Белоснежка для дознавателя

Глава 1. Ирония судьбы

Если ваши желания сбываются,

не жалуйтесь!

— Пирожки горячие, пирожочки! С малиной, брусникой, яблоками!

— Отправился рыцарь однажды в похо-од, ой-ле-ле-ле…

— А вот кому пряников медовых, пряничков!

— Осталася ждать его женка-краса, ой-ла-ла-ла…

— Сбитень горячий! Яблочный! Медовый! Грейтеся, люди добрые!

— Куды прешь, орясина!

— А ты тута локти не расставляй!

Толпа кипела и бурлила, словно ведьмин котел на огне. Лоточники и зазывалы, певцы и фокусники перекрикивали друг друга, детишки тянули мамаш и нянек к леденцам, пряникам и качелям, почтенные отцы семейств обменивались праздничными поздравлениями за кружкой горячего вина, щедро сдобренного пряностями, холостые парни мерялись удалью в состязаниях под заинтересованными взглядами хихикающих девиц…

Одним словом, шум, сумбур и мракобесие.

Мракобесие почему? А потому что происходило все это на главной площади славного города Киартона, как раз между ратушей и дворцом королевского наместника, главным украшением площади служила могучая, высоченная ель, густо увешанная пряниками, конфетами, красными сочными яблоками, усыпанная таинственно мерцающими колдовскими огоньками. И время для веселья вокруг елки было самое что ни есть подходящее — начало второго месяца зимы. Вот только ни о каком Новом Годе в этом мире слышать не слышали, а праздновали… а черт их разберет, что они праздновали! Называлось это «Три ночи Тьмы», или, по-простому, «Три Ночи», и считалось, что шум, радость и веселье в эти ночи на весь год отгоняет нечисть. Чем больше шума и радости, тем лучше отгонит.

Абсурд. Особенно для мира, где ведьмы и колдуны — вполне себе уважаемые члены общества.

Может, все дело в том, что сегодня Вера особенно сильно тосковала по дому? По мандаринам, оливье и «Голубому огоньку», по толпам на предновогодних распродажах и мешавшим спать фейерверкам, даже по надоевшей, до последнего кадра знакомой «Иронии судьбы».

У нее здесь своя ирония судьбы. Даже не ирония, а полноценный сарказм.

Жила себе — не хуже и не лучше других, но в целом неплохо. Дом-работа, работа-дом, одним словом, колея и рутина. Да только колея — привычная и спокойная, и ни о каких переменах Вера не мечтала. Разве что машину поменять и, может быть, в дополнение к бассейну начать ходить на фитнес.

А тем временем в другом мире ведьма Верея из города Киартона начудесила что-то не то… а может, как раз то, что и хотела? Не спросишь ведь. Налицо, как говорится, результат: Вера оказалась в теле старой ведьмы, а ведьма заняла еще относительно молодое, подтянутое, ухоженное тело бухгалтера Веры Васильевны, а заодно ее двухкомнатную квартиру вместе с ипотекой и рабочий кабинет. У-у-у… убила бы захватчицу! Но получилось только посмотреть, и то в самый первый день, пока остаточная связь еще не разорвалась. Что ж, по крайней мере, Вера успела убедиться, что ее доброе имя грамотного специалиста не будет опозорено, а дому не грозит потоп или взрыв газа: как ей передались все умения ведьминой тушки, так и ведьма получила весь багаж знаний и навыков современной женщины с высшим образованием.

Неравноценный обмен! Променять пусть и провинциальный, но вполне пригодный для нормальной жизни город-миллионник на «славный город Киартон» — аж на пять с чем-то тысяч жителей, с тесными лавками и трехдневной ярмаркой вместо супермаркетов, с грязным месивом под ногами вместо чистых тротуаров и городского транспорта, с почтовыми голубями, курьерами и глашатаями вместо телефона и интернета, а уж о бытовухе и говорить нечего. Тоска. И длится эта тоска вот уже почти месяц.

Да плюс еще магия, которую трезвомыслящая Вера всю сознательную жизнь считала бессовестным шарлатанством. Хотя — нет худа без добра! — оказалось, что в быту это самое «шарлатанство» очень даже помогает. За неимением техники, водопровода и центрального отопления — так просто за счастье! Топить дровяную печку и таскать ведра с водой Вера уж точно не нанималась.

И все-таки, ладно бы в простую горожанку. Да хоть и в ведьму — полбеды! Но Верея была городской ведьмой, официально нанятой на работу во благо процветания Киартона и безопасности горожан. «Официально» — то есть через клятву, которую ни разу не отменяет замена души, сущности, памяти или чем там еще эта зараза поменялась, потому что клятва завязана на кровь и магию. А магия никуда не делась. И Вере деться было некуда. А душа не принимала такой жизни. Даже мечталось иной раз, что все это — морок, бред, а она лежит где-нибудь в коме и когда-нибудь очнется. Откроет глаза, а вокруг — привычный мир, и все пойдет по-старому.

Но пока приходилось брать, что дают, и отрабатывать даденное. Вот как сейчас. У городских ведьм на этом совсем не новогоднем шабаше вполне определенная роль, от которой никак не получится отвертеться. И вместо того, чтобы гордо проигнорировать народные гулянья и пересидеть шумные ночи в тишине и покое, нужно выплясывать с бубном вокруг котла на потеху публике. Кино, да и только! «Макбет» местного разлива: костер, котел, три ведьмы завывают дурными голосами дурно рифмованный наговор, опять же призванный нечисть отпугнуть. Как будто сами ведьмы — «чисть», тьфу!

— Тварям Бездны — в Бездне сидеть, тварям Грани — за Гранью глядеть, тварям Пустоты — из Пустоты не уйти…

Баба-Яга на детском утреннике.

Нет, Вера свою роль отрабатывала на совесть. И наговор читала от души, и вокруг котла выплясывала вместе с двумя «коллегами». Ей, в конце концов, за это платят, а что оплачено, то должно быть сделано. Да и чем «городская ведьма» хуже какого-нибудь, тьфу на него, «мерчендайзера»? Другой мир — другие вакансии. А жить все равно на что-то надо.

Отзвучал наговор, Вера и ее товарки-ведьмы синхронно топнули и направили в котел силу. Кипящее зелье взбурлило и свечой выплеснулось к темному, беззвездному ночному небу. Варево светилось собственным светом, полыхало всеми оттенками пламени от опасной газовой синевы до тусклого багрянца, шипело и рассыпало золотые искры. И все выше поднималось в небо. Оторвалось от котла, раскрылось острыми лепестками, прошило ночь, на мгновение высветлив низкие тучи, обрисовав черные ветви деревьев и украшенный флюгером-всадником шпиль на ратуше. На то же мгновение застыло бурление на площади, сгустилась тишина: люди замерли, задрав головы вверх, к огням и искрам в небесах. Красота ведь, не хуже фейерверков!

И тут же взорвались радостными воплями, и праздник вспыхнул с новой силой. Еще бы! Ведьмы свою часть отработали на славу: вон как распугали всю жуть потустороннюю. Теперь и им самим отдохнуть и повеселиться самое время, как говорится, с чистой совестью и спокойной душой.

— Ну что, подруженьки, хлебнем и мы горяченького? — предложила старшая, Канария. Поправила остроконечную шляпу на растрепавшихся белых кудряшках, блеснула темными глазищами, молодыми, веселыми.

— Надо, — с хрустом потянувшись, согласилась Гияна. Перекинула черную косу на грудь, обвела взглядом площадь. — Пойдемте, вон, к Миритае, у нее сбитень сладкий, грушевый, и пироги вкусные.

— Я домой, спать, — открестилась Вера. — Знаете же, не люблю шум да толпы. Да и устала. До завтра, девочки.

Знает она новых подруженек, сбитнем начнут, винцом продолжат. Еще напиваться не хватало. А может, и стоило бы напиться от души, но — дома. Пьяная баба на улице — гарантированные неприятности, даже если она не красотка в самом соку, а натуральная старая ведьма. А неприятности Вера не любила.

Завтрашней ночью ее ждал еще один «пугательный» котел. И послезавтрашней. А потом завершающий ритуал утром после Трех Ночей. И уже после можно будет наконец расслабиться и отдохнуть вволю.

Если рассудить трезво и непредвзято, не так и плоха должность городской ведьмы в Киартоне. Обязательных ритуалов немного, а прочую работу, от жителей, можно и не брать: Канария с Гияной от лишних клиентов не откажутся. Так что в целом здешняя жизнь Веры протекала спокойно. Даже, пожалуй, слишком спокойно.

— Грейтеся, люди добрые, сбитнем горячим!

— Дай-ка кружечку, милок.

Каких трудов ей стоило привыкнуть к здешнему говору! Но даже сейчас это «милок» словно царапнуло горло. А от «грейтеся» и «угощайтеся» хотелось взвыть и начать ругаться матом.

— Вот, прошу, госпожа ведьма. Угощайтеся. Нет-нет, платы не надо, спасибочки! Доброго вам праздничка!

Вера кивнула, обхватила ладонями горячую кружку. Сбитень пах летом. Яблоками и медом, мятой, солнцем. Радостью. А какая радость, когда попала не по своей воле в отсталое колдовское средневековье, да еще и в ведьму столетнюю, чертовку с бородавкой на носу?! Тьфу! В зеркало глянуть страшно.

Но, с другой стороны, зато проживет еще долго, сотня лет для ведьмы — не срок. Даже колени не скрипят. Канария, вон, триста справила, и то бодрячком. Волшебная сила и ведьмины умения — это вам не кот чихнул, это возможности, какие дома и не снились. Дом есть, работа есть, подружки-приятельницы появились, Канария да Гияна. Грех жаловаться. Хоть и хочется.

