Дело о диффамации

1.

Это было просто счастливой случайностью: царевич Зверовид, следуя по служебным делам коридорами судебной главы Горыныч-холла, наткнулся на унтер-стрельца Свинорыла. Каковой тоже следовал по служебным делам. Свинорыл нёс переноску, в которой бился, орал и хватался когтями за решётку старый зверовидов знакомец, товарищ по приключениям, журналист К. Баюн.

— Царевич! — возопил несчастный арестант и добавил что-то очень свободное насчёт матери его царицы из Шемаханской династии. — Помоги, попомни дружбу прежних дней, не дай пропасть по обвинению лживому, доносу подмётному.

Зверовид не слишком обиделся насчёт маменьки, она и сама могла при необходимости выдать тройной морской загиб, и даже не поняла бы, где совершила промах. С арестантами прямой разговор протоколом не дозволялся, так он прямо у Свинорыла и спросил: мол, куда и за что влекут отныне несвободную прессу.

Тот вытянулся по струнке, поскольку знал, с кем дело имеет, встряхнул переноску, чтобы призвать арестанта к спокойствию и молчанию, и отрапортовал:

— Арестован как мерзкий и подлый клеветник, наводивший позор и поношение на видных деятелей культуры и искусства, по коллективному иску оных деятелей. Есть один журнальчик…

Журнальчик этот Зверовид хорошо знал, выпускала его царевна Змееслава, младшая зверовидова сестра, и репутация у журнальчика была та ещё. Редакторшу, ясное дело, не тронут — кто б посмел! — но журналист редакции Кот Баюн ходил по тонкой ниточке и вот… доходился.

— В зверинец его велено поместить до суда, а там — что приговорят. Ясное дело, по закону штраф полагается в компенсацию морального урона и профессиональной репутации, но пострадавшая сторона выкатила такую оценку своей репутации, что ни шкурой, ни мясом не расплатится.

— Сколь там того мяса? — лживым голосом вмешался несчастный сиделец. — Насытятся ль им злые вороны?

Зверовид кивнул: мол, диспозицию понял, и удалился по кишке коридора в направлении кабинета своего начальника полковника Серого.

* * *

— Шеф, не моё, конечно, дело, но что там с иском против Баюна? Давно его знаю, сотрудничает, неглупый вроде кот. Во что он вляпался?

— Дело, как ты справедливо заметил, не твоё, и даже не наше: не уголовка, а гражданское. Но я знаю, конечно, кому он перья пощипал. Три столпа нашей отечественной эстрады: Алконост, Сирин и Гамаюн. Слыхал о таких?

Ещё бы не слыхал. Их и не захочешь, а услышишь.

— Стало быть, им наш Баюн дорогу перебежал?

— Им, им. О подробностях выясняй у сестры, её журнальчик. Но против царевны они не чирикали, они твоего Баюна обвиняют в клевете. Ну и причин там нагородили до седьмого неба: все сплошь на почве личной неприязни и повышении профессионального рейтинга. Уж не знаю, как это в одном коте помещается. Что, радеешь за товарища?

— Радею, — вздохнул Зверовид. — Мне эта старая шкура каким-то образом дорога. Не знаю, что он там на них накопал, не читаю я эту гламурь. Сестричку зная — не удивлён. А вдруг не клевета?

— Ладно, — вдруг согласился Серый. — Прошлое дело с медведями вы хорошо провели, поощрить надо. Займись, если душа просит, спасай товарища…

И хихикнул:

— … в качестве премии.

* * *

Первым делом Зверовид наведался к царевне. Змееслава пребывала в расстроенных нервах, металась по светёлке от одного окна к другому, грызла ногти и невнятно восклицала в адрес сатрапов, суконно-посконной цензуры и душителей свободной прессы.

— Мой человек, хоть и кот, — сказала она брату. — Разумеется, я за него впишусь. Я, конечно, сочинять про них всякие гадости не велела, я просила раскопать что-нибудь вирусное. Журналы? Да забирай хоть весь тираж. Штраф я за него заплачу. Сколько?! Это ж мне замуж в Заморье выйти придётся за такие деньжищи.

— В Заморье бы ничего, как бы не в Нефтебазье, — поддел брат. — Шестой женой в парандже. Давай для начала обрисуй в общих чертах, что за птицы эти наши звёзды эстрады.

Царевна вздохнула, плюхнулась на кровать, села по-турецки, подтянула к себе кипу журналов. Похлопала по покрывалу: садись, мол, рядом, развеивай свой сумрак сознания.

— Номер первый, Алконост, — провозгласила она, словно представляла их жюри. — Женского полу особа, специализируется на лёгкой любовной лирике, дарит публике эмоции светлые и положительные. Некоторым образом секс-дива.

— Это я вижу, — буркнул Зверовид.

С журнального фото на него смотрела кокетливая мордашка — птица имела человеческое лицо, весьма миловидное! — белокурые волосы были завиты, на них возлежал дизайнерский веночек. Бюст пташка не прикрывала, и по меркам Царевича он был весьма недурён, весь такой пастельно-карамельный. Прочая стать была птичья.

— И что наш котик про неё сочинил?

Змееслава перелистала журнал, отыскивая между образами скудный текст.

— Представь себе, подбрасывает яйца в чужие гнёзда. Себя не обременяет, у неё талант, востребованный обществом.

— Ып, — сказал на это царевич. — А это вообще в каких-то категориях оценивается, если по согласию?

— Детки-то на мамины деньги клюв разевают, в приёмной семье у них пёрышки попроще. А кто её аудитория, как не эти вот попроще, с них у неё весь навар.

— Слава, постой, это не твой жаргон. Добро бы ещё я, но ты барышня интеллигентная…

— Потому и интеллигентная, что свободно владею диалектами и арго различных субкультур. Но ладно, не стану тебя шокировать, ты вроде на моей стороне.

