Агатовый браслет

Глава 1. Семейное счастье надворного советника Штольмана

— Уже шесть убитых телеграфистов?! — переспросил следователь Штольман в изумлении. — Тут у вас что — завелся маньяк?

— Мы сами недоумеваем-с…

— И что же — этот безумец возбуждается исключительно при виде людей, которые служат научно-техническому прогрессу?

— Судя по всему, да. Хотя…

— Хотя — что?

— Обычно — как известно — маньяки действуют по проверенной схеме, во всем. Их жертвы обычно похожи чем-то друг на друга — раз, и убийства каждый раз одинаковы — это два. А у нас тут непонятности…

— Вот как?

— Телеграфист Матюшкин — застрелен из дробовика. Телеграфист Небельмесов — отравлен цианистым калием. Гродянский — утоплен в фонтане, причем его сначала чувствительно огрели по голове чем-то тяжелым. Телеграфист Озерков — опять же застрелен, но из дамского велодока. Морковкин задушен подушкой. Наконец, телеграфиста Деревянко сбросили с железнодорожного виадука…

— Однако, — пробормотал Штольман. — Какой-то нетипичный маньяк …

— Да-с, это становится просто общественно опасным. Пока из всех телеграфистов данного отделения уцелели семеро: мы уже готовы приставить к ним охрану…

— Странно..... почему же уцелели одни, и не уцелели другие? — Штольман был озадачен, — чем же те, которые стали жертвой маньяка, отличались от тех, кто уцелел?

Кое-что выяснить все же удалось. Все уцелевшие были пожилыми семейными людьми, за исключением юного телеграфиста Желтовского. Те же, до которых добрался ужасный ночной монстр, были представителями разбитной веселой молодежи.

— Ну да, они были несколько легкомысленны… дамским полом увлекались… да кто ж не увлекался в их возрасте? Выпить… ну, могли и выпить-с…

— Увлечения? Может, книги какие читали… политикой интересовались?

— Да ни боже мой!

Итак, ситуация выяснилась такая: книг добры молодцы в руках отродясь не держали; политических воззрений не имели, науками и философией не интересовались. Мнения о чем бы то ни было у них формировались исключительно по принципу: во что верят все — в то верят и они; стоит верованиям немного или даже радикально измениться — бравые юные телеграфисты, подобно флюгерам, поворачивали и нос и хвост по ветру. Короче: они всегда принимали мнение того человека, который говорил с ними последним… И да! — до дамского пола они были все весьма охочи; но, впрочем, не всегда удачливы…

Желтовский, вот кто мне нужен — решил Штольман. Первым делом, надо поговорить с ним: молодой человек может поведать ему многое. Будучи молод, он не мог не быть в курсе увлечений своих приятелей… должен же он был заметить хоть что-нибудь!

Желтовский оказался малым недурной наружности, с манерами весьма развязными. Лицо его было отмечено выражением нагловатой уверенности в себе, которое всегда выдает человека поверхностного — поверхностного настолько, чтоб никогда не усомниться в своих мнимых достоинствах, равно как заподозрить в себе наличие вполне реальных недостатков. Однако упоминание о маньяке и загадочной гибели его сослуживцев заставило его поёжиться.

— Не знаю, что и думать-с, — заявил он, — ничего мне не известно…

— Как же так? Вы вместе работали, перекидывались фразами о своих делах, и вам ничего не показалось странным?

— Ничего-с, — твердо отвечал Желтовский.

Показалось или нет Штольману, что у Желтовского при этом был бегающий взгляд и выражение тщательно скрываемого испуга? Впрочем — когда рядом гуляет маньяк, нервная дрожь неудивительна…

Обыск у первых трех жертв преступления ничего не дал. Жили они на съемных квартирках, более чем скромно, ничего любопытного в их вещах не обнаружилось… День, меж тем, клонился к закату. Домой, решил Штольман — как всегда, ему не терпелось заглянуть в милые глаза любимой жены и обнять своих драгоценных детишек…

Анна Викторовна встретила его в домашнем халате и в слегка в растрепанных чувствах.

