Белоснежное утро

Глава 1

Утро началось с того, что кофеварка сдохла.

Лена стояла перед ней в своём белоснежном платье. Она надевала его каждый первый понедельник месяца. Платье от Валентино, из коллекции «Ангел в мраморе», было сшито из редчайшей смеси шёлка и нановолокна — материал дышал, не мялся и обладал свойством отталкивать любые загрязнения на молекулярном уровне. Его создавали полгода для женщины, которая заплатила за него как за подержанный автомобиль, и Лена никогда об этом не жалела.

Она держала в руке пустую чашку из лимитированной коллекции и смотрела на мигающую красную лампочку кофеварки с таким выражением, с каким смотрят на труп близкого родственника, которого никогда особенно не любили. Лена нажала кнопку перезагрузки. Кофеварка мигнула три раза и издала звук, похожий на предсмертный хрип астматика.

— Прекрасно, — сказала Лена вслух. Голос не дрогнул.

Она поставила чашку на столешницу, развернулась на каблуках домашних туфель и направилась в прихожую. Белое платье струилось за ней, не зацепляясь ни за угол стола, ни за ручку ящика — платье давно выучило траектории своей хозяйки и знало, что от него требуется.

В прихожей Лена сняла домашние туфли, поставила их на полку и открыла шкаф, чтобы выбрать сумочку. Тёплый мраморный пол приятно холодил босые ступни. Она никогда не призналась бы вслух, но это чувство — прохлада настоящего камня, добытого в итальянских Альпах, под босыми ногами в шесть утра — было одной из немногих вещей, которые возвращали ей ощущение реальности.

Дверь открылась сама.

В дверном проёме стоял человек в полном рыцарском доспехе. Не костюм из фольги и кожзама, а самую настоящую кирасу, поцарапанную, во вмятинах, с тусклым благородным блеском металла, который не производят на заводах по изготовлению реквизита для реконструкторов.

— Лена, — сказал рыцарь. Голос из-под забрала звучал глухо, но она узнала его сразу. Андрей. Бывший. Тот самый, который три года назад ушёл на фестиваль «Щит и Меч» и вернулся другим человеком. Буквально.

— У тебя есть ключи, — констатировала Лена, передумав брать сумочку.

— Это важно. Портал в ванной снова открылся. Она здесь.

Лена подняла бровь. Всего одну. Этого жеста хватило бы, чтобы парализовать младшего менеджера на планерке, но на Андрея он не подействовал. Андрей уже давно был за гранью паралича.

— Кто здесь?

— Моя жена.

Лена медленно опустила руку с сумочкой.

— У тебя нет жены.

— Есть. Из другого мира. Я же тебе говорил.

— Ты говорил мне много чего, Андрей. Ты говорил, что драконы существуют. Ты говорил, что король Артур был женщиной. Ты говорил, что у тебя аллергия на кошачью шерсть, хотя у нас никогда не было кота.

— У нас никогда не было кота, потому что у меня аллергия.

Лена открыла рот, чтобы ответить, но с балкона раздался звук — негромкий, но отчётливый. Звук падающего тела.

Они переглянулись. Андрей первым двинулся к балкону, гремя доспехами, Лена — за ним, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному мрамору. Пол отражал её белую фигуру, как зеркало, и она двигалась так легко, будто её ступни не касались камня вовсе.

На балконе, свернувшись калачиком на старом матрасе, который Лена велела выбросить ещё в прошлом месяце, лежала девушка. Лет двадцати, не больше. Грязные светлые волосы разметались по подушке без наволочки, лицо было прекрасным — той нечеловеческой, пугающей красотой, которая бывает у иконописных мадонн или у девушек с тяжёлой формой анорексии, когда организм уже сжёг себя изнутри, оставив только кости и глаза.

Глаза были открыты и смотрели на Лену.

— Привет, — сказала девушка. Голос хриплый, но мелодичный. — Тут холодно.

— Кто вы? — спросила Лена.

— Никто. Я никто. Я спала на вокзале, а потом пришла сюда. Дверь была открыта.