— Дальше давай. Вот, Гамаюн, его даже я вроде знаю. Певец торжественных и духоподъемных песнопений, на всех государственных праздниках главным номером идёт, «Боже, царя храни» как исполняет, как исполняет, весь зал встаёт.

А попробовал бы не встать!

Гамаюн, снятый в полный рост, смахивал на пингвина: был он во фраке с белой манишкой, и со значительным пузом. Должен же на что-то опираться звук.

— А этот чем грешен, прости его господи?

— А этому законных гонораров мало, он ещё левачит. Пел на именинах Ваньки-Каина и был тем обласкан и одарен.

— Отрицает? — Зверовид подобрался. Контакты с Ванькой-Каином — это серьёзно. Если государство закрывает на это глаза, это не красит государство. И их службу тоже не красит.

— А ещё он лысый, — испортила песню Змееслава. — Парик носит.

Д уж, я прямо не знаю, на что из этого Гамаюн обиделся больше. Ну не дёргать же его за волосы на суде?

— Я понял. А что Сирин, с какой ветки кормится?

— Сирин пожинает жатву блатных песнопений, эксплуатирует образ страдающего сидельца.

— Слава, эээ… ты опять перебарщиваешь с лексикой. В другую сторону.

— Вот всё тебе не так! Ладно. Сирин поёт блатной шансон. «Бродяга, судьбу проклиная», «Помирал ямщик», «Гляжу, как кот в окно» и всё тому подобное.

Очами сердца увидел Зверовид Кота Баюна, навзрыд исполняющего репертуар Сирин.

— А выглядит он как?

С журнальной образины глянул лик сущего стервятника. Этот и не стеснялся, что лысый, и вообще был страшен и в перья рядился невзрачные и как будто траченные молью.

— Богатый он, — мрачно откомментировала Змееслава. — И не сидел никогда, в консерватории учился по классу флейты. Но флейта ему немного высвистала, вот и хрипит-завывает, слезу фальшивую давит. Ничего, пипл хавает.

— Это вот ты мне сейчас статью Баюна пересказала?

— Щас… нет в этом ничего такого, чего все бы про него не знали. А вот то, что он на первых двух доносец написал, чтобы тем гастроли в Забугорье отменили — вот это была бомба! Знаешь, вся троица друг дружку люто ненавидит, где только можно друг под дружкой ветку пилит. Это надо было постараться, чтобы они моего Кота втроём заклевали! Слушай, Вадик, помог бы ты котику?

Змееслава заглянула в глаза брату так просительно, что и будь у него каменное сердце — растаял бы.

— Кто адвокат его, известно уже?

Царевна закивала.

— Только в том адвокате надежды мало. Дали государственного, а он стажёр, да еще малахольный такой. По-моему, он уже заранее дело проиграл.

— Адвоката в любом случае надо найти своего, и посильнее, потому что у этих будет всё лучшее, что можно достать за деньги. Их адвокат сожрёт нашего кота, даже клиентам не оставит. Я почему сразу про адвоката заговорил: адвокат имеет доступ к материалам дела и может подследственного навещать. Остальные, если не родственники, права такого не имеют. Так что, Слава, первое твоё дело — найти нам кого позубастее.

— Вадик, но ты же сам юрист! Я думала, ты возьмёшься.

— Я сыскарь, у меня лицензии на адвокатскую деятельность нет. Ищи давай, хоть через журналец свой подавай объявление. Кот в тебя верит.

* * *

Явившись в тот же день на службу — там уже знали, что Серый отпустил его по личным обстоятельствам и посмотрели странно! — Зверовид подкатил к Марьюшке с букетом ромашек, вогнал её в краску и страстным шёпотом попросил у неё доступа к архивным делам. Мол, дело жизни и смерти. Марьюшка, как честная сотрудница внутренних органов, код личного доступа блюла, но в своём присутствии выбрала Зверовиду архивные папки по алиментным делам, выделила отказные, отсортировала по алфавиту и даже бумаги за оттиском полковника требовать не стала. Посадила в уголке: мол, изучай, сиди тихо, будто нет тебя.

Предстояла самая нелюбимая работа: бумажная, на ней Зверовид провёл весь день до вечера, запивая архивную пыль кофе, по волшебству появлявшимся возле его правого локтя. Но самая нелюбимая работа почти всегда оказывалась и самой продуктивной, его записная книжечка пополнилась именами и адресами, по которым следовало завтра нанести визит. Закончив с буквой «А», он лениво проглядел корешки других букв и ахнул, аж кофе пролил. Ещё не зная, чем поможет делу, и вообще, сгодится ль — а Марьюшку с другой раз букетиком поди и не проймёшь, придётся на колечко расщедриться! — переписал данные в сокровенную книжечку и отправился радовать сестру.

Царевну, согласно дворцовым правилам, после ужина из светлицы не выпускали, и обычно в это время Змееслава бывала голодна как стая волков: Зверовид, зная это, припас в качестве гостинца две шаурмы.

С порога его встретил восторженный вопль:

— Вадик, я адвоката нашла! Позубастее, как ты и хотел.

Посередь светелки стояла деревянная бадья, оттуда высунулась щучья голова, плотоядно ухмыльнулась и хорошо поставленным голосом спросила:

— А чем это у вас, молодой человек, пахнет так вкусно?

Пришлось отдать свою шаурму в качестве аванса, но дело того стоило. Щука оказалась лицензированным адвокатом, завзятой читательницей змееславина журнала, а в качестве гонорара согласилась на свой портрет на обложке, на серию статей «Успешные деловые дамы», первая из каковых статей была бы про неё.

— И без глупостей! — на всякий случай предупредила она. — Вздумает ваш Баюн полоскать моё бельё — засужу так, что этот раз вам школьными каникулами покажется.

Мысль о наличии у Щуки нижнего белья и, в особенности, о необходимости его полоскать, грозила завладеть воображением Зверовида, но Щука была деловой и ценила своё время, а потому сюжет устремился дальше.

