Большая и чистая Любовь

Глава 1

Моя книга — о Любви. О Магии. И, конечно же, обо мне. Потому что я — высшее существо в этом мире.

Я — кот.

Нет, не так.

Я — КОТ!

А уж о том, что лучше всех рассказывать сказки умеют именно коты, ещё сам Пушкин писал. Так что можете устраиваться поудобнее: история будет длинной, удивительной и, скорее всего, закончится не там, где вы ожидаете.

Но для начала позвольте представиться.

Меня зовут Навь. Хотя, если быть точным, это не полное моё имя. Полное имя — Навуходоносор. Прекрасное, величественное, достойное кота с безупречной родословной и выдающимся интеллектом. И аппетитом, да.

Разумеется, людям с их несовершенным мозгом было трудно запомнить такое великолепие. Поэтому, когда меня подобрали котёнком, они немедленно принялись думать, как бы имя сократить.

Хозяин — если кто не знает, это такой слуга, который больше всех за тобой ухаживает, кормит, поит, убирает лоток и почему-то считает, что имеет право иногда воспитывать, — предлагал называть меня Вухо.

Его брат возразил и предложил вариант Донос.

Другой брат вообще отличился: предложил имя Ухогорлонос, а затем, недолго думая, сократил его до ЛОРа.

К счастью, в конце концов они пришли к разумному выводу: Навь мне подходит гораздо больше. Коротко, звучно и с лёгким оттенком таинственности. А загадочность коту никогда не повредит.

Кстати, моего хозяина зовут Лютик. Хотя полное имя у него тоже имеется — Люцифер Аугустус Громовержец.

Звучит внушительно, согласитесь?

Жаль только, что самому Лютику это имя совершенно не подходит. Особенно его последняя часть — «Громовержец». С громом у него отношения не сложились с самого начала.

Знаете песню: «Сделать хотел грозу, а получил козу»? Вот это практически биография моего хозяина.

Однажды он действительно попытался вызвать грозу. В результате потолок лаборатории покрылся копотью, три дня пахло палёной шерстью, а на подоконнике материализовалась коза. Коза была вполне настоящей, только очень злая и с подозрительно светящимися глазами. После этого все стали называть его просто Лютиком. И, на мой взгляд, совершенно правильно.

Лютик помешан на науке. С практикой у него, как вы уже поняли, дела обстоят не блестяще, поэтому в основном он занимается теорией. Теория у него получается отлично: он способен часами рассуждать о природе магических потоков, свойствах лунного света и влиянии полнолуния на устойчивость заклинаний.

Правда, стоит ему перейти от рассуждений к действиям — и лучше заранее спрятаться под кровать.

Тем не менее кое-какие ритуалы он всё же пытается проводить. Вот, например, в тот день Лютик как раз работал над ритуалом призыва большой и чистой любви.

С любовью у него всё было примерно так же, как с магией. То есть не очень.

Когда-то у Лютика уже была любимая девушка. Вернее, он думал, что была. Лютик полагал, что у них отношения, что между ними существует особая связь и что однажды она обязательно признается ему в своих чувствах.

На деле девушка просто приходила в их дом, чтобы общаться со старшим братом Лютика. Теперь она замужем. За старшим братом, конечно. Не за Лютиком.

После этого мой хозяин решил, что раз обрести любовь обычным способом ему не удаётся, значит, надо воспользоваться магией. И, надо признать, подготовился он основательно.

Он расчистил лабораторию, начертил на полу мелом пентаграмму, расставил по её углам свечи, разложил вокруг какие-то кристаллы и даже надел свой лучший ритуальный халат. Правда, халат был ему велик и всё время волочился по полу, но Лютик утверждал, что именно так и должно быть.

Я устроился на шкафу, чтобы наблюдать за происходящим сверху. С высоты лучше видно, кто в любой момент может совершить глупость.

Лютик встал в центр пентаграммы, поднял руки к потолку и начал бормотать заклинание. Бормотал он долго. Сначала уверенно. Потом громче. Затем с трагическими паузами. А ближе к концу начал путаться в словах и заглядывать в книгу, лежавшую у него под ногами.

Наконец воздух в лаборатории задрожал. Свечи вспыхнули синим пламенем. Пентаграмма засветилась.

Я приготовился к чему-нибудь впечатляющему — например, к появлению прекрасной девушки, ослепительной богини или хотя бы приличного демона.

Раздался оглушительный хлопок. Что-то тяжёлое с грохотом рухнуло прямо в центр пентаграммы.

Ударной волной Лютика отбросило в угол лаборатории. Он с силой врезался в стену и пребольно ударился…

Плечом. Да, конечно, плечом. Не тем местом, о котором вы могли подумать.

Из центра пентаграммы донеслись странные вопли, похожие на крик чайки, которой внезапно наступили на хвост.

Мы с Лютиком одновременно уставились на незваную гостью.

В самом центре рисунка, среди горящих свечей, сидела девушка. Хотя, пожалуй, девушкой её назвать было трудно.

Существо явно относилось к женскому роду, но обладало такими внушительными размерами, что рядом с ней даже Лютик выглядел особенно хрупким и воздушным. Весила она, наверное, килограммов сто пятьдесят. А то и все двести — я не успел рассмотреть как следует, поскольку в этот момент она пыталась выбраться из складок полотенца.

Одета она была в… Нет, пожалуй, правильнее будет сказать — раздета.

Вокруг её тела, словно тога, было обёрнуто огромное махровое полотно. Сначала я решил, что это полотенце, но потом передумал: полотенец таких размеров не бывает. Скорее всего, это была простыня.

На голове у гостьи красовался такой же полотняный тюрбан. В одной руке она держала странный веник, а в другой — маленькую банную мочалку.

Больше на ней ничего не было. Наверное.