— Да, да, добрый вечер, милый, — пролепетала она, и, предвосхищая вопрос мужа, пояснила: — Слава богу, животик у Петеньки больше не болит. Оказывается, он соревновался с котом, кто быстрее объест листья у бегонии. Яшенька после этого весь день ловил кота — хотел прочесть ему нотацию — в итоге разбиты три горшка с цветами и опрокинута этажерка, но это мелочи… Я спросила, зачем он хотел прочесть нотацию коту, а не своему брату. На что тот возразил, что от кота, в отличие от брата, все же можно ожидать хоть немного разумности… Сонечка учится ходить, она дотопала до твоего письменного стола, залезла на стул и вытащила из выдвижного ящика все твои отмычки — я потом их искала по всему дому… Да! Самое главное. Был доктор, подтвердил, что я снова в положении…

Яков Платоныч молча вынул платок и отер со лба холодный пот. Переведя дух, он осведомился:

— А где же моя дорогая Верочка?

(По тону вопроса было ясно, что старшая дочь была явной любимицей своего папули).

Ответом на его вопрос прозвучали три выстрела подряд — но глухо и гулко…

— Что?! Опять в подвале охотится на привидения?!

Анна виновато вздохнула.

— Я пробовала внушить ей, что это бессмысленно — ведь привидения выстрелом не прикончить… Но у нее такой охотничий азарт, и впридачу она так упряма…

— Вся в папу, — гордо пробормотал Штольман. — А вы не говорили ей, что уничтожать привидения нужно с помощью двух зеркал?

— О, разумеется, Яков Платоныч! Но она говорит, что у нее нет такой цели. Она говорит, что с привидениями… «прикольней», как она выразилась. Не знаю, откуда она набралась таких странных словечек…

— Вот как?

— Впрочем, это еще не все. Она стащила из кухни все кухонные ножи и упражняется в метании — там же, в подвале. Это с тех пор, как ее Петр Иваныч научил, она остановиться не может… Она уже попадает в десятку с двадцати шагов…

Штольман расплылся в счастливой улыбке.

— А я уж было подумал, что она это забросила. Последние полторы недели, пока у нас гостил Виктор Иванович, было тихо… Жаль, что он уехал так быстро…

— Зато она днем с ним фехтовала до упаду. Вечером у нее просто не оставалось больше сил ни на что… Замучила дедушку так, что тот решил сбежать в Затонск. Ах, да. Я вам приготовила ванну, ужин через полчаса…

«Ах, все-таки прекрасная штука эта семейная жизнь», — размышлял Штольман, погружаясь в ванну. Ответом на его приятные мысли были кошачий вопль и еще три выстрела в подвале…

Глава 2. Шерше ля фамм

На другой день Штольман продолжил осматривать опечатанные комнаты остальных телеграфистов. Обыск принес кое-то интересное… У одного из телеграфистов, именно Небельмесова, на полу был обнаружен скомканный лист бумаги, закатившийся за край стола — очевидно, черновик письма. Выглядел он более чем странно, если учесть, кто и где писал его: «Бесконечно обожаемая и высокородная г-жа княгиня,» — тут Штольман остановился, не веря собственным глазам, — «В первых строках моего послания к Вам я желал бы выразить свое бесконечное восхищение Вашей неземною красотой; я понимаю, какая пропасть разделяет меня и Вас, но могу ли я существовать без Вас с тех пор, как Вас увидел, ибо все мое сердце рвется к Вам и остановить себя я не в силах; так уж вышло, что меня ничто не интересует в этой жизни, и заполнить пустоту моего существования могла единая любовь и она случилась к Вам, о прекрасная и единственная… „.

Теряясь в догадках, кто же могла быть таинственная возлюбленная Небельмесова, Штольман опросил соседей. Ничего внятного узнать не удалось. Год назад он, и впрямь, волочился за дочкой булочника, но получил по мордасам; на этом и кончилось. Так как письмо, по стилю, явно предназначалось не дочке булочника, Штольман решил копать дальше.