— Первое, что всегда нужно оговорить в деле о клевете — это доказательство, что клеветнические действия имели место. Клевета есть публичное распространение ложных сведений, порочащих честь и достоинство. Было бы слишком большой удачей, когда бы мы развалили дело на этой стадии. Однако наличие вот этих самых журналов в открытой продаже полностью подтверждает факт публичного распространения. Значит, нам нужно сосредоточиться на «ложности». Будет разумно убедить суд разделить это дело на три, и все три рассматривать по отдельности. Если защита упирает на то, что в статьях Баюна нет клеветы, то хотя бы одно выигранное дело сократит вменяемый ему ущерб на треть. Однако в случае проигрыша судебные издержки придётся платить в тройном размере, это я вас заранее предупреждаю.

Зверовид выложил перед Щукой свой блокнот с сегодняшним уловом. Та, ознакомившись, одобрительно кивнула:

— Молодец, есть с чего начать. Завтра подадим прошение о разделении дел, и ещё нам следует встретиться с подследственным, чтобы прояснить один крайне важный вопрос: откуда у него эти сведения.

* * *

Завтрак в кругу семьи принёс Зверовиду ещё одну головную боль. Царица Лали уведомила государя и обоих потомков, что вечером они идут на концерт. Из Заморья пролётом прибыл гастролирующий эстрадный певец Эврибёрд, носитель мировых культурных тенденций. Нет, она не хочет слушать никаких возражений! Она уже велела приготовить царскую ложу. Это публичное мероприятие. Нет никаких дел. То есть это и есть дело, это дипломатия и культура в одном горшке, семейство будет слушать и наслаждаться, чтобы потом не пошли слухи о косности и отсталости вкусов. А вашего хриплого стервятника пусть ямщики и «ваньки» слушают. Блатной шансон не тренд.

Словом, Зверовид насилу вырвался, обещав матери быть в концертном зале к семи вечера, в парадном кафтане, причёсанным и надушенным.

Штабс-стрелец, дежуривший в СИЗО, хотел воспрепятствовать Зверовиду в посещении заключённого, но адвокат воспротивилась: должен же кто-то её внести и вынести. Бадья, к слову, оказалась тяжеленной, а клетка, где содержался кот — далеко от входа. Первые несколько минут Баюн жаловался на условия: клетка тесная, корм сухой, воду меняют редко, когда и вовсе забудут налить. Вместо лежанки — гамак, а он уже не котёнок. И пожаловаться нельзя, если станешь жаловаться — лоток не почистят. А нечищеный лоток, вы ж понимаете, это ненависть соседей-сидельцев. А ещё тут блохи! Здоровые, как крысы! А крысы тут… в общем, хорошо, что такие большие, хоть в клетку не пролезают. К делу кота удалось повернуть лишь когда Зверовид обещал покапать государю на мозги насчёт улучшения условий в системе исполнения наказаний.

— Откуда дровишки? В смысле, откуда я это всё взял? Ну не из когтя ж выгрыз. Да они ж сами друг на дружку и показали! Один на другого, а третий — на всех. На условиях полной анонимности. Ну вы представляете, если я в суде стану утверждать, что они перекрёстно друг на дружку клевещут, как это будет выглядеть в контексте журналистской этики?

По мнению Зверовида в устах Баюна слова «журналистская этика» звучали некоторым оксюмороном.

— Ну да, — констатировала Щука, — кости они друг дружке моют на каждом углу, но публичное распространение им не пришьёшь, только косвенно. Мало ли кому что сказал, нет такого закона, чтобы всем всегда правду говорить. А что в печать пошло, так с печати и спрашивайте. Придётся нам искать этим данным документальное и свидетельское подтверждение. Ах, а как было бы весело сделать их обвиняемыми по искам друг дружки, вкруговую.

— Да, — покаянно согласился кот, — сделали из меня дурака, моими лапами свели между собой счёты. А теперь с меня же репутационный ущерб хотят.

Щука передала в секретариат суда список повесток для желаемых свидетелей, а Зверовид с кислым привкусом во рту отправился на концерт этого самого Эврибёрда.

2.

* * *

Заморский исполнитель оказался довольно крупным и пёстро разодетым попугаем: на нём был зелёный сюртук и оранжевый галстук, и что-то ещё, столь же мало сочетавшееся друг с другом, но Змееслава сказала шёпотом, что это он нарочно, что у него стиль такой — эпатировать публику, и что возмущаться этим глупо, восторгаться — пошло, а следует воспринимать с каменным лицом: мол, и не такое видели.

Музыку этот субъект определённо умел, только Зверовид в музыке, во-первых, совершенно не разбирался, а во-вторых, мать всё время требовала, чтобы он ей перевёл, про что песня. Царице Лали стыдно было показать на людях, что она по-заморски не разумеет. Зверовид, конечно, разумел, его учили, но Эврибёрд использовал какой-то диалект, и вычленить в его монологе нечто связное было задачей почти невыполнимой. Что Зверовид понял, так это то, что Эврибёрд в совершенстве владеет искусством песнопения радостного, печального и торжественно-священного. Так что на вопросы матери он отвечал коротко: «страдает», «веселится» или «возносит хвалу». Краткость сия в глазах царицы Лали свидетельствовала, что царевич полностью поглощён эстрадным действием, а стало быть, честно исполняет свою дипломатическую роль.

Эврибёрд порхал по сцене, то кривляясь у микрофона, то сам себе аккомпанируя на рояле, то начитывая какой-то ритмизированный текст без всякого музыкального сопровождения. Впечатление было чуднОе, а ещё в одной из лож Зверовид заметил Алконост, закутанную в боа из страуса. Она послала заезжей звезде воздушный поцелуй в тот момент, когда Эврибёрду вынесли на сцену корзину белых роз, и он оглядывал зал, пытаясь угадать, кому обязан, и близоруко щурясь при этом. Зверовид бы ещё в чём-то усомнился, но королева лёгкой музыки приветственно и широко всплеснула крыльями, и её боа перестало что-либо скрывать.