Сбитень кончился, Вера с благодарным кивком вернула кружку и не торопясь пошла сквозь толпу. Люди расступались перед ней, даже те, кто вроде и не мог увидеть, успевали отшатнуться, не задеть, дать дорогу. У Вереи характерец был мерзопакостный, а Вера не спешила исправлять репутацию. Не суются к ней без острой надобности, и слава богу.

Площадь осталась позади, но и на улицах веселье продолжалось. Хватало и песен, и смеха, и полупьяного бахвальства, из домов тянуло вкусным запахом свежего хлеба, жареной птицы, традиционных ягодных пирогов. Веру тоже ждал дома пирог, черничный, и запеченная с яблоками курица, но вдруг захотелось чего-нибудь другого, и прямо сейчас. Все-таки ведьмовские пляски вокруг котла отнимают много сил, единственной кружечкой сбитня не восполнить.

Замедлила шаг, огляделась. Первая увиденная вывеска заставила с легким вздохом покачать головой: темный подвальный кабак, выпивки хоть залейся, а вот поесть… Да и что за радость сидеть среди пьяных мужиков? Оттуда, вон, и песни уже несутся препохабные, даже у старой ведьмы уши в трубочку свернутся такое слушать.

А через квартал — заведение поприличнее. На вывеске, потемневшей от времени, поросенок на блюде, на улице перед входом прилавок с пирогами, вином и горячим сбитнем. «Годится», — решила Вера. А тут еще ударила в лицо колючая метель, и ведьма заторопилась: чем гулять под ветром и снегом, лучше в тепле посидеть, погреться. Авось найдется местечко, а не найдется, так уступят, не переломятся.

Ей оставалось пройти не больше десятка шагов, когда в вое ветра и праздничном гвалте послышалось что-то неправильное. Остановилась, прислушалась. И, нахмурившись, распахнула дверь в лавку Пройдохи Дрибса.

В метельную ночь вырвались судорожные женские рыдания.

Нет, Вера вовсе не кидалась утешать каждую встречную-поперечную. Ни дома, ни тем более здесь. Терпеть не могла служить жилеткой для чужих соплей! Но Три Ночи — особое время, а она, как-никак, городская ведьма. Нравится ей или нет, а ослаблять защиту и манить в этот мир потусторонних тварей позволять не должна.

В лавке царил полумрак, для постороннего взгляда наверняка таинственный и волнующий, а по мнению Веры — помогающий Пройдохе дурить покупателей. Тускло мерцали в витринах артефакты, в неровном свете масляной лампы играли блики на золоте и драгоценных камнях. Семья Дрибсов издавна славилась ювелирами и артефакторами, и так же издавна в каждом поколении почтенного семейства рождался свой Пройдоха: неспособный к фамильному ремеслу, с руками «не из того места», зато преотлично разбирающийся в качестве готовых изделий, с талантом к торговле и обману (эй, а кто сказал, что это не одно и то же?) и со склонностью к темным делишкам. Дрибсы утверждали, что над ними висит старинное родовое проклятие, но, пожалуй, если проклятья и не было, его стоило придумать.

— Это не может быть подделкой, — проговорил сквозь рыдания звонкий девичий голосок. — Смотрите, здесь знак королевских мастерских! Папа купил его за восемь сотен золотых, я помню…

Заинтересовавшись разговором, Вера укуталась в тень, прикрылась отводом глаз. Пробежал сквозняк по лавке, что удивительного?

— Латунь и стекляшки, — презрительно отозвался Пройдоха. — Возможно, ваш батюшка любил прихвастнуть, а может, его самого обманули. Знак поддельный.

— Но, но… Этого не может быть!

— Ну-ну, милая, не надо так рыдать. Вы не виноваты в ошибке вашего батюшки. Я ведь не зову стражу и не предъявляю вам обвинение в попытке продать подделку, верно? Такое юное, неопытное создание, как вы, — торговец, утешая, погладил девушку по плечу, — конечно же, должна верить в слова своего отца.

— Но что же мне делать… — чуть слышно прошептала несчастная. Вера подошла достаточно близко к прилавку, чтобы рассмотреть ее. Тонкая, как тростиночка, девочка лет шестнадцати-семнадцати одета была бедно и не по погоде: растянутая, вытертая вязаная кофта поверх дешевого ситцевого платьишка да растоптанные туфли на босу ногу. Откуда у такой вещица за восемьсот золотых? Этих денег хватит купить небольшой домик! И говори с ней сейчас не Пройдоха Дрибс, Вера так и решила бы: девчонка принесла ювелиру поддельную дешевку со стекляшками, то ли сдуру, то ли от большого ума. Вот только будь там и впрямь латунь и стекляшки, Дрибс давно выгнал бы нищенку и запер дверь, и уж точно не стал бы разбрасываться утешениями.

Ох, как же Вера захотела прищучить этого мошенника! Хоть и не ведьмино это дело, на такое в городе королевская стража есть, но для стражи Дрибс оставался честным торговцем, представителем уважаемой в городе и во всем королевстве семьи. Умел мерзавец не попадаться! Ведь даже и сейчас, поймай его ведьма за руку, что скажет? «Не рассмотрел сослепу, бесы глаза отвели»? «Не хотел связываться с сомнительным товаром»? Уж точно найдет, как извернуться.

Театр одного актера, тьфу на него.

— Только из сочувствия, милая, дам за эту побрякушку пятачок. Сойдет племяшке поиграться.

— Да что ж это… даже на пирожок не хватит…

— Хватит, милая, — Пройдоха крутанул в пальцах медную монетку. — В «Румяной свинке», здесь рядом, очень вкусные пирожки, и как раз по пятачку.

И ровно за мгновение до того, как тонкие девичьи пальцы сомкнулись бы на протянутой жуликом медяшке, Вера шагнула из тени.

— Словом городской ведьмы, запрещаю.

— Да твое ли то дело, ведьма! — от души возмутился Дрибс.

— В эту ночь — мое, — сказала, как отрезала. — Нечего тут на слезы да беду тварей Бездны приманивать. Забирай обратно свой пятак, девице ее вещь отдавай, да живо, не то сам в пятачок хрюкать будешь. А ты, дитя наивное, реветь прекращай. Со мной пойдешь.

— К-куда?.. — девушка испугалась так, будто не городская ведьма внезапно рядом оказалась, а королевский палач.

— Куда поведу, туда и пойдешь. Забирай свое.

Но та застыла, как парализованная, и Вера, негромко, но от души ругнувшись, сама выхватила у Дрибса тускло блеснувшую золотую с сапфирами брошь. Золотую, без всяких сомнений: вещица легла в ладонь увесисто, а уж какой злобой от жулика повеяло, и вовсе не передать.

— Латунь и стекляшки, говоришь? — Вера обвела лавку многообещающим взглядом. — А может, тебе, золотой ты мой, почудилось?

Тут, видно, Пройдоха сообразил, что ведьму злить — последнее дело. Сказал покладисто, опустив бесстыжие глазенки:

— Может, и почудилось. Такая ночь… всякое бывает.

— Пожелать, что ль, чтоб покупателям твоим так же чудилось?

— Смилуйся, госпожа ведьма! Не виноватый я! Темные твари балуют, глаза отводят!

— Правда?

— Истинная!

И глаза честные-распречестные, как у кота, только что сметану своровавшего.

— Ну хорошо, золотой ты мой, раз правда… — Вера усмехнулась и добавила в слова силы: — Тогда пусть покупателям твоим не так «чудится», как тебе.

Обернулась к девчонке, бросила резко:

— Пошли. Ждать не стану, хватит.

Прошествовала к выходу, спиной ощущая растерянный взгляд — Пройдоха, видно, так и не понял, благословили его или прокляли. Ничего, поймет. После первого же покупателя.

Легкие шаги позади раздражали. Собачкой, что ли, девчонка себя возомнила, следом бежать? Потому, выйдя на улицу, приостановилась, бросила:

— Рядом иди. Я не сова, чтоб головой за спину вертеть.

— Как скажете, госпожа ведьма, — прошелестело чуть слышно. Вот же угораздило подобрать… потерпевшую!

Глава 2. «Румяная свинка» и бледная немочь

Если ты сиротка с богатым наследством —

бойся не врагов, а родственников!

Из «Румяной свинки» несло пирогами на всю улицу. Даже у Веры закружилась голова и в животе забурчало от аромата сдобы, корицы, малины, яблок. А девчонка, которая шла теперь, как и сказала ведьма, с ней рядом, всхлипнула и покачнулась.

— Вот же немочь бледная, — пробурчала Вера, подхватывая ее под руку. Зыркнула на случившегося рядом мужика, их много толпилось возле уличного прилавка. Тот понял без слов, распахнул перед ведьмой и ее спутницей дверь в харчевню, придержал, пока входили.

Внутри было шумно и многолюдно — слишком многолюдно для довольно маленького помещения. Вера, поморщившись, направилась к стойке. Там управлялась сочная баба лет сорока, рыжая, румяная, веселая, натуральная «ягодка опять». Успевала и пирожков отпустить, и винца или сбитня налить, и пошутить, и сдачу отсчитать.

— Ты хозяйка? — спросила Вера.

— Истинно так, госпожа ведьма, — с приветливой улыбкой отозвалась рыжая. — Доброго вам праздничка! Пирожков отведаете? Сама пеку.