— Дверь была закрыта.

Девушка пожала костлявыми ключицами, выглядывающими из рваного свитера.

— Для меня была открыта.

Андрей смотрел на девушку с выражением, которое Лена идентифицировала как «мужчина увидел красивую девушку и временно отключил кору головного мозга». Она вздохнула.

— Вставайте. Идите в душ. Я дам вам чистую одежду. Потом поговорим.

— Лена, — начал Андрей.

— Потом, — отрезала Лена. — У меня переговоры в десять.

Она развернулась и пошла в спальню за одеждой, но сделать ей этого не дали.

В коридоре, прямо напротив ванной, стояла женщина.

Лена замерла.

Женщина была прекрасна. Не так, как та, на балконе — не болезненной, выжженной красотой, а красотой стихии. Волосы струились по плечам, переливаясь цветами, которых не бывает в природе: синий, зелёный, серебряный, и всё одновременно, как северное сияние, которое решило причесаться. Кожа отдавала лёгким свечением, как экран смартфона на минимальной яркости. Одежда — если это можно было назвать одеждой — состояла из слоёв прозрачной ткани, которая двигалась сама по себе, независимо от тела.

Но главное были глаза. Вертикальные зрачки. Как у кошки. Как у змеи. Как у существа, которое смотрит на человека и видит не личность, а временную конструкцию из мяса и мыслей.

— Ты, — сказала женщина голосом, в котором звенели колокольчики и шумела листва. — Та, что была до меня.

— Здравствуйте, — сказала Лена. — Вы, вероятно, супруга Андрея.

Женщина моргнула. Зрачки сузились.

— Он говорил обо мне?

— Он говорил много чего. Вы не могли бы подождать в гостиной? Я сейчас налью чай.

— Чай, — повторила женщина с таким видом, будто Лена предложила ей выпить жидкий азот. — В моём мире мы не пьём чай. Мы пьём свет утренней звезды.

— У нас в чайнике свет утренней звезды закончился. Подождите в гостиной, пожалуйста.

Лена прошла мимо феи (а это, очевидно, была она — настоящая, не ряженая девчонка из тик-тока, а существо из другого измерения) и направилась в спальню. Фея смотрела ей вслед с выражением, которое сложно было распознать — то ли уважение, то ли замешательство, то ли желание превратить нахальную смертную в жабу.

В спальне Лена открыла шкаф, достала чистое полотенце, простую футболку и штаны. Когда она вышла обратно, в коридоре никого не было, но из гостиной доносились голоса. Три голоса. Андрей, фея и... старуха.

Лена вошла в гостиную и увидела бабу Шуру.

Некогда известную на всю страну прима-балерину, а сейчас просто соседку снизу, известную всему подъезду тем, что кормила голубей с балкона, писала жалобы в УК на шум в любое время суток и утверждала, что видела «зелёного человека» в мусоропроводе. Она сидела в Ленином кресле. В халате, в тапочках на босу ногу, с тростью — прямой, с горизонтальной резной ручкой из чёрного дерева, на которой крепился огромный, похожий на рубин, камень.

— А, хозяйка, — сказала баба Шура, глядя на Лену водянистыми, но цепкими глазами. — Шум у тебя с утра пораньше. Грохот, лязг. Кто это у тебя в доспехах ходит? Военный?

— Здравствуйте, баба Шура. Это мой... гость.

— Гость, — баба Шура хмыкнула, демонстрируя отсутствие нескольких зубов. — А эта? — она кивнула на фею, которая стояла у окна и смотрела на улицу с выражением ужаса и отвращения одновременно, как человек, впервые увидевший, как делают колбасу. — Тоже гостья?

— Тоже.

— А девка на балконе?

Лена закрыла глаза на секунду.

— Вы заходили на балкон?

— А чего мне заходить? У меня уши есть. Слышала, как она дышит. Тяжело дышит. Голодная, поди.

