Дневник Ерофея

22 февраля. Прощёное воскресенье

Дневник Ерофея. Том 1: Чердачные хроники

Решил вести дневник. Мало ли — через сто лет кто-нибудь найдёт, почитает, улыбнётся. А может, и сам перечитаю, когда память совсем дырявой станет. Живу я на чердаке старого дома на Петроградской стороне уже... дайте вспомнить... когда тут ещё трамваи не ходили, а по улицам коров гоняли. В общем, давно. Со мной моя неугомонная семейка: ворона Карловна (умная, но вредная, потому что карма у неё такая — всех строить), кот Тимофеич (ленивый, но хитрый — проценты считает быстрее, чем калькулятор) и попугай Жора (болтливый и, кажется, слегка безумный. Или не слегка. Мы не проверяли, боязно). Дети, одним словом. А я тут за папку, за няньку, за шеф-повара и главного по разгребанию конфликтов. Начнём.

22 февраля. Прощёное воскресенье

С утра выглянул в окно — солнце; с крыш капает; воробьи галдят. Хорошо. Вспомнил, что сегодня Прощёное воскресенье (ну, у людей подслушал). Последний день перед постом. Надо бы со всеми помириться, попросить прощения, чтобы совесть очистить. А то вон, с Карловной мы третью неделю дуемся друг на друга (я уже забыл из-за чего, но она помнит — вороны злопамятные). Тимофеич недоволен тем, что я его валерьянку в чай вылил (нервы, понимаете). Жора тоже обижается, что ему мало внимания, поэтому он с люстры всех и достаёт.

Собрал семью на совет. Карловна сидит на шкафу, свесила голову, смотрит с подозрением. Тимофеич развалился на единственном солнечном пятачке, прищурился, делает вид, что спит, но ушами водит — слушает, не про колбасу ли речь. Жора раскачивается на люстре, готовый в любой момент встрять с комментарием или рухнуть вниз, накрыв нас всех люстрой.

— Так, команда, — начал я торжественно. — Сегодня особенный день. День, когда мы просим прощения друг у друга. Чтобы начать новую жизнь. Чистый лист, так сказать.

Карловна каркнула:

— Что-то я не припомню, чтобы ты у меня прощения просил, когда мою фольгу на растопку пустил. — Так я сейчас и прошу! — я поклонился. — Прости меня, Карловна, если что не так.

Карловна задумалась. Почесала клювом под крылом.

— Ладно, прощаю. Но фольгу верни.

— Нет у меня фольги, я её сжёг.

— Тогда прощаю условно. С испытательным сроком. Буду за тобой наблюдать.

Я вздохнул. Тимофеич приоткрыл один глаз.

— А мне что за это будет?

— В смысле? — не понял я. — Прощение — это не материальная ценность. Облегчение души, понимаешь?

— Душа у меня голодная, — заявил кот. — Если ты у меня прощения просишь, так и быть, прощу, но только в обмен на кусок колбасы.

— Тимофеич, это шантаж!

— Это рыночные отношения, — парировал кот и снова зажмурил глаза. — Тебе — чистая совесть, мне — колбаса. Справедливо.

Жора с люстры завёл:

— А я? А я? Я тоже хочу колбасу! Я прощаю всех! Даже люстру! Люстра, прости меня, что я на тебе качаюсь!

Карловна скривилась:

— Ты бы ещё у плинтуса прощения попросил.

— А что, надо? — Жора всерьёз забеспокоился.

Я понял, что торжественный момент смазывается. Пришлось менять тактику.

— Ладно. Давайте по-честному. Пусть каждый скажет, за что он просит прощения. Я первый. Я прошу прощения у Карловны за то, что сжёг её фольгу. И вообще, что я иногда слишком ворчу.

Карловна подумала и каркнула:

— А я прошу прощения у Ерофея за то, что называла его «старым пнём». И за то, что съела вчера его бутерброд. Но бутерброд был вкусный, так что не сильно прошу.

— Принято, — кивнул я. — Тимофеич, твоя очередь.

Кот лениво потянулся, сел и выдал:

— Я прошу прощения у всех за то, что я кот. Это моя вина. Я ничего не могу с этим поделать, такая уж карма. Если бы я был, например, тигром, вы бы все давно были съедены, и не пришлось бы мне тут с вами прощения выпрашивать. Так что считайте, вам крупно повезло. Могло быть хуже. Гораздо хуже. Представьте тигра в этой комнате.