— Ты, милая, найди-ка нам место от шума подалее, — попросила Вера. — И подай, коли есть, отвара куриного горячего. От пирожков и сбитня тоже не откажемся.

Трактирщица окинула обеих цепким взглядом, кивнула, разом растеряв приветливость да веселость:

— Пойдемте.

Местечко нашлось в крохотной комнатушке за кухней. Здесь было жарко и ароматно, половину стола занимала накрытая чистым полотенцем кадушка с тестом, а на другую половину трактирщица выставила две глубоких тарелки с наваристым бульоном, две кружки дымящегося огненного сбитня и блюдо с горкой, нет, целым Эверестом румяных пирожков. Сказала:

— Позовите, если что еще нужно будет, я услышу, — и убежала обратно в зал.

— Ешь, — скомандовала Вера. И сама взялась за ложку.

Ела спокойно, не торопясь: пусть ребенок в себя придет. Но девочка, опустошив тарелку с бульоном и потянувшись за пирожком, вдруг замерла и разрыдалась.

— Ох ты ж, — вздохнула Вера. — Дитя неразумное. Успокойся.

— Г-госп-пожа ведьма…

— Успокойся, кому сказано! — прикрикнула, и девочка замерла, уставилась на ведьму испуганным котенком. — Не та нынче ночь, чтоб рыдать. Тварей Бездны приманишь.

— П-простите…

— Так, — вздохнула Вера. — Для начала: держи свое имущество.

Выложила на стол золотую брошь, и слова замерли в горле: только теперь рассмотрела «побрякушку». Букет васильков, перевязанный синей лентой. Золото и сапфиры. И магия — сильная, добрая, теплая. Охранный амулет, да не простой, а с кровной привязкой. За такой одними деньгами не расплатишься, отец этой малахольной наверняка и собственной кровушки не пожалел для зачарования.

— Вот уж точно, дитя неразумное, — покачала головой Вера. — Такая силища… Пуще глаза беречь должна была! Из рук не выпускать! А ты продавать потащила. Да еще и на враньё Пройдохино купилась. «Латунь и стекляшки», надо же! Латунь от золота отличить не можешь? Настоящий родовой артефакт чуть на пирожок не променяла. За пятачок! — Вера взяла с блюда пирожок, повертела у девочки перед глазами. Румяный, с чуть заметной алой полоской на боку: малиновая начинка проглядывала сквозь тонкий слой сдобного теста.

Откусила, прижмурилась довольно.

— Вкусный. Ешь, ребенок. И рассказывай, как дошла до жизни такой.

Девочка длинно вздохнула, сцепила пальцы в замок и начала тихо, почти шепотом:

— Я у дядьки живу. Они с теткой говорят, что из милости, а только неправда это! Как так «из милости», когда он наш дом и папину мастерскую своему сыну отдал, а тетка все мое приданое себе забрала? Только, вот, подарок папин остался, — обвела пальцами синюю ленту на броши-амулете. — Мне ее папа подарил, как двенадцать лет стукнуло. Я почему поверила про латунь и стекляшки? Дядя с тетей не отобрали, и Арис тоже… а он ведь играет, ему вечно деньги нужны…

— Арис?

— Дядькин сын, — тихо объяснила девочка. Братом, что характерно, не назвала.

— Из-за магии не отобрали, — вздохнув, объяснила Вера. — На родную кровь вещица зачарована крепко, с любовью и на охрану. А ты батюшке своему была роднее, чем твои дядя с тетей да их сыночек. Пока эту брошку носишь, она тебя от зла хранит.

— Так вот почему… — девочка замолчала, не договорив. Только быстро, привычно сколола брошью края кофты, да еще сверху ладошкой прижала.

— Плохо тебе у дядьки живется, — даже не спросила, а как очевидность сказала Вера.

— Он меня за Ариса выдать хочет, — передернувшись, пожаловалась девочка. Схватила кружку, отпила горячего сбитня. И сказала уже спокойно: — Я его боюсь.

— Кого? Дядьку или Ариса?

— Обоих.

— Ясно, — Вера кивнула. Одного имени хватило, чтобы понять, о какой семье речь. Как не понять, если городишко меньше нормальной современной деревни. Все всё обо всех «знают», а чего не знают, то выдумают. Историю оружейника Петриса Груади и его брата Боргеуса рассказали Вере Канария с Гияной, когда она только сюда попала, едва в себя пришла от шока, а ведьмы-«коллеги» взялись ее просвещать о месте, где оказалась, о славном городе Киартоне и его жителях, и о магии, конечно. Как раз на слуху было, весь город гудел от пересудов. Дело там случилось темное и непонятное. То ли сам оружейник с братом поскандалил, то ли жены их чего не поделили, а только сгорел Петрис с женой вместе за три дня от черного проклятия. Вера удивлялась еще: как так, жертвы есть, виновных весь город знает, а правосудие, правосудие-то где?!

— Мало ли что весь город знает, — пожимала плечами Гияна. — Знать мало, доказать надо. Боргеус кровью и жизнью поклялся, что ни сам, ни жена его, ни сын ни при чем. Убивался на похоронах, племянницу-сироту в семью принял.

— А проклятия дело такое… темное, — добавляла Канария. — Иной и сам себя проклянет, если в сердце злоба. Твари Бездны не спят. Да и распознать уметь надо. Лекари смотрели — ничего смертельного не увидали, только сглаз да простуду.

— А вы смотрели? — спросила Вера.

— А нас не звали, — ответила Канария недовольно. — Таирис о себе больно много мнит, чтоб он да ведьму послушал — как же, жди! Разве что к стулу веревками прикрутить и тряпку в рот сунуть.

— Интересные у тебя ролевые игры на уме, — Вера и не хотела ехидничать, вот только зловредный характер Вереи нет-нет да прорывался. — А Таирис — это кто?

— Главный городской лекарь. Науку целительскую аж в столице постигал. А мы здесь люди темные, только вокруг котла прыгать умеем, — в ехидстве Канария могла дать Вере сто очков вперед. А учитывая, что знала и умела трехсотлетняя ведьма много, даже очень много… В общем, главный городской лекарь явно не отличался большим умом, невзирая на столичное обучение.

Но тогда Вере не было особого дела до мастера Петриса и его таинственной гибели. Поговорили и забыла, только сделала для себя зарубку в памяти, что статус городской ведьмы не самый здесь высокий. А теперь…

Значит, вот она, та самая «принятая в семью» сирота-племянница. Одета хуже последней служанки и от любого окрика вздрагивает и теряется. Поговорить бы с ее дядюшкой по душам!

А глаза у девчонки васильковые, точь-в-точь цветом, как сапфиры в обереге. И косы, если вымыть как следует, точно золотыми окажутся. Красотка.

— Любил тебя твой батюшка, — покивала собственным мыслям Вера. —Сильно любил. А вот жизни не научил. Со мной пойдешь.

— З-зачем?

— Затем! Или думаешь, я тебя к родне отпущу? С такой родней врагов не надо! И не спорь. Звать-то как тебя?

— Виалин…

Виалин, «фиалочка». Вот уж точно, имя как влитое подходит.

— А я бы Васильком назвала, — пошутила Вера. — Полевые цветы домашних крепче, их так просто не затопчешь. Да и глаза у тебя васильковые.

Пошутила, да только Виалин вдруг распахнула глаза, уставилась, как на икону. И выдохнула:

— А назовите!

— Что говоришь?! — изумилась Вера. Как так, от матерью данного имени отказываться?

— Назовите, — повторила девочка. — Я ведь сбежать хотела. А дядька догадался и на Ариса ритуал привязки провел. А я не хочу! Все равно уйти решила, только вот… без денег, без еды, без одежды нормальной — куда пойдешь?

— Ритуал, — задумчиво повторила Вера. О ритуалах ей рассказать успели многое. — На имя? Или на кровь?

— На имя, — шмыгнула носом Виалин. — Хотел на кровь, да не получилось. Не далась я!

Вера отхлебнула сбитня. В родном мире, где от магии одни только суеверия, и то знали о силе имен. А здесь — не суеверие, а истинная правда. Знать имя — получить над человеком власть. Были способы защититься, но, если дошло до ритуала привязки, и впрямь лучше всего — рубануть с плеча. Сменить имя, а с ним вместе — и судьбу.

А девочка не такая рохля забитая, какой вначале показалась. Вон как загорелась, когда о ее судьбе речь пошла.

— Пожалуйста, госпожа ведьма, — девочка смотрела умоляюще. — Мне заплатить нечем, хотите, служанкой стану, только…

— Цыц! — осадила Вера. — Служанкой, ишь чего удумала. Без надобности мне служанка, сама справляюсь. — Помедлила пару секунд, привыкая к внезапно пришедшему в голову решению, прикидывая его уже на свою жизнь. Хороший выход для девочки, а ей тоже неплохо. Сколько можно одной в ведьминой хате сидеть и на судьбу плакаться? Надоело! Хватит киснуть, не квашня. Пора принять, что назад хода не будет, и новую жизнь по своему вкусу устраивать. Она кивнула сама себе и закончила веско, поймав голубой, как летнее небо, взгляд: — В ученицы возьму.

— В ученицы? — изумленно повторила Виалин. — Да ведь я не умею ничего… такого, волшебного.

— А другие, всё умеючи, родились, — фыркнула Вера. — А имя… — задумалась, покачала головой. — Нет, не Василек. «Васька», что за кошачья кличка, в самом деле. Аней будешь. Анютины глазки — та же фиалка, имя сменится, а суть останется. Ты ведь не хочешь отцовскую защиту утратить?