Публика была в восторге, но Змееслава хмыкнула и на ухо сообщила брату:

— Замуж она хочет за бугор. Ну и дура.

На братнин вопрос, почему дура, царевна открыла страшный секрет, что Эврибёрда этим не проймёшь, он птицами женского пола не интересуется.

Словом, вечер прошёл зря.

* * *

После концерта на территории царевны устроили короткую планёрку с поздним послеужином. Щука времени не теряла, она уже побеседовала с ключевой свидетельницей по делу Гамаюна и нащупала линию, каковой собиралась держаться. А вот Сирин вызывал у неё определённую оторопь.

— Скользкий он. Прямо не знаю, на чём его брать.

— Я думал, с ним проще всего будет. Поднять архивы, найти анонимку, отдать на экспертизу.

— Анонимка скорее всего не его лапой писана. Нам бы нужно что-то такое, на чём он проколется. А на что он может повестись?

— На лесть, — осенило Зверовида.

Оба, не сговариваясь, посмотрели на царевну.

— Слава, возьми у него интервью! И фото на обложку покрасивее!

* * *

Обвиняемого доставили в переноске и пересадили в клетку на позор и поношение: обвиняющая сторона настаивала, чтобы процесс был открытым. Общественное мнение готовили заранее: в конкурирующей прессе появились статьи, никого не называвшие прямо, но пестревшие злорадными призывами к соблюдению журналистской этики. Змееслава, которая всё это читала, только шипела в ответ на это словосочетание, да и у самого Зверовида оно начинало вызывать идиосинкразию в начальной стадии.

Место истицы заняла Алконост, на этот раз одетая скромно, в шляпке с вуалью и в манишке с бантиком у самого горла: выглядела в самый раз как эстрадная дива, вырядившаяся под секретаря-машинистку.

— Кто у неё адвокат? — шёпотом спросил Зверовид у Щуки. — Вы с ним знакомы?

Ему разрешили занять место рядом со Щукой, потому что она заявила его своим помощником, а потому они могли без помех обмениваться замечаниями и комментариями, к тому же Зверовид мог исполнять её мелкие поручения по ходу дела. Например, передавать секретарю записки с просьбами от их стороны.

— Она сама от себя выступает. Уверенная особа.

«Или дура!»

— Она однажды уже выиграла подобное дело и рассчитывает, что сошлётся на прошлое решение суда.

С этого и началось. Достопочтенный судья, который выглядел так, словно каждое полнолуние проводил в облике филина, предоставил первое слово истице, которая сообщила, что является убеждённой чайлдфри, исполняющей важную общественную миссию: она создаёт у своей аудитории позитивное отношение к жизни. Никакие инсинуации и лживые измышления, подхваченные жёлтой прессой, не имеют под собой никакой реальной почвы.

По просьбе защиты суд пригласил свидетельницу Рябу.

Возвращаясь на своё место, Алконост состроила презрительную гримаску: Ряба проходила истицей по делу об алиментах, уже выигранному в прошлый раз.

Пёстрая сельская курица явилась не одна, а в сопровождении голенастого цыплёнка, который был существенно крупнее её самой.

— Я уже в прошлый раз показала, — сказала Ряба, будучи спрошена, в каких отношениях она состоит с истицей, — что она мне всучила своё яйцо, чтобы я воспитала цыплёнка, а в качестве компенсации за услуги и на обеспечение потомства разрешила оставить себе скорлупу. Мол, золотая скорлупа-то, хватит и на прокорм, и на образование. Я и согласилась, дура. А потом, когда донюшко вылупилось, оказалось, что скорлупа-то совершенно обычная, только сверху позолоченная. Ни один ювелир её не брал, смеялись надо мной. Ничего она не стоит.

Алконост пожала великолепными плечами.

— Я потому то дело и проиграла: трясогузка-то эта несёт золотые яйца. Ещё и издержки пришлось платить.

— И это всем известно! — бросила со своего места истица. — Вы пытаетесь навязать мне постороннего цыплёнка, ещё неизвестно от кого прижитого. Много вас таких, до чужого достатка, нажитого трудом, жадных!

— Вы сохранили эту скорлупу? — поинтересовалась Щука.

— Да чего ж её хранить? Выбросила в мусор, какой с неё прок. Выеденного яйца не стоит.

— Я сохранила! — пискнула цыпочка. — Она красивая и блестит, я и откопала, припрятала. Чтобы было хоть что-то от той мамы. Ну и поиграть, похвастать.

— Покажете? — Щука была сама любезность.

Цыпочка приподняла крылышко и вытряхнула на пол яркий и блестящий осколок. Секретарь передал его судье, тот осмотрел и согласился, что это совершенно обычная скорлупа, только покрытая тонким слоем сусального золота.

— У меня вопрос к цыплёнку, безотносительно текущего дела. Вы бы хотели жить с госпожой Алконост в богатстве или с курицей Рябой при её текущем скромном достатке?

Цыпочка испугалась.

— Так госпожа Алконост меня не хочет. Она говорит, что я ей чужая. Она богатая и красивая, но мама-то каждый день в песке за малое зёрнышко роется, и тем со мной делится. Я бы лучше с мамой…

— Вопросов к свидетелю не имею, — заключила Щука.

Зато у неё нашлись вопросы к истице:

— Прозвучало утверждение, будто вы несёте золотые яйца. Это в самом деле так? Прошу подтвердить под присягой.

— Совершенно верно, я подтверждаю, что несу золотые яйца.

— А какова дальнейшая судьба этих яиц? Вы их храните в банковском сейфе, продаёте ювелирам или в землю зарываете в тайном месте по ночам?

В зале засмеялись.

— Согласно правилу, установленному государством для обращения с драгметаллами, я сдаю золотые яйца в казну по установленной цене. Также я плачу ими налоги по прогрессивной, замечу, ставке. Будет также излишним добавить, что из моих яиц никто не вылупляется! Составляется акт приёма-передачи, все яйца маркируются индивидуальным номером и входят в неприкосновенный Золотой Фонд Златоглавья.