Лютик медленно поднялся на ноги, прижал ладонь к за… э… плечу и нервно сглотнул.

— Т-т-ты кто? — спросил он.

Существо посмотрело на него с явным раздражением.

— Люба я.

— Кто?

— Люба. Любовь, — пояснила она, будто это было очевидно.

Лютик побледнел.

— Большая и чистая?

— Ага, чистая, — кивнула Любовь. — Только что в бане парилась с подругами. И тут — бах! — всё завертелось, засверкало, а потом я уже здесь.

Она оглядела лабораторию, свечи, пентаграмму и самого Лютика.

— У вас тут, конечно, не баня. Но тоже ничего.

Лютик закрыл глаза. По выражению его лица я понял: он осознал, что снова влип в неприятности. Причём на этот раз — по-крупному.

Я спрыгнул со шкафа и сел рядом с ним.

В конце концов, если хозяин призвал Любовь, присматривать за ней должен был кто-то разумный. То есть я.

Глава 2

Люба сидела прямо на полу и с нескрываемым любопытством осматривала лабораторию, в которую угодила после неудачного — по крайней мере, с точки зрения Лютика — ритуала.

Она повертела головой, изучила банки с сушёными травами, шкафы с книгами, висящие под потолком связки каких-то подозрительных корней и наконец остановила взгляд на хозяине.

— Слушай, Гарри Поттер, а как я вообще сюда попала?

— Меня зовут Люцифер Аугустус Громовержец, — с достоинством поправил её Лютик.

— Маг? — уточнила Любовь и выразительно покосилась на нашивку на его мантии.

Лютик тоже посмотрел на неё. На фоне замка и молнии крупными буквами было вышито:

МАГ

— А, это… — Он слегка кашлянул. — Это расшифровывается как «Магистр Академии Громовержца».

— Ух ты! — Люба оживилась. — Так ты магистр? И у тебя есть собственная академия?

— Ну… не совсем.

— Не совсем магистр?

— Магистр я, — поспешно уточнил Лютик. — А академия не совсем моя.

— А чья?

— Эту академию основал мой прадед. Но я действительно работаю там магистром.

О том, как именно он получил эту должность, Лютик предпочёл промолчать. Он не стал рассказывать, что его мама несколько месяцев выносила мозг владельцу академии, который по совместительству приходился Лютику дедом, пока тот наконец не согласился взять нерадивого внука на работу.

Других желающих принять Лютика в штат, насколько мне было известно, не нашлось.

Взгляд Любы скользнул по лаборатории, задержался на полках с артефактами и вдруг упал на меня. Лицо её тут же потеплело, а глаза засияли.

— Киса-киса! Ути какая лапочка! — проворковала она и потянула ко мне свои загребущие руки. — Как его зовут?

— Это Навь, — ответил Лютик.

Любовь замерла на полпути. Её пальцы медленно опустились, а выражение лица стало настороженным.

— Навь? — переспросила она.

— Да. Имя у него такое!

— Странное имя для котёнка.

— Во-первых, я не котёнок, — возмутился я. — А во-вторых, имя совершенно нормальное.

— Он разговаривает! — воскликнула Люба.

— Она понимает! — немедленно возразил я.

— Совсем крышечкой повредилась, — вздохнул Лютик. — Ей уже кажется, что коты разговаривают.

— Это не кажется, — сердито сказал я.

— Вот видишь? — Люба ткнула пальцем в мою сторону. — Опять разговаривает.

— Слушай, магистр, — сказала она, задумчиво разглядывая Лютика, — а что ты вообще преподаёшь? Что-нибудь про тёмные силы? Или, может, «нечистеведение»?

— Чего? Нет. Я преподаю теорию травоведения.

— А почему не практику?

Лютик промолчал. И правильно сделал. Не станет же он рассказывать первой встречной, что любая его практическая работа обычно заканчивается взрывом, пожаром, нашествием мелких бесов или необходимостью срочно объяснять, почему в теплице вместо укропа выросли зубастые лианы.

— Значит, теоретик, — сделала вывод Любовь.

— Очень хороший теоретик, — буркнул Лютик.

— Это все так говорят, когда не умеют ничего делать руками.

— Я умею!

— Тогда почему только теорию преподаёшь?

Лютик открыл рот, но ничего не ответил. Судя по выражению его лица, он мысленно перебирал варианты — от «я не обязан перед тобой отчитываться» до «практика временно запрещена решением комиссии».

Пока он думал, Люба снова посмотрела на меня.

— А красивая у тебя Навь. Пушистая такая!

— Я не она, а он! — возмутился я, распушив хвост.

— Он разговаривает!

— Она понимает!

— Это уже становится проблемой, — пробормотал Лютик.

— Слушай, Люцифер как-тебя-там Громовержец, — сказала Любовь, потирая виски, — а у тебя успокоительного ничего не найдётся? Что-то я, кажется, перенервничала. Сначала баня, потом межпространственный перенос… В общем, нужен напиток покрепче.

— Зови меня просто Лютик, — снова вздохнул мой хозяин.

Он подошёл к высокому шкафу, достал связку ключей и направился к сейфу в дальнем углу лаборатории.

Успокоительную настойку Лютик хранил специально для мамы. Время от времени она приходила в лабораторию — причём всегда совершенно неожиданно — и почти гарантированно заставала сына за каким-нибудь экспериментом, который не следовало проводить в закрытом помещении.

После таких визитов Лютику требовалось успокоительное. Иногда — мне.

Сейф щёлкнул. Лютик достал бутылочку из тёмного стекла, нашёл на столе стакан, который выглядел почти чистым, протёр его рукавом, чтобы он стал ещё почти чище, и начал осторожно отмерять настойку.

— Пять… шесть… семь…

— Да что ты мелочишься! — возмутилась Люба.