— Это не извинение, — возмутилась Карловна. — Это угроза!

— А я по-другому не умею, — зевнул Тимофеич, продемонстрировав внушительные клыки. — Если вам не нравится, я могу вообще не извиняться. Мне несложно обратно обидеться.

— Ладно, проехали, — махнул я рукой. — Жора, давай ты. Только коротко.

Попугай набрал побольше воздуха, раздулся, как шарик перед взрывом, и выпалил на одном дыхании:

— Я прошу прощения у Карловны за то, что дразнил её «кар-кар-кастрюля»! И у Тимофея за то, что дёргал за хвост, когда он спал, и за то, что пил из его миски, и за то, что наступил в его лоток и потом ходил по столу! И у Ерофея за то, что рассыпал семечки на подушку, и за то, что вчера спрятал его очки в холодильник, и за то, что позавчера нагадил в его тапок — но это случайно, я испугался пылесоса! И у люстры за то, что всё время на ней качаюсь! И у чайника за то, что вчера плюнул в него! И у фикуса за то, что я его погрыз — у него такой вид, будто он до сих пор обижается!

— Стоп-стоп-стоп! — остановил я, хватаясь за сердце. — А в чайник ты зачем плюнул?!

— А мне Карловна шепнула, — Жора выдал это таким голосом, будто сообщал государственную тайну, — что если всё честно рассказать, то можно получить конфету!

Карловна, которую сдали с потрохами, резко отвернулась к окну и сделала вид, что проводит важнейшее исследование миграции голубей. Очень важное, прямо носом в стекло вжалась и даже дышать перестала, чтобы никто не отвлекал. Тимофеич приоткрыл один глаз и ухмыльнулся.

Я вздохнул так, что с ближайшей полки сдуло пыль, с фикуса слетел ещё один лист, а паутина в углу жалобно затрепетала. Полез в карман жилетки. Порылся там среди монеток, непонятно откуда взявшейся пуговицы и чего-то липкого (лучше не вспоминать), нащупал завалявшуюся карамельку — мятную, ещё с прошлого года, уже засахаренную, но всё ещё конфету — и протянул попугаю.

Жора спикировал с люстры так стремительно, что люстра жалобно звякнула, выхватил добычу, взлетел обратно и принялся разворачивать, роняя фантики на пол и довольно бормоча: «Я говорил! Я же говорил! Прощение — это выгодно! Надо будет чаще его просить!»

Тимофеич лениво потянулся и заметил:

— Слушай, Карловна, ты бы тоже попробовала быть более искренней. Глядишь, и тебе конфета перепала бы. А то всё каркаешь и каркаешь.

Карловна сделала вид, что не расслышала — она в этот момент очень увлечённо считала голубей за окном. Уже до семнадцати досчитала, хотя там был всего один.

— Вот видите, — сказал я, разводя руками. — Прощение — это просто. Главное — искренность.

— И конфеты, — добавил Тимофеич, косясь на мой карман.

У меня в кармане больше ничего не было, так что он разочарованно отвернулся к батарее и начал вылизывать лапу с видом оскорблённого достоинства.

...

Вечером мы сидели на чердаке. Карловна чистила перья и поглядывала на меня с выражением «испытательный срок идёт, не расслабляйся». Тимофей дремал у батареи, изредка вздрагивая и перебирая лапами — видимо, во сне догонял ту самую колбасу, упущенную в реале. Жора сидел на люстре, переваривал карамельку и напевал что-то про «прощение», периодически поглядывая на чайник: не обижается ли?

Я смотрел на них и думал: вот они, мои «дети». Странные, нелепые, вечно грызущиеся, ворующие друг у друга еду и прячущие очки в холодильник. Но без них чердак был бы просто складом старых вещей, пыльным и тихим. А так — дом. Самый настоящий.

p.s. Завтра пост. Тимофеич уже намекнул, что не одобряет эту идею и вообще он против голодовок. Карловна сказала, что посмотрит на мою силу воли. Жора пообещал орать «колбаса» каждые пять минут для проверки моральной устойчивости. Посмотрим, кто кого.

Ерофей (Денежный Нос)

© Ольга И. Райс / Дневник Ерофея: Чердачные хроники

23 февраля. День защитника

07:00. Чердак. Проснулся. Тишина. Думал, помер. Жора не орёт, Карловна не каркает, Тимофеич не грохочет миской, требуя завтрак. Где все? Выползаю из-под одеяла, крадусь на разведку.