— Замечательно! — Щука широко улыбнулась. — Тогда вы не будете возражать, если суд запросит в качестве образца одно из таких яиц: скажем, из последнего налогового платежа?

Благо, гонцу недалеко было бежать, государственная казна хранилась в недрах Горыныч-холла, образно говоря, в его «желудке». Яйцо доставили с почтением к его ценности, на бархатной подушке и под стеклянным колпаком.

За несколько минут до яйца Щука пригласила эксперта-ювелира Белку и как раз выясняла перед высоким судом степень его компетентности.

— Всю жизнь этим занимаюсь, у меня лавка в центре города. Плачу аренду и за охрану из двух стрельцов. В основном, конечно, орехи, но скорлупа есть скорлупа.

На яйцо Белка взглянул свысока, откинув голову, затем вставил в глаз линзу и внимательно изучил клеймо.

— Штамп подлинный — или подделка весьма высокого уровня.

— Оно не может быть подделкой, — сказал гонец, — я не выпускал его из рук с того момента, как подписал акт передачи, а охрана не выпускала из виду меня.

В этот момент точно рассчитанным движением Белка уронил яйцо. Блестящие осколки брызнули во все стороны. Зал откликнулся скандализированным «ах».

— Вы просили экспертизу, — невозмутимо сказал ювелир. — Вот вам экспертиза. Золотое яйцо не разбилось бы, только сплющилось, не потеряв в весе, а стало быть — в ценности.

— Уж я не знаю, как там с детьми, — заметила Щука, — но по уплате налогов и мошенничеству в особо крупных размерах к госпоже Алконост большие вопросы. Уважаемый суд, нельзя ли отправить эти осколки на криминалистическую экспертизу с целью установления их соответствия осколку, предъявленному госпожой Рябой? Мне кажется, было бы разумно пересмотреть то старое дело об алиментах. И ещё, я ходатайствую об освобождении обвиняемого из-под стражи, поскольку очевидно, что общественной опасности он не представляет.

У нас, подумал Зверовид, большой вопрос: как вообще случилось, что его арестовали?

* * *

Им удалось заменить меру пресечения на домашний арест, каковой арест Баюн отбывал теперь в покоях царевны Змееславы и рассчитывал принять активное участие в деятельности инициативной группы. Учитывая кадушку с адвокатом, в покоях уже и повернуться было негде, а Зверовид состоял при деле в качестве подносчика фаст-фуда: всем очень понравилась давешняя шаурма.

— Я выпустила экспресс-номер, — жуя, доложилась Змееслава. — Одному этому говнюку… прости, Вадик… посвящённый. Уж таким я его выставила брутальным мачо с нежной душой, последним рыцарем современности, зерцалом мужества, светочем благородства. Превознесла репертуар: шедевр современной поэтики, ритмический идеал, пульс поколения… Тьфу, пойду рот с мылом вымою! И на обложку гляньте: орёл, да и только. А лысина его даже украшает.

Зверовид знал многих, кого, по его мнению, лысина украшала, но вступать в эмпирический спор на эту тему было не место и не время.

— Вот, сами посмотрите, — заключила Змееслава, выкладывая перед товарищами по команде свежий оттиск журнала. — Он вроде доволен остался, сказал, что к журналу претензий не имеет, что журнал был введён в заблуждение недобросовестным журналистом. Но кота он желает наказать.

— Сволочь, — сказал, как сплюнул, кот. — То есть сдай меня — и спи спокойно, так что ли?

— А что он в том доносе написал-то? — вспомнил спросить Зверовид.

Кот хмыкнул:

— Да сущую правду! Что оба политически неблагонадёжны, спят и видят остаться за Бугром или за Морем. Что у обоих коммерческая недвижимость в Заречье. Причём если свалит Алконост, тут плечами пожмут и возьмут вторую такую из общей очереди, но Гамаюн — дело другое, он, можно сказать, первый голос Златоглавья. Так что государство подсуетилось и визы им не выдало. Твоего папеньки, Царевич, приказ Иностранных Дел!

* * *

Вечером праздновали первую победу, а утром выспаться не дали: из отдела прибежал стажёр гридень, сообщил, что полковник велел срочно быть, а в суть дела вдаваться не стал. Так что царевич даже позавтракать не успел, как уже стоял вытянувшись пред грозны шефовы очи.

— Ну и что ты натворил? Казна закрыта на учёт, аудиторы яйца бьют. Подьячие из приказа драгметаллов посланы на ремонт городского тына, дьяки — посажены на диету. Алконост разучивает жалостный сиротский репертуар. Прокуратура озабочена, были ли в яйцах птенцы, и не переквалифицировать ли дело о мошенничестве в дело похуже. Пташке повезёт, если окажутся болтуны, все в маменьку. Меня и то спрашивали, кто постановление об аресте подмахнул? Хорошо, в судейском приказе нашли виноватого: за мзду расстарался. И чего тебе спокойно на службе не спится? При батюшке-то твоём тишь да гладь…

— Ну сами видите, что под поверхностью той глади.

— Вижу, — взрыкнул полковник. — А тебе приказ: дело это котское отставь, есть для тебя другое, срочное, с политической подоплёкой. Эврибёрда видел?

— Видел. На концерте был со всем семейством.

— Убили его. А он, между прочим, гражданин иностранного государства, да не абы какой, а пожалованный рыцарским званием.

— Вот это вот — рыцарским званием? — ужаснулся Зверовид. — Э? То есть — как убили?

— В номере гостиницы, острым предметом в висок. Следов взлома нет, ценности, по утверждению арт-директора, на месте. Включая главную — самого Эврибёрда. Убийцу в номер впустил сам. Так что давай езжай на место преступления, принимай дела. Криминалисты уже работают, одного тебя ждут.

— Минутку, шеф. Могу я нештатных к делу привлекать?

Серый задумался, потом кивнул.

— А подследственных?