Лена открыла глаза. В гостиной теперь было: рыцарь в доспехах, который сидел на краю дивана и смотрел на фею взглядом нашкодившей собаки; фея из параллельного мира, которая пыталась не касаться ничего в комнате, как будто мебель была заразной; баба Шура, восседавшая в кресле как прокуратор над народом; и на подходе — бездомная красавица, которую Лена так и не успела отправить в душ.

Лена почувствовала, что начинает терять самообладание. Чтобы выиграть время, она повернулась к огромному — в полтора человеческих роста — зеркалу на стене и притворилась, что любуется только что надетым платьем. Любоваться было чем. Безупречная белизна ткани в отражении вернула ей чувство уверенности.

Она снова повернулась к незваным гостям.

— Чай, — сказала Лена. — Я налью чай.

Пришлось налить и поставить чайник, потому что кофеварка сдохла. Пока вода грелась, Лена успела выдать девушке с балкона полотенце и футболку, отправить её в душ с чёткой инструкцией «не закрываться, дышать паром, через пятнадцать минут выходите», и нарезать бутерброды. Простые. С бужениной. Люди, которые не ели несколько дней, не нуждаются в трюфельном масле.

Вода закипела. Лена заварила чай в большом фарфоровом чайнике — единственном, что осталось от бабушки, которая была не сумасшедшей, а просто несчастной, и умерла в девяносто два года с мыслью, что жизнь была слишком длинной.

Она поставила чайник на поднос, добавила чашки, сахарницу, молочник, нарезанный лимон. Бутерброды на отдельной тарелке. Всё это она внесла в гостиную с видом официанта в ресторане с тремя мишленовскими звёздами — спокойно, плавно, без единого лишнего движения.

— Прошу к столу, — сказала Лена.

Никто не двинулся.

— Я сказала: прошу к столу.

Андрей встал первым. Привычка. Фея посмотрела на него, потом на Лену, потом на стол, и медленно, с видом королевы, которая снизошла до крестьянской трапезы, двинулась к стулу. Баба Шура поднялась из кресла с кряхтением, опираясь на трость. Бездомная девушка вышла из душа в Лениной футболке, которая висела на ней как парус на мачте, и села за стол молча, не дожидаясь приглашения.

Лена села во главе стола.

Белое платье легло идеальными складками. Чай был налит. Бутерброды разложены. За окном апрельское солнце пыталось пробиться сквозь тучи, и свет падал на стол полосами — на рыцарские доспехи, на переливающиеся волосы феи, на морщинистое лицо бабы Шуры, на бледное лицо бездомной девушки, которая ела бутерброд так, будто впервые видела и хлеб, и буженину.

— Итак, — сказала Лена, отпивая глоток чая. — Давайте по порядку. Андрей, ты первый.

— Я же говорил, — начал Андрей, снимая шлем. Под шлемом было лицо, которое она помнила — скуластое, с глубоко посаженными глазами, только теперь между бровями залегла морщина, которой раньше не было, а виски тронула седина. — Портал в ванной. Он открывается каждые три года. Я первый раз попал туда случайно. Прожил там пять лет, по местному календарю. Потом меня выкинуло обратно. Я пытался тебе объяснить...

— Ты пытался объяснить, что сражался с драконами и пил эль с королём Артуром.

— Это была не метафора, Лена. Я действительно сражался с драконами. — Он кивнул на фею. — Она была моим командиром. Мы поженились по законам их мира. Я не мог вернуться, пока не выполнил клятву. А когда выполнил — меня вышвырнуло. Без предупреждения. Я даже попрощаться не успел.

— Ты бы успел, если бы ты хотел, — отрезала фея. От её голоса зазвенела посуда на столе. — Но ты исчез, даже не попытавшись. Я искала тебя три года. Три года, Андрей. Я прожгла семь слоёв реальности, чтобы найти этот жалкий мирок, где поедают мертвых животных и запивают их кипячёной водой с листьями.

— Чай, — поправила Лена. — Это называется чай.

Фея посмотрела на неё. Вертикальные зрачки расширились, стали почти круглыми.

— Ты не боишься меня.