Фиалочка-Анюта схватилась за брошку:

— Нет, конечно нет!

— Вот и ладно. Так и решили, значит, — Вера посмотрела на недоеденные пирожки, на девчонкину растянутую кофту и красные, в цыпках, тонкие пальцы, позвала негромко, вложив толику силы: — Подойди к нам, хозяюшка добрая.

Трактирщица ждать не заставила. Вместе с ней ворвался отголосок праздничного веселья, обрывки голосов, смеха и песен.

— Вкусные пирожки у тебя, — от души похвалила Вера. — Собери нам с собой, что не доели, — кивнула на блюдо. — И скажи, не найдется ли чего теплого для девочки? Завтра обратно занесу.

На мгновение задумавшись, трактирщица кивнула и умчалась, а через пару минут вернулась с меховой шубой и пуховым платком. Споро завернула пирожки.

— Благодарствуем, хозяюшка, — Вера положила на стол полновесный новенький золотой. — Доброго праздничка. Пойдем, Анюта.

— Да что вы, госпожа ведьма, — трактирщица аж руками всплеснула. — Уж будто цен не знаете! Погодите, сдачу отсчитаю.

— Что дала, все твое, — отрезала Вера. — Счастья тебе да прибытка.

Фиалочка-Анюта повязалась платком, укуталась в шубу — та была велика, двоих таких завернуть, ну да велика не мала. Сказала тихо, зарумянившись от смущения:

— Доброго праздничка, хозяйка! Спасибо.

Сытым да согретым дорога не показалась длинной. Девочка молчала, только все кидала на Веру быстрые взгляды — и тут же отводила глаза, будто боялась, что ведьма заметит и рассердится. Вера и замечала, не слепая же. Но чего еще от ребенка ждать? Ошалеешь, пожалуй, от такого поворота в жизни! Вера и сама… не то чтобы ошалела, но озадачилась. Не думала она, что внезапно обзаведется ученицей. А здесь ведь так: слово сказано — слово услышано, назад не проглотишь. Магия. А с другой стороны, почему нет? Тоскливо одной в доме, как ни уговаривай себя, что все хорошо. Чем больше Вера думала над своим таким внезапным решением, тем больше оно ей нравилось.

К тому же Новый год — отличное время, чтобы начать новую жизнь. И плевать, что здесь он называется по-другому. Не в названии суть.

Дом городской ведьмы Вереи стоял на окраине, в самом конце Аптекарской улицы. Как ясно из названия, жили здесь по большей части аптекари да лекари, можно сказать, почти коллеги. Возле каждого дома росли лечебные и волшебные травки, и Верея, а позже и Вера, именно у соседей пополняла запасы колдовских ингредиентов, да и капусты с морковкой и всяких прочих огурцов — тоже. У Вереи была тяжелая рука, что ни пыталась вырастить, все вяло да сохло, а Вера здраво рассудила, что тоже не станет по весне связываться с огородом. Зачем, если раньше грядки только в телевизоре видела? А уж с незнакомыми волшебными растениями — тем более. Купить проще.

Но сейчас огороды были укрыты толстым одеялом снега, снег хрустел под ногами, пушистыми шапками лежал на крышах, а каменные, в рост человека заборы почти доверху тонули в наметенных ветром сугробах. Здесь царила тишина: жители Аптекарской по традиции праздновали в центре города, там, где самое веселье, самый шум.

Разберется с ученицей и наконец-то выспится. Красота!

Глава 3. Ведьмин дом

Если дом тебя пугает,

напугай его в ответ!

Дом ведьмы стоял в самом конце Аптекарской. Старый, каменный, мрачный. Да здесь почти все дома такими были. Совсем не похожие на деревянные добротные пятистенки ремесленной слободы или кирпичные купеческие хоромы. Сразу ясно, ведьмовская улица.

Забреди сюда Виалин прежде, наверняка перепугалась бы до смерти. Теперь же, вот странно, совсем не боялась. Новое имя, уже названное ведьмой, пусть пока и не нареченное по всем правилам, прикрыло от бед и страхов, а резкое, почти сердитое «в ученицы возьму» убрало давящую тяжесть в груди: ни дядька, ни Арис теперь ее не достанут! Вот кого по-настоящему стоило бояться, а ведьма и ее соседи… ничего, привыкнет. Такие же, поди, люди, как и прежние соседи — оружейники, только работа другая.

Был бы у Виалин ведьмовской дар, она бы и сама в ученицы попросилась, что такого. Но к магии дочка оружейника была неспособна, а потому, поспешая за ведьмой, гадала, чем же станет заниматься теперь. Стирать, убирать, печь топить да кастрюли драить, как у тетки? В ремесленной слободке многих учеников только такой работой и нагружали, особенно поначалу. Но госпожа ведьма ясно сказала, что служанка ей не нужна. А чем еще, если с волшбой да ведовством помочь не в ее силах?

Но, едва ступила на первую ступеньку высокого крыльца, мысли да вопросы враз из головы вылетели.

Дом пугал. Давил. Будто недоволен был, не желал впустить чужачку. Виалин попыталась нащупать брошку-оберег, пальцы соскользнули по гладкому меху теплой шубы, и тут ведьма подхватила под локоть. Прикрикнула:

— Не балуй, дурная ты хата! Свои. А ты входи, не пугайся. Ритуал проведем, признает.

Ступеньки недовольно заскрипели под ногами. Дверь тоже отворилась со скрипом, протяжным, пронзительным. Над головой вспыхнул светлячок, неяркий, меньше свечки, но темноту разогнал. В крошечном закутке за дверью стоял веник, и ничего больше. Виалин смотрела, изумляясь, как ведьма обметает с ног снег, приговаривая речитатив незнакомого наговора. В их доме такого заведено не было. А когда веник и по ее ногам прошелся, не выдержала, спросила:

— А зачем?

— А чтоб грязь в дом не нести, — ответила ведьма. — Ни вот такую, — показала на натекшую с обуви лужицу, — ни вот эдакую, — шевельнула ладонью как-то по-особенному, и девушка увидала вдруг что-то мерзкое, черное, вроде жирных раскормленных червей, только не настоящих, а… призрачных, что ли? Веник шоркнул по полу, и их не стало.

— Что это?..

— Чьи-то мысли дурные, пожелания нехорошие. Да нынче ясно, чьи, небось Пройдоха не обрадовался, что выгодная покупка сорвалась. Раздевайся, шубу, вон, на крючок вешай. Завтра вернем хозяйке. Туфли в руки бери и ступай за мной. Закончим дело, и спать.

За дверью Виалин ожидала увидеть что угодно, только не то, что увидела на самом деле — самую обычную прихожую с сундуком для обуви и крючками для одежды, с бронзовой масляной лампой, подвешенной к низкому потолку, с беленой изнанкой кухонной печи и крутой лестницей наверх. Даже половик полосатый почти такой же, как в отчем доме был. И ступить на него босиком оказалось приятно, будто в детство вернулась. Но долго босой оставаться не пришлось, ведьма достала из сундука толстые вязаные следы:

— Держи. Заморозила ноги, поди.

Крышка сундука клацнула, будто зверь зубищами лязгнул. А ведьма распахнула дверь в кухню, обернулась, поторапливая. Девушка по наитию поклонилась, входя за ней следом, проговорила:

— Добра дому и сердцу его. Тепла да радости.

Словно ответом на ее слова, затеплился под потолком огонек: лампа зажглась. А дальше… дальше Виалин увидела самую настоящую ведьмовскую ворожбу! Да не ту, что творится перед всеми на площади, а тайную, домашнюю.

Взмах руки — и в печке разгорелось пламя. Не робкий огонек, который еще раздуть надо, а сразу сильное, горячее. Мановение ладони — и на пол перед печкой с грохотом прилетела огромная деревянная лохань, и тут же наполнилась водой, словно из ниоткуда. Посыпались в воду растертые травки, полилось, пузырясь, зелье, и кухню наполнил кружащий голову аромат цветущей липы, меда и парного молока. Лета и солнца. Тепла.

— Раздевайся и ныряй, — приказала ведьма, и в суровом голосе отчего-то почудилось веселье.

Горячая вода обняла, тепло пробежало по каждой жилочке, а уж как приятно стало замерзшим ногам, слов нет. Виалин блаженно прикрыла глаза — и тут же открыла, услышав, как изменился голос ведьмы. Страшным стал, глухим, неживым будто.

— Забери, огонь, злую судьбу, пеплом развей! Гори, что на имя завязано, пылай, что к имени привязано, жить не мешай! Нет больше Виалин! — и полетели в печку, прямо в огонь, ее растоптанные до дыр туфли, изношенное платье да старая теткина кофта. Затрещали, рассыпая искры, задымили, и почудилось, что взвыло что-то там, в огне, да так страшно! Вой заметался в трубе, улетел к небу вместе с дымом, а огонь вдруг погас, как не было. И пепла не осталось!

А ведьма опрокинула над головой безымянной теперь девочки ковш с водой и снова заговорила, теперь тихо да ласково:

— Народись с новой судьбой, прими имя новое — Аня, Аннушка, Анюта. Новое имя, новая судьба, нет больше старого зла. Вылезай, и спать. Остальное до завтра потерпит.

Аня и сама не поняла, как оказалась в кровати, на мягкой перине, теплым одеялом укутана. Блаженно вздохнула, закрыла глаза и тут же заснула.