Далее начались странные совпадения: у телеграфиста Озеркова нашли письмо, написанное женским почерком, в изящном конверте без обратного адреса. Дорогая рисовая бумага и безупречная орфография наводили на мысль, что корреспондентка была дамой весьма небедной и, безусловно, принадлежала к хорошему обществу. Все это было уже странным — что может быть общего у телеграфиста с дамой, занимавшей куда более высокое общественное положение, чем он? Но несколько строк привлекли острый взор Штольмана: «… Мое сокровище, я предлагаю вам встретиться в парке, в конце дубовой аллеи, там, где темнота спрячет нас от любопытных людских глаз…». Именно там, в конце дубовой аллеи, как следовало из полицейского протокола, и был найден Озерков, застреленный из велодока… «Не забудьте сжечь эту записку. Помните, что встречаясь с вами, я рискую своим положением и репутацией…». Однако записка не была сожжена. И теперь великому сыщику предстояло понять, кто она, та таинственная, отправившись на встречу с которой, бедный телеграфист расстался с жизнью…

И, наконец, вытряхнув пепел из печки телеграфиста Деревянко, Штольман обнаружил обгоревший клочок бумаги. Прежде чем этот клочок рассыпался у него в руках, он успел прочесть: «Итак, я буду ждать вас в полночь возле железнодорожного виадука…» Почерк был тот же, что и в предыдущем письме: изящный, тонкий, дамский почерк.

— Шерше ля фамм, — пробормотал вполголоса Штольман.

— Что же это такое происходит? — изумленно пробормотал Коробейников, наблюдая за действиями шефа. — Если все это совершала дама, то где же логика?.. Зачем даме выманить мужчину на свидание — чтобы потом убить? Если это была дама, спрашиваю я вас… то логика где? Или правы те, кто утверждает, что у дам логики нет?

— Мы с вами люди широких взглядов, Коробейников, — твердо возразил Штольман. — Запомните: нет логики мужской и женской — просто у дам в задаче обычно на порядок больше вводных данных… Надо бы проконсультироваться у Анны Викторовны…

Эта возможность была предоставлена Штольману раньше, чем он мог предположить. Ибо его секретарь Васильков, вставая навстречу шефу, пробормотал:

— Вам письмо, Ваше Высокоблагородие… и еще-с, вас там, в кабинете, ваша супруга дожидаться изволят…

Машинально взяв пакет, Штольман торопливо отворил дверь кабинета; он приготовился с нежностью спросить у любимой супруги, что привело ее к нему на этот раз — и осекся. Лицо Анны было бледно — ни кровинки; сухие глаза горели огнем, и во взоре, обращенном к супругу, отчаяние мешалось с надеждой…

Обессиленно припав к груди мужа, Анна простонала:

— Яков!

— Что случилось, о Боже?

— Верочку похитили…

— Как?!

— Мы гуляли в парке. И вот… она…

— Но, может, она просто расшалилась и где-то спряталась?

— Нет! — воскликнула Анна. — Я видела, как ее уносил какой-то мужчина, зажав ей рот. Я бежала за ним изо всех сил…, но потом…

— Что потом?..

— Вы же знаете, я в положении, — пробормотала Анна. — У меня закружилась голова, я потеряла сознание… Яков, что будет? Что делать?

Анна глухо рыдала на груди у Штольмана; в этот момент секретарь, войдя на цыпочках и деликатно кашлянув, прошептал:

— Вам еще один пакет…

Гладя Анну одной рукой по голове, Штольман протянул руку, взял оба пакета и кое-как их вскрыл…

Содержание первого было ультимативным: «Г-н следователь, вы получите свою дочь живой и невредимой при условии, что свернете расследование и прекратите искать таинственного маньяка. Тем более, что никакого маньяка нет и не было. Доказательством того, что вы приняли мои условия, я буду считать официальное, через газету, объявление, что вы закрываете дело по причине отсутствия улик. В противном случае вы получите свою дочь по частям». Содержание второго пакета было не лучше первого: «Дарогой папинька! Мы то исть Яша и Петя решили спасти свою любимую сестру Веру от гадкаво похитителя и дали клятву что не вирнемся домой пока ево не паймаим. Твои любящие сыновья Яша и Петя Штольманы.»

— Что там? — слабым голосом произнесла Анна.