Картина маслом: Жора спит на люстре, обняв лампочку клювом. Свет включать не стал — уважаю чужой сон, да и лампочку жалко. Тимофеич... уснул в моём кресле. Закинул задние лапы на подлокотник, голова свесилась на одну сторону, передние лапы — на другую. Выглядит как слесарь пятого разряда после аврала и трёх смен подряд на заводе «Красный молот». Только хвост, который нервно подёргивается во сне, выдаёт в нём не пролетария, а кота, которому снится, как он гоняет соседского. Карловна — на шкафу. Застыла , как чучело. Я даже испугался. Подошёл на цыпочках, прислушался — дышит. Жива. Налил себе чай и сел в кресло (рядом с Тимофеичем) . Молока нет, пост.

На столе, поверх моих записей, лежит рапорт. Нацарапан на обрывке обоев явно нечеловеческой рукой:

«ДОНЕСЕНИЕ №1.

Личный состав устал оборонять периметр. Объект закрыт до 10:00. Будить только при угрозе:

А) ПОЖАРА.

Б) ВТОРЖЕНИЯ КОТА СОСЕДСКОГО (особо опасен, плюс у него блохи). Подписи: Тимофеич (Нач. штаба), Карловна (связь, разведка) , Жора (Шумовое прикрытие). Печать: отпечаток кошачьей лапы, испачканной в чём-то подозрительном».

Ладно, оборона вся на мне. Как обычно. Сварил кашу.

— Товарищи, — говорю командным голосом. — Подъём. Завтрак.

Ноль реакции. Даже ухом не повели. Тимофеич только хвостом дёрнул, видимо, во сне догнал соседского кота и вломил ему по первое число.

10:00. Ровно.

И тут сработал внутренний хронометр. Как по команде «Взвод, подъём!» — три пары глаз открываются одновременно. Тимофеич зевнул, продемонстрировав коллекцию отменных клыков.

— С праздником, папка! — промурлыкал он, сладко потянувшись.

Карловна эффектно, без единого звука, спланировала со шкафа и приземлилась прямо мне на плечо. Когти — как иглы, но я стерпел.

— У нас для тебя сюрприз, — каркнула она прямо в ухо. — Закрывай глаза и не вздумай подглядывать, а то клюну.

Я закрыл. И тут началось. Слышу возню, шорох, потом тихое карканье: «Куда, куда? Не в ту коробку!». Потом Жорино: «А давайте я сверху положу! Я первый!».

— Открывай!

Открываю. Карловна держит в клюве — носок. Ярко-синий, в жёлтеньких уточках. Не новый, но чистый. Откуда — лучше не спрашивать, но судя по довольной морде, эти уточки ещё вчера мирно сушились на верёвке у соседки с пятого этажа.

— Это тебе, — сказала она, бросая носок мне на колени.

Я не успел даже сказать спасибо, как из-под стола выполз Тимофеич. В зубах он торжественно нёс второй носок. Тёмно-бордовый, с оленями.

— Держи, папка, — промурлыкал кот, укладывая носок поверх первого. — Этот я у соседа... э-э-э... одолжил. Пока он спал. Можно считать, трофей. Я же не просто так, я для дела.

— Украл, значит, — уточнил я.

— Одолжил без спроса, — поправил кот с достоинством. — Это разные вещи. Украл — это когда не собираешься отдавать. А мы поносим, отдадим, да?

Я посмотрел на носки. Синий с утками и бордовый с оленями. Разные. Совершенно. Один явно с женской ноги, другой — с мужской. Один шерстяной, другой хлопковый.

— Ребята, — начал я осторожно. — Это, конечно, очень трогательно, даже до слёз (от умиления или ужаса, сам не пойму), но... они же такие разные.

— И ты у нас разный! — заявил Жора, спикировал с люстры и приземлился мне на голову. — Тебе и носки нужны разные! Один — для важных дел, другой — для особо важных , а третий — для выхода в свет!

— А вот и мой подарок! — Жора заметался у меня на голове. — Я тоже принёс! Я! Сейчас! Куда я его дел?

Он вспорхнул, покружил по комнате, заглянул даже в кружку с чаем (туда, видимо, на случай, если подарок утонул), пошарил клювом в коробке с фольгой (Карловна каркнула: «Руки прочь от стратегического запаса!») и наконец извлёк из-под подушки на моей кровати... третий носок. Белый. В красный горошек. И с дырой на пятке.