Разбудил солнечный луч, защекотавший ресницы. Это сколько же она проспала? Зимой солнце поздно встает…

Но никто ее не будил, не подгонял подниматься и приниматься за работу, а стоило открыть глаза и увидеть незнакомую комнату, как тут же вспомнилось вчерашнее. Все сразу, сумбурно и вперемешку, и Анюта принялась раскладывать в голове все по порядку, начиная с похода в лавку ювелира. Его «латунь и стекляшки» и свою растерянность, и отчаяние с едкой горечью пополам, и вмешательство городской ведьмы. Пирожки — настоящие, свежие, праздничные! Давно позабытое чувство не просто сытости, а удовольствия от вкусной еды — тетка на пропитание много не тратила, берегла на чем могла. Добрую трактирщицу и ее теплую шубу, каменные дома Аптекарской, скрипучие ступеньки…

Отчетливо вспомнилось недовольство ведьминого дома, муторно-страшные призрачные черви, которых ведьма так запросто смела веником, треск горящей одежды и злобный вой в трубе, и так же отчетливо Анюта поняла, что дом перестал злиться, как только стих тот вой. И сейчас ей было спокойно, так безмятежно и радостно, как бывало только в детстве…

Дом не хотел впускать чужую девушку со злой судьбой, зато сразу принял Аннушку-Анюту, ведьмину ученицу.

Надо было вставать. Аня потянулась, села на постели и осмотрелась. В крохотной спаленке помещались узкая кровать и небольшой сундук с плоской крышкой, а на стене у окна висело большое зеркало в овальной раме, на полочке под ним лежали папина брошка-оберег, расческа и ленты для кос.

Когда же она в последний раз неторопливо и тщательно расчесывалась и заплетала косы перед зеркалом? За месяц, что у дядьки с теткой живет, ни разу такого не было. Всего месяц, а кажется, целая вечность прошла. Как же далеко теперь прошлая счастливая жизнь! Одна надежда, что и несчастливое время так же позабудется.

А на спинке кровати ждали новое белье и платье, теплые чулки, кофта…

Все пришлось впору. В платье из тонкого темно-синего шерстяного сукна и сизо-серой кофте из теплого козьего пуха, с голубыми лентами в косах, Аня стала похожа на себя прежнюю, до того, как тетка обрядила ее в обноски.

Долго перед зеркалом вертеться не стала, решила ведьму поискать. Из спальни вышла в большую комнату, аж на три окна и совсем пустую. Одно окно смотрело во двор, а два были плотно закрыты ставнями. В комнате топилась печка, а за печкой еще одна дверь вела в спальню, такую же маленькую, как та, в которой девушка проснулась. Узкая кровать была аккуратно застелена, подушка стояла торчком уголком кверху. Аня попятилась и тихо закрыла дверь.

Оставалась последняя дверь, напротив окна во двор. За ней обнаружилась уже знакомая прихожая. Надо же, совсем маленький домик у городской ведьмы, с дядькиным не сравнить, да и из роскоши только одно зеркало. На полу не ковры, а простые полосатые половики, печка беленая, никаких шелковых или кружевных занавесей на окнах, да и чего-нибудь волшебного, ведьминского, тоже не видно.

Но где же сама ведьма?

Аня заглянула в кухню. Ведьма сидела за столом, перед ней стояла большая глиняная кружка, миска с пирожками, кажется, вчерашними из «Румяной свинки», и лежала… книга? Похожая на ту, в которой дядька записывает свои расходы, только гораздо толще.

— Проснулась? — ведьма подняла голову. — Иди чай пить.

— Чай?

Ведьма недовольно заглянула в кружку.

— От чая здесь, прямо скажем, одно название, но хоть что-то. Зато пирожки вкусные. Как спалось на новом месте?

—Хорошо, госпожа ведь…

— Стоп! — ведьма вскинула ладонь. — Стоп-стоп-стоп. Ты ученица?

— Д-да…

— Значит, меня можешь звать наставницей.

— Хорошо… наставница, — Аня робко подошла к столу. — А как вы меня учить будете, если у меня ведьминого дара нету?

— Нет.

— А?

— Не «нету», а «нет». Ты садись, стульев здесь вроде хватает. Кружки вот, чайник на печке, наливай себе. Ах да, еще курица есть! Совсем забыла. Я ее на веранду вчера выставила, на холод. Надо, пожалуй, поесть нормально. А тебе так точно надо. Погоди, принесу.

Ведьма, то есть наставница, стремительно поднялась и вышла, а Аня наконец-то осмотрелась в кухне: ночью совсем не до того было, она, кроме лохани деревянной, ведьминых слов да жуткого воя в трубе, и не запомнила ничего. А вот верно говорят, что все-то у ведьм не как у людей! И в родном доме, и в дядькином кухня была местом для грязной работы. Там ели только слуги, туда могли пустить бродяжку погреться, там спали любимые дядькины псы. Здесь, у ведьмы, в кухне царила идеальная чистота. И красоты было больше, чем во всем остальном доме! Стол накрыт белой скатертью, печь отделана бело-голубыми узорчатыми изразцами, на окне кисейная занавесочка. На печи стоит ярко надраенный медный чайник, на столе — кувшин, вот только не глиняный, а из чистейшего стекла, прозрачного, словно вода в роднике, а в нем — три еловых ветки. И колдовские огоньки на них мерцают…

За печью виднелся край еще одной полки, но что там, Аня посмотреть не успела: вернулась наставница с блюдом в руках. На блюде красовался обложенный яблоками каплун, зажаренный до золотистой хрустящей корочки, и даже холодным он выглядел так аппетитно, что забурчало в животе. А уж какой восхитительный аромат поплыл по кухне, когда наставница провела над блюдом рукой, и курица зашкворчала от жара! Аня сглотнула, а ведьма достала откуда-то нож и принялась нарезать птицу кусками.

— Тарелки принеси, Анют. На полке за печкой.

Тарелки у ведьмы оказались дорогими, фаянсовыми с росписью. Тетка такие напоказ выставляла, а чтоб едой их пачкать или хоть руками хватать — ни-ни. И Аня, изумившись, спросила:

— Мне тоже?

— А ты собралась без тарелки есть? — ядовито спросила ведьма. И тут же совсем другим, обыденным голосом задала еще вопрос, совсем уж невероятный: — Что любишь, ножку или грудку? Крылышки, извини, мои — обожаю!

Аня робко пожала плечами. И тут же получила на красивую расписную тарелку куриную ногу, пару запеченных яблок и ломоть свежего белого хлеба.

Странно все-таки. Госпожа городская ведьма — и на кухне ест, вот только кухня — не хуже, чем у иных горожанок парадная гостиная. А комната, в которой как раз бы впору гостиную устроить, пустой стоит…

Но мысли о странностях отступили перед голодом, и Аня принялась за еду. А когда насытилась, стало как-то без разницы. Хочет наставница в своем доме именно так устроить — ее право, разве нет? Гораздо интересней все-таки узнать, как быть с ученичеством? Слыхано ли дело, ведьмовству учить ту, у которой даже крох волшебного дара нет!

— А учить… — наставница словно мысли ее прочитала. Отпила чаю и постучала пальцем по толстой книге, так и оставшейся лежать на столе. — Нашла я здесь парочку интересных методов. Опробуем.

Ух, каким страшным показалось это «опробуем»! Почти бессознательно Аня нащупала отцовский оберег. И, стоило пальцам коснуться прохладного металла, ощутить твердость камня, как тут же стало спокойно. Страшным был дядька, пугал Арис, которого тот прочил ей в мужья, а наставница ничего плохого ей пока не сделала, только хорошее. И разве не глупо бояться, не зная, чего именно боишься?

Аня надкусила пирожок. Малиновая сладкая начинка была такой вкусной! А в кухне ведьминого дома пахло пирожками, земляникой и мятой, и немного — еловой хвоей. Окно за кисейной занавеской заплели ледяные узоры, но холод не проникал сюда, огонь в печи потрескивал тихо и уютно. И девушка набралась храбрости и спросила:

— Наставница, а что это за книга? Почему она такая толстая?

— Слыхала такое слово: гримуар?

— Н-нет…

— Ведьмина личная книга. Сборник всяких хитростей, которые ведьма за свою жизнь придумала или от кого-нибудь как-нибудь получила. Но конкретно здесь, — она взвесила книгу в руке, — сплошь мудрость прежних поколений. На полкило мудрости три кило макулатуры, — добавила непонятно, но, как почудилось, с едкой насмешкой. — Кстати, Анютка… Ты хоть читать-писать умеешь?

— Читать да, — радостно закивала Аня. — Любую вывеску в городе прочитаю!

Наставница со стоном приложила ладонь ко лбу, как будто у нее внезапно разболелась голова. И сказала снова непонятное, но, судя по тяжкому вздоху, не очень хорошее:

— Теперь ясно, с чего начинать. Первый раз в первый класс, поздравляю! Не было у бабы заботы…

Глава 4. Служба праздников не знает

Если задаешь неудобные вопросы,

Будь готов, что тебя пошлют. Искать ответы.

— Пап, достань вон то яблоко! Вон, большое!

— Иди-ка на плечи ко мне да сам доставай.

Каршайс, которого портал вынес не куда-нибудь в тихое местечко, а под наряженную елку, аккуратно посторонился: еще немного, и столкнулся бы с папашей и сынком лоб в лоб. Перед самым носом закачалось краснобокое яблоко, и он, не сдержавшись, сорвал. Впился зубами в сочную кисло-сладкую мякоть. Хоть так праздничную ночь отметить.