— Нет, ничего — служебные бумаги, — фальшиво-бодрым тоном отвечал Штольман, но скрывать своих чувств он супруги он так и не научился; прервав рыдания, Анна быстрым жестом выхватила у мужа оба письма, и если по прочтении первого она слабо ахнула, то второе письмо доконало ее окончательно, и она потеряла сознание — слава богу, в объятиях любящего супруга…

Теперь, уложив Анну Викторовну на служебный диванчик, Штольман размышлял. Информация к размышлению выглядела так: беременная жена в обмороке, любимая дочь похищена, двое сыновей сбежали неизвестно куда из дома; впридачу к этому шесть трупов и непойманный маньяк (или маньячка); и, судя по всему — дело и впрямь придется закрывать, о чем, как ни прискорбно, надобно доложить немедля Высокому Начальству… Приказав Коробейникову приглядеть за Анной Викторовной, Штольман пронесся по служебным коридорам, и, обращаясь к секретарю Высокого Начальства, торопливо доложил:

— Надворный советник Штольман, Яков Платоныч. По делу, не терпящему никаких отлагательств.

— Никак невозможно-с, — с видом даже слегка виноватым оправдывался секретарь, разводя руками. — Их превосходительство с утра отбыть изволили в Самарскую губернию по высочайшему распоряжению…

Штольман стиснул зубы. Это становилось просто невыносимым…

Глава 3. Истинная дочь г-на Штольмана

Когда похититель снял повязку с глаз Верочки, она, жмурясь от света, огляделась по сторонам.

Комната как комната, простенькая и бедноватая. Кровать, в углу, на полу, постелено одеяло, столик со скатеркой — ну, в общем, не роскошно.

— Обещай, что орать не будешь, — проворчал негодяй, — тогда выну кляп. А будешь вопить и мамку звать — в подвал кину, а там привидения, страшные, жуткие, поняла?

Девочка послушно кивнула.

— Какая-то тряпка у вас несвежая, — предъявила она претензию сразу, как только был вынут кляп. — Вы, наверное, без жены живете и стирать вам некому?

— Поговори у меня, — пригрозил ее похититель.

— Вы бы мне хоть руки-ноги-то развязали, — заявила малютка. — Нехорошо так с дамами обращаться. Скажите, а вы вообще маньяк, или вам просто выкуп от папы нужен?

— Я сказал, молчать, — рявкнул похититель, — а не то в подвал, а там приви.

— Дяденька, ну вы вообще атеист какой-то недоделанный, — пожала плечами Верочка. — Привидения так вам и будут в подвале сидеть, ага, щассс. Они везде, понимаете? Вон в углу князь Разумовский торчит…

— Какой князь? — негодяй оглянулся.

— Князь, вы только моей маме не говорите, что я тут сижу, она волноваться будет, а ей нельзя, она в положении, — попросила Верочка, в то время как похититель растерянно таращился в пустой угол.

— Я давно дал ей понять, что не желаю с ней общаться, — высокомерно вымолвил князь Разумовский, складывая в перевернутый шелковый цилиндр лайковые перчатки.

— Это вы просто ее к папе ревнуете, — возразила Верочка. — Ну и ладно, а вы лучше скажите моим братьям, что я тут, трудно вам, что ли?

— Не скажу, — мстительно отрезал Разумовский.

— А я с вами тогда в прятки больше играть не буду!

Призрак побледнел.

— Хорошо, я уступаю шантажу, — процедил он сквозь зубы, — но это только потому что я…

— Потому что без меня вы со скуки на том свете помрете, — объяснила крошка, как будто слегка забыв, что обращается к тому, кто уже и так умер.

— Ты что — сумасшедшая, что ли? — растерянно пролепетал похититель.

— Стакан, — кивнула Верочка, указывая на стол.

В то время, как князь Разумовский шел мимо стола, он небрежным жестом, одним лишь пальцем, подталкивал к краю стакан, изначально стоящий на середине столешницы. Онемев от изумления, злодей-похититель наблюдал, как стакан медленно приближается к нему, и уже выставил машинально ладонь, чтобы его поймать — но внезапно стакан, словно его толкнули, резко полетел в другую сторону и упал на пол, брызнув во все стороны осколками.