— Жора, — сказал я аккуратно, глядя на дыру, в которую спокойно проходила моя пятка вместе с половиной ступни, — он же дырявый.

— А это вентиляция! — не растерялся попугай. — Чтобы ноги дышали! Ты же за здоровый образ жизни? Вот! Я о тебе забочусь! Чтобы ноги не потели! А дыра — это не брак, это фишка!

— Спасибо, команда, — сказал я тихо. — Но... как я это носить буду?

— А ты по очереди! — Жора был полон энтузиазма. — Это ж сколько комбинаций! Можно ещё их выворачивать!

— Спасибо, команда! Вы — огонь! (Жора, только не поджигай штору, это фигура речи)».

Достал дневник, нацарапал: «23 февраля. Личный состав отличился. Вместо положенных по уставу двух носков получил целых три. Разных. Два — трофейные, один — инновационный. Комплектация нестандартная, но я рад, потому что главное — не подарок, а внимание.

Ерофей (Денежный Нос)

© Ольга И. Райс / Дневник Ерофея: Чердачные хроники

1 марта. День котов

Дневник Ерофея: Чердачные хроники. 1 марта

07:00. Чердак.

Просыпаюсь оттого, что в ухе завелся мини-трактор. Судя по нарастающему гулу, он собрается пахать прямо сейчас. Открываю глаза — Тимофеич. Сидит на подушке, смотрит в упор. Во взгляде — немой укор и вопрос: «Ну?»

— Ты чего? — шепчу осипшим после сна голосом.

— Жду, — изрекает кот.

— Чего ждешь?

— Не чего, а когда. Когда ты наконец проснешься и это начнется.

— Что начнется?

— День, — Тимофеич делает театральную паузу. — Мой день.

И тут до меня доходит. Первое марта. День котов. А я, старый пень, забыл! Ни подарка, ни сюрприза, ни даже завалящей сардельки в холодильнике нет.

— Тимофеич, — начинаю осторожно, пытаясь выиграть время, — я, конечно, помню, что сегодня...

— Помнишь? — кот оживает, уши встают торчком, в глазах загорается огонек.

— ...но ты же знаешь, у нас пост.

Уши мгновенно прижимаются. Хвост, секунду назад подрагивавший в предвкушении, безжизненно падает вниз. Морда вытягивается. Глаза становятся огромными и в них скапливается вся скорбь мира.

— Пост, — повторяет кот таким тоном, будто я сообщил о конце света. — В мой день. Пост. Я понял. Всё понял. Никакой ты не папка... ты — тиран.

Кот картинно встает, разворачивается ко мне хвостом и уходит в дальний угол. Падает в кресло. Смотрит в стену. Я слышу, как он вздыхает. Громко, надрывно, с придыханием — учился, наверное, у народных артистов.

— Карловна, — шепчу я в сторону шкафа, — спасай! Что делать?

— А я откуда знаю? — каркает ворона. — Ты у нас главный по праздникам. Но вид у него — трагедия. Прямо как у меня в прошлом году, когда ветер наполовину построенное гнездо сдул.

— Жора! — взываю я к попугаю. — Жора, на помощь!

Жора на люстре лениво открывает один глаз:

— А? Что? Уже кормят?

— Не кормят, а драма! Как кота поздравить без подарка?

Жора задумывается. Процесс мышления у попугая — зрелище страшное: от напряжения перья на затылке встают дыбом, глаза стекленеют.

— А давай я ему спою! — осеняет его. — Я знаю супер-классную песню! Там такие слова...

— Нет! — рявкаем мы с Карловной хором.

— Почему? — искренне удивляется Жора, но мы молчим. Бережем его психику.

Я лихорадочно перебираю варианты. Что дарить коту, когда пост, пустой холодильник и ноль идей? И тут меня осеняет.

— Тимофеич! — провозглашаю я тоном уличного гипнотизера. — Подь сюды, о трижды прекрасный и пушистый!

Кот не шевелится. Даже ухом не ведет. Но, правда, одно ухо все-таки чуть-чуть поворачивается. Азартно так, по-пеленгаторски, ловит сигнал.

— У меня для тебя особый подарок, — продолжаю я, нагнетая интригу.

Ухо доворачивается до упора. Кот по-прежнему в позе креветки, но хвост уже подобрал поближе, чтобы эмоции не выдать.