Она ловко отобрала у него бутылку и в несколько больших глотков осушила содержимое.

Лютик застыл.

— Э… Она же концентрированная! — потрясённо произнёс наш маг.

— Нормально, хорошо зашла, — сообщила Любовь, возвращая ему пустую бутылку. — А закуски у тебя никакой нет?

— Вроде есть. Пойду поищу.

Лютик исчез за дверью.

Я остался в лаборатории с Любой и почти сразу пожалел, что не спрятался в шкафу вместе с сушёными жабьими лапками.

Первые две минуты она просто сидела и рассматривала бутылку. На третьей начала покачиваться. На четвёртой объявила, что стены «подозрительно дышат».

На пятой встала и попыталась станцевать вокруг пентаграммы, но запуталась в собственной простыне и снова плюхнулась на пол.

К тому времени, когда Лютик вернулся — а прошло минут десять, — Любовь уже сидела в центре пентаграммы и во всё горло горланила какую-то песню. Свечи вокруг неё мигали в такт, а одна из них, кажется, пыталась спрятаться за кристаллом.

На тарелке у Лютика лежали бутерброды.

— А хорошая у тебя… ик… настоечка, — сообщила Люба, заметив его. — Расскажешь потом, из чего гнал?

— Я её не гнал! — возмутился Лютик. — Это сложный алхимический состав!

— Ну конечно. Все так говорят.

Она протянула руки ко мне и попыталась подтянуть меня к себе.

— Иди сюда, Навочка. Будешь подушечкой.

— Даже не думай! — предупредил я.

Любовь, разумеется, не послушалась.

Мне удалось вовремя ретироваться, проскользнув между её руками и свечным кругом. Люба промахнулась, тяжело вздохнула и решила заменить меня первым попавшимся предметом.

Им оказался толстенный справочник «Самые опасные растения нашей планеты».

— Тоже сойдёт, — пробормотала она, устроив голову на книге.

Через несколько секунд Любовь уже громко храпела. Причём так, что с полок начали осыпаться засушенные листья.

Лютик посмотрел на неё, потом на пустую бутылку, затем на меня.

— Мне на лекцию пора, — обречённо сказал он.

— Наконец-то, — ответил я.

— Ты присмотришь за ней?

— Разумеется. Кто-то же должен следить, чтобы она не съела мухоловку и не выпила растворитель.

Лютик, похоже, не понял, шучу я или нет. Он ещё раз оглянулся на спящую Любовь, тяжело вздохнул и вышел из башни. А я тем временем устроился под тёплым боком девушки.

В лаборатории было тихо. Свечи догорали, пентаграмма постепенно тускнела, а Любовь продолжала безмятежно посапывать, обнимая справочник по опасным растениям.

Я тоже закрыл глаза. В конце концов, даже высшим существам иногда нужно поспать. Особенно если рядом внезапно материализовалась большая, чистая и слегка пьяная Любовь.

Глава 3

Когда Люба проснулась, она долго смотрела по сторонам, пытаясь понять, где находится и почему лежит на полу, обнимая чёрного пушистого кота.

Я не мешал. В конце концов, человеку, внезапно перемещённому из бани в чужую магическую лабораторию, требовалось время, чтобы прийти в себя. Особенно если накануне он выпил концентрированную успокоительную настойку, рассчитанную на дозировку в пять капель, а не на целую бутылку.

Наконец Люба моргнула, приподнялась на локте и внимательно посмотрела на меня.

— Я так надеялась, что всё это мне приснилось, — с сожалением выдохнула она.

— А чем тебе у нас не нравится? — удивился я.

— Так я ещё толком ничего не видела.

— Ты видела лабораторию, пентаграмму, Лютика и меня. Для первого знакомства вполне достаточно.

— Вот именно. Особенно Лютика.

Я решил не спорить. Вечер вообще не лучшее время для серьёзных дискуссий, а после настойки — тем более.

Люба потянулась, зевнула и тут же обнаружила рядом оставленную на стуле мантию. Это была единственная одежда, которую Лютик смог найти и которая имела хоть какой-то шанс на ней сойтись.

Люба закуталась в неё, словно в плащ, и сразу почувствовала себя значительно увереннее. Правда, полы мантии всё равно не сходились, рукава болтались где-то у локтей, а капюшон выглядел так, будто его пришили к занавеске. Но главное — одежда была.

— Слушай, как там тебя… Навь, да? — сказала она, поправляя пояс. — А попить у вас есть? Сушняк такой, что сил нет. И чем это меня тут напоили?

— Успокоительной настойкой.

— А, понятно. Поэтому я спокойная, как удав.

— На столе стоит графин с водой.

Люба поднялась, подошла к столу и налила себе воды в стакан, в который ещё недавно Лютик отмерял настойку. Выхлебала всё одним махом, тут же налила ещё и на этот раз решила не торопиться.

Она отнесла стакан к потёртому креслу и тяжело в него рухнула.

Кресло было не то чтобы слишком старым. Просто… должен же я обо что-то точить когти!

За обои меня ругают. Хотя, если честно, эти обои давно пора заменить. Я уже неоднократно намекал: драл их особенно выразительно, демонстративно и в разных местах. Но люди редко понимают тонкие кошачьи намёки.

Люба осмотрелась.

— А где твой хозяин?

— Ушёл в Академию.

— Надолго?

— Надеюсь, да.

— О, бутербродики!

Она заметила тарелку на столе и немедленно направилась к ней. Бутерброды, принесённые Лютиком, успели слегка подсохнуть, но это ничуть не смутило Любовь. Она схватила один и уже собиралась откусить, когда я остановил её:

— Подожди ты с бутербродами!

Люба замерла с едой в руке.

— А что?

— Лучше напой мне песню. Ты вчера что-то пела про мышь.