— Это было бы нерационально.

— Я могу превратить тебя в камень.

— Вы не превратите. Вы в моём доме, пьёте мой чай, и вы, судя по всему, разумное существо. Разумные существа не превращают в камень хозяек, которые их накормили.

Фея открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Андрея. Андрей смотрел в чашку.

— Она всегда такой была? — спросила фея.

— Всегда, — сказал Андрей с какой-то тоской в голосе.

Бездомная девушка, которая уже съела три бутерброда и запила их двумя чашками чая, подняла глаза.

— А вы кто? — спросила она, глядя на бабу Шуру.

— Я соседка, — сказала баба Шура. — Снизу живу. А ты кто?

— Я не знаю, — честно ответила девушка. — Я потеряла память. Помню только, что шла. Долго шла. А потом оказалась здесь.

— На вокзале ты была, — сказала Лена. — По крайней мере, так ты сказала.

— Я не помню, что говорила. Я просто... пришла. Дверь была открыта.

— Дверь была закрыта, — повторила Лена.

Девушка пожала плечами. Жест был таким же, как на балконе, но теперь, в чистой одежде, с умытым лицом, она выглядела иначе. В ней проступало что-то... неправильное. Слишком правильные черты. Слишком симметричное лицо. Как у куклы. Как у...

— Она не человек, — сказала фея, не глядя на девушку. — Она суккуб. Или инкуб. В этой форме — сложно определить. Питается жизненной энергией. Высасывает из всего вокруг, как паразит.

Девушка побледнела. Или показалось, что побледнела — она и так была белее бумаги.

— Я не... я не знаю, кто я. Я просто...

— Ты чувствуешь голод, — перебила фея. — Не такой, как от еды. Другой. Глубокий. Тебе нужно прикасаться к людям и вещам. Брать их силу.

Девушка молчала. Её руки дрожали.

— Хватит, — сказала Лена. — Это мой дом. В моём доме не диагностируют гостей, не превращают в камень и не пугают людей, которые и так в уязвимом положении.

Фея посмотрела на Лену долгим взглядом. Потом усмехнулась. Усмешка была нечеловеческой — слишком широкой, слишком белой, слишком острой.

— Ты интересная, — сказала фея. — Ты сидишь за столом как ни в чём не бывало и ведёшь беседу с существом из другого измерения, и тебя даже не беспокоит, что прямо рядом с тобой голодный паразит и... — она посмотрела на бабу Шуру, — и эта.

— А что я? — баба Шура обиделась. — Я чем хуже?

— Ты просто старуха, — фея пожала плечами. — Ничего особенного.

Баба Шура нахмурилась. Её пальцы, унизанные артритными суставами, сжались на трости.

— Ничего особенного, значит? — сказала она тихо. — А ну глянь сюда.

Она подняла руку с тростью. Огромный камень на трости неожиданно полыхнул алым — так ярко, что все за столом зажмурились. Даже Лена, хотя она сделала это на долю секунды позже остальных, и никто этого не заметил.

Когда свет погас, в центре стола горела свеча. Настоящая, восковая, с живым пламенем, которое тянулось к потолку. Капли воска стекали на фарфоровую тарелку, как будто свеча стояла здесь уже давно.

— Вот тебе и клюка, — выдохнул Андрей.

— Бабушкина, — сказала баба Шура с неожиданной гордостью. — Ещё с тех времён. Когда времена были... другие. И люди тоже!

Фея смотрела на камень. Впервые за всё утро её лицо выражало не презрение, а... что-то вроде благоговения. Или жадности.

— Камень Королей, — сказала фея тихо. — Откуда у смертной это?

— Не твоё дело, — огрызнулась баба Шура. И тут же зачем-то добавила: — Бабка моя у цыганки выменяла.

— Твой мозг слишком слаборазвит, чтобы управлять им, — сказала фея. Голос её звучал спокойно, почти ласково, но слова были как лезвия. — Камень требует воли, концентрации, структуры. А у тебя, женщина, нейронные связи распадаются быстрее, чем ты успеваешь их использовать. Ты можешь зажечь свечу. А что дальше? Ты даже не представляешь, на что способен этот артефакт в руках того, кто умеет мыслить.