— Я дарю тебе личное время. Моё личное время! Перед лицом Карловны, Жоры и этого фикуса торжественно заявляю...

— Что? — не выдерживает кот, поворачивая морду. Интерес пересилил гордость.

— Я буду тебя чесать каждый вечер! — выдаю я козырь. — За ухом.

По двадцать минут! Плюс эксклюзивный массаж холки, и в нагрузку — поглаживание пузика!

Тимофеич медленно, с достоинством переворачивается. Смотрит на меня с прищуром, как директор банка на клиента с огромной просрочкой по кредиту.

— Двадцать минут? — уточняет он ледяным тоном. — По таймеру? С гарантией?

— С гарантией! И еще пункт: я официально признаю дальнее кресло — твоим личным троном. Все остальные будут там сидеть только с твоего разрешения.

Тимофеич смягчается. Подходит, величественно кладет морду мне на колени.

— Ладно, — снисходительно мурлыкает он, давая понять, что это он делает мне одолжение. — Уговорил. Давай демо-версию.

Я чешу. Кот урчит так, что у меня коленная чашечка вибрирует.

Карловна на шкафу довольно каркает:

— Ну надо же, договорились. Мир во всем мире.

— А мне? — снова ноет Жора. — Я тоже хочу на ручки и чтобы почесали!

— Жора, заткнись, — не открывая глаз, ласково мурлыкает кот. — У тебя праздник 1-го апреля. Иди, готовься пока морально.

Тимофеич урчит, разгоняя вибрацию по всему чердаку. За окном серое небо, но на душе светло. И тут до меня доходит: счастье не в деньгах. Наверное, оно в чём-то другом... может, в минутах, когда тебе чешут за ухом, и в тепле, которое разливается по душе просто так, бесплатно.

Ерофей (Денежный Нос)

(с) Ольга И. Райс

3 марта. Семья

Дневник Ерофея: Чердачные хроники

3-е марта. Семья

Поднимаюсь на чердак, снимаю пальто, вешаю шарф. Тишина. Карловна сидит на спинке кресла, крылья сложены на груди, взгляд — прокурора.

— Ерофей, — каркает она. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.

Замираю с ботинком в руке. Обычно такое начало сулит либо разбитую люстру, либо съеденную герань (Тимофеич свято верит, что это лучшее слабительное). Карловна выдерживает паузу. Тимофеич на лежанке приоткрывает один глаз. Даже Жора на люстре свесил голову, рискуя рухнуть в фикус.

— Я так больше не могу! — выпаливает она. — Мне нужна стабильность! Постоянный доход. Реализация. Соцпакет. Перспективы!

От неожиданности роняю ботинок на пол. Тимофеич садится, морда серьёзная:

— Папка, дай ей работу. Пусть клюв обломает — авось притихнет. А то она мне всю плешь проела своей эмансипацией. Я вообще-то кот преклонных лет, мне нервное противопоказано.

Карловна стреляет взглядом. Если бы взглядом можно было кастрировать, Тимофеич уже пел бы дискантом в хоре мальчиков.

— Ладно-ладно, — говорю я. — Есть идея.

Карловна оживает:

— Зарплата? График?

— Помог я недавно одному парню. Он теперь заправляет вороньей бригадой на Седьмой линии. Уборка территории, раздельный сбор мусора. Оплата сдельная — орешками. Есть премии сухофруктами.

Карловна поправляет пёрышко:

— Мне подходит. Когда приступать?

— Хоть сейчас. Лети. Скажешь, от Ерофея — меня там знают.

Она метнулась к форточке, на секунду обернулась — и нырнула в проём. Тимофеич застыл соляным столбом.

*20:00*

Тимофеич нарезает круги по комнате. Хвост трубой.

— А вдруг не вернётся? Вдруг её там заклюют? Она ж домашняя, интеллигентная! Чужая стая — это тебе не миску с котом делить, там знаешь какие нравы?

Он подошёл к миске, понюхал корм и демонстративно отвернулся. Понимаю: волнуется. Жора с люстры встревает:

— А может, она насовсем? Говорят, у ворон выгодная ипотека.

— Жора, захлопни клюв! — шипит Тимофеич. — Без тебя тошно.

Но Жора прав: без Карловны пусто. Даже фикус повесил листья. Тимофеич забрался на подоконник и уставился в темноту. Ждёт.