Над головой расцветали всполохи ведьмовского огненного зелья, вокруг гудел народ, пьяный и веселый, прыгали вокруг елки детишки, норовя сорвать с ветки яблоко, орех или пряник. Даже ведьмы уже отработали свое и теперь могли хоть веселиться, хоть пить, хоть спать уйти. Наверное, во всем этом городишке только ему сейчас и не до праздника.

Каршайс Лой, королевский дознаватель, давно привык, что его служба праздников не предусматривает. Но все же мало радости в том, чтобы провести Три Ночи в захолустной дыре, а «славный город Киартон» иначе, чем дырой, и назвать-то нельзя. Даже гостиницы приличной нет. Можно, конечно, явиться к городскому голове, тот столичного дознавателя примет как дорогого гостя. Вот только дело, ради которого Лой явился в Киартон… Странное было дело и подозрительное. Можно даже сказать, нехорошо попахивало. Тут и самому лучше не светиться, и тем более не посвящать в проблему того, кто вполне может оказаться пусть не преступником, но лицом заинтересованным.

В провинциальном захолустье таланты рождаются не реже, чем в столице. Но мало родиться способным, нужно получить достойное обучение, а после — условия для работы. А условия лучше где? Любой скажет — к королевскому дворцу поближе. А еще — там, где сходятся в один узел множество торговых путей, куда приходят корабли из-за моря, где принимает студентов Королевская Академия. Где рынок занимает не один квартал, а целое предместье, и торговля идет каждый день, а не по праздникам. Потому и мастера ищут лучшей доли если не в самой Маринелле, то хотя бы неподалеку, и люди привыкли думать, что за любым достойным товаром лучше ехать в столицу. Там и мастеров больше, и выбор богаче, со всего света товар везут.

Но встречаются исключения. Сидят по глухим, богами позабытым медвежьим углам и творят такие шедевры, что и королю не зазорно лично мастера посетить. Нет, его величество Оарнол сам, конечно, не поедет, стар уже, но знающего человека послать не побрезгует.

Таким исключением был мастер Петрис Груади. В Киартоне родился, рос, учился, женился, и на все попытки сманить поближе к благам и наградам только смеялся: мне, мол, и тут хорошо. А клинки его работы славились не то что по всему королевству, но и у соседей, и даже за морем. Покупатели в очередь выстраивались.

Был у мастера, кроме нежелания покидать родные места, еще один неприятный заскок: он не брал заказов. Ни от кого, ни за какие деньги. «Есть подходящий товар — покупайте, нет — ждите, когда появится», — вот и весь разговор.

И ждали.

Но заставить ждать самого короля у мастера наглости не хватило. Срочный заказ на кинжал, который пришелся бы по руке постаревшему королю, он принял. Но в тот день, когда посланец короля должен был забрать готовый клинок, мастера Петриса и его жену нашли мертвыми.

Не убитыми, нет. По заключению городских целителей, смерть наступила в результате случайного наложения банальной простуды и слабого проклятия, возможно, сглаза. Из тех, что бросают в сердцах, когда тебе на ногу наступили, угодили в толпе локтем в глаз или выхватили из-под носа последнюю кружку рассола утром после пьянки. Само по себе то и другое пусть неприятно, но уж никак не смертельно, а вот поди ж ты… есть такое умное слово — резонанс.

Случайность? Совпадение? В такие совпадения не поверил бы даже ребенок, не то что королевский дознаватель. И Каршайс Лой решительно отказывался понимать, почему поверил посланный за клинком господин Бранс, человек тертый, повидавший многое и отнюдь не наивный.

Право же, будь Бранс не так безоговорочно предан королю, Лой заподозрил бы его в сговоре с преступниками! Но есть люди, хоть и немного таких, подозревать которых — пустая трата времени. А время терять королевский дознаватель не любил: пока распутываешь ложный след, преступник уничтожает улики и скрывается. Поэтому он прямо потребовал у растерянного и огорченного Бранса объясниться. На что получил такое же прямое и откровенное:

— Может, и есть там странности, но что с ними сделаешь? Целители люди уважаемые и врать не станут, простуда с каждым случиться может, а сглаз… Предлагаете допросить поголовно всех горожан? Даже если виновный и вспомнит о брошенном сгоряча дурном слове, в чем он, по большому счету, виноват? В несдержанности? А кто из нас хоть раз так же не погорячился? А скорей всего, и не вспомнит.

— А кинжал?

— «Кто знал, что он сделан для короля?» — явно процитировал Бранс. — Вы, Каршайс, неглупый человек и можете представить, сколько желающих налетело на последние изделия знаменитого мастера. Теперь концов не найдешь. Мастерскую унаследовал брат, но он, к сожалению, в оружии разбирается на уровне среднего лавочника. Хотя Боргеус Груади тоже в своем роде талант, он открыл в том городишке великолепные текстильные мастерские. Но где ткани, а где клинки…

— И что, память у этого таланта тоже отшибло? Не помнит, куда дел или кому продал вполне определенный кинжал?

— Он утверждает, что вообще не видел никакого кинжала. Говорит, был длинный меч, две рапиры и несколько заготовок под небольшие клинки.

— Какие именно?

Бранс развел руками:

— Помилуйте, это ведь не двадцать сортов бархата и двенадцать — ситца! Для Боргеуса Груади все клинки на одно лицо, я удивлен, что он меч от рапиры сумел отличить. Поверьте моему опыту, Каршайс, искать бесполезно. Да, это могло быть предумышленное убийство. Да, это могла быть кража, намеренная и спланированная или же случайная. Но обстоятельства таковы, что мы никого не найдем и ничего не докажем. Не верите — поезжайте туда сами, в конце концов, и попытайтесь хоть что-то сделать!

И вот он стоит на главной площади Киартона, среди веселящихся горожан, и впервые в жизни не знает, как вести расследование. Потому что король, хоть и жалел о пропаже кинжала, все-таки согласился с Брансом: плохая идея таскать людей на допросы и возбуждать народное недовольство, когда дело и впрямь выглядит как несчастливое стечение обстоятельств. Самое большее, что разрешил его величество — неофициальные расспросы под видом слишком поздно узнавшего печальную новость покупателя. То есть, если называть вещи своими именами — сбор слухов и сплетен.

Но иногда и среди навоза сплетен можно нарыть жемчужное зерно истины. Каршайс принял этот вызов.

И не в том беда, что дознавателю Каршайсу Лою нужно больше, чем самому королю, или что он так помешан на законе и настолько ненавидит хитроумных убийц и воров. Но он и сам вот уже двенадцатый год носит клинок работы мастера Петриса, и не счесть, сколько раз этот клинок спасал ему жизнь. Да пропади все пропадом, Каршайс Лой чувствовал себя обязанным! Разобраться со смертью мастера — та малость, которую он может и должен сделать.

— А вот кому пряников медовых, пирожков ягодных!

— Сбитень горячий! Грейтеся, люди добрые!

Выделяться из толпы не стоило. Каршайс купил пирожок и кружку сбитня и не торопясь, осматриваясь и прислушиваясь, двинулся по площади. В завихрениях людской круговерти неизбежно возникают тихие заводи, где случайно столкнувшиеся кумушки перемывают косточки соседкам, а их мужья делятся «серьезными» мыслями. Час, другой, и поймешь, чем нынче дышит город.

— Налей еще кружечку, милок.

— Эй, сосед, доброго праздничка! Чегой-то пьешь один?

— Давай выпьем вдвоем, ха-ха.

— Твое здоровье! Я о чем, женка-то где твоя?

— Дык вона, возле пряников. Сестрицу встретила, а у той спиногрызов пятеро.

— Пап, пап, купи и мне пряника!

Хотя, если подумать, чем может дышать город в такую ночь? Ароматом пирогов да винными парами…

— А-а я призна-ался, что люблю-у тебя-а, а-а ты меня прогнала с глаз до-оло-ой, но-о ты моя заветная-а судьба-а-а…

— Мамочка, я устала, возьми на ручки…

— Пи-ироги-и с мясом, с капустой, с яблоками!

— Свистульки кому, свистульки! Пс-ст, пацан, свистульку хошь? Всего за медячок!

— Сбитень медовый!

Итак, что он знает о мастере Петрисе? Да ничего, стыдно сказать, не знает. Когда выбираешь товар, интересуешься все-таки товаром, а не мастером. По какой причине умелый оружейник сидел в своем захолустье, хотя мог прекрасно устроиться в Маринелле? Почему жена не спорила? Женщины — существа тщеславные, какая из них предпочтет столице захудалую провинцию? Далее — брат. Надо же, одна семья, но один кует клинки, а второй производит ткани. Хотелось бы знать, как они друг с другом ладили. Мастерские требуют денег, и случаются такие обстоятельства, что денег требуется много и быстро. Наследство тут может прийтись ой как кстати.

И, к слову о наследстве, у мастера Петриса дети были?

— А я те говорю, точно чегой-то у ней случилося! То ходила зыркала на всех, ровно волчица, а теперича?

— А что теперича? Тако же, как и было, на хромой козе не подъедешь. Благо, не одна ведьма в городе.

— Не-е, теперича не так! Была госпожа Верея сердитая, а стала рассеянная вся, и смотрит, ровно в пустоту, вот!

— Да ладно гнать! Третьего дня подходил к ней, уж так взором ясным приласкала, думал, весь прыщами покроюся. Какая-такая пустота? Небось, задумалася госпожа ведьма, а тут ты. Все бы сочинять на ровном месте.

— Это когда я сочинял?!

— А с проклятием с тем, скажешь, не присочинил?