— Вот зануда, — буркнула под нос Верочка, провожая взглядом Разумовского, — как был мелкий пакостник, так и остался…

И, не обращая более внимания на похитителя, принялась бормотать, полузакрыв глаза:

— Вызываю дух моей прабабушки Ангелины… Вызываю дух моей прабабушки…

— Тут я, деточка, — всполошенно влетела в комнату старушка, — что тут происходит? Да что ж этот злодей с тобой сделал…

— Вот, руки развязать не хочет, — наябедничала Верочка.

В тот же момент с этажерки на пол попадали все предметы, скатерть со стола взвилась в воздух, с грохотом опрокинулся стул… Старушка в гневе крушила все вокруг.

— Ты это, прекрати немедленно! — в панике заорал негодяй.

— Во-первых, ко мне надо обращаться на вы, — потребовала Верочка, — а во-вторых, руки развязал, живо! Пока я на тебя свору вампиров не напустила!

И, глядя на побледневшее лицо похитителя, она провыла зловещим тоном:

— Они-и-и-и из тебя всю кро-о-овь ночью выпьют… Если я им прикажу… Они уже здесь, теперь только я твоя защита… Так как: развяжешь руки, или пусть они тебя распотрошат?

В этот момент скатерть, поднятая призрачными руками прабабушки Ангелины, взвилась и накрыла прохвоста с головой.

(Здесь разумный читатель, разумеется, спросит, как это все удавалось прабабушке Ангелине, при условии, что она бесплотный призрак. Принимая во внимание, что такой же бесплотный Ферзь сумел прикончить одного из своих врагов тяжелым молотком, а другого толкнуть под колеса пролетки, от этих призраков всего жди, ну а не верите — спросите Патрика Суэйзи…).

Когда похититель вылез из-под скатерти, вид у него был уже далеко не такой самоуверенный, как в начале.

— Я развяжу, — пообещал он виновато, — вы только это… не сердитесь…

— То-то же, — спокойно произнесла Верочка, растирая запястья. После чего, усевшись на стул, она деловито обратилась к похитителю:

— Так могу я узнать, зачем я вам все-таки понадобилась?

— Вы еще слишком малы, чтобы некоторые вещи понимать, — выдавил из себя поганец, но было видно — от его уверенности не осталось и следа.

— А что там понимать, — проворчала прабабушка Ангелина, — поди, деньги казенные растратил, или в карты проиграл, а может — на любовницу спустил…

Верочка скрестила ручки на груди, плотно сжала румяные губки и отчеканила голосом, в котором безошибочно угадывались интонации ее папы Я. П. Штольмана собственной персоной:

— Послушайте, мы же с вами говорим без протокола. Нормальные люди не похищают детей среди бела дня. Если вы это сделали — у вас несомненно была веская причина; и если вы не маньяк, то что сподвигло вас на такие эксцентричные действия? Вероятно, тут замешаны деньги? Вы проигрались, оказались замешаны в растрату… так как?

Преступник смотрел на нее несколько ошалело, пытаясь сообразить, как же так вышло, что он попал на допрос к собственной малолетней жертве.

— Ну так изложите ваши обстоятельства, — спокойно продолжала девочка. — Если не деньги, то что? Тщеславие, зависть, ревность?

— Верунь, тут вон какой-то притащился — вроде как по делу, — подала голос ее прабабушка.

Верочка деловито оглянулась.

Сбоку от нее стоял призрак, молодой человек, которого, судя по кровавому пятну на груди, застрелили из пистолета…

— Это все из-за него, — прохрипел он, указывая на Верочкиного похитителя.

— Это он вас убил? — осведомилась Верочка.

— Подставил, — негодующим тоном доложил призрак и начал растворяться в воздухе.

— Вы с кем это… того…

— С покойником, которого застрелили из-за того, что вы его подставили. Ну так будем говорить, или как?

И, так как ее похититель затравленно молчал, малютка осведомилась:

— Может, начнем, по порядку? Ваши фамилия, имя, отчество, место проживания?

Глава 4. Аромат арабских духов

В свой кабинет Штольман вернулся задумчивым — точнее, могло показаться, что он пребывает в рассеянном состоянии