Тишина за столом стала плотной, как бетон.

Баба Шура медленно, очень медленно, покраснела. Сначала щёки, потом шея, потом лысеющая макушка. Рука с тростью задрожала — от обиды или от ярости, непонятно.

— Ах ты, — прошептала она. — Ах ты, дрянь разноцветная. Я тебе покажу «слаборазвитый мозг». Я тебе покажу «нейронные связи». Я этих ваших фей в молодости знала. Приходили, когда вода в колодце портилась. Красивые, как ты. И такие же наглые.

— Баба Шура, — начала Лена.

— Молчи! — старуха вскочила, опираясь на трость. — Ты, девка в белом, тоже хороша. Пустила в дом черт знает кого, сидишь, чай попиваешь, как ни в чём не бывало. А я тебе что, соседка или так, мебель?

— Вы соседка, — сказала Лена спокойно. — И я вас очень уважаю. Но, пожалуйста, сядьте.

— Не сяду! — баба Шура перехватила трость двумя руками, а когда развела их в стороны, трость уже была в левой руке, а камень — в правой. Он снова затеплился алым светом, на этот раз совсем не ярким, а сама рука вдруг стала белой, без единого пятнышка — единственное молодое место на теле бабы Шуры. — Хочешь, говоришь, умную? Хочешь, мозг у тебя развитый? А вот мы посмотрим!

Неожиданно баба Шура застыла как изваяние. Свет камня резко погас. Рядом с бабой Шурой стояла бездомная девушка и слегка касалась ладонью её локтя. Глаза девушки были закрыты, лицо озарялось выражением неземного блаженства.

— Силу, дай мне силу, — прошептала она одними губами, но тут же отпрянула в сторону и с криком отдёрнула руку от локтя бабы Шуры, будто это был раскалённый металл. Камень Королей выпал из руки бабы Шуры и ударился о деревянную поверхность стола. По гостиной прошла волна — не звуковая, не физическая, а какая-то другая, глубинная, как будто само пространство вздрогнуло. Свеча в центре стола вспыхнула ярче и погасла. Баба Шура безвольно опустилась на стул, глядя в пространство перед собой. Бездомная девушка тихо всхлипывала, прижимая к груди свою руку, было похоже, что она действительно её обожгла.

Фея, которая всё это время наблюдала за камнем, не двигалась ещё несколько секунд. Потом уголки её губ поползли вверх.

Это была не улыбка.

Это была демонстрация. Медленное, торжественное превращение прекрасного лица в маску чистого, незамутнённого зла. Её зрачки вытянулись в вертикальные щели, губы обнажили зубы — все до одного, острые, как иглы, и в горле зародился звук.

Смех.

Он нарастал постепенно. Сначала — шёпот, шипение, как от горячего металла, брошенного в воду. Потом — низкий, вибрирующий рокот, от которого задребезжали чашки в серванте. Потом — настоящий смех, демонический, торжествующий, многоголосый, как будто в гостиной смеялась не одна фея, а целый хор существ, которые ждали этого момента тысячелетия.

Бездомная девушка прекратила всхлипывать, и её глаза — слишком большие, слишком красивые — наполнились ужасом. Она попятилась к выходу, но споткнулась о лежащую на полу трость и схватилась за стул, на котором сидела баба Шура, уже начинавшая приходить в себя.

Фея медленно, с наслаждением, протянула руку к камню.

И Лена взяла его первой.

Это произошло так быстро, что никто не успел моргнуть. Её рука — белая, с идеальным маникюром, без единого украшения — метнулась к столу, пальцы сомкнулись на камне.

Камень в её ладони вспыхнул — один раз, коротко, и успокоился. Как будто узнал хозяйку.

Смех оборвался.