— Про какую ещё мышь?

— Ну как там было… — Я задумался, а затем напел: — Шумелка мышь…

— А-а-а! — догадалась Люба. — Конечно!

Она набрала воздуха и торжественно затянула:

— Шумелка мышь, деревья гнулись, А ночка тёмная была-а-а… Одна лвозлюбленная пара Всю ночь гуляла до утра-а-а!

Я вдохновенно подпел. Получалось у меня превосходно — особенно на высоких нотах. Люба, правда, утверждала, что я «ору, как резаный», но я счёл это проявлением зависти.

Когда песня закончилась, я задумчиво произнёс:

— Хорошая песня. Про мышь, про ночь, про кошечек…

— И про мужиков, какие они козлы, — добавила Люба.

Я не совсем понял, где именно в песне речь шла о козлах, но уточнять не стал. Некоторые человеческие ассоциации лучше не трогать без крайней необходимости.

— А другие песни про котов в вашем мире есть?

— Конечно! У нас очень много песен про котиков.

— Хороший мир, — одобрил я. — Раз там признают нашу божественную сущность.

После этого мы запели снова.

Сначала — про чёрного кота, который переходит дорогу. Потом — про лунного кота. Затем — про кота, который почему-то всё время хотел любви, хотя мог просто нормально поесть и поспать.

Потом Люба вспомнила ещё несколько песен, а я старательно подхватывал припевы. Вскоре лаборатория наполнилась таким грохотом, что за стеной с полки упала банка с сушёными листьями, а одна из свечей погасла от возмущения.

Когда мы в очередной раз хором исполняли:

— Вместо микрофона хвост берёт мурлыка!

— дверь распахнулась.

На пороге стояла Амалия — мать Лютика.

Мамаша Лютика была женщиной внушительной. Не по размерам, как Люба, а по характеру. Она умела войти в комнату так, что даже пыль на полках начинала чувствовать себя виноватой.

Амалия холодно осмотрела лабораторию, пентаграмму, пустые бутылки, кресло, Любовь в огромной мантии и меня.

Презрительно поджав губы, она спросила:

— Что здесь происходит? Кто вы такая? И что вы делаете с нашим несчастным котом, что он орёт, как резаный?

— Я не ору, — возразил я, но Амалия меня не поняла, решив, что я просто мяукаю. По привычке.

— И где мой сын?

Люба открыла рот, чтобы ответить, но Амалия вдруг прищурилась и принялась внимательно разглядывать её.

Её взгляд медленно опустился ниже — к обширному животу девушки. Глаза Амалии расширились.

— Вы его… съели? — с ужасом прошептала она.

Люба как раз дожёвывала бутерброд и пыталась запить его водой после получасового песенного марафона. Услышав вопрос, она подавилась.

— Кхе-кхе! Ч-чего?

Амалия всплеснула руками.

— Я так и знала! Я всегда говорила, что он слишком доверчивый! Мой ненаглядный, пусть и бестолковый, младший сыночек! Погиб во цвете лет! Его съела эта ужасная женщина!

— Я его не ела! — прохрипела Люба, вытирая рот рукавом мантии.

— А где тогда Лютик? — не сдавалась Амалия.

— В Академии, — ответил я.

Но Амалия, кажется, меня не услышала. Она уже вошла в комнату и заламывала руки.

— Он был таким хорошим мальчиком! Ну, относительно хорошим… Иногда. По праздникам. Когда ничего не поджигал…

Люба смотрела на разыгравшуюся перед ней трагедию, не зная, что предпринять. Она переводила взгляд с Амалии на меня, с меня — на дверь, а потом на пустую бутылку настойки.

— Может, ей тоже успокоительного? — тихо спросила она.

— Закончилось, — сообщил я.

— Очень вовремя.

Амалия тем временем перешла к особенно драматичной части своей речи:

— Я потеряла сына!

– Какой сын погиб? - донеслось от дверей.

– Люцифер! Мой бестолковый младший сыно-о-очек! - выла Амалия.

– И что же с ним случилось? - продолжал голос.

– Его съела эта ужасная женщина!

— Мам, – раздалось от двери, – Она, конечно, женщина немаленькая, но ты уверена, что я бы в неё поместился?

Мы все повернулись.

В дверях стоял Лютик собственной персоной — живой, целый и, судя по всему, совершенно не съеденный. В руках он держал аккуратно сложенную стопку одежды для Любы.

Амалия застыла.

Люба застыла.

Я тоже на мгновение перестал умываться.

— Сынок! — наконец взвизгнула Амалия и бросилась к Лютику.

— Осторожно, мам! За… плечо ещё болит!

— Я думала, ты погиб!

— Я всего лишь ходил за одеждой.

— Но ты так долго не возвращался!

— У меня была лекция.

— Какая лекция может быть важнее собственной матери?!

— Вообще-то лекция была по теории травоведения.

— Вот видишь! — Амалия ткнула пальцем в сторону Любы. — А эта женщина уже успела занять твою лабораторию, выпить твою настойку, съесть твои бутерброды и довести кота до истерики!

— Навь не в истерике, — заметил Лютик.

— Я в творческом возбуждении, — уточнил я.

Глава 4

— Сыночек! — с облегчением выдохнула Амалия. — А я как раз тебя искала.

— Зачем? — насторожился Лютик.

— Я нашла тебе невесту! — торжественно объявила Амалия. — Мирина согласна выйти за тебя замуж.

Лютик побледнел.

— Мирина? Да она же терпеть меня не может!

— Ах, это неважно! — легкомысленно отмахнулась Амалия. — Отец на неё надавил, и ей просто некуда деваться. Всё-таки наше положение, связи, репутация семьи…

— Мама, я не собираюсь жениться на девушке, которой некуда деваться! — резко перебил её Лютик. — Я женюсь только на той, которая сама захочет выйти за меня замуж!