*21:30*

Хлопает форточка.

Влетает Карловна. Только это уже не та бодрая "бизнес-вумен". Она плашмя падает на пол. Крылья — тряпки. Лапы подрагивают. Из приоткрытого клюва сиплое:

— Пить...

Мы с Тимофеичем подбегаем синхронно. Жора сверху роняет стакан — пластмассовый, пронесло. Тимофеич суетится, путается в наволочке, падает, встаёт и делает вид, что так и было задумано. Карловна приходит в себя через минуту. Садится, откашливается.

— Ну?! — не выдерживаю я.

Карловна вздёргивает клюв. Даже в таком состоянии — гордая.

— Ну, что... — голос сиплый, — докладаю итоги первого рабочего дня.

— Сколько заработала?! — Тимофеич подпрыгивает.

— Одиннадцать.

— ОДИННАДЦАТЬ?! — восхищается кот. — Неплохо!

— Одиннадцать орехов, — уточняет Карловна. — Грязными.

Пауза.

— В смысле — грязными? — теперь у меня дёргается глаз.

— В прямом. Там корпорация, пап. Конкуренция — звериная. Вернее, птичья. Территория поделена на сектора. Есть Центральный проспект — элитные урны с объедками из ресторанов. Но туда без блата не суйся. Там заправляет Клавдия с Васильевского. У неё бригада боевых голубей. Если кто сунется — экскрементами закидают. Буквально.

Тимофеич слушает, открыв рот. Усы шевелятся от ужаса.

— Система KPI, — продолжает она. — Три крышки в бак — один орех в ячейку. Я сегодня насобирала тридцать три крышки! Тридцать три!

— Вау! — вставляет Жора.

— Получила одиннадцать. Правда, три отдала Глафире, чтоб не придиралась. Два сдала в общак, чтоб в коллектив приняли. И один ушёл на производственные нужды — купила информацию по фантикам. Выяснила, где выгоднее всего собирать.

Она высыпает на стол пять жалких орешков.

— Вот, — говорит с нежностью. — Чистыми.

Жора свешивается с люстры:

— И это всё?!

— Цыц! — шипит Тимофеич.

Жора втягивает голову в плечи.

Карловна вздыхает:

— Лапы гудят. Крылья отваливаются. Глафира, зараза, ещё и на хвост наступила, когда про крышку спорили. Но знаете, что я поняла?

Мы замерли.

— Что?

Она обводит нас взглядом. Смотрит на Тимофеича, который сидит вплотную и хвостом накрывает её лапку — греет.

— Хорошо, когда есть семья, — говорит она тихо. — Если б, Ерофей, не твои связи... Спасибо.

Она кряхтя доплелась до своей жёрдочки. Забралась. Вздохнула. И почти мгновенно отключилась — даже не поужинала. Тимофеич посидел рядом, потрогал лапой — дышит ли? — и тихонько спрыгнул вниз.

*23:00*

Сидим на кухне. Пьём чай. Смотрим на пять жалких орешков на столе.

— Папка, — говорит Тимофеич. — А может, ну её нафиг, эту работу? Я свои запасы открою. У меня там в тапке три копчёные колбаски припрятаны. На всех хватит.

Я молча глажу его по голове. Думаю: лучше бы, конечно, Карловна дома сидела. Но вслух не говорю. Потому что семья должна поддерживать и радоваться даже самым маленьким успехам.

Ерофей (Денежный Нос)

(с) Ольга И. Райс

8 марта. Женский день

Утро.

Я болею. Нос забит — как МКАД в пятницу вечером. Дышать ртом — единственная доступная мне сейчас экстремальная практика. Сил хватило доползти до подушки и героически на неё рухнуть.

Карловна с самого утра крутится у зеркала. Перья чистит, бантик из фантика «Мишка на севере» на голову пристроила — вылитая светская львица. Тимофеич сидит в «тронном» кресле и буравит её взглядом.

— Ты чего, Карловна? Весна в голову стукнула?

— День такой, — каркает она, бантик поправляя. — Особенный.

— Восьмое марта, — кот закатывает глаза. — Я в курсе. Только праздник этот человеческий. У ворон свои: День гнезда, День первой найденной стекляшки...

— Ворчи, ворчи.

Кот обиженно замолкает, но ушами водит, как пеленгатор. Ревнует, что ли?