Фея замерла с вытянутой рукой, с открытым ртом, с вертикальными зрачками, которые расширились до круглых чёрных дыр. Её лицо застыло в выражении, которое не укладывалось в человеческую психологию — это было не удивление и не гнев, это было что-то вроде сбоя программы. Системной ошибки. Существо, которое не сталкивалось с отказом тысячу лет, вдруг получило отказ от смертной в белом платье.

Андрей смотрел на Лену с выражением человека, который только что понял, что все эти годы жил с кем-то, кого совершенно не знал.

Баба Шура приоткрыла беззубый рот.

Бездомная девушка просто смотрела, и в её глазах — впервые за утро — мелькнуло что-то похожее на надежду.

Лена сидела во главе стола. Белое платье сияло в полосах апрельского солнца. Камень Королей лежал в её ладони — массивный, древний, пульсирующий алым светом, который теперь бился в такт её сердцу.

Она посмотрела на фею. На Андрея. На бабу Шуру. На девушку.

— Я хочу, — сказала Лена тем же голосом, каким обсуждала квартальные отчёты, — чтобы они все исчезли.

Она щёлкнула пальцами.

Звук получился сухой, отчётливый. В нём не было магии. В нём была уверенность человека, который привык, чтобы его слушались.

Фея исчезла первой. Не растворилась в воздухе, не рассыпалась искрами — просто перестала быть. Секунду назад она стояла с вытянутой рукой и перекошенным лицом, а в следующую секунду на её месте была пустота, и солнечный свет падал на пустой стул без всякой помехи.

Андрей исчез вторым. Вместе с доспехами. Вместе со шлемом, который он так и держал в руках. Вместе с морщиной между бровей и сединой на висках.

Баба Шура исчезла третьей. Трость, которую она едва успела поднять, снова упала на пол с глухим стуком, и это был единственный звук, который подтверждал, что она здесь была.

Бездомная девушка исчезла последней. Она сидела на полу, сжавшись в комок, и её огромные глаза смотрели на Лену с выражением... благодарности? Облегчения? Исчезая, она улыбнулась. Первый раз за утро.

На кухне неожиданно включилась кофеварка. Было слышно, как смололись зёрна, а затем горячий напиток вылился в поддон. Потом стало тихо.

Лена посидела минуту. Потом встала, поправила платье — хотя поправлять было нечего, оно сидело идеально — и прошла в прихожую. Камень в её руке был тёплым, но не горячим. Комфортная температура. Как хороший чай.

Она открыла сумочку, достала телефон. На часах было 09:47. Она ещё успевает на переговоры.

Лена заказала такси через приложение, а затем набрала номер, который знала наизусть.

— Добрый день, — сказала она в трубку после второго гудка. — Я хотела бы заказать услугу клининга.

Пауза.

— Да, квартира. Да, срочно. Нужно убрать... — она оглянулась на гостиную. Стол с недопитым чаем. Бутербродные крошки. Трость бабы Шуры на полу. Свеча на фарфоровой тарелке, которая теперь просто свеча, без пламени, без магии, обычная восковая свеча, которую можно выбросить. — Нужно убрать всё. Да, стандартный набор. И желательно сегодня.

Она слушала ответ, кивая, хотя собеседник её не видел.

— Спасибо.

Лена положила трубку. Посмотрела на красный камень в руке. Покрутила его в пальцах. Камень блеснул в солнечном луче, и на секунду в его глубине показалось что-то — лицо? Тень? Отражение мира, которого нет?

Лена положила камень в сумочку, в отделение для мелочи, рядом с запасной помадой и ключами от офиса.

Потом подошла к окну, распахнула его настежь — впустить свежий воздух, выветрить запах воска, старческих духов и того, другого, неуловимого, чем пахнут существа из миров, где не бывает клининговых служб.

Ветер шевельнул белоснежное платье. За окном чирикнула птица. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Мир возвращался в нормальное русло.

Лена улыбнулась.

Не демонически. Не торжествующе. Просто — уголками губ, чуть-чуть, так, как улыбается женщина, которая знает, что после любого хаоса наступает порядок. А если не наступает — она его наведёт сама.