— Тогда ты навсегда останешься один! — всплеснула руками Амалия. — Ты пойми, дорогой: статус обязывает.

— Какой ещё статус, мама? — Лютик нервно усмехнулся. — Кроме принадлежности к семье Громовержцев, у меня нет ничего. И это ни к чему меня не обязывает.

— Но, Люцифер…

Мать Лютика уже собиралась снова завести свою любимую шарманку о долге, семье и приличиях, но тут снизу из холла послышался шум. Кто-то явно приближался, причём не пытаясь вести себя тихо.

— Братик, мы пришли намылить тебе ше… — прогремел один мужской голос.

— Разъяснить тебе правильную точку зрения, — перебил его второй.

— Да! — тут же согласился первый. — Именно разъяснить. В спокойной, конструктивной и, возможно, слегка болезненной форме.

Дверь распахнулась, и в лабораторию вломились двое мужчин лет тридцати.

Вы не поверите, но они были близнецами.

Правда, близнецами настолько разными, что я первое время считал, что один из них — результат неудачного эксперимента, а второго подменили в колыбели.

Первый был невысоким, худощавым, уже заметно лысеющим и обладал жидкой бородкой, которая, казалось, росла исключительно из чувства долга. Второй возвышался над ним почти на два метра, был широк в плечах и носил такую густую окладистую бороду, что в ней вполне могла поселиться небольшая семья лесных духов.

— Ой, а ты кто? — удивился первый, уставившись на Любу.

— Вообще-то невежливо обращаться к женщине, даже не представившись, — заметила она.

— Люба, знакомься, это мои братья, — поспешил взять ситуацию под контроль Лютик. — Это Лениниэль. Но мы зовём его просто Ленин.

Люба внимательно оглядела невысокого близнеца, задержала взгляд на его лысине и неожиданно спросила:

— А где кепка?

— Какая кепка? — растерялся Ленин.

— Ну как какая? Я видела памятник. Ленин должен быть в кепке. И ещё одна кепка у него в руке. Там всё именно так было!

Ленин ошарашенно открыл рот и несколько раз хватанул воздух, словно надеялся поймать подходящий ответ. Не поймал.

Лютик, заметив, как быстро назревает конфликт, решил срочно переключить внимание Любы и указал на второго брата:

— А это Пенсиваль. Но мы зовём его просто Пенси.

— Ага, значит, Пенси… — задумчиво протянула Люба. — Главное — не перепутать и не поменять последние буквы местами.

Пенси нахмурился.

— Я не понял…

— Это хорошо, — перебила его Люба. — Значит, пока ещё не поздно.

Пенси уже собирался сделать шаг вперёд, но Люба, похоже, только вошла во вкус.

— Кстати, а пенсионную реформу не вы случайно придумали? — спросила она. — А то, может, напакостили и потом в другой мир сбежали? Пока бабульки не собрались и не отдубасили.

— Какую реформу? — не понял Ленин.

— Неважно, — быстро вставил Лютик.

— Очень даже важно, — возразила Люба. — Бабушки — народ серьёзный. Не смотрите, что на вид хилые и слабые. По утрам, в час пик, в автобусе с сумками-тележками могут такого наворотить, что и магия не понадобится. За сидячее место, например, способны убить. Или сделать вид, что убили, а потом ещё и место занять.

Пенси недоверчиво посмотрел на Лютика.

— Она всегда так разговаривает?

— Это она ещё сдерживается, — пробормотал тот.

Ситуация становилась всё напряжённее. Ленин уже косился на дверь, Пенси сжимал кулаки, Амалия хмурилась, а я заранее выбрал место, откуда можно было быстро запрыгнуть на шкаф.

И тут Лютик совершил поступок, который мог спасти его жизнь, но окончательно разрушить душевное равновесие всей семьи.

— Знакомьтесь, — патетично произнёс он. — Это Любовь. Большая и чистая!

— Ну, уже не такая уж чистая, — посокрушалась Люба, оглядывая мантию Лютика. Та заметно пострадала: была помята, испачкана воском и местами покрыта чем-то зелёным. — И вообще, у неё химчистка скоро закончится.

— Любовь — моя невеста! — с прежним пафосом объявил Лютик.

Я прикрыл лапой глаза. Ой, что будет!

Конечно, клин клином вышибают, но такое заявление его семейство могло и не пережить.

Люба тоже явно собиралась возразить. Она уже набрала воздуха, открыла рот, посмотрела на Лютика, на его мать, на двух братьев и вдруг, видимо, сообразила, что перед ней открывается редкая возможность повеселиться.

— Да, именно, — уверенно подтвердила она.

В лаборатории повисла тишина. Ленин перестал хватать воздух. Пенси перестал хмуриться и просто уставился на брата.

Амалия медленно перевела взгляд с Любы на Лютика.

— И откуда же вы взялись? — подозрительно спросила она. — Как познакомились?

— Я её вызвал… — начал Лютик.

— На сайте знакомств, — перебила его Люба. — На «Мамбе». Скажи же?

Лютик замер, но быстро понял, что отступать некуда.

— Да, — кивнул он. — Она из другой страны. С «Мамбы».

— Ты бы ещё сказал, что она с Мумба-Юмбы, — прошипела Люба ему на ухо.

— А что? — неожиданно оживился Ленин. Он смотрел на девушку снизу вверх с неподдельным восхищением. — Красивая. Большая.

— Я не большая, а… — начала Люба.

— Очень большая, — уточнил Пенси.

— Это комплимент? — прищурилась она.

— Вполне, — осторожно ответил Ленин.

Амалия, до этого молча наблюдавшая за происходящим, вдруг покачнулась.

— Мама? — насторожился Лютик.