— Ты про кота своего? Ладно, только в прессе не наследите до времени. Потому только разрешаю, что знаю — когда команда своя, не в пример лучше работается. Но смотри у меня, официального разрешения я не даю: накосячишь — сам отвечать будешь, потому что против правил. Я ничего не знал, ты действовал на свой страх и риск. Понял?

Чего ж не понять-то, Серому три года до пенсии.

3.

* * *

Первым делом Зверовид побеседовал с арт-директором Эврибёрда, крупным энергичным вороном, с виду намного более харизматичным, чем его покойный подопечный. Наблюдая во время разговора его мощный клюв то справа, то слева, царевич не мог отделаться от мысли, что орудие убийства всё время находится у него перед глазами. Проблема в том, что в связи с арт-директором Кроу у него не выкристаллизовывался ни единый дохлый мотивчик. С какой стороны ни глянь на этот клюв, смерть Эврибёрда была колоссальным финансовым крахом, и речь сейчас шла о том, кто будет платить неустойку. Выплачены авансы, арендован зал. Сам Эврибёрд законтрактован чуть не на триста лет вперёд.

Тут для Зверовида мелькнул некий проблеск: чем терпеть это капризное чучело триста лет, он, может, и сам бы его убил. В состоянии аффекта! Мотив? Мотив.

К сожалению, у Кроу было железобетонное алиби: вечером он встречался с дирекцией этого самого зала, встреча затянулась и закончилась под утро в компании неких весёлых птиц, которые уже дали показания. И бармен дал показания. И таксист. А покойного обнаружила горничная при уборке номера.

Вопреки приказу руководства, оставлять команду без поддержки Зверовид не собирался. Прилетит так прилетит за это, в конце концов, он отпрыск царствующей династии, самодур и губошлёп. Эврибёрд едва ли воскреснет, торопиться особо некуда. Так что, сунув в карман опись из номера убитого, составленную гриднем стажёром, Зверовид шустренько метнулся в зал суда, где сегодня против Баюна выступал первый голос Златовглавья.

Не сам, конечно, выступал. Сам он даже не явился. Судя по всему, предстояла битва титанов на уровне адвокатов: Щука против его сороки, и Зверовида терзали смутные сомнения насчёт способности нашей рыбы перестрекотать противную сторону.

В ожидании начала процесса, позволил себе немного пофантазировать на предмет залётных птиц. Что, если Эврибёрд своей команде выгоднее мёртвый? Трагическая — да ещё криминальная! — смерть поп-звезды должна бы возбудить у публики интерес к её творчеству.

К сути рассматриваемого дела Зверовида вернуло требование Щуки пригласить в качестве свидетеля некую даму, обряженную дорого, но не модно, в шапочке пирожком и в шали с кистями. Оная дама под присягой показала, что была замужем за Гамаюном в пору, когда он и Гамаюном-то не звался, перебивался с хлеба на квас и лабал в ресторанах по пятницам. Фамилия его была Голытьба. Сами понимаете, что это значит в шоу-бизнесе. Гамаюн, чтоб вы знали, это фамилия его второй жены. Адвокат застрекотал было, что старые отношения клиента не имеют касательства к рассматриваемому делу, но Щука парировала, что «отношения клиента», ставшие предметом данного разбирательства, суть растянуты во времени и также должны рассматриваться в перспективе.

— Но вы же, — благожелательно улыбаясь, спросила Щука, — развелись с истцом по обоюдному согласию?

Дама помедлила.

— Я ведь под присягой, так?

— Вы под присягой и обещали говорить только правду.

— Какое уж тут доброе согласие! — взорвалась старой обидой госпожа Голытьба. — Как горе мыкать, так последняя горбушка пополам, а как денежки потекли — так старая жена не нужна уж стала. А по закону-то, — она всхлипнула, — всё нажитое в браке пополам.

В зале не было слышно особого сочувствия, и Зверовид не понимал, к чему ведёт Щука.

— А скажите, мадам Голытьба, в этом зале есть кто-то, кого бы вы знали раньше?

— А и скажу! — голос дамы наполнился угрюмым торжеством. — Вот этого адвоката, Сорочинского, он бракоразводный процесс вёл против меня. И никакого добровольного согласия я не давала, потому что — с чего бы вдруг? А он явился ко мне и сказал, чтоб я подобру-поздорову все бумажки подписала, а не то мне хуже будет.

— И что же вы?

Одновременно Сорочинский заорал:

— Протестую! — но судья жестом велел ему замолчать.

— Я думала — пугает, ан нет. Явились пятеро таких вот, трескотливых, и всё гнездо разнесли, ничего целого не оставили. Сказали, в другой раз придут, когда птенцы дома будут. Тут уж я подписала, не чирикнула.

— Это всё ложь! — выкрикнул адвокат Гамаюна. — Это она на почве личной неприязни выдумывает.

— Потому что адвокат Сорочинский от Ваньки-Каина кормится и по его делам отрабатывает. Что же до неприязни, то откуда-то ж взялась она, эта неприязнь. Может, бывшему своему я особых хлопот и не доставлю, да и до Каина не доплюну, но этого стервеца прищучу.

Судья пометил себе что-то на бумажке и объявил перерыв. Тут же два пристава встали по бокам Сорочинского, а к судье протолкался вызванный порученцем полковник Серый.

— Ваши действия неправомочны! — надрывался Сорочинский. — У нас презумпция невиновности! Это Голытьба должна доказывать, что я виновен, а не я — свою невиновность!

Серый неприятно хохотнул:

— Ты нам ещё про демократические ценности задвинь. У нас тут, если кто не заметил, самодержавие, деспотизм и тирания.

— Ванька-Каин это уже ваша забота, — сказал судья. — Заберёте Сорочинского и выясняйте: где, когда и с кем.

Что же по делу, то по результатам слушания судья счёл версию защиты заслуживающей внимания, а дело о клевете против Гамаюна закрыл за отсутствием состава преступления. Два — ноль в нашу пользу!