11:00

Стук в форточку. На подоконнике — КУРЬЕР. Голубь в кепке, под крылом букет. Огромный, пышный, в шуршащей упаковке. Ленты блестят, блёстки сыплются на пол. Голубь бросает цветы на стол. По-быстрому чмокает Карловну в щёку. Видимо, в тарифе «доставка + поцелуй» прописано. И сразу сигает обратно — запах моих носков настиг его быстрее, чем жажда наживы.

Карловна ставит букет в банку из-под огурцов, любуется.

— Поклонник расщедрился, — говорит и прямо светится. — Я, между прочим, второе место в вороньем конкурсе красоты заняла.

Тимофеич застывает статуей. Потом срывается с места. Хвост трубой, глаза — прожекторы.

— Ты ещё и в конкурсе участвовала? Себя выставляла?

Жора, спавший на люстре, просыпается, свешивается вниз головой и орёт:

— Землетрясение! Люстра падает! Караул!

Пришлось мне слабым голосом объяснять, что это не землетрясение, а личная драма.

— А, драма, — Жора успокаивается. — Ну тогда ладно. Продолжайте.

12:00

Тимофеич застыл у банки с букетом. Прищуривается. Усы навострились. Медленно обходит банку по кругу, как сапёр вокруг подозрительного предмета.

— ЭТО ЧТО? — голос срывается на фальцет. — Почему на ленте написано «Любимой»?

Карловна вздыхает. Смотрит на меня (я делаю вид, что сплю), потом на букет, потом на кота. Глаза хитрые.

— Знаешь, Тимофеич, а ты прав.

— В смысле? — кот теряется.

— Цветы завянут через три дня. И что останется? Засохшие лепестки по всему чердаку.

Карловна хватает букет, решительно разворачивается — и в форточку. Только хвост мелькнул.

— Ты куда?! С букетом?! К нему?.. — стонет Тимофеич.

— По делам! — доносится с улицы.

Кот прилипает носом к стеклу.

— Ушла... С цветами... К тому... с Лиговки.

И обречённо сползает по стенке.

Я хочу крикнуть, что всё будет хорошо, но закашливаюсь. Жора снова волнуется — не землетрясение ли.

16:00

Карловна возвращается. В клюве — пакет. Тяжёлый, едва волочит. Плюхается на стол, высыпает содержимое. У меня аж сердце ёкнуло: три орешка фундук, грецкий, яблоко надкусанное, половинка печеньки, лимон, мёд в баночке-пробнике, таблетки для горла, бальзам для носа и ещё мандаринка.

— Откуда?! — приподнимаюсь на локтях.

— Продала букет, — Карловна отряхивается. — У меня знакомый воробей на Птичьем рынке, заправляет подпольным обменником. У него сеть: голуби на стрёме, синицы на подхвате, сороки — в отделе сбыта. Букеты там хорошо идут, к праздникам особенно.

— А таблетки?

— В аптеку слетала. Там фармацевт знакомая, крыса Семёновна. Даже рецепт не спросила, сказала: «На, твоему болящему. У меня этих пробников — завались».

Тимофеич сидит, открывает рот, закрывает.

— Ты... продала? Букет? От поклонника, который тебя любимой назвал?

— Продала.

Кот медленно подходит к ней. Смотрит прямо в глаза. Тишина — слышно, как Жора на люстре дышит.

— Ты... это... — он мнётся, лапой пол скребёт. — Молодец, Карловна. А я ж думал ты... ветреная.

— Я, Тимофеич, ворона практичная. Мне блестящее нравится, это да. Но и своих я не бросаю.

Кот трётся мордой о её крыло. Молча.

И тут с люстры:

— АХ, КАКАЯ ЖЕ-Э-ЭНЩИНА-А-А! КАКА-А-АЯ ЖЕНЩИНА! МНЕ БЫ ТАКУ-Ю-Ю!

— Жора! — стонем мы хором.

— Это ж серенада! В честь Восьмого марта! Карловна — муза! Настоящая женщина! — попугай заходится в комплиментах.

Тимофеич зарывается мордой в одеяло.

— Папка, брось в него подушку! Я этого не вынесу.

А Жора продолжает. Самозабвенно. Фальшиво. Но с душой.

Вечер.

Я пью чай с мёдом, из моей любимой кружки — Жора наконец вернул, Карловна ему по голове постучала, и он отдал. Тимофеич устроился поперёк одеяла, греет, как маленькая печка. Карловна на жёрдочке перебирает орехи, раскладывает кучками: в запас, на завтра, Жоре, Ерофею... Закрываю глаза. И в груди разливается тепло. И дышать почему-то сразу легче.