— Невеста… с «Мамбы»… из другого мира… — пробормотала Амалия.

— Мам, держись, — предупредил Лютик.

Но было поздно.

Амалия закатила глаза и рухнула в обморок.

Пенси едва успел её подхватить.

— Кажется, она не готова к семейному счастью, — заметила Люба.

— Это ещё цветочки, — мрачно сказал Лютик.

Я убрал лапу с глаз и посмотрел на него.

Лютик, похоже, тоже понял, что сказал лишнего.

Потому что в этот момент Ленин повернулся к нему и с энтузиазмом спросил:

— Братик, а когда свадьба?

Глава 5

Падать в обморок Амалия умела профессионально.

Она делала это изящно, красиво и всегда к месту. Причём обязательно вовремя — так, чтобы окружающие успели оценить масштаб трагедии, но не успели поймать её раньше, чем она эффектно опустится на руки ближайшего мужчины.

На этот раз ближайшим оказался Пенси. Он подхватил мать под плечи, а Лютик тем временем метнулся к сейфу за успокоительной настойкой.

Добежал, схватился за дверцу и вдруг вспомнил, что настойка, предназначенная для Амалии, недавно была выпита Любовью.

— Вот же… — пробормотал он.

Немного подумав, Лютик достал из сейфа ещё один пузырёк. Открыл его, но поить мать не стал. Видимо, предыдущий опыт научил его осторожности. Вместо этого он просто поднёс открытый флакон к носу Амалии.

Эффект оказался мгновенным.

Женщина закашлялась, резко дёрнулась и вскочила на ноги. При этом она напрочь забыла, что так выходить из обморока не принято — по крайней мере, если ты Амалия Громовержец, дама из приличной семьи и женщина, привыкшая падать с достоинством.

Но что вы хотите? Этой гадостью можно и мёртвого поднять.

Я уже не помню, для чего именно Лютик пытался приготовить это зелье. Кажется, он хотел помочь Ленину избавиться от облысения. Правда, результат оказался настолько сногсшибательным, что Ленин отказался не только пить настойку, но даже наносить её на голову.

Причём отказался категорически. Даже под угрозой вечной лысины.

С тех пор пузырёк стоял в сейфе, дверца которого закрывалась на кодовый замок. Код был сложным и секретным — он состоял из четырёх цифр: числа и месяца рождения Лютика.

Знали его все. Абсолютно все. Но, несмотря на это, никто не пытался забраться в сейф. Не из уважения к личным границам Лютика, конечно. Просто все прекрасно понимали: если уж содержимое сейфа способно поднять человека из обморока одним запахом, лучше не выяснять, что оно делает при случайном проглатывании.

Окончательно придя в себя, Амалия выпрямилась, поправила платье и направилась к выходу.

— Мне нужно переварить эту новость, — объявила она с таким видом, будто речь шла о государственном перевороте.

У самой двери Амалия вдруг остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Медленно обернулась и посмотрела сначала на Любу, потом на Лютика.

— А что… — задумчиво произнесла она. — Может, оно и к лучшему.

— Что именно? — не понял Лютик.

— Хоть какая-то, — загадочно закончила Амалия.

И, пошатываясь, вышла из лаборатории.

Братья отправились следом. Пенси поддерживал мать под локоть, а Ленин, уже переступив порог, вдруг остановился, обернулся и послал Любе воздушный поцелуй.

Люба поймала его двумя пальцами и демонстративно спрятала в карман.

— Кажется, я ему понравилась, — заметила она.

— Ленин влюбляется быстро, — мрачно сказал Лютик. — Обычно ещё до того, как узнаёт имя женщины.

— Практичный человек.

Когда дверь за родственниками закрылась, мы остались втроём: я, Лютик и Любовь.

Лютик несколько секунд молча стоял посреди лаборатории, растерянно глядя на свечи, пустой пузырёк от настойки и девушку в своей мантии. Потом собрался с духом и повернулся к Любе.

— Ты прости, что я вдруг объявил тебя своей невестой. Просто…

Он задумался, подбирая слова.

— Просто тебя достали, и ты схватился за первую попавшуюся соломинку, — понимающе кивнула Люба. — Я всё поняла.

— Именно. Если тебя не затруднит, пока я ищу способ отправить тебя домой, в твой мир, ты могла бы немного поизображать мою невесту? Это существенно облегчило бы мне жизнь.

— Хорошо, — согласилась Люба. — Но если будешь распускать руки…

— Не буду! — воскликнул Лютик и так резко вскинул обе руки, что едва не сбил свечу.

— А жаль, — вздохнула Любовь.

Лютик замер.

— Что?

— Я сказала: если всё же начнёшь распускать руки, то можно хотя бы делать это где-нибудь на кровати? На полу спать неудобно. Спина затекает, а пентаграмма впивается в бок.

Лютик покраснел так быстро, что я даже слегка испугался: вдруг сейчас снова начнётся какой-нибудь магический процесс.

— Ой… прости, — пробормотал он. — Я совсем забыл. Пойдём, я покажу тебе гостевую спальню. И вообще башню — где что находится.

— Особенно кухню, — предупредила Люба.

Первым делом они отправились туда.

Кухня встретила нас тишиной, пылью и таким унылым видом, будто еда покинула её много лет назад и до сих пор не решалась вернуться. Люба придирчиво осмотрела пустые шкафчики, провела пальцем по плите, посмотрела на серый слой пыли и открыла холодильный шкаф.

Внутри обнаружились одинокая банка горчицы, засохший лимон и нечто, что когда-то, возможно, было сыром.

Люба задумчиво покачала головой.

— М-да… Тут мышь повесилась.

— Где?! — немедленно бросился я проверять неучтенную мышь.

Я заглянул под стол, обследовал шкафчики, проверил пространство за плитой и даже сунул нос в мусорное ведро.