* * *

— Я уж не знаю, что тебе сказать, — полковник Серый был непривычно задумчив. — Неровен час, ты и меня под прокурорскую проверку подставишь.

— Можно подумать, вы не знали, что за птица этот Сорочинский.

— Знать-то знали, — шеф отбарабанил пальцами замысловатый ритм. — Птица он некрупная, Каин им пожертвует не глядя. Не та ниточка, за которой весь клубок распутается. Тут беда в том, что у Каина на жалованье четверть приказных людей состоит, и замучаешься всех перебирать и проверять. Сейчас вот думаю, как мне доказывать, что у меня самого рыло не в пуху. Ты мне скажи, что-то нарыл по Эврибёрду или впустую день пробегал?

— Пока нечем хвастать, — честно признался Зверовид. — У Кроу очевидное алиби, а иные контакты пока не всплыли. Подписку о невыезде у группы взять бы до окончания расследования.

— Это можно, — расщедрился шеф. — Скажи Марьюшке, пусть подготовит, я подпишу.

* * *

Прямо у выхода его поджидала сестра.

— Насилу дождалась, мы опаздываем на концерт!

— Какой ещё концерт?

Вроде все, кто мог бы тут концертировать, уже так или иначе закончились, но нет же, один остался!

— У Сирина концерт в «Полюшке»! Он билеты прислал, я обещала быть, а как я одна пойду, я ж девица из хорошей семьи. Мы ещё играем спектакль «Лесть», или у тебя есть вариант «Буки»?

Зверовид вздохнул и полез в возок. Хорошо хоть это не заморский гость, и нужды нет в парадном кафтане.

«Полюшко» был центральным и единственным столичным концертным залом, давеча Эврибёрда тоже здесь давали. Стервятник собирал много народу, этого не отнять. Змееслава назвалась, и дежурные проложили ей путь через толпу к самой сцене: места, как с тоской отметил царевич, были стоячие, но сестра объяснила, что это самая круть.

Совершенно никакого удовольствия Зверовид от этого мероприятия не испытал, беснующуюся публику воспринимал скорее как источник опасности для себя и сестры, а таланты Сирина явно лежали вне сферы его компетенции. Музыку царевич не любил, и сегодня в своей нелюбви только укрепился, а от «задушевности» в варианте Сирина его натурально воротило с души. Зверовид выдохнул, вдохнул и попытался убедить себя, что он попросту предвзят, поскольку радеет за кота.

В этот момент Сирин вышел на поклоны, поблагодарил публику, и его острый взгляд выцелил у подножия сцены раскрасневшуюся Змееславу. Исполнитель блатного шансона прижал к груди крыло и попросил царевну на сцену. Там с изрядной долей фамильярности приобнял её за талию и таким вот образом попал на снимки в таблоидах. Неприязнь Зверовида вернулась с удвоенной силой.

— Он явно рассчитывал засветиться в твоём обществе, — угрюмо заметил Зверовид, когда уже затемно они проталкивались на выход. — Этот поганец знает толк в рекламных акциях.

— Я… мы со Щукой проверили его на предмет личной жизни и порочащих связей. Увы, там всё чисто, не на что упереть.

— Погоди-ка!

В толпе зрителей Зверовид увидел арт-директора Кроу.

— Слава, сама доберёшься? Мне тут надо кое с кем перекинуться словечком. Не по нашему делу, но по работе. Excuseme, misterCrow!Justamoment!

* * *

Они засели в баре «У Кикиморы», и сама Кикимора принёсла им по пиву и из уважения к царевичу согласилась подождать с закрытием. Арт-директор был уже уведомлён о невыезде и первым делом предупредил:

— У вас на меня ничего нет.

— Нет, — согласился Зверовид. — Но я просил бы вас оказать содействие следствию. Насколько я понял, вы оставили Эврибёрда в гостинице одного. Это было в порядке вещей? В смысле, для него норма — уединение в чужой стране после концерта?.. Сами-то вы проводили время более раскованно. Что он вообще был за птица? Ну, я имею в виду — как личность?

— Я не заметил ничего, выходящего за рамки. После концерта он чувствовал себя выжатым лимоном, ему нужно было отдохнуть. А в чьём обществе он выбирает отдыхать, лично я знать не хочу. Мы с ним оттягиваемся в разных кругах, и у нас слишком разные предпочтения.

Или эта информация дорого стоит!

— Сказать по правде, в последнее время Эврибёрд начал сдавать.

— Рискну спросить, его скандальная кончина вам некоторым образом на руку?

— Будьте уверены, мы выжмем из его кончины всё до капли, и с этим следует поторопиться, потому что и эта тема скоро себя изживёт.

— Я правильно понял, вы нуждаетесь в замене?

— Друг мой, мы всегда нуждаемся в новой крови. Мы ищем таланты. Это непрерывный процесс.

— Ещё вопрос, мистер Кроу. «Полюшко» наш центральный зал, насколько легко вам было арендовать его для выступления Эврибёрда?

— О, не так уж трудно. Администрация этого вашего клуба… простите, зала… испытывает весьма удобный пиетет к зарубежной эстраде, они даже кого-то отменили ради нас.

— А сегодня тоже вы должны были выступать?

— Да, если бы не это прискорбное происшествие.

— Последний вопрос, пожалуйста, мистер Кроу, — Зверовид достал из-за пазухи иллюстрированный журнал и положил перед собеседником. — Не знаете ли вы, каким образом этот журнал оказался в номере мистера Эврибёрда, и нет ли у вас по этому поводу какой-нибудь мысли?

Ворон насмешливо кхекнул:

— Мысль эту я, помнится, уже высказал вам минутой ранее. Мы ищем таланты, и процесс этот непрерывен. Исполнитель, которому посвящён этот номер, подан в очень выгодном свете: я заинтересовался. Моё присутствие на сегодняшнем концерте вызвано желанием воочию увидеть, достоин ли мистер Сирин этих дифирамбов, или же мы имеем дело с талантливым журналистом, способным сделать конфетку из… ну, вы поняли.