Тут Каршайса оттерли в сторону, и продолжения такого многообещающего разговора он не слышал. На всякий случай обежал глазами толпу, выискивая двух говоривших друг с другом мужчин. Отыскал. Правда, лиц рассмотреть не удалось, только добротные полушубки, в каких ходят лесорубы и охотники, да сдвинутые на затылок шапки — у одного волчий треух, а у другого щегольский бобровый «пирожок». Да тот, что в треухе, азартно размахивал руками.

Пока удалось снова подобраться ближе, к двум спорщикам присоединился третий, и разговор зашел об отстреле волков и о городском голове, который «зажилил» полагавшуюся за хищников премию. Мол, сам король указ выпустил, чтоб за каждого убитого зверя — золотой. Каршайс точно знал, что «сам король» такими мелочами не занимается, да и о премии такой ничего не слышал. Похоже, слухи в славном городе Киартоне имели свойство рождаться не как везде, когда кто-то что-то недослышал или не так понял, а вовсе из ничего, на пустом месте.

Покружив бесцельно по площади, столичный гость узнал множество абсолютно бесполезных сведений: где нынче какие пироги, у кого из торговцев сбитень горячей и вино крепче, почем вчера было на ярмарке сало, а почем каплуны, и даже, кто за последний год отметился в любовниках у супруги городского почтмейстера, дамы, как видно, весьма любвеобильной. В конце концов такое времяпрепровождение дознавателю надоело, и он решил поискать гостиницу. Расспросил нескольких кумушек и вскоре, следуя их советам, входил в заведение под названием «Румяная свинка» — харчевню, хозяйка которой сдавала недорого две комнаты в мансарде. И хоть, казалось бы, комнатушка под крышей харчевни совсем не по чину королевскому дознавателю, но Каршайс остался доволен. Чисто, кормят вкусно, а главное — никому и в голову не придет, что приезжий, снявший такое жилье, имеет вес при королевском дворе. Следовательно, его не будут опасаться, не станут замолкать при его появлении, врать в лицо только ради того, чтобы показать себя добрым подданным, искать покровительства… Короче говоря, на него просто не обратят внимания, пока он будет тихо и спокойно заниматься своим делом.

Глава 5. Не было у ведьмы заботы…

Если нет своих проблем —

начни разбираться с чужими, и свои тут же появятся!

Вера всегда знала, что минутные порывы дорого обходятся. Понимала и то, что взять в дом сироту-ученицу — не котенка бездомного подобрать. Но все-таки не совсем уж ребенок, взрослая девица, по местным меркам — на выданье, а значит, должна быть в полной мере самостоятельной. Засыпая, Вера думала, что Фиалочка-Анюта — как студентка на практике. То есть по части нужных знаний в голове наверняка пустота, но дрессировке поддается, а иногда и помочь сможет. Уж студенток у Веры перебывало…

И где были ее мозги? Праздновали вместе со всем городом?

Начать с того, что наставник обязан обеспечивать ученика всем необходимым, а у девочки ничего нет. То есть вообще, абсолютно ничего, вплоть до трусов! А Вера вспомнила об этом только утром, когда сама одевалась. С другой стороны, не ночью же бежать за покупками? А девочка после ритуала крепко спала и должна была проспать долго, как бы не до самого вечера. Но на всякий случай Вера навела на ее спальню сонные чары, а сама, по-быстрому попив чаю с пирожками, прихватила кошелек и отправилась на Торговую площадь. Авось хоть одна нужная лавка окажется открытой.

В самом деле, не к родственничкам же ее идти, приданое выбивать?

— А может, и стоило бы, — пробурчала Вера себе под нос. — Ведьма я или кто?

С низкого неба валил густой, огромными хлопьями снег. Лез в глаза, лип к ресницам, то и дело приходилось стряхивать. Ноги тонули по щиколотку — до того, чтобы тротуары чистить, здесь еще не додумались. Хорошо еще, что после праздничной ночи народ отсыпался, а то уже растоптали бы до отвратительного месива…

Но, как бы то ни было, открытая лавка женской одежды нашлась, и самое необходимое Вера подобрала. На первое время, без учета праздника, моды (если бы она еще знала, есть ли здесь в принципе какая-то особенная молодежная мода!), приличное, новое и теплое — и хватит пока. Позже будет время заняться этим вопросом более вдумчиво. Или, в самом деле, родню девчонкину взять за горло. Заслужили.

— Важнее, как я ее учить буду, — взгляд Веры остановился на вывеске. Деревянная доска покачивалась на двух цепях с едва слышным скрипом, в рельеф глубокой резьбы набился снег, и снежная шапка лежала поверх. — «Пьяный бочонок и три мертвеца». Придумают же. Это что, вусмерть упиться и все равно не оторваться?

— Доброго утречка, госпожа ведьма, — выглянул из «Пьяного бочонка» заспанный помятый парень. Напраздновался, похоже, по полной программе, и сейчас помирал без глотка свежего морозного воздуха. Хотя рассол тоже пошел бы молодцу на пользу. — А чего это вы тут бормочете?

— Вывеску читаю, — ехидно отозвалась Вера. — Интересная она у вас, так и чудится занимательная история.

— А-а… — молодец почесал в затылке, нагнулся, зачерпнул полную пригоршню снега и приложил к лицу. Счастливо замычал, отряхнулся и сказал уже вполне бодро: — А то ж! Вы, госпожа ведьма, верно мыслите. Дело было еще при прадеде моем…

— Рески, обалдуй, куды подевался? Я тебя за дровами послала, а не лясы точить с каждым встречным! — На улицу степенно вышла, даже выплыла, дородная тетка лет сорока, в небрежно повязанном фартуке и тоже… мягко говоря, встрепанная. — Ой, доброго утречка, госпожа ведьма!

— И вас с праздничным утречком, — рассмеялась Вера и пошла дальше.

— Рески, обалдуй, чего ты ей наболтал? — донеслось сзади. — Впервой вижу, чтобы госпожа Верея смеялася…

А Вера зашла к пекарю за свежим хлебом, к мяснику за колбасками, к молочнику за творогом и сметаной. Везде ее встречали радостно, поздравляли с праздничком, а внучка молочника, шпингалетка-шестилетка с тощими русыми косичками, сказала, восторженно сияя глазами:

— Вчера так красиво было! Красивее, чем всегда!

— А ты помнишь, как «всегда»? — подначила Вера.

— А вот помню! Всегда только загорится и сразу погаснет, а вчера — долго! И цветком!

— И правда, расстарались вчера, — согласился молочник, — такое зарево не всякий год удается. Возьмите сыру, госпожа ведьма, как раз созрел. Вот, попробуйте.

Сыр напоминал голландский. Мягкий, нежного вкуса. Вера даже замечталась, как хорош он был бы с кофе, на ломтике рижского батона. Эх, мечты…

А потом подумала о горячих бутербродах, которые вполне можно сделать в печке, о румяной сырной корочке на запеченном мясе или картошке, и взяла сразу головку. Да и что той головки, килограмма два с небольшим.

Захотелось вдруг сделать привычный новогодний стол. Ладно, оливье без зеленого горошка не оливье, но что-то похожее состряпать можно, и да здравствуют эксперименты! А почему нет? Будет салат «Киартонский». А на селедку под шубой и вовсе только майонеза не хватает, ну так его ведь и сделать можно! Чары для взбивания в помощь. С чарами готовить легко, этот раздел местной магии Вера уже успела оценить. Работает ничуть не хуже миксеров и микроволновок.

И холодец. Обязательно холодец! С хреном и с горчицей, на выбор.

Так, что нужно докупить? Селедка здесь непопулярный продукт, берут ее разве что купцы или наемники, отправляясь в дальнюю дорогу, и то, если на копченое мясо или солонину денег не хватает. А уж пряного посола не найти в принципе. Но можно попробовать довести до ума самой.

На салат взять куриную грудку, соленых огурчиков, картошку, яйца, яблоко. Должно неплохо получиться. Запечь мясо с картошкой, как раз сыр пригодится. Грибочков еще туда, м-м-м!

День уйдет на готовку, все равно заняться нечем, а после ночной работы позвать Гияну с Канарией в гости. Жаль, рецепта «наполеона» она не знает, вот что-что, а торты никогда сама не пекла.

По пути домой Вера отломила три ветки от елки, а дома поставила в стеклянный кувшин и наколдовала волшебных светлячков. Вешать на елку по местному обычаю орехи с конфетами не хотелось. Эх, хоть один бы шарик… Интересно, есть в этом захудалом городишке стеклодув?

Что она вообще за месяц жизни здесь узнала о Киартоне? Да почти ничего! В основном разбиралась с ведьминскими делами, с наследством Вереи, со свалившейся на голову магической работой. Канария вдалбливала в голову обязанности городской ведьмы, Гияна объясняла странные для Веры местные представления о мире. Все эти Твари, Бездна, Грань… Поначалу в голове не укладывалось, ну в самом деле, что за мистика с фэнтези?! Но под конец года та самая Грань истончается, потусторонним тварям становится легче проникнуть в мир, и однажды городских ведьм подняли по тревоге утихомиривать одну такую тварь.

Тварь вальяжно гуляла по лесосеке за слободкой углежогов — спасибо, что не по людным улицам! — и почему-то в самый ужас вгоняло то, что Вера не сумела бы ее описать. Никаких когтей, клыков, тентаклей, горящих глаз, чем там еще оснащают своих чудовищ кинорежиссеры? Бесформенный сгусток мрака, от которого веет леденящим, промозглым холодом и потусторонней жутью. И, хотя глаз нет, ощущение пристального, недоброго взгляда — еще как есть! Будто в детстве, когда чудится, что из-под кровати вот-вот вылезет бабайка, только страшнее. Где-то так в миллион раз страшнее… Вера и Гияна вдвоем вели ритуал запечатывания, пока Канария огораживала их защитным куполом, и хотелось только одного — убежать впереди собственного визга, забиться под одеяло, спрятать голову под подушку, заснуть — и проснуться дома. И пусть окажется, что все это — только кошмар, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

С того случая Вера начала принимать всерьез и мир, в который попала, и работу городской ведьмы.