Но мыши нигде не было.

— Навь, вернись, — успокаивающе сказала Люба. — Это просто выражение такое. Так говорят, когда в доме еды шаром покати.

— Странные у вас выражения, — проворчал я.

Люба повернулась к Лютику:

— С кухней я ещё разберусь. Но сначала покажи спальню.

— Конечно.

— Только давай сперва вернёмся в лабораторию. Я там бутерброды оставила без присмотра.

Мы вернулись.

Из бутербродов к тому времени остался всего один, и выглядел он так, будто пережил осаду крепости. Хлеб подсох, сыр затвердел, колбаса приобрела подозрительный оттенок.

Но голод — великий мастер переговоров.

Люба честно разделила бутерброд пополам. Свою половину она осмотрела, понюхала, пожала плечами и вдруг извлекла из неё кусочек колбасы.

— Держи, Навь.

Она протянула его мне. Я съел колбасу, не раздумывая. Пожалуй, хорошая девушка. Пусть живёт у нас. Я не против.

Когда Лютик наконец проводил Любу до гостевой спальни, та окинула комнату внимательным взглядом. Мебель была покрыта тонким слоем пыли, на подоконнике стояли засохшие цветы, а кровать выглядела так, будто на ней давно никто не спал и не собирался.

— А постельное бельё у тебя чистое есть? — тоскливо спросила Люба.

— Есть! — неожиданно радостно ответил Лютик. — Мама со служанкой недавно присылала запасной комплект. Кажется, он лежал в шкафу.

— «Кажется» — это не очень обнадёживает.

— Нет-нет, я точно помню.

Лютик распахнул шкаф, вытащил оттуда стопку белья и чуть не уронил её на пол. К счастью, Люба успела подхватить простыню.

Когда кровать была застелена, принесённую Лютиком одежду Люба аккуратно сложила в шкаф. Затем зевнула так широко, что я решил: если понадобится, она вполне сможет проглотить небольшой артефакт.

— Что-то я очень устала, — призналась Любовь. — Можно я уже посплю?

— Конечно, — понимающе кивнул Лютик. — На тебя всё ещё действует успокоительная настойка.

— А я думала, это просто последствия знакомства с твоей семьёй.

— Это тоже возможно.

Лютик отступил к двери.

— Ты ложись, а я пойду к себе. Мне тоже, пожалуй, не помешает немного поспать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лютик.

Когда он вышел, Люба ещё раз оглядела комнату, поправила подушку и легла на кровать. Голова едва коснулась подушки, как она тут же отключилась.

Я устроился рядом, свернулся клубком у её тёплого бока и тоже задремал. После такого насыщенного дня сон был необходим всем.

Глава 6

Утром Люба разбудила меня вопросом, заданным прямо в лоб:

— Где в этом доме берётся еда?

Я задумался. Вопрос был непростой. Еда — вещь таинственная, почти магическая. Она исчезает из миски, появляется на столе, а иногда каким-то загадочным образом оказывается в мусорном ведре.

— Из холодильного шкафа, — наконец ответил я.

— А как она там появляется?

— Хозяин кладёт.

— А он откуда её берёт?

— Из холодильного шкафа.

Люба посмотрела на меня так, будто подозревала, что я издеваюсь. Затем тяжело вздохнула, махнула рукой и отправилась допрашивать Лютика.

Люцифер Аугустус Громовержец в это время сладко спал и даже не подозревал, какая опасность к нему приближается.

А приближалась к нему сама Любовь. Большая. Голодная. И явно не склонная к долгим объяснениям.

Люба для приличия один раз постучала в дверь его спальни. Не дождавшись ответа, тут же распахнула её и ворвалась внутрь.

Через несколько секунд из комнаты донеслось сонное:

— Что происходит?..

Ещё через мгновение Лютик был извлечён из-под одеяла, поднят за грудки и выставлен перед Любой в вертикальном положении.

— Где еда?! — рявкнула девушка.

Лютик, кажется, даже не проснулся. Он висел в её руках, как плохо развешенное пальто, и сонно пробормотал:

— На рынке, наверное…

— На каком рынке?

— На обычном…

— Где он находится?

— В городе…

— Как туда попасть?

— Выйти из башни… потом вниз… потом направо…

— Уже лучше, — одобрила Люба. — Одевайся. Мы идём.

Лютик наконец приоткрыл один глаз.

— Куда?

— На рынок, конечно!

— Зачем?

Любовь медленно наклонилась к нему.

— За едой.

Лютик открыл второй глаз и, кажется, окончательно осознал, что его утро началось неудачно.

— Может, я сначала умоюсь?

— Если хочешь, можешь умыться на рынке. Одевайся!

— А завтрак?

— Вот именно. За ним мы и идём.

Люба отпустила его, и Лютик рухнул обратно на кровать. Правда, тут же вскочил, потому что понял: если он снова ляжет, его, скорее всего, понесут на рынок прямо в пижаме.

— Навь, ты с нами? — спросила Люба.

— А рыбку купишь? — решил поторговаться я.

— Конечно, куплю. За деньги твоего Лютика я тебе всё что угодно купить готова. Кстати, а чем он тебя тут кормит?

Я вздохнул как можно тяжелее и печальнее.

— Да чем придётся. Обычно из трактира что-нибудь приносит. Но там всё невкусное: варёное, да ещё и со специями.

— И тебя этим кормят? — возмутилась Любовь. — Безобразие!

Я снова вздохнул и сделал самые несчастные, голодные и обречённые глаза в мире.

Разумеется, выглядел я при этом не слишком убедительно. Во-первых, я был довольно упитан. Но это не жир — это кость пушистая. Во-вторых, Амалия регулярно меня подкармливала. А на случай внезапного голода у меня в подвале было организовано мышиное гнездо.