— То есть это ваш журнал?

— Это мой журнал, но Эврибёрд выпросил его у меня. Видите ли, личные пристрастия мистера Эврибёрда несколько специфичны, и основной фигурант номера… как бы так выразиться… отвечает его эстетическому чувству.

Да, Змееслава постаралась. Причем насчёт изготовления «конфетки» даже сама возражать не станет.

— И каков ваш вердикт по результатам концерта?

Кроу снова кхекнул:

— Вокальными данными этот Сирин не блещет, манера поведения на сцене у него старомодна и малоинтересна… кстати, это было бы легко исправить…, но самое огорчительное для нашего международного зрителя — это первоочерёдность текста, каковой текст обращается, ни много ни мало, к загадочной местной душе. Текст — это последнее, чем можно заинтересовать публику. В нашем деле главное — зажигательный ритм. А вот этого журналиста я бы купил.

— Журналист не продаётся, — с некоторой мстительностью заявил Зверовид. — Автор статьи — принцесса из царствующей династии. А что, мистер Эврибёрд подозревал, что вы готовите ему замену?

— Я бы сказал, что Эврибёрд был при жизни редкий дурак, но и дураки бывают до крайности подозрительны. Не удивлюсь, если бы он попытался с ним встретиться.

* * *

Диспозиция в зале суда по делу «Птица Сирин против Кота Баюна» ничем не отличалась от прочих. Внесли в бадейке нашего адвоката. Щука была голодна, она утверждала, что так ей лучше работается. Адвокат от истца выглядел очень достойно, это был венценосный журавль с впечатляющим послужным списком и безупречной репутацией: Сирин сделал выводы из истории Сорочинского. Адвокат вызвал симпатии публики, и даже судья взглянул в его сторону благосклонно.

— В предыдущих слушаниях защита Баюна проводила последовательную линию за то, что распространяемые ответчиком через СМИ сведения не являлись клеветой, — заявил Журавль, когда ему предоставили слово. — Осмелюсь утверждать, в данном случае это совершенно проигрышная стратегия.

— Вы правы, коллега, — Щука ослепительно улыбнулась. — Факт анонимного доноса доказать весьма трудно, даже прибегнув к графологической экспертизе. Поэтому защита настаивает на переквалификации дела в дело об убийстве.

Грянул, как говорится, гром.

— Это не по правилам, — пролепетал журавль, который дорожил своей репутацией и вовсе не желал ввязываться в дело об убийстве.

— Как это связано с делом о клевете? — спросил судья.

— Очень даже связано, — со всей холодностью отвечала Щука. — Потому что если требование защиты не будет удовлетворено, в том же СМИ будет опубликована очередная статья по итогам журналистского расследования, с приведением собранных следственных материалов и с неудобными вопросами в адрес судейской системы. Вам, уважаемый суд, придётся вновь рассматривать дело о клевете.

— Хорошо, — согласился судья. — Пусть будет так. И кто же кого убил?

— Защита настаивает на том, что убийство зарубежного эстрадного исполнителя Эврибёрда было совершено эстрадным исполнителем Сирином. Защита доверяет суду установить степень умышленности и мотив убийства.

— Это была самозащита! — внезапно заорал со своего места Сирин. — Он на меня напал, подлый содомит! Он сам хотел меня убить, потому что его продюсеры хотели меня вместо него!

— Защита протестует, — невозмутимо сказала Щука. — Защита приглашает в качестве свидетеля директора концертного зала «Полюшко».

Директор «Полюшка», немолодой барсук, подтвердил, что в программу мероприятий была внесена замена: изначально зал был арендован под Сирина, но дирекция сочла более выгодным расторгнуть договор и выплатить неустойку, но поставить в программу шоумена мирового масштаба.

— То есть Сирин и неустойку получил, и концертный зал в своё распоряжение — буквально на следующий же день?

— Так и есть.

— Защита фиксирует корыстный мотив. Благодарю вас, свидетель. Далее я хочу пригласить для дачи свидетельских показаний господина Кроу, арт-директора покойного Эврибёрда.

Кроу через переводчика — Зверовид оказался весьма кстати! — коротко подтвердил, что рассматривал кандидатуру мистера Сирина в качестве восходящей звезды мирового шансона.

— То есть смерть мистера Эврибёрда освободила место под солнцем для нового идола мировой эстрады?

— Разумеется, — каркнул Кроу. — Шоу должно продолжаться.

— Право, — сказала Щука, задумчиво глядя мимо всех, — мне кажется, что уже не стоит выяснять, кто реально был инициатором этой встречи. Итак, вы влетели в окно гостиничного номера, специально оставленное для вас открытым, а вышли потом через дверь, оставив её открытой таким образом, чтобы создать впечатление, будто убийца вошёл через дверь. На выходе вас опознал лифтёр, который попросил автограф. Уважаемый суд, вы желаете заслушать лифтёра?

Судья только рукой махнул.

— Защита просит суд взять под стражу эстрадного исполнителя Сирина, поскольку он определённо представляет опасность для общества, а о его моральных качествах, я полагаю, Кот Баюн высказался здраво и беспристрастно.

* * *

— На самом деле все улики косвенные, — задумчиво сказал Зверовид. — Это вам повезло, что он сорвался в зале.

— Мне повезло с его адвокатом, — сказала Щука, уплетая карася в сметане. — Журавль чистоплюй, и он сразу поверил! А Сирин увидел, что тот поверил.

— И что теперь с ним будет? — спросила Змееслава. — Он же богатый. Под залог не выйдет? Я за Кота опасаюсь.

— Не думаю, — успокоил её Зверовид. — Напротив, получит реальную базу под свою уголовную романтику. Может, даже популярен будет. Да, Слава, тебе тут коммерческое предложение передавали: мистер Кроу хочет тебя в промоутеры. Хвалить его протеже. Пойдёшь?