А вот «славный город Киартон» никак не получалось принять. Ну какой это город! Даже на деревню не тянет. Домишки эти, словно из позапрошлого века, печки на дровах, холодная веранда вместо холодильника зимой и погреб летом, ой, да что говорить! Она, конечно, запомнила, где купить самое необходимое, отыскала несколько вполне приличных харчевен, потому что каждый день стоять у печки решительно не хотела, да еще всех более-менее известных жителей ей перечислили подруги-ведьмы. Достаточно, чтобы не бродить с ошеломленным видом, пялясь, как на чудо, на самые обыденные для местных вещи. Но Вера только сейчас подумала, что и в этом мире вполне может быть кофе, ведь есть же чай и специи, купцы куда-то там плавают, просто, скорее всего, товар не для всех. И если его нет в обычной продуктовой лавке, значит, надо поискать, где торгуют привозной экзотикой. А ей и в голову не пришло до сих пор.

А вдруг все не так ужасно, как показалось по первому впечатлению?

«Да-да, не кошмар-кошмар-кошмар, а просто кошмар», — скептически возразила собственным надеждам Вера. Но надежды не желали униматься. Вот ведь, другой мир, другой праздник, а все равно в Новый год ждешь чуда…

Аня еще спала. Вера повесила новую одежду на спинку кровати и тихо вышла. Разложила покупки, прикинула фронт работ и приступила…

Относиться легкомысленно к ведьминским ритуалам она после того случая с тварью не могла. А убирать и готовить с магией казалось, наоборот, развлечением. А что? Раз — и все порезано, два — взболтано, три — разогрето или охлаждено. Для кулинарных чар у Вереи была заведена отдельная книга, даже потолще гримуара. Казалось бы, разделение понятное. В одной книге — серьезное ведьмовство, ритуалы, методики обучения, не стыдно по наследству передавать. В другой — сборник рецептов и советов для хозяек, что тут может быть серьезного? Но почему-то Вере казалось, что Верея к «сборнику рецептов» относилась гораздо трепетней. А ей самой эти чары удавались легко, словно на подкорку вбиты. Сразу понятно, что прежняя хозяйка тела применяла их много, часто и со вкусом.

Хоть что-то от нее досталось хорошее.

И часа не прошло, как мясо отправилось запекаться в печь, холодец — вариться, селедка — разделана и залита маслом с пряностями, а готовый салат «псевдо-оливье» и вареные овощи для «шубы» охлаждались на веранде.

И Вере, пожалуй, тоже пора было охладиться.

Принесла блюдо со вчерашними пирожками, поставила чайник, достала из сундука гримуар прежней хозяйки и погрузилась в чтение. Искала или способы пробудить колдовскую силу, или ведьмовские возможности, доступные девушке без дара к магии. И ведь нашла! Но только вчиталась как следует, как в кухню вошла Аня.

Одетая в новое, с аккуратно заплетенными косами, она выглядела старше вчерашнего, взрослее. Невеста, да и только! А вот кстати, неужели любящий папочка для дочки жениха не нашел? Вроде давно пора, если Вера правильно понимает порядки этого мира.

Сразу расспрашивать не стала. Девочке нужно привыкнуть, да и поесть самое время. А там, слово за слово…

М-да. Слово за слово, и выяснилось, что для ее «студентки» вывески читать — верх грамотности. Вера вспомнила трех мертвецов на пьяный бочонок и не смогла удержаться от фейспалма.

— Теперь ясно, с чего начинать. Первый раз в первый класс, поздравляю! Не было у бабы заботы…

Она все-таки бухгалтер, а не учительница начальных классов!

— Так, спокойно, Вера, спокойно. Сначала шубу натрем.

— Что?

«Та-ак… Это я уже настолько одичала за месяц в одиночестве, что сама с собой вслух рассуждаю?»

— Сегодня праздник?

— Праздник…

— Значит, делаем угощение. Кто же в праздники учится, верно? — Вера улыбнулась ученице и решительно закрыла гримуар. — Убирай со стола, а я пошла за ингредиентами.

— Инри… что? Ой, наставница, мы зелья будем готовить?!

А кто сказал, что будет легко?

— Мы будем готовить салат. Это лучше, чем зелье.

«А над словарным запасом поработаем по ходу дела…»

К вечеру успехи были очевидны. Вера с помощью взбивающих чар сотворила майонез, Аня освоила слово «ингредиент» и рецепт селедки под шубой, и обе вдосталь наговорились. Так уж совпало, в последний месяц у Веры для полноценного общения были только две коллеги-ведьмы, а у Ани и того не было: тетка шпыняла и поучала, постоянно высказываясь о ее избалованности, кривых руках и непригодности к роли хозяйки дома, дядька рассуждал о том, что нельзя выпускать из семьи приданое, а Арис… тот умел «общаться» только в стиле «айда на сеновал», и спасибо, если словами, а не сразу распуская руки. А изливать душу подружкам… кто ж ее к подружкам отпустит, пока в доме не прибрано, белье не перестирано, печи не растоплены, зола не вынесена, еда не сготовлена, дорожки не подметены? А если вдруг случится чудо и в доме работа закончится, так ведь можно и за рукоделие племянницу усадить.

Вообще, впечатление о семье и родственниках Фиалочки сложилось у Веры странное. Как-то оно не слишком совпадало с тем, что слышала от ведьм, да и просто в городе.

Горожане считали обоих братьев богатыми, но скупыми, вкладывающими деньги в дело, при этом отменными мастерами. Клинки с клеймом Петриса Груади стоили немыслимых, как поняла Вера, денег, их не зазорно было и королю подарить, да и покупали, случалось, для королей. Что такой мастер забыл в глухой провинции, Вере никто объяснить не сумел. Точнее, даже вопроса ее не поняли. «Семья Груади в Киартоне живет со дня основания города, с чего бы кому-то из них уезжать куда-то?» — вот и весь ответ. Что же касается Боргеуса и его ткацкой мануфактуры, ткани Вера могла оценить и сама: других в городе не продавалось. Монополия! И полное отсутствие антимонопольных законов. Вполне приличные ткани, и, на взгляд Веры, именно этот брат имел гораздо больше шансов стать миллионером. Хотя бы за счет масштаба, количества покупателей и все той же монополии.

Аня в семейных финансах не разбиралась. Даже о собственном приданом знала очень приблизительно. Какие-то деньги в городской ссудной кассе, какая-то доля… где доля и чего? «Не знаю, наставница, это в папиных бумагах смотреть надо. Где бумаги? Так у дядьки же. Он точно знает». Вот как так можно, а?! Наивное дитя доиндустриальной эпохи…

Но по ее рассказам выходило, что Петрис пыль в глаза пускать не любил, дом его, доставшийся от предков, до сих пор оставался в том же виде, каким был при отце мастера, а может, и при деде и прадеде. Старая, но крепкая мебель, полосатые домотканые половики, простая посуда… Единственное, на что мастер денег не жалел — это защита для жены и дочери. Взять хоть тот же оберег-брошку, ценой в не самый плохой новый дом…

Боргеус же выглядел полной противоположностью брата. Разбогатев, выстроил огромный новый дом, отделал его по столичной моде, мебель, ковры, посуду закупил опять же в столице. Его жена слыла первой модницей Киартона, сынок вырос типичным мажором, разве что с поправкой на местное почти нулевое образование. Не просто пыль в глаза — золотая пыль! Но не все заметно посторонним. По Аниным словам выходило, что тетка сурово экономит на еде и слугах, а домашняя одежда «первой модницы» ничуть не лучше той, которая вчера сгорела в печке. Известное дело, внешний шик сжирает денег в разы больше, чем необходимые траты, даже если «необходимое» понимать гораздо шире пресловутой «потребительской корзины». Будь дело в родном мире, Вера сказала бы наверняка, что Боргеус не вылезает из кредитов. Как обстоят дела с кредитами здесь, она не знала, но логика подсказывала, что примерно так же.

Вот вам и племянница в обносках на роли Золушки — не из теткиной стервозности, а сугубо по причине экономии. Вот и желание дядьки не выпускать приданое из семьи. Все одно к одному ложится.

На ужин ели запеченное мясо, горячее, сочное, ароматное, с пропитавшейся мясным соком картошечкой, в румяной сырной корочке. Вкуснотища!

— Праздновать пойдешь? — спросила Вера.

И опять, похоже, не учла какой-то местной специфики. Потому что Аня уставилась на нее, как на святую, и спросила с изумлением:

— А можно?!

— А почему нет?

— Папа всегда говорил, что ученикам праздники не положены, — тихо вздохнула Аня.

Точно, не учла. Ну и ладно.

— Так ведь то ученикам. Они же парни, здоровые лбы, их отпусти — напьются, надебоширят, одни сплошные неприятности. Прав был твой папа. А ты ученица, девушка, и вообще со мной вместе идешь, а не сама по себе. Не потеряйся там, главное, пока колдовать буду. И давай пораньше выйдем, нам еще шубу в «Свинку» заносить.

Девчонка закивала, всплеснула руками и выпалила:

— Спасибо, наставница!

Господи, как мало нужно некоторым для счастья!