деятельность.

Фарель молчал. Варг попытался приподняться, хрипло выдавил:

— Поздно...

Стражи не торопились. Они просто встали в два ряда вдоль коридора. Один из них подошел к Мирону и поднес к нему тень-печать.

— Идентификация.

Мирон глянул на печать, не моргнув:

— Мирон Вэйз. Архивариус Дома между мирами. Уровень допуска: наблюдатель.

Страж отступил назад.

Но в этот момент одна из теней Фареля — одна из множества — подошла ближе к двери.

Потом вторая.

Потом третья.

Через несколько секунд вся толпа теней медленно двинулась в сторону выхода.

Фарель прищурился:

— Они уходят...

Варг, облокотившись на стену, усмехнулся:

— Ну... Хоть порядок наведут...

Но нет.

Тени Фареля шли не потому, что сдались. Они выходили, потому что места внутри уже не хватало.

Теневая стража стояла, не вмешиваясь. Фарели шли сквозь них, расползаясь по улицам серого мира за дверью.

Фарель сам шагнул к порогу, посмотрел наружу.

Улицы были как всегда: гладкие, серые, с фонарями, отбрасывающими тени даже в пустоте.

И теперь весь город заполнялся... им.

Сотни, тысячи Фарелей.

Шли ровно. С оружием и без. С одинаковым выражением лица. Один в один, но каждый чуть по-своему держал голову или руку.

Фарель стоял у дверей, смотрел вперед и медленно проговорил:

— Ладно. Теперь официально странно даже для меня.

Мирон встал рядом:

— Рекомендую выйти и наблюдать. Внутри уже не информативно.

Варг подтянулся за косяк, выбрался наружу следом.

Так они втроем вышли на серую улицу.

Теневая стража шагнула за ними, медленно выстраиваясь полукругом.

Фарели продолжали расходиться по улицам. Некоторые уже залезали на крыши. Другие перекатывали теневые пушки, натягивали линии, строили баррикады.

Словно готовились не просто к драке, а к полноценной осаде.

Фарель выдохнул:

— Мирон. Запиши. Это уже не мои проблемы.

— Записано, — ответил Мирон.

В этот момент первая фигура из теневой стражи шагнула вперед, подняла руку выше и медленно, громче сказал:

— В соответствии с законом о стабилизации теневого мира, город переходит под временное управление. Всем теням Фареля собраться на центральной площади.

Фарели остановились.

Пауза была почти торжественная.

И ровно в этот момент… первая тень Фареля с галстуком чуть более острым, чем у остальных, медленно подняла руку.

Показала два пальца.

И двинулась вперед — прямо на стражу.

Без выкриков.

Просто как волна.

Все остальные двинулись за ней.

Фарель медленно провел рукой по лицу:

— Варг, если сейчас начнут стрелять...

— Да, я понял, — Варг уже закуривал на автомате.

Фарели шли вперед. Волна за волной. Чисто, молча, как если бы все договорились заранее.

Теневая стража сделала ровно один шаг назад.

И все.

Костяком стражи был порядок, но против бесконечного количества фарелей — даже они поняли, что спорить бесполезно.

Варг оперся на стену, медленно выдохнул:

— Мирон, фиксируй. Я не полезу, даже если попросят.

Мирон, стоящий рядом, спокойно ответил:

— Слишком поздно.

Потому что в этот момент одна из теней стражи подошла к Варгу и ткнула в него пальцем, как будто проверяя, кто он вообще такой.

А за спиной Варга медленно шевельнулась его собственная тень. Вытянулась, распрямилась... и снова стала оборотнем. Только уже шире, выше, с вытянутыми лапами и хвостом, похожим на плеть.

Тень стража молча ткнула в оборотневую тень Варга дубинкой.

И в следующую секунду началось полное, бесшумное месиво.

Тени Фареля навалились сразу и на стражу, и на Варга, и на его тень.

Варг рванулся вперед, попытался снести первую линию... но фарелей было слишком много.

— Охренеть... — только и успел сказать он, прежде чем его утрамбовали обратно в стену, раз, два, три. Его тень оборотень пыталась отбиваться, но ее просто начали гонять по кругу вилами.

Да, именно вилами.

Одна из теней Фареля где-то вытащила теневые вилы, и теперь неслась за тенью Варга по кругу площади, как на сельской ярмарке.

Фарель стоял с абсолютно мертвым лицом.

— Мирон. Они в меня сейчас будут стрелять из пушки?

— Полагаю, да, — ровно ответил Мирон, глядя в сторону.

На крыше одного из домов уже выкатили пушку. Черную, из теней, с вырезанным сбоку силуэтом галстука. Надпись: FAREL MODEL 7.

Одна из теней фареля вставляла снаряд, двое крутили ручки, третья уже примерялась.

Фарель вздохнул:

— Прекрасно.

И в этот момент в стороне раздался чавкающий звук.

Фарель, не торопясь, повернул голову.

Тень Мирона, которая всегда лениво плелась сзади... теперь окончательно превратилась в лужу. Просто растеклась по полу, как раздавленный чернильный клякс.

Сам Мирон стоял над ней, глядя спокойно, как будто проверял температуру воды в ванной:

— Фиксирую полное распадение. Переход в жидкую фазу.

— Твоя тень сдалась? — уточнил Варг, успев высунуть голову из-под фарелей.

— Она всегда была прагматичной, — сказал Мирон.

Площадь гудела от молчаливого хаоса.

Болты летели во все стороны, застревали в стенах, крышах, фонарях и даже в самом воздухе. На некоторых из них уже висели теневые пальто и галстуки, как будто их специально развешивали для порядка.

Фарель бежал.

Настоящий Фарель, галстук сбился набок, рубашка растрепана, волосы в беспорядке — он мчался между толпами фарелей, уклоняясь от летящих в него болтов, как от надоедливых мух.

— В дом! В дом! — бросил он через плечо, ни на кого конкретно не глядя.

Варг тащился сзади, волоча за собой свою тень-оборотня.

Тень оборотень скулила. Да, именно скулила. Сгорбилась, прижав уши, хвост поджала, лапами царапала плитку, будто умоляла не тянуть ее обратно в это безумие.

— Терпи, зверюга... — хрипел Варг, подтягивая ее за шкирку. — Сам сюда влез — сам вылезай.

Спереди уже виднелась дверь Дома. Одна створка была распахнута, вторая утыкана арбалетными болтами, но все еще держалась.

Мирон шел последним. Спокойно, как обычно. В руках у него была… швабра.

На швабре аккуратно висела лужа.

Точнее, остатки его тени. Растекшаяся по площади, липкая, вязкая масса с вялыми очертаниями человека.

— Не разливаемся, — тихо говорил Мирон, подбирая края лужи тряпкой. — В доме убирают строго по расписанию.

В этот момент над ними снова пролетела серия болтов, с глухим шорохом застревая прямо в воздухе.

Фарель проскочил первым в дверь, отшатнулся к стене, переводя дыхание:

— Сколько их там уже? Двести? Триста?

Варг втащил тень за собой, хлопнул дверью. Мирон вошел последним, аккуратно принеся свою тень в ведре.

Внутри дома повисла тишина. За окнами продолжали мелькать силуэты, слышалось тихое постукивание арбалетных болтов.

Фарель опустился на пол, прислонившись к стене, глядя в потолок:

— Никто, — медленно выдохнул он, — вообще никто не говорил мне, что у меня когда-нибудь будет столько... меня.

Варг, садясь рядом, сплюнул:

— А я теперь вообще не знаю, оборотень я или... просто идиот.

Мирон поставил ведро в угол, сел на ближайший стул и спокойно открыл новый журнал:

— День зафиксирован. Состояние Дома — стабильное. Состояние жильцов — рабочее. Теневой мир — перешел в фазу независимости.

Снаружи Дом скрипнул балками, будто подтверждая: «Теперь так.»

Фарель закрыл глаза:

— Завтра... чтобы я даже не слышал слова “галстук”. Поняли?

Варг хмыкнул:

— Поняли.

Скрипнули ступени. Медленно, чуть тише обычного. Из подвала, зевая, вышел Каллимор. В халате, с тростью, босиком. В руке у него болталась крохотная черная капля, похожая на кусок застывшего чернил.

Он остановился в дверях кухни, посмотрел на всех лениво и спросил:

— Это что у меня тут в шкафу валялось?

Фарель, Варг и Мирон одновременно повернули головы.

Каллимор, глядя на каплю, добавил тем же усталым голосом:

— Похоже на тень... только мелковата.

Варг сплюнул и хрипло сказал:

— Поздравляю, Каллимор. Вернулась.

Каллимор повертел каплю в пальцах, пожал плечами и медленно ушёл обратно вниз, даже не задав лишних вопросов.

Дом скрипнул, будто посмеялся сам себе.

На этом все наконец стало тихо. Болты больше не летали, тени не шевелились. А внутри Дома снова было просто утро. Как всегда. Только чуть более уставшее, чем обычно.

Сухой закон

Утро в Доме между мирами начиналось одинаково.

Варг спускался первым. Не из особого рвения, просто у него была привычка вставать раньше всех, даже если всю ночь не спал. Он садился у кухонного стола, ставил на огонь кастрюлю с мутной жидкостью, которая в нормальных условиях называлась бы «завтраком», но в Доме не имела названия и вкуса.

Пока кастрюля закипала, Варг сидел на корточках у стены, курил и молча наблюдал, как клубится пар. В этом было что-то медитативное.

Фарель появлялся чуть позже, с идеально заправленным воротником, галстуком и привычной манерой человека, которому с утра нужно обязательно выстроить все под нужным углом. В первую очередь он шел к зеркалу. Ровнял галстук. Проверял, чтобы шторы висели строго по центру окна.

Иногда — сам для себя — ставил чашку на стол и выливал из нее воду, если казалось, что уровень налитого слишком высок.

Мирон появлялся последним.

Всегда с тряпкой в руках и журналом подмышкой.

Он никогда не говорил первым. Просто проходил по кухне, проверяя пыль на полках и дверных ручках, записывал в журнал мелочи вроде «пятно на третьей плитке у двери» или «допустимое отклонение положения чайника — два сантиметра».

Так шли первые часы дня.

Без слов.

Без событий.

Дом стоял, слегка покачиваясь, но в основном держался спокойно. Иногда из дальних коридоров доносился скрип половиц, иногда дверь в подвал открывалась сама собой — но никто уже давно не обращал на это внимания.

Погреб под домом считался технической зоной.

Туда заглядывали редко.

Фарель однажды пробовал спуститься и проверить, нет ли там завалявшихся бутылок из прошлых эпох, но сказал потом:

— Слишком пыльно. Пусть стоит как есть.

Мирон записал в журнал: «Погреб. Пыль. Норма.»

Варг однажды хотел поставить туда ящик с инструментами, но не нашел места — полки были забиты. Вино, какие-то старые бутылки, даже неизвестные ампулы.

С тех пор туда никто и не ходил.

Дом казался абсолютно привычным.

Тишина. Пыль. Распорядок.

Иногда они перемещались, но даже тогда все возвращалось обратно: холл, лестница, кухня.

Каллимор тоже держал свои привычки.

Он появлялся ближе к полудню, всегда молча, всегда с безупречно выглаженным воротником и фразой вроде:

— Если кто-то сегодня снова испортит мои книги — я сниму с него печень и засушу для коллекции.

Его фразам никто не удивлялся. Это был такой же бытовой ритуал, как все остальное.

Однажды Фарель даже пытался прикинуть: сколько именно бутылок вина стоит у Каллимора в погребе. Начал считать, но сбился на сороковой и сказал:

— Бессмысленно. Там все в пыли. И половина явно закрыта магической печатью.

На этом интерес к погребу окончательно угас.

Да и зачем?

У каждого были свои мелкие привычки. Варг время от времени разбирал ящик с табаком и железками. Фарель вешал новые шторы, когда старые начинали казаться слишком выцветшими. Мирон перекладывал книги в библиотеке, следя, чтобы «Свод законов» всегда стоял строго по центру третьей полки.

И даже Дом, казалось, дремал.

До того утра, когда все изменилось.

Это случилось незаметно. Сначала — мелочь: Мирон зафиксировал, что из крана вместо воды потекла жидкость с легким винным ароматом.

Потом Варг почувствовал странный запах в воздухе.

А потом уже Дом скрипнул стенами — но об этом чуть позже.

Главное: до того момента никто не знал, что в погребе, за старыми полками, среди пыли и забытых бутылок, уже больше двухсот лет сидела ведьма.

Адемия по прозвищу Хома, или Ведьма-алкоголичка.

Сидела тихо.

И пила.

Потому что у кого-то душа возвращается домой. А у нее вернулась за бутылкой. Даже после смерти.

Дом между мирами скрипнул, и на этом все закончилось. Обычный мир за окнами растворился, как плохой сон, и остался только бело-золотистый туман.

Он висел, густой и тяжелый, будто изнутри самого воздуха кто-то выжал весь кислород и оставил только что-то другое.

Варг стоял у окна с прищуром охотника, как всегда, но брови у него постепенно сдвигались ближе друг к другу.

— Туман... — сказал он глухо. — Теплее обычного.

Фарель подошел рядом, провел пальцем по стеклу. Оно было влажное, но не от воды. Капли текли медленно, с вязкостью, от которой на языке почти чувствовался вкус.

— Это... — Фарель замолчал, прищурившись, как человек, который проверяет не доверяет ли сам себе.

Потом Варг коротко шмыгнул носом и сказал еще более хрипло:

— Это запах рома.

Мирон стоял за ними, уже перелистывая журнал. Он говорил спокойно, но чуть медленнее, чем обычно, будто воздух мешал словам:

— Фиксирую. Мир с повышенным содержанием паров этанола в атмосфере. Характеристика: сладко-горький аромат, вязкая текстура осадков.

Фарель с силой провел рукой по лицу. Взгляд у него стал чуть расфокусированным:

— Я что-то... как будто уже напился, хотя только встал.

Варг молча пошел к чайнику. Открыл крышку. Запах ударил сразу. Он посмотрел в чайник, потом в сторону окна:

— Вода тоже. Весь мир — алкоголь.

Мирон записал еще строчку и добавил:

— Рекомендую не открывать окна без нужды. Пары уже внутри.

Но окно уже было открыто.

Фарель, прижав ладонь к виску, уже откровенно говорил с запинкой:

— А мне... может, кажется... но галстук стал кривее обычного? Или это я криво смотрю...

— Ты криво смотришь, — пробормотал Варг, у которого глаза начали медленно стекаться в одну точку.

Мирон продолжал записывать. Но строчки становились чуть неровнее.

Потом Фарель медленно развернулся, уцепившись за край стола:

— Слушайте... А это у нас всегда здесь была?..

Он показал рукой в сторону двери.

Там, прислонившись к косяку, стояла фигура. Очень маленькая. Ростом чуть выше метра сорока, не больше. Серое пальто висело мешком, из-под которого торчали босые ступни и длинные тонкие пальцы с бутылкой в одной руке. Волосы темные, чуть слипшиеся от влаги. Лицо уставшее, скуластое, с глазами цвета выдохшегося чая.

Она сделала глоток прямо из горлышка и сказала глухим, чуть севшим голосом:

— Я думала... вы не заметите еще неделю.

Фарель медленно прищурился:

— А-а... Варг. Ты тоже видишь маленькую... ведьму с бутылкой, или это чисто мой личный глюк?

Варг, покачиваясь, повернулся:

— Да... тоже. С пальцами длинными, да?

Мирон посмотрел через плечо, взгляд у него оставался спокойным даже сквозь легкое покачивание. Он щелкнул страницей:

— Зафиксировать позднее. Подозрение на коллективный алкогольный галлюциноз.

В это время фигура шагнула ближе, абсолютно спокойно, без лишних движений. Поставила бутылку на край стола, посмотрела на всех в комнате по очереди и добавила:

— Адемия. Можно Хома. Живу тут. Винный погреб. Лет сто уже. Приятно наконец познакомиться.

За свою жизнь Адемия пила воду всего дважды. Один раз — упав в лужу, потому что перепутала улицу с подвалом. Второй — когда ее пытались окрестить насильно. С тех пор она считала воду предательством, а трезвость — деликатной формой самобичевания.

Тишина повисла такая, что даже Дом будто замер.

Где-то в глубине дома щелкнула дверь. Потом еще одна. Варг, не поднимая головы, глухо пробормотал:

— Лестница опять боком пошла…

И действительно: если заглянуть в коридор, можно было увидеть, как обычная лестница теперь шла горизонтально, как будто по стене, а по ней медленно двигались бутылки, как по транспортной ленте.

Фарель махнул рукой:

— Да пусть. Все равно сегодня вниз идти бессмысленно. Там уже, наверное, винный водопад…

Каллимор появился в дверях последний. Лицо у него было бледнее обычного.

Глаза у Каллимора прищурились. Руки медленно сжались на горлышке пустой бутылки.

Фарель обернулся:

— Каллимор? Что-то...

Каллимор не повысил голос.

— Кровь. Столетней выдержки. Исчезла.

Тон был ровный, без эмоций, но по комнате пошел холодный отсвет — тот самый, когда даже Дом чувствовал.

Каллимор провел рукой по трости. Та слегка зазвенела — внутри явно плескалось что-то жидкое.

Он медленно вытащил из трости пробку, поднес ее к носу.

Потом пробормотал:

— Даже трость… Вино внутри.

Варг хрипло:

— Я ж говорил, что у тебя там спрятано.

Каллимор ничего не ответил. Просто аккуратно закрыл пробку обратно.

Фарель вытер лоб рукавом:

— То есть... это все-таки не глюк?

Варг сел прямо на пол, уронив голову на руки:

— Или глюк, но очень организованный...

Адемия стояла, не двигаясь, и смотрела на Каллимора прямо.

— Это была очень хорошая кровь, — сказала она просто. — С легкой вишневой ноткой. В погребе темно и скучно. Приходится развлекаться.

Каллимор медленно закрыл пустой ящик. Повернулся. Посмотрел на нее внимательно:

— Ты жила здесь все это время?

— Живу, — поправила Адемия. — Душа у меня, понимаешь, не упокоилась. За бутылкой вернулась. И осталась.

Дом тихо заскрипел, как будто вздыхал.

Мирон записал последнюю строку, почерк у него уже начинал плясать: «Адемия. Ведьма. Возраст 213 лет. Статус: постоянный жилец. Причина появления: алкоголь.»

Фарель выдохнул медленно:

— Ну, значит, у нас теперь официально свой алкоголик с того света.

А воздух в доме становился все гуще. Запах вина и рома пропитывал даже стены, даже книги на полках.

Адемия села прямо на пол рядом с Варгом, снова взяла бутылку и сделала долгий, ленивый глоток.

— Пьянеют те, кто не привык, — сказала она, глядя в потолок. — А для меня... это просто завтрак.

Завтрак ведьмы — это не яичница и кофе. Это старый ром, тишина, и знание, что в подвале еще есть одна бутылка, которую ты прятала даже от самой себя.

И в Доме между мирами снова начался день. Только теперь с привкусом старого рома и вечной ведьмы, которая никуда уже не собиралась уходить.

Прошло минут двадцать.

Дом стоял в мире, где воздух пропитан ромом, и с каждой минутой становилось только гуще.

Бутылки... просто появлялись из воздуха. На полках, на полу, под потолком. В одном углу даже качалась люстра из переплетенных винных бочонков, хотя до этого ее точно не было.

Фарель сидел на полу, свесив голову набок, держа галстук в руке и шепча на него с пьяной обидой:

— Галстук... Галстук, ты меня предал... В мире, где воздух пьянит...

Варг лежал у двери лицом вниз и бормотал глухо:

— В жизни в рот не брал... Я... Я даже не знаю, что это... Это просто случайно попало... Само...

Мирон стоял у шкафа, держа журнал вверх ногами и продолжая записывать что-то вроде: «Ггг... 33 пункта. Все... кругом...»

Каллимор сидел на кухонном стуле, с бутылкой в руках, уронив голову на колени, и медленно, глухо повторял:

— Кровь... отборных столетних девственниц... столетней выдержки... Почему?..

И вот именно в этот момент в дверь постучали.

Три четких удара.

Только одна Адемия двигалась ровно. Спокойно, как всегда. Она открыла дверь.

На пороге стоял мужчина в идеально выглаженном сером костюме с табличкой «Инспектор трезвости». В руках прибор. Лицо абсолютно каменное.

Инспектор молча посмотрел в зал через плечо Адемии.

Все. Бутылки. На полках. На полу. На люстре.

Фарель, заметив движение, резко вскинул голову и с перекошенным лицом заорал:

— Сухой закон?! В мире, где даже занавески пьяные?! Да это... это ж...

Он попытался встать, запнулся о галстук и снова сел.

Варг шевельнулся с пола и хрипло протянул:

— В жизни в рот не брал... Это... Это даже не я... Я так... рядом стоял...

Инспектор, не моргнув, снова перевел взгляд на Адемию.

А она стояла абсолютно спокойно. Руки сложены у груди, голос ровный, чуть ласковый, чуть вежливый, будто встречала дорогого гостя:

— Добро пожаловать, господин инспектор. Чем обязаны?

— Проверка. Сухой закон. Любой алкоголь — смертная казнь.

Адемия легко улыбнулась:

— О, конечно. Только... боюсь, вы ошиблись адресом. В этом доме алкоголя в жизни не было.

Инспектор медленно поднял бровь:

— Уверены?

Адемия сделала жест в сторону полок:

— Это... семейная коллекция. Сиропы. Уксусы. Настои на травах. Медицинские вытяжки.

Инспектор сделал два шага вперед. Посмотрел направо.

На полке стояла бутылка с надписью: «Бурбон. 12 век.»

Чуть выше: «Ром из бочки древесины Адама.»

Хотя никто, включая самого Адама, понятия не имел, о каком Адаме шла речь.

Он чуть дернул уголком рта, но Адемия уже мягко показывала рукой:

— Это уксус. Очень редкий. Очищенный четырежды. Пахнет... своеобразно, конечно, но абсолютно безвредно.

Фарель с пола пробормотал сквозь зубы:

— Да он... он сейчас пров... я не могу... Это уже... оскорбление...

Мирон медленно повернул голову, глядя вверх ногами на инспектора, и произнес хрипло:

— У меня... записано... Это все фикция...

Инспектор все еще смотрел на полки. Пахло откровенно ромом. В комнате стоял пар, как в парилке из-под портвейна.

Адемия стояла с легким уклоном головы, глядя прямо в глаза.

— Хотите проверить меня? — предложила она спокойно. — Пожалуйста.

Инспектор молча включил прибор. Поднес.

Адемия выдохнула медленно и ровно.

Писк. 0.0.

Инспектор замер.

Адемия чуть склонила голову:

— Видите?

Он медленно убрал прибор. Оглядел комнату еще раз. Окинул взглядом Варга, который уже начал ползать по полу и шептать:

— Не беру... Даже не знаю, что это такое...

Каллимор тихо стонал:

— Девственницы... Мои... девственницы... Почему...

Инспектор встал прямо. Протянул блокнот.

— Ваш дом зарегистрирован как... нейтральная зона. Семейная коллекция разрешена.

Адемия вежливо кивнула:

— Спасибо, господин инспектор. Удачи в работе.

Инспектор повернулся и ушел, не оглядываясь.

Когда дверь закрылась, тишина внутри дома снова стала густой, как сироп.

Только тогда Адемия прошла к полке, сняла бутылку с надписью «Бурбон 12 века», отпила прямо из горлышка и спокойно сказала:

— Миру проще поверить в сироп, чем признать очевидное.

Фарель с пола пробормотал:

— Я... я реально не понимаю, как ты это делаешь...

Адемия поставила бутылку обратно.

В какой-то момент Мирон оторвал взгляд от очередной записи, посмотрел на страницу, слегка поморщился и, медленно сощурившись, провел по ней пальцем.

Потом задумчиво поднес палец к губам.

— Бумага... — произнес он медленно. — Журнал пропитался. Прямо через обложку.

Он перевернул страницу и с легким сожалением добавил:

— Теперь придется переписывать. Это уже марочный портвейн.

Фарель снова сидел у стены, держа галстук в руках и глядя на него с почти философским выражением лица.

— А ведь, — сказал он задумчиво, — галстук... это же просто привязанный кусок ткани. Никому не нужный. Ни тебе, ни мне. Только чтобы шея не скучала.

Варг тихо хрюкнул с пола:

— Ты с ним говоришь?..

— Он очень умный оказывается, — серьезно ответил Фарель.

Адемия медленно сняла перчатку с одной руки. Провела ногтем по запястью, оставив едва заметную царапину.

Из разреза не потекла кровь. Вместо нее вытекла густая янтарная капля с легким ароматом выдержанного коньяка.

Фарель посмотрел на это, будто видит галлюцинацию:

— Ты... серьезно?..

Адемия спокойно вытерла ладонь платком. Глаза прищурены. Или у нее всегда были такие глаза. Все обычно видели ее макушку, а чтобы посмотреть в глаза нужно было согнутся пополам.

Было время, когда Адемия пыталась завязать. Жила с травницей на окраине, ела кашу, варила отвары. Через три дня трава в саду завяла, кошка начала лаять, а у всех в деревне появился стойкий привкус абсента на языке. Дом вздохнул и сам переместил ее обратно в подвал.

Порой даже казалось, что Дом держит Адемию как личный сорт вина, по-своему оригинальный, в единичном экземпляре, иначе объяснения ее присутствию в Доме просто не было.

— Когда злюсь — самбука. Когда грущу — портвейн. А сейчас... коньяк. Я просто живу. И все уже давно внутри меня.

И в доме между мирами снова стало тихо. Только теперь уже официально: «Частная коллекция. Сиропы и уксусы».

Хотя все знали, что в этом уксусе градуса было больше, чем в любом законе.

Бумажный оборотень

Утро в Доме, как всегда, начиналось с того, что никто не хотел, чтобы оно вообще имело наглость начаться.

Варг уже сидел на кухне — на корточках, как нормальные люди не сидят, но он нормальным человеком себя никогда и не считал. На плите булькала кастрюля с чем-то подозрительным. Пар поднимался лениво, как будто даже он не верил, что из этого выйдет еда, но обязанности пара — подниматься, а обязанности Варга — есть.

Мир устроен жестоко.

Фарель спустился первым — идеальный воротник, идеальный галстук, идеально осуждающий взгляд. Он подошел к окну, поправил штору ровно на два сантиметра, затем еще на полмиллиметра. Мирон смотрел на это и молча записывал где-то у себя внутри: «человек, зависимый от симметрии».

Мирон появился последним. Тряпка. Журнал. Взгляд человека, который морально готов к катастрофе, но надеется, что сегодня Дом поленится.

— Где наш покойник? — пробурчал Варг, мешая кастрюлю.

Из глубины дома донесся усталый «мх-м», в котором было ровно столько аристократического презрения, сколько требуется для функционирования Каллимора.

— Жив, — сухо прокомментировал Фарель. — К сожалению.

Дом молчал. Не скрипел. Не дрожал. Не пытался убить, воспитать или унизить. Было слишком спокойно.

— Не нравится мне это, — сказал Мирон. — Подозрительная стабильность. Нездоровая.

И именно в этот момент Дом решил, что хватит.

Не гул. Не вспышка. Не треск.

Шуршание.

Будто реальность перегнули пополам. Еще раз. И еще.

Пол стал странно гладким. Воздух — легчайшим. Звук — сухим.

— Ой, — сказал Варг так, как говорят люди, которые ясно понимают: сейчас будет гадость.

Фарель моргнул… и застыл.

Его рука — стала листом. Пальцы — тонкими вырезанными полосками. Складочка у локтя — аккуратный сгиб, безупречный, как по линейке.

— Что… — выдохнул он. — Это…

Мирон посмотрел на свою тряпку. Тряпка стала нарисованной. Журнал стал — страницей. Он полистал себя.

— Фиксирую, — спокойно сказал он. — Мы… бумага.

Дом больше не был домом. Он стал аккуратно сложенным макетом интерьера.

Стол — лист. Стулья — силуэты. Шторы — картонные.

Варг… все еще мешал кастрюлю.

Он посмотрел на нее.

Кастрюля была нарисованная. Пар был просто белыми завихрениями карандаша. А внутри…

Внутри было что-то, что кто-то однажды попытался изобразить как еду, но бросил на середине.

— Не… — сказал Варг.

Он медленно окунул ложку.

Ложка прошла по поверхности и оставила серую линию.

Он замер.

Мирон аккуратно наклонился.

— Это набросок, — профессионально заключил он.

Фарель, не мигая, стоял у окна — идеально плоский, идеально вырезанный, идеально ужаснувшийся.

— Я… складка, — прошептал он. — Я официальная, аккуратная, сертифицированная… складка!

Снаружи ветер перелистнул мир.

И весь окружающий лес, горы гармошками, небо из цветной бумаги, отозвались издевательским: шур-шур-шур…

Варг медленно поднял бумажные глаза.

— Так, — сказал он очень спокойно. — Только без глупостей.

И сделал шаг.

Дом встретил шаг Варга мягким бумажным шорохом. Он сделал второй — осторожнее. Третий — уже раздраженнее.

— Я сказал без глупостей, — буркнул он и развернулся, чтобы посмотреть на остальных.

И именно в этот момент его плечо слегка задело дверной край.

Мир не взорвался. Никто не закричал. Время не остановилось.

Просто где-то внутри реальности кто-то лениво потянул — и реальность ответила очень конкретным, очень честным звуком: ррррип…

Совсем немного. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы осталась ТРЕЩИНА.

Белая. Рваная. С тоненьким бахромчатым краем.

Секунда — тишина. Две — молчание. Три — Варг посмотрел на плечо.

И все.

— НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! — наконец прорвало его.

Он схватился за плечо обеими бумажными руками — и замер, боясь давить.

— Я порвался! Я реально порвался! Я… поврежден! Я… испорчен! Я… я… Я БУМАЖНЫЙ БРАК!!

— Спокойно, — мирно сказал Мирон. — Не двигайся, не сгибайся, не дыши.

— Я И ТАК ПЛОСКИЙ, КУДА МНЕ УЖЕ ДЫШАТЬ!? — взвыл Варг.

Фарель смотрел на разрыв так, как смотрят на криво повешенную картину на идеально белой стене:

— Это… это кошмар. Это нелепость. Это эстетическая катастрофа. Почему именно плечо? Почему не равномерно по центру?..

— ЗАКРОЙСЯ! — Варг дрожал всей поверхностью. — Оно… оно шуршит! Слышите? Оно САМО шуршит!

Разрыв действительно легенько, гаденько… шумел.

шшшшш…

Мирон аккуратно наклонился.

— Диагноз: частичный структурный разлом. Без вырыва фрагмента. Хорошая новость — тебя можно починить.

— ПЛОХАЯ!? — истерично спросил Варг, не меняя позы.

— Мы не уверены… как, — честно сказал Мирон.

Фарель глубоко вдохнул, собрал волю в кулак и принялся думать.

— Есть три цивилизованных метода, — холодно объявил он. — Первый — клей. Второй — скотч. Третий… — он поморщился, — степлер.

— МЕНЯ НЕ ЧИНИЛИ ЭТИМИ ПРЕДМЕТАМИ РАНЬШЕ! — Варг зашипел. — И НЕ СОБИРАЮСЬ НАЧИНАТЬ!

— Клей — аккуратно, мягко, культурно, — сказал Фарель. — Но есть риск пузырей.

— Скотч — быстро, надежно, но останется рубец, — рассудил Мирон.

— Степлер… — задумчиво сказал Каллимор появляясь из-за спины, — …брутально, уверенно. Но больно. И навсегда.

Варг ошалело посмотрел на них.

— ВЫ ЧТО!? Я ЖИВОЙ! Я ЧЕЛОВЕК! Я—

Он дернулся.

Разрыв дрогнул.

шрррррип…

Он моментально застыл.

— Я… не двигаюсь, — прошептал Варг. — НИ-КУ-ДА.

Все трое синхронно кивнули.

— Правильно, — сказал Мирон строго. — Мы сейчас аккуратно, нежно, цивилизованно…

И тут он достал из ниоткуда клей-карандаш.

— НЕ СМЕЙ! — Варг дернулся снова и снова застыл. — Я НЕ ДЕТСКИЙ ПОДЕЛОЧНЫЙ ПРОЕКТ!

Фарель уже деловито примерял полоску прозрачного скотча.

— Это самый эстетически честный вариант. Прозрачный, нейтральный, гармоничный…

— СК-ЛЕЙ-ТЕ МЕНЯ НОРМАЛЬНО!

— Ты из бумаги, — мягко объяснил Мирон. — «Нормально» больше не существует.

— Степлер, — холодно предложил Каллимор. — Надежно. Мужско. Щелк — и готово.

Варг побледнел. А бледнеть в бумажном виде — это талант.

— Подойдет все, — сказал он сипло. — Только… сделайте.

— Хорошо, — серьезно кивнул Мирон. — Тогда, господа, аккуратно. Один неверный шаг — и он…

Он не договорил. Потому что ветер перелистнул мир. И все вокруг тихо, злорадно прошептало: шур-шур-шур…

Они стояли вокруг Варга, как трое очень сомнительных хирургов в очень плохой больнице.

Мирон — сосредоточенный, деловой, уже снял крышку с клея. Каллимор — холодный, спокойный, как палач с эстетикой. Фарель… просто смотрел.

И это было тревожно.

Он медленно обошел Варга, наклонился, посмотрел на разрыв под другим углом, затем еще под одним, затем, на всякий случай, прищурился. Его лицо переживало сложнейшую гамму страданий. То ли эстетических. То ли психологических.

— Это невыносимо, — прошептал он.

— Я знаю, — жалобно сказал Варг. — Я тоже так считаю. Давайте уже клеить. Давайте… аккуратно… цивилизованно…

— Нет, — спокойно сказал Фарель.

Варг перестал дышать. В прямом смысле.

— Что — «нет»?

— Нет, — повторил Фарель с тем ужасным спокойствием, которым объясняют приговор. — Это невозможно так оставить.

— Почему? — Мирон насторожился.

— Потому что это… — Фарель вскинул руки к небу, как трагический актер, — …асимметрично!

Все замерли.

— ЧТО?! — взвыл Варг. — ТЫ СЕЙЧАС СЕРЬЕЗНО?!

— Посмотри на линию, — Фарель уже говорил тоном профессионала. — Правый разрыв смещен. Он тянет силуэт. Он дисбалансирует форму. Он… кривой.

— Я ЖИВОЙ! — болезненно выдавил Варг. — Я НЕ ИЗ КАТАЛОГА ДИЗАЙНЕРСКИХ ЛИСТОВ!

Мирон замер с клеем.

— Не надо, — сказал он очень спокойно. — Фарель. Оставь. Это не хирургия эстетики, это человек.

— Это преступление против гармонии формы, — холодно сказал Фарель. — Я не могу на это смотреть. Я просто… не могу.

Он медленно поднял руку.

— Фарель. — Каллимор даже не повысил голос. — Не смей.

Ветер чуть усилился. Мир тихо поддакнул: шур… шур…

И Варг, чувствуя это всем существом, прошептал:

— Фарель… брат… друг… товарищ по жизни в аду… я прошу… не—

Фарель аккуратно, как человек, который чинит кривую рамку картины, взял его за противоположное плечо.

— Это… будет… лучше, — сказал он уверенно.

— НЕТ!!!

РРРРИИИИП.

Идеально. Четко. Симметрично.

Варга дернуло. Он издал звук, похожий на умирающий степлер.

Тишина.

Фарель отступил на шаг, посмотрел… и удовлетворенно кивнул.

— Да. Так значительно гармоничнее.

— Я… — Варг стоял, слегка покачиваясь. — Я…

— Дыши, — машинально сказал Мирон. — А, прости. Не дыши. Вообще ничего не делай.

Варг медленно повернул к Фарелю лицо.

Это было величайшее выражение предательства, ярости и чистой бытовой ненависти в истории бумажных миров.

— ТЫ. — сказал он. — ТЫ МЕНЯ… ПОРВАЛ.

— Для твоего же блага, — искренне ответил Фарель. — Теперь линии чистые. Баланс восстановлен. Ты… приятнее глазу.

— Я ТЕПЕРЬ ПРИЯТНЕЕ ДРОБИЛКЕ! — заорал Варг. — МЕНЯ ТЕПЕРЬ ТЕМ БОЛЕЕ МОЖНО ПЕРЕРАБОТАТЬ! Я АККУРАТНЫЙ! Я УДОБНЫЙ! Я… Я СТАЛ УДОБНЕЕ ЭТОМУ МИРУ!!

Где-то недалеко в ответ радостно загудела бумагодробилка. Как будто согласилась.

Варг закрыл глаза.

— Фарель.

— Что?

— Если мы выберемся… я лично тебя порву на несколько эльфов.

Фарель пожал плечами.

— Зато симметрично.

Они все-таки решились.

— Аккуратно, — сказал Мирон тоном демона, который уже внутренне простился с результатом. — Спокойно. Без резких движений. Варг, не шевелись. Не думай. Не существуй активно.

— Я НЕ СУЩЕСТВУЮ АКТИВНО! — огрызнулся Варг, стоя между ними с двумя идеальными симметричными разрывами на плечах. — Я существую… очень… пассивно!!

Фарель держал полоску прозрачного скотча двумя безупречно ровными пальцами. Каллимор стоял напротив, словно ответственный за моральное давление. Мирон с клеем был как страховой полис — вроде есть, но помогать начнет только после катастрофы.

— На счет три, — сказал Мирон. — Раз. Два—

В этот момент подул ветер. Не ураган. Не буря. Просто легкий бумажный порыв, который решил, что жизнь без гадости — скучна.

Фареля чуть повело. Рука едва, ЕДВА сместилась… Скотч лег. С тихим, судьбоносным: пшшш.

Они застыли. Очень долго никто не говорил.

— Ну? — спросил Варг дрожащим голосом. — Ну как?

Фарель медленно отпустил. Мирон наклонился, изучил.

И выдал вердикт:

— Криво.

Фарель потерял половину души.

— НЕТ, — прошептал он. — НЕТ. НЕТ. ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Я ВСЕ ДЕЛАЛ ПРАВИЛЬНО. Я ВЫРОВНЯЛ. Я ПРИКЛЕИЛ ЧИСТО. МИРОН, СКАЖИ, ЧТО ЭТО ИЛЛЮЗИЯ. СКАЖИ, ЧТО ЭТО ИСКАЖЕНИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ…

— Это не перспектива, — спокойно ответил Мирон. — Это кошмар.

Клей не совпал. Разрывы сомкнулись… но не по линии. Правое плечо ушло чуть выше. Левая линия легла наискосок. Край собрался в неприятную складку.

Варг посмотрел.

И заорал.

— Я… Я… Я КРИВОЙ!!!

— Это временно, — соврал Мирон.

— ЭТО НАВСЕГДА!! Я ТЕПЕРЬ КАК ДЕШЕВАЯ АППЛИКАЦИЯ!!

Он попытался повернуть голову… и голова повернулась. Но тело — нет. Где-то хрустнуло.

Получилось впечатление, будто его нарисовали ребенок и взрослый вместе… но поссорились на середине.

Он сделал шаг.

И пошел… немножко боком.

— Я… косо живу… — прошептал он. — Я ПОЛОМАН ПО ДУШЕ.

Фарель рыдал внутренне.

— Я не хотел так! Я хотел идеально! Я мечтал о совершенстве!

— Ты сделал хуже, — устало сказал Каллимор. — Намного хуже.

— Я знаю… — Фарель прикрыл лицо рукой. — Я сотворил чудовище.

Варг медленно повернулся к нему, пошатываясь.

— ТЫ СДЕЛАЛ МЕНЯ… УГЛОВЫМ.

Он наклонился. Немного больше, чем надо. И чуть еще… И еще…

— Стой. — сказал Мирон. — Стой, не смещай центр тяжести…

ШУРХ.

Его слегка сложило. Чуть-чуть. Как мятый документ, который кто-то пытался расправить, но бросил.

Он распрямился. Криво.

Посмотрел на них.

— Я убью вас.

— Попробуй, — тихо сказал Каллимор. — Ты сначала доковыляй.

Варга качнуло.

— НЕ ДВИГАЙСЯ! — одновременно крикнули трое.

Поздно.

Он инстинктивно выставил руку, чтобы удержаться. Бумажная рука по привычке попыталась быть человеческой. А бумага не любит человеческих привычек.

РРРРИП.

Пополам он, конечно, не разлетелся. Но по боку прошла новая трещина — неаккуратная, косая, как плохое решение судьбы. Край чуть вздулся, внутренняя «слоеность» бумаги стала видна. Где-то внутри него… стало пусто.

— Я… снова. — сказал Варг. — Я снова рвусь. Я… продолжаю портиться.

И он понял страшное: разрыв тянулся дальше.

Чуть-чуть. Но тянулся. Каждым небольшим движением. Каждым шорохом. Медленно. Но уверенно.

— НЕ ТРОГАЙ! — заорал он, когда Мирон попытался подойти с клеем. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, ВСЕ, КТО МЕНЯ ТРОГАЕТ, ДЕЛАЮТ ТОЛЬКО ХУЖЕ!!

Фарель в ужасе:

— Это… это катастрофа формы. Он… расползается!

— Спасибо, ― мрачно сказал Каллимор. ― Он наверняка этого не заметил.

И Варг действительно заметил. Он чувствовал, как где-то в нем появляется странная слабость. Не боль. Бумага не болит. Она становится хуже. Как старая, начавшая расслаиваться обложка.

Он сделал шаг. Криво. В бок. Плечо дернуло.

шшш—РИП.

Небольшая рваная ранка соединилась со старой.

И Варг… стал чуть тоньше сбоку.

— Я… уменьшаюсь? — выдохнул он. — Я… ВЫРЕЗАЮСЬ ПО ФИГУРЕ!?

— ОСТАНОВИСЬ! — рявкнул Мирон. — Если ты будешь двигаться дальше — от тебя останется что-то узорное!

Варг остановился.

И впервые в жизни… искренне испугался шевелиться.

Он стоял. И слышал себя.

Не сердце. Не кровь. А тихий, мерзкий, постепенно учащающийся звук: шур… шур… шур…

Фарель дрожал.

— Если мы его не стабилизируем… он будет рваться дальше. По ветру. По нагрузке. По… геометрии.

— То есть? — спросил Каллимор.

Мирон выдохнул:

— Он превратится в обрывки. Не умрет. Не исчезнет. Просто станет нецельным. Частями.

Варг сглотнул.

И где-то внутри него бумага дрогнула — как пламя, которое уже не спасти.

— Ребята…

— Что? — тихо спросил Каллимор.

— Я… — голос дрогнул. — Я не хочу распасться на фрагменты.

И мир вокруг услышал. И, будто назло, ветер снова ласково провел по нему пальцами.

рииип…

Еще тоньше. Еще хуже.

— Нам нужен… нестандартный подход, — сказал Мирон тоном человека, готовящегося придумать преступление против человечества, но оформить его аккуратно.

— ПРЕКРАСНО, — прохрипел Варг. — Обожаю, когда вы думаете. Всегда заканчивается чудом и инвалидностью.

Фарель нервно ходил вокруг, почти оставляя полоски истерики на воздухе.

— Мы не можем просто клеить его дальше, — говорил он. — Бумага уже потеряла структуру! Она «разболталась»! Его тело… композиционно рушится!

— Спасибо, доктор эстетического апокалипсиса, — прошипел Варг.

Каллимор задумчиво посмотрел вдаль и спокойно сказал:

— Можно… пропустить его через переработку.

Тишина.

Та самая тишина, после которой Вселенная обычно говорит: «Ты серьезно?..»

— ЧТОEEEЕЕЕЕЕЕ!? — Варг подпрыгнул. Чуть. Настолько, чтобы дальше порваться не сильно, но ужасно убедительно.

— Посмотри логически, — продолжил Каллимор. — Переработают. Очистят. Сделают новый лист. Ровный. Прочный. Прекрасный. И потом…

Он сделал благородный жест рукой.

— Мы тебя соберем обратно.

— МЫ МЕНЯ СОБЕРЕМ? — Варг схватился за голову. — ИЗ ЧЕГО?! ИЗ ВЕДРА С МАКУЛАТУРОЙ?! ПО ПАМЯТИ!? ПО ДУШЕВНОМУ ОТКЛИКУ!?

— По инструкции, — уверил его Мирон. — Я составлю схему. С пометками. И стрелочками.

— НЕТ!! — Варг задышал, хотя бумага дышать не умеет. — Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ «ОБНОВЛЕННОЙ ВЕРСИЕЙ СЕБЯ»! Я ХОЧУ БЫТЬ Я, ХОТЬ И КРИВОЙ!!

— Хорошо, — сказал Мирон, выдохнул и перешел к варианту два. — Тогда… ксерокс.

Он сказал это так спокойно, будто сейчас объяснит рецепт салата.

— Что? — подозрительно спросил Варг.

— Мы просто сделаем копию тебя, — аккуратно объяснил Мирон. — Чистую. Четкую. Без заломов. Без разрывов. Новенькую.

Фарель оживился.

— О да. Идеально. Мы просто снимем… правильную версию.

— Стоп. — Варг уставился на них. — А я?

— Ты? — переспросил Каллимор. — Ну… ты будешь…

— Образцом, — мягко закончил Мирон. — Опытным листом. Историческим оригиналом.

— Я БУДУ СТАРОЙ ИСПОРЧЕННОЙ КАРТИНОЙ НА ФОНЕ СОВРЕМЕННОЙ РЕПРОДУКЦИИ!? — завизжал Варг.

— Ладно, — сказал Фарель. — Тогда третий вариант.

И тут стало по-настоящему страшно.

Он говорил вдохновенно.

— Мы можем тебя… ламинировать.

Молчание.

— Я тебя… что? — Варг очень вежливо уточнил.

— Залить в пленку, — Фарель засиял почти религиозно. — Закрепить форму. Защитить. Навсегда. Ни ветер, ни нагрузка, ни дробилка… ничего тебе не будет! Ты станешь… вечным.

— Я стану… блестящим пластмассовым кошмаром! — Варг содрогнулся. — Полностью гладким! Скользким! Я буду как детская карточка с правилами поведения!

— Но — идеально ровной, — мечтательно прошептал Фарель.

— Есть… еще, — задумчиво добавил Мирон, и голос у него был слишком осторожный.

— НЕТ! — Варг взвыл заранее. — НЕ «ЕЩЕ»!

— Слушай, — продолжил Мирон. — Это чистая теория. Но… если разрыв идет по твоей структуре… может, стоит наоборот закончить его?

— Что?

— Полностью дорвать тебя. — спокойно пояснил он. — До конца. Ровно. Аккуратно. Потом сложить как нужно. И заклеить. Это тот редкий случай, когда… чем хуже — тем лучше.

Варг просто смотрел.

Очень долго.

— Ты…

— Да?

— Ты предлагаешь меня… дорвать до идеального состояния?

— Для твоего же блага, — проникновенно сказал Фарель, совершенно серьезно.

— Я не хочу в дробилку.

— Не хочу быть копией.

— Не хочу блестеть.

— Не хочу резаться дальше.

— Не хочу быть «улучшенной версией себя».

Варг дрожал.

— Я просто хочу… не рваться… и не исчезать по кускам.

Где-то рядом ветер прохладно, почти ласково провел по миру.

И тело Варга отозвалось: рииип…

Совсем небольшой. Но очень многообещающий.

Он закрыл глаза.

— Если вы сейчас еще хоть слово скажете про «у нас есть идея»… я умру.

— Ты бумага, — тихо заметил Мирон. — Ты не умрешь.

— Тогда я… скручусь! — яростно объявил Варг. — И ВСЕ!

И никто не посмел его поправить.

Дом, как всегда, сделал это без предупреждения.

Никаких фанфар, никаких драматических вспышек. Просто — щелк. Мир скомкался, мир развернулся, мир перестал шуршать. Бумажные горы стали горами, бумажные деревья снова обрели древесность, воздух перестал быть тонким и картонным. Реальность вернулась в плоть, как будто кто-то с досадой выкинул неудачную поделку.

И они стояли в нормальном мире.

Фарель первым осторожно потрогал себя — пальцы, кожа, все живое. Облегченно вдохнул.

Мирон закрыл журнал и отметил: «Катастрофа завершена. На этот раз — чудом». Каллимор просто устало выдохнул, как человек, которому хотелось кофе и тишины.

И Варг… стоял.

Живой. Нормальный. Трехмерный. Целый.

На первый взгляд.

Он медленно провел рукой по плечам. Повернул шею. Пошевелился. Все… вроде как… функционирует.

— Ну, — осторожно спросил Мирон. — Ты как?

Варг открыл рот… и не ответил сразу.

Не от боли. Не от страха. От странного.

— Слушайте… — тихо сказал он. — Мне… кажется… я не… ровный.

— Ты никогда и не был, — мрачно заметил Каллимор.

— Я серьезно, — огрызнулся Варг. — Я… как будто… кривой.

Он сделал шаг. Шаг нормальный. Вроде.

Но тело словно… едва заметно сместилось. Как будто где-то в конструкции человека-Варга балка стоит не под тем углом.

Он поднял руку. Руку не повело. Все окей.

А потом он вдруг заметил.

Не глазами. Телом.

Ощущением веса. Балансом. Той странной правдой, которую иногда понимаешь без зеркала: правое плечо находится чуть выше.

Совсем чуть. Незаметно. Но… есть.

Он медленно повернулся к остальным.

— Вы… это видите?

Фарель посмотрел. Прищурился. Наклонил голову. И лицо его медленно вытянулось.

— Да.

Мирон аккуратно обошел вокруг. С профессиональной жестокостью ученого ткнул пальцем в воздух:

— Левое плечо — ниже.

— Это мое тело! — взвился Варг. — НЕ ОПИСЫВАЙ ЕГО КАК МЕБЕЛЬ!

Каллимор долго смотрел. Молча. Так долго, что это само по себе было диагнозом.

— Ты… — наконец сказал он. — Да. Ты стоишь… как будто тебя… неправильно… собрали обратно.

Тишина.

Та самая — неприятная. Где никто не шутит.

Варг сглотнул.

— Но я… живой?

— Да, — уверенно сказал Мирон.

— Целый?

— По функциональным параметрам — да.

— Тогда… почему я чувствую, что если сильно махну рукой — я… поеду боком!?

Фарель аккуратно отвернулся, как эльф, не выдерживающий эстетической катастрофы.

— Потому что, — сказал он глухо, — тебя вернули… как могли. Дом не хирург. Он… просто сложил тебя обратно. Примерно. Принципиально. С общим сходством.

Варг провел ладонью по плечу.

И не почувствовал ничего — никакой линии, никакого шрама, никакой бумаги.

Только легкий, почти неуловимый дискомфорт. Как будто мир внутри него не совпадал с миром снаружи на полмиллиметра.

— Исправимо? — спросил он тихо.

Мирон не ответил сразу.

— Возможно, — наконец сказал он. — Теоретически. При очень тщательной работе. При очень сложных условиях. При идеальном везении.

— А практически?

— Будь осторожнее, — тихо сказал Каллимор.

Ветер прошелся по миру. Настоящий. Теплый. Живой.

И Варг вдруг очень отчетливо понял: он снова плоть, у него кровь, он дышит, он теплый, но если жизнь сильнее толкнет… он снова может… поехать перекосом.

Он посмотрел на них.

Все отвели взгляд.

— Я целый, — сказал он.

Как будто убеждал сам себя.

Пауза.

Стиснул зубы.

— И я… более-менее прямой.

И Варг решил махнуть на это рукой. Не порвался окончательно и отлично. Остальное — дело техники. Возможно…

Ночь Снеждества

Дом качнулся так плавно, будто кто-то огромный взял его двумя пальцами — за крышу и за фундамент — и чуть-чуть повернул, проверяя, не скрипит ли. Он, конечно, скрипел.

Дом всегда скрипел, особенно когда собирался куда-то перемещаться: это была его манера предупреждать жильцов о скором беспорядке. Бесполезная манера — никто уже давно не реагировал.

Сначала за окнами разверзлась белая мгла, похожая на туман, в котором заблудилась сама метель. Потом белизна стала светлее, мягче, теплее, будто кто-то включил над туманом лампу. И наконец Дом сделал последнее, ленивое хмык — и встал.

Снежная поляна встречала его тишиной. Не мертвой, не зимней — нет. Тишина была праздничной, как если бы весь мир притих на пару секунд перед тем, как сказать: «Ну что, готовы к глупостям?»

Легкий иней лег на крыльцо, густой лунный свет разлился по насту серебряными лужами. Лес, чернеющий вдали, стоял будто вымытый, присыпанный свежей пудрой снега. В воздухе висел приятный запах — хвоя, ледяная нота, и что-то неуловимо сладкое, то ли корица, то ли обман.

Первым из дома вышел Фарель.

Он шагнул наружу так осторожно — словно не на снег, а на хрустальную поверхность чужих ожиданий. Прислушался к миру, вдохнул глубоко, приподнял подбородок. И как всегда в такие моменты выглядел так, будто его волосы уложил сам вьюговый император.

— Зима, — сказал он таким тоном, каким люди говорят: «Так, кто испортил ужин?»

Снег под ногами тихо хрустнул. Фарель покосился на него с неодобрением — будто тот позволил себе реплику без разрешения.

За эльфом вышел Мирон, который в любой новой реальности сначала искал глазами не красоты, не опасности, а — таблички. Информацию. Надписи. Что-нибудь, обещающее порядок.

Надписей, к его глубочайшему разочарованию, не было.

— Неграмотный мир, — буркнул он, сунув руки в рукава. — Без вывесок. Без оповещений. Опять.

Он еще не видел снеговиков. Ему было бы хуже.

Следом на пороге возник Каллимор. Тот огляделся, вдохнул морозный воздух и заулыбался — слишком широко для человека, нуждающегося в отдыхе, и слишком невинно для вампира с устоявшейся репутацией катастрофы.

— Как хорошо… — протянул он. — Погребальная погода.

Мирон вздрогнул. Фарель одобрительно кивнул.

Потом, как обычно, мир решил испортить стабильность.

Где-то вдалеке раздалось радостное, бодрящее дзынь-дзынь, словно кто-то тряс огромной горстью колокольчиков. Свет над деревьями дрогнул — будто там шло что-то большое, тяжелое и невероятно довольное собой.

Фарель слегка прищурился.

— Кажется… кто-то приближается.

Мирон автоматически потянулся за журналом. Каллимор взял горсть снега и начал лепить шарик — просто так, для разминки.

И только потом из дома донесся Варг — еще не видимый, но уже эмоционально настроенный:

— ЭТО ЧТО ЗА ЯРКАЯ ЧУШЬ ТАМ НАГУЛИВАЕТСЯ?!

Дом вздохнул, будто заранее устал.

Снег мерцнул. Лес замер. А праздник — тот самый, назойливый, нелепый, заснеженный — уже подступал.

Тихо. Пряча глупость за звоном колокольчиков.

Колокольчики становились все громче. Это был не просто звон — а праздничное предупреждение, будто кто-то кричал миру: «Я лечу! И да, я опять переоценил свои тормоза!»

Из лесной тьмы вырвалось сияние. Сначала — туманное, оглушающе белое, как проблеск чуда, которое все еще не придумало, как именно опозориться. Затем сияние обрело форму: размашистую, летящую, смутно угрожающую.

Фарель нахмурил брови.

— Это… транспорт?

— Это сани, — уточнил Мирон. — И олени.

Каллимор перестал лепить снежный шарик и вытянул шею вперед, как ребенок, впервые увидевший что-то блестящее.

— Я хочу похоронить то, что там едет.

И тогда лес разверзся.

Из его глубины вылетели сани — большие, красные, украшенные гирляндами, которые переливались как нервная система праздника. Их тянули олени — массивные, с блестящими рогами и мучительной мудростью хищной грации. Пятки снежинок выстреливали из-под их копыт, словно мир сам подбрасывал им эффектные спецэффекты.

На переднем сидении — огромная фигура в шубе, с белой бородой, красным лицом и выражением человека, который тащит праздник не первый век и давно хочет выходной.

Снеглаус.

Каллимор замер. Хома, выглянувшая из окна, присвистнула.

Фарель же застыл в благоговейном ужасе.

Он видел оленьи шкуры. И это было его Снеждество.

— Великолепие… — прошептал он. — Чистое, идеальное великолепие…

Его пальцы сами нашли застежку на зимнем пальто, поправили воротник. Варежки блеснули свежестью вязаной угрозы. Арбалет лег в руки, как верный друг, который давно мечтал о преступлении.

Мирон тем временем уже заполнял графу «Происшествия, связанные с сезонными существами».

— А у него есть документы на сани?

— Мирон, — устало сказал Хома из окна. — У него есть борода. Это главнее документов.

— Очень сомневаюсь.

Сани, вздрагивая, пронеслись прямо над домом — настолько низко, что Фарель ощутил запах корицы, льда и… оленьего тепла.

— О, да, — сказал он. — Это лучший день в моей жизни.

Именно в этот момент из саней донесся вопль.

— СТОЙТЕ! ЭТО НЕ ТА ДОРОГА! ТОРМОЗИТЕ!

Олени, похоже, проигнорировали просьбу.

Сани пронеслись мимо дома и, сделав нелепую дугу, вернулись обратно — уже гораздо ниже. Снеглаус отчаянно размахивал руками, но выглядел так, будто борода держит его в этом положении.

Мирон четко записал: «Водитель неадекватен.»

— С ДОРОГИ! — прокричал Снеглаус, когда пролетал мимо. — НУ КАК МНЕ ТОРМОЗИТЬ, ЕСЛИ ВЫ ВСЕ СТОИТЕ НА МОЕМ ПУТИ?!

Варг вышел на крыльцо, окончательно разинув рот.

Он увидел сани. Увидел оленей. Увидел Снеглауса и округлил глаза.

— Это еще что за хмырь?

Сани наконец сделали круг, отрезвев от собственного безумия, и приземлились перед домом — с тем звуком, с каким усталые люди ставят чемодан, понимая, что отпуск был провален уже на этапе упаковки.

Снеглаус вылез из саней, ступил в снег, тяжело, размашисто, будто борода тянула его вниз как дополнительный груз.

Он расправил плечи, глубоко вздохнул и торжественно произнес.

— Я Снеглаус! Верховный хранитель Снеждества, защитник радости, разносчик подарков и —

Но в этот момент произошло ровно то, чего следовало ожидать..

Никто его не слушал.

Фарель, даже не повернув головы, медленно обходил оленя по дуге — как художник, впервые увидевший идеальную натуру. Тот нервно переступал копытами.

Щелк.

Арбалет взведен. Даже ветер нервно вздохнул.

— …и я приношу мир, добро и зимнее чудо… — продолжал Снеглаус, замечая, что его аудитория стремительно сокращается.

Каллимор тихо удалился в сторону, в руках у него уже была вторая снежная лопатка — он шел копать следующий участок будущего кладбища. На ходу он напевал траурный мотив, который, кстати, идеально подходил под колокольчики.

Хома подошла к первому попавшемуся снеговику, посмотрела на него с профессиональной оценкой:

— Ты пьешь?

Снеговик, естественно, молчал.

— Будешь пить.

И потащила его прочь.

Варг же — как человек, у которого нет вопросов к морали, но есть вопросы к технике — уже стоял возле саней, ощупывая упряжь и проверяя, насколько туго натянуты ремни.

— Эй! — закричал Снеглаус. — Ребята! Я тут объясняю очень важное! Праздник! Традиции! Обязанности!

Он оглянулся.

Один-единственный Мирон стоял напротив него с тетрадью.

Строго. Внимательно. С готовностью испортить праздник любой ручкой.

— Продолжайте, — сказал Мирон. — Я записываю.

Снеглаус растерянно моргнул. Он был не готов к ситуации, где только один человек слушает, и тот — бюрократ.

— Эм… ну… — он кашлянул. — Как я говорил: я — Снеглаус, и каждый год я прихожу, чтобы приносить добро…

Мирон аккуратно записал: «Субъект: Снеглаус. Функция: переносчик добра.»

— …и подарки… — добавил Снеглаус, чувствуя, что теряет уверенность.

«Переносчик материальных ценностей (без декларации).»

— …и чудо, понимаете? Радость, тепло, волшебство…

Мирон написал: «Неопределенные нематериальные услуги.»

Снеглаус почувствовал слабость. Эмоциональную. Мировоззренческую.

Он оглянулся.

Фарель уже ползал в снегу, примериваясь к удачной траектории выстрела. Хома поила снеговика горячей настойкой, от чего у того начинала расплавляться левая сторона лица.

Каллимор устанавливал первое снежное надгробие: «Здесь покоится Хрусталинка. Причина смерти: праздничный перехлест».

Варг нависал над санями так, будто изучал, где у них слабое место, чтобы случайно не воспользоваться.

Снеглаус сжал бороду в кулак.

— То есть… вы правда… никто? никто не заинтересован в том, что я говорю?..

Мирон поднял взгляд:

— Это не совсем так. Я лично чрезвычайно заинтересован.

— Правда? — просиял Снеглаус.

— Да. Мне нужно ваши данные для отчета: имя, дата рождения, правовой статус, механизм полета, документация на оленей и декларация подарков.

Снеглаус побледнел. Борода, казалось, тоже.

— Эээ…

— Да? — Мирон щелкнул пером.

— Вы… э… кто?..

Мирон ровно сказал.

— Контролер.

И именно в этот момент за их спинами прозвучал отчаянный вопль Варга.

— НЕЕЕЕ ТАК ЭТА ШТУКА ПОВОРАЧИВАЕТ!!!

И сани рванули вверх снова — без водителя, но с Варгом, цепляющимся за бортик, как за судьбу.

Снеглаус застонал.

Мирон склонил голову:

— У вас угнали сани, — заметил Мирон.

Сани взвились в воздух так резко, будто собирались уйти в стратосферу по личной обиде. Варг, повисший на борту, таращил глаза так, как будто впервые понял, что он дурак.

— ЭТО НЕ Я!

Снизу было слышно четко только в момент пролета — когда Варг, кружась по хаотичной кривой траектории, буквально срезал заснеженную крышу дома.

— ПОЧЕМУ У САНЕЙ ЕСТЬ ПЕРЕДНИЙ ХОД, НО НЕТ ТОРМОЗОВ?!?!

Снеглаус схватился за голову.

— Вот поэтому я и НЕ разрешаю трогать сани! Они связаны с духами полета! Это древняя магия! Нужно знание! Нужно уважение!

— Он не уважает даже дверные петли, — мрачно заметил Мирон. — Почему он будет уважать древнюю магию?

Сани, тем временем, врезались в снежный бархан, оттолкнулись от него — и ушли в крутой взлет. Варг выл. Олень визжал.

Фарель поднял глаза.

— Охота осложняется, — сказал он. — Но красноносый двигается превосходно.

Он поправил варежки, сделал шаг в сторону и начал выслеживать оленя… который, к слову, раз за разом пролетал НАД ним, вращаясь как акробат в панике.

Фарель холодно бросил в воздух.

— Олень, пожалуйста, перестань… извиваться. Это некрасиво.

Хома уже успела подружиться с троицей снеговиков. Причем настолько быстро, что было ощущение: либо она — гений дипломатии, либо у снеговиков проблемы с критичностью мышления.

Хома разлила им что-то теплое, густое и подозрительно коричневое.

Через минуту снеговики начали шататься. Через две — громко смеяться. Через три — отрывать друг другу головы и кидать как снежки.

Один промахнулся и попал своей головой в стену дома. Голова скатилась вниз и сказала:

— Ой.

Хома прыснула смехом:

— Ах вы мои хорошие! Умнички! Так и надо! Поддерживайте градус веселья!

Снеговики, вдохновленные этим мудрым советом, начали атаковать Фареля — ровными очередями головного обстрела.

Фарель ловко увернулся.

Одна голова отскочила от его плеча и сказала:

— Сорян, командир.

Фарель выдохнул сквозь зубы.

— Не называй меня так.

Пока снеговики развлекали вселенную, Каллимор продолжал строить снежное кладбище.

Уже были готовы: участок семейных гробиков, мемориал неизвестному снеговику, мавзолей „Вечная Зима“ в натуральную величину и длинная аллея скорбящих.

Он аккуратно устанавливал новое надгробие: «Здесь покоится Вихристая Марфа. Умерла до того, как появилась. Мы все равно ее похоронили.»

Снизу пролетел Варг на санях, оставив за собой снежный вихрь. Каллимор даже не моргнул:

— Он будет нуждаться в очень большом участке. Очень.

К нему подошел один из пьяных снеговиков, покачнулся и спросил:

— А можно я тут полежу?

— Прошу, — сказал Каллимор. — Чувствуйте себя как дома.

Снеговик задумался. И упал лицом в снег.

Каллимор удовлетворенно кивнул.

— Отлично.

Фарель, наконец, занял позицию.

Он стоял на коленях в чистом снегу, ровно, точно, будто позировал художнику. Арбалет спокойно смотрел в небо, как преданный инструмент обольщенной жестокости.

Он ждал.

И дождался.

Сани пролетели НАД ним — низко, опасно, громко.

Варг орал.

— Я НЕ ВЕДУСЬ НА ЭТО! ЭТО ОНО ВЕДЕТСЯ НА МНЕ!!!

Олень рычал.

Фарель сделал выдох. Медленный. Как смерть, принимающая удобную позу.

И в этот момент в него прилетела голова снеговика.

— БА-БАААМ! — закричала голова и исчезла в сугробе.

Фарель закрыл глаза.

— Вас всех… убить сложно.

— Не переживай, — сказала голова, выкатываясь обратно. — Мы регенерируемся.

Снеглаус стоял в снегу, тяжело дыша, и круг его личного ужаса медленно расширялся, как хрупкая снежинка, упавшая в кипяток.

— Так… — выдохнул он, оглядывая хаос. — Так-так-так-так-так… что… что вообще… происходит?

Он говорил в пустоту — потому что тут каждый был занят своим собственным вкладом в развал его вечного праздника.

Сани, его гордость, его священный транспорт, его колыбель чудес — только что вновь пролетели над поляной, крутясь как пьяный метеорит.

На борту висел Варг.

— ААААААААА!!! — кричал Варг.

— ВЕРНИ МНЕ МОИ САНИ!!! — кричал Снеглаус.

Ни один крик не достигал цели.

Сани, взвизгнув, ударились о сугроб, подскочили, оттолкнулись и снова ушли в небо, где-то наверху оставив снежную спираль, напоминающую вопрос: почему???

— Он вообще не умеет ими пользоваться! — сорвался Снеглаус.

Мирон, стоящий рядом, сухо уточнил.

— Он вообще мало чем умеет пользоваться. Вы удивитесь обширности этого списка.

Снеглаус повернулся — и увидел вторую трагедию.

Фарель. Эстетичный, холодный, эльфийский, слишком эльфийский.

Варежки идеально белые. Пальто сидит как смерть на празднике. Арбалет — воплощение злобы вежливого дизайна.

Он крался к красноносому оленю, как гурман, который увидел главное блюдо вечера.

Олень нервно отплясывал, словно знал, что от него хотят сделать коврик.

— ЭЙ! — выкрикнул Снеглаус. — НЕ ТРОГАТЬ МОЕГО ОЛЕНЯ!!!

Фарель кивнул с безупречной вежливостью.

— Разумеется.

И продолжил целиться.

— Я сказал НЕ ТРОГАТЬ!

— Вы сказали, — согласился Фарель, слегка поправляя прицел.

Один снеговик прилетел в Снеглауса головой.

Буквально.

Плюх!

Голова отскочила в сугроб, вынырнула обратно и сказала:

— Ой, извините, не видел вас через пар.

Снеглаус обернулся..

Снеговики шатались. Часть лежала на боку. Один катился сам по себе.

Другой пытался заново приделать себе морковку, но каждый раз промахивался и втыкал ее себе в бок.

— КАКОГО… — Снеглаус поднял руки. — КАК СНЕГОВИКИ МОГУТ ОПЬЯНЕТЬ?!

Хома помахала ему бутылкой издалека:

— Если приложить усилия — все может.

Снеговики начали массовый обстрел головами.

— Укройтесь! — крикнул один и швырнул голову в сторону Фареля.

— Огонь! — крикнул другой и бросил голову в ближайшую елку.

Снеглаус, закрыв лицо руками, простонал:

— Это кошмар. Это… это просто праздничный кошмар…

Снеглаус резко развернулся — и увидел то, чего не хотел видеть никогда.

Каллимор.

Стоящий среди аккуратных снежных могил. С двумя лопатками. В почти торжественном настроении.

Каждая могила имела надпись: «Здесь покоится...», «Скорбим...», «Она не успела появиться, но мы ее помним…»

Это был снежный некрополь. Лишний, огромный, наполненный странной нежностью.

Снеглаус заморгал.

— Зачем?..

Каллимор улыбнулся радостно, по-детски:

— Это Снеждество! Пора готовить место под будущие потери.

— КАКИЕ ПОТЕРИ?!

— Теоретические, — мягко пояснил вампир.

Снеглаус закрыл лицо ладонями.

— Нет… нет… я такого не подписывал… в легендах про меня такого не было…

Сани сделали последний, отчаянный разворот в небе, будто хотели докричаться до разума, но в последний момент передумали и решили жить своей жизнью.

Они врезались в огромный сугроб — с таким глухим, объемным БУФФ, будто ударился не транспорт, а сама идея праздника.

Снег взметнулся фонтаном. Упала тишина. И из тишины выглянула одна-единственная лапа Варга, торчащая наружу — волосатая, растопыренная и абсолютно неподвижная.

— …я жив, — донеслось из-под снега с мучительным надломом. Наверное.

Другие лапы так и не показались. Варг смирился. Сугроб теперь был его домом.

Поодаль, на обочине снежного поля, Фарель и красноносый олень сидели рядышком — в одинаковой степени побитые.

Фарель — в варежках, разорванных на концах. Олень — с ветками запутавшимися в рогах.

У обоих синяки, царапины и выражение лиц, или морд, такое, будто они дрались, катились, дрались снова, катились сильнее и в конце обоюдно признали ничью.

Олень сипло фыркнул.

Фарель мрачно сказал.

— Ты дерешься отвратительно.

Олень, к удивлению всех, одобрительно кивнул. Диалог был исчерпан.

Каллимор в одиночестве стоял среди снежного кладбища, ставшего уже целой улицей скорби. Он копал позади себя, погруженный в тихое торжество.

Перед ним лежали три снеговика: один в позе «я все еще пьяный», второй без головы, которая каталась неподалеку, а третий просто устал жить.

Каллимор бережно укрывал их снежными одеялами.

— Отдыхайте, — шептал он. — Ваша служба была достойной. Особенно артиллерия.

Голова снеговика, лежащая в стороне, тихо сказала:

— Можно я в следующей жизни буду статуей?

— Конечно, — кивнул Каллимор.

Хома сидела на крыльце с тремя бутылками и четырьмя кружками. С кем она пила — было неясно, но бутылки было видно точно.

Снеговик-сосед, тот, который все еще держался в кучу, сидел рядом и кивал под ее лекцию:

— …и главное, понимаешь, — сказала Хома, обнимая его за хрупкое ледяное плечо, — праздник — это не смысл… это процесс… а смыслы — это мрак.

Снеговик кивнул, немного расплавившись от вдохновения.

Хома приободрила его:

— Ты — лучший собеседник за последние пять миров.

Снеглаус стоял посреди поля, уставший, разбитый, с отвисшей бородой и почерневшими от отчаяния глазами.

Перед ним — Мирон. С блокнотом. С идеальной деловой сухостью.

— Итак, — сказал Мирон, — выбирайте.

Он поднял палец.

— Либо вы оформляете компенсацию за причиненный ущерб…

Второй палец.

— Либо дарите нам подарки.

Третий палец.

— Либо я заполняю жалобу на вас в контролирующую инстанцию.

Снеглаус прижал руки к голове.

— Но я… я просто хотел принести радость…

— Вы принесли, — сказал Мирон. — Но не туда.

Пауза. Пауза той глубины, в которой можно утопить два праздника и одну надежду.

Снеглаус выдохнул.

— Ладно… я отдам подарки… только, пожалуйста, не пишите жалобу…

Мирон удовлетворенно записал: «Добровольная передача материальных ценностей..»

Поле Снеждества выглядело так, будто на нем взорвался праздник, потеряв тормоза, стыд и чувство меры.

Сугробы были разворочены, как если бы белые киты пробовали себя в фигурном катании. Снеговики лежали в странных позах, некоторые без голов, некоторые — наоборот — только головы.

Олень и Фарель напоминали двух бойцов, которые долго дрались и внезапно решили стать старыми друзьями.

Хома сидела на крыльце, обнимая снеговика, и пела что-то душевное, но непристойное.

Мирон составлял отчет, но при этом пил какао — редкий акт человеческой слабости.

И тут, словно по команде гирлянды вспыхнули всеми цветами сразу. Елка выстрелила верхушкой, как салютом. Двери открылись одновременно, и из них посыпались искры, ленточки, бумажные звезды — и, кажется, пара мышей, которые не успели адаптироваться к празднику.

И вдруг все… все вокруг начало оживать.

Снеговики, даже поломанные, расправились, собрали себя как могли и начали танцевать — неровно, покачиваясь, но с энтузиазмом.

Олень, хромая, подпрыгнул и сделал странное, но вполне солидное праздничное па. Фарель посмотрел на него, вздохнул и, к удивлению всех, танцевально поклонился.

Каллимор, стоя среди своих могил, внезапно взмахнул лопатками — и устроил что-то среднее между балетом и траурным парадом. Снеговики, похоронившиеся заранее, ликовали.

Хома плеснула настойку в воздух:

— ЗА ВСЕХ, КТО ЖИВ, И ЗА ВСЕХ, КТО ЕЩЕ СНЕГ!!!

Одна капля упала на голову снеговику — и та сразу поехала вбок.

Даже Варг, вылезший из сугроба наполовину, поднял лапу и крикнул:

— Я ЖИВ!!! НЕ УВЕРЕН, ЧТО ЭТО ПРАВИЛЬНО, НО Я ЖИВ!!!

Сани, стоявшие криво в сугробе, внезапно сами включили гирлянды и зажгли рождественский мотив. Бубенцы звенели. Колокольчики пели.

Мирон записывал, но улыбался — едва заметно, как демон, которому надоело бороться с реальностью.

И посреди всего этого стоял Снеглаус.

Уставший. Побитый. Потрепанный. Но… улыбавшийся.

Тихо. Смиренно. Как будто даже он понял.

Он поднял руки вверх, пытаясь перекричать снеговиков, Хому, Варга, оленьи ржания, Фареля, который ставил нового снеговика в изящную стойку, и Каллимора, проводящего траурный канкан.

— ВСЕ!!! — выкрикнул он. — Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!!! НО ЕСЛИ ЭТО — ТО, КАК ВЫ ПРАЗДНУЕТЕ…

Он вдохнул — глубоко, как человек, сдающийся судьбе.

— ТО…

Он закрыл глаза… и с неожиданной силой, почти отчаянной радостью выкрикнул:

— ВЕСЕЛОГО СНЕЖДЕСТВА!!!