Кстати, со вчерашнего дня я не проводил там инвентаризацию. Непорядок.

Пока я размышлял о запасах, Люба оделась в юбку и блузку, которые принёс ей Лютик. Одежда сидела на ней не идеально, но зато хотя бы не трещала по швам — а это уже можно было считать успехом.

Сам Лютик натянул на себя что-то мятое и бесформенное. Кажется, он извлёк это из шкафа, не просыпаясь и не глядя.

Интересно, он хоть глаза при этом открывал?

Я же отправился в путь в своём повседневном наряде — чёрной пушистой шкурке.

До рынка я ехал на плечах Любы, изображая роскошную горжетку. Лютик шёл рядом, держась за её руку. Вернее, Люба вела его под локоть, как заблудившегося родственника.

Он двигался покорно, обречённо и без малейшего энтузиазма.

Делать покупки Лютик не любил. Сегодня же ему предстояло исполнять сразу несколько ролей: проводника, переводчика, советчика и кошелька.

К тому же Люба совершенно не разбиралась в местных деньгах и понятия не имела, сколько должны стоить продукты.

— Не переживай, — сказала она ему по дороге. — Если что-нибудь будет непонятно, я спрошу.

— А если я не буду знать ответа?

— Тогда спросим у продавца.

— А если он нас обманет?

— Не обманет.

— Почему?

— Потому что я ему не позволю.

Судя по лицу Лютика, он впервые задумался, кого именно из них двоих следовало опасаться больше — торговца или Любы.

На рынке было шумно, тесно и очень многолюдно. У прилавков толпились покупатели, торговцы перекрикивали друг друга, зазывалы расхваливали свой товар, а запахи жареного мяса, свежего хлеба, специй и рыбы смешивались в такой плотный ароматный клубок, что я едва не спрыгнул с плеч Любы прямо в ближайший котёл.

Люба передвигалась по рынку уверенно, словно родилась среди прилавков и всю жизнь только и делала, что пробивалась через толпу. Она раздвигала людей своим мощным телом, тащила на буксире Лютика и одновременно успевала рассматривать товар.

Подходя к очередному прилавку, Люба спрашивала цену, внимательно слушала торговца, цокала языком и называла свою. Разумеется, она называла сумму в несколько раз меньше.

После этого начинался торг.

— Да что это за мясо?! — возмущалась она, тыкая мне под нос очередной аппетитный кусок свежайшей говядины. — Ты посмотри на него! Да его даже мой кот есть не будет. Правда, Навь?

Я согласно кивал. Конечно, не буду.

А вы пробовали спорить с голодной женщиной, которая держит в руках нож и считает себя специалистом по мясу? И правильно, что не пробовали. Вот и я не стал.

— Женщина, это отборная говядина! — кричал торговец.

— Отборная? У кого вы ее отобрали? Да ей только сапоги чистить!

— За такую цену я сам себе в убыток торгую!

— Тогда не торгуй. Я найду мясо получше.

— Ладно, хорошо, сколько дадите?

— В три раза меньше.

— Да вы с ума сошли!

— Нет. Но могу начать.

После этого торговец обычно сдавался.

Примечательно, что каждый раз, когда Люба, отстояв очередной продукт по подозрительно низкой цене, отходила от прилавка, продавец потирал руки так, будто продал товар втридорога.

— Хорошо поторговались! — удовлетворённо вздыхал он. — Какая женщина!

А затем кричал ей вслед:

— Приходите ещё! С вами приятно иметь дело!

Лютик наблюдал за всем происходящим с выражением человека, который присутствует при великом природном явлении, но не понимает его законов.

Через некоторое время корзина наполнилась мясом, овощами, хлебом, сыром, крупами, фруктами и ещё множеством вещей, названия которых я не запомнил. Люба настаивала, что в доме обязательно должны быть «нормальные продукты», а не только засохшие бутерброды и подозрительные настойки.

Уходили мы с рынка с полной корзиной. Корзину, разумеется, тащил Лютик. Она была настолько огромной, что временами скрывала его целиком. Из-за ручек виднелись только его растрёпанные волосы и край мя­той рубашки.

Я снова устроился на плече Любы и наблюдал, как хозяин героически преодолевает последние шаги до выхода с рынка.

— Слушай, — наконец спросил он, — как тебе это удаётся? Я за все эти продукты заплатил бы как минимум в два раза больше. А ты ведь сама говорила, что не разбираешься в наших деньгах и ценах.

— Тоже мне проблема! — фыркнула Любовь. — Я просто на ту цену, которую называли продавцы, сразу предлагала в три раза меньше.

— Но почему они соглашались?

— Если цена завышена, в процессе торгов продавец обычно снижает её до приемлемой. Иногда даже ниже. Главное — уверенно смотреть и не первой отводить взгляд.

— А если он не согласится?

— Тогда уходишь.

— И всё?

— И всё. Обычно после этого тебя догоняют и соглашаются.

Лютик задумался.

— А если я буду так торговаться?

Люба оценивающе посмотрела на него.

— У тебя не получится.

— Почему?

— Ты слишком вежливый. И лицо у тебя виноватое.

Я посмотрел на Лютика.

Она была права.

Лютик действительно выглядел так, будто просит прощения уже за то, что подошёл к прилавку.

Мы почти ушли с рыночной площади, когда один из торговцев высунулся из-за своего лотка и крикнул Любе:

— Приходите завтра! Я специально для вас оставлю лучшие куски!

— Обязательно! — ответила она.

Лютик побледнел.

— Завтра?

— Конечно, — сказала Любовь. — Надо же пополнить запасы.

Я довольно замурлыкал.

Пожалуй, жизнь с иномирянкой начинала мне нравиться. Особенно та её часть, где в доме наконец-то могла появиться свежая рыба.