Ерофей (Денежный Нос)

(с) Ольга И. Райс

9 марта. Снежок

Сижу, строчу очередную статью для блога. Три подписчика: двое — точно боты, третий — Тимофеич. Лайки ставит исправно, но, подозреваю, в суть не вникает. Иногда, мурча во сне, лапой нажимает на пробелы. Получаются очень философские паузы. Блог о высоком, а вёрстка — сюр.

За окном шум. Выглядываю: на козырьке голубиная сходка. Делёжка хлеба, движ, суета, классический беспредел. Но сегодня что-то не так. Новенький: белый, интеллигентного вида голубь — сидит особняком, в толкотню не лезет, водит клювом, будто стихи про себя бормочет. Не местный, сразу видно. Таких здесь не любят. Верзила с перламутровой шеей (авторитет, судя по наглой морде) подлетает:

— Слышь, снежок! Ты чей будешь? Чё отдельно сидишь? Коллектив не уважаешь? Особенный, что ли?

Белый вдруг открывает глаза и тихо так, обречённо, выдыхает (как в анекдоте):

— Да что вы... что вы... я такое же быдло, как и вы.

Повисает пауза. Голуби переглядываются. Верзила аж поперхнулся крошкой. Такого на голубиных разборках ещё не звучало.

— Пацаны! — Верзила оборачивается к своим. — А ну дайте ему в клюв, чтоб неповадно было!

Свора надвигается. Белый сжимается в комок, глазки закрыл — видно, прощается с жизнью. И тут с подоконника спрыгивает наш Тимофеич. Лениво так, с достоинством мудреца, который вышел размяться и заодно спасти чью-то душу. Голуби замерли. Потому что неизвестно, на чьей он стороне. И вообще, коты — они непредсказуемые.

— Чего шумим, пацаны? — зевает Тимофеич, демонстративно точа когти. — Работаем? Или культурную программу обсуждаем?

Верзила мнётся, оглядывается на своих, те делают вид, что очень заняты поиском крошек.

— Ладно, — цедит Верзила. — Живи пока. Ещё встретимся. У нас тут свои тёрки.

— Понимаю, — лениво роняет Тимофеич, сверкнув клыками. — Приходите, пообедаем вместе... как-нибудь.

Прозвучало двусмысленно: голуби разом перелетели на соседний козырёк, поглядывают оттуда настороженно. Белый остался. Поднял голову, взглянул на меня. Выражение — то ли грусть, то ли просто хочет есть.

— Залетай, — говорю. — Места много. Будем вместе контент генерить.

Новенький (я назвал его Гоша) несмело переступает лапками, залетает в окно. Садится на краешек стола, озирается.

— Спасибо, — будто бы шепчет. Или просто клювом щелкает. Я решил, что шепчет.

К вечеру Гоша освоился, поклевал пшена и выдал такой романс, что у меня на мониторе сами собой открылись все файлы со стихами Есенина. Тимофеич во сне одобрительно дёрнул хвостом — для него это как овация стоя. А Жора (наш попугай) сначала посмотрел на меня, потом долго и печально — на Гошу. В его глазах читалось не просто осознание собственной бездарности, а глубокая экзистенциальная драма: когда понимаешь, что твой сосед по коммуналке — лауреат «Грэмми», а твой лучший номер — это «чик-чирик» на утреннике в детском саду.

В общем, закомплексовал Жора капитально. Надел очки, подлетел к книжному шкафу, провёл когтем по корешкам и тяжело вздохнул.

— Ерофей, — говорит, — запиши-ка меня в библиотеку. В районную. Или сразу в Ленинку, если договоришься. Мне срочно нужен Чехов. И Бродский. И вообще всё, что есть под грифом «интеллигентное». А то я тут сижу как пернатая лапша, а Гоша вон какие рулады выдаёт. Надо соответствовать.

Сижу, улыбаюсь. Вот что значит среда — в хорошей компании даже попугай понимает, что орать на весь чердак — моветон.

___________

p.s. Позже задумался: почему, когда в доме появляется кто-то новый, сразу становится интереснее... и немного тревожнее?

СКОРО УЗНАЕМ

Ерофей (Денежный Нос)

(с) Ольга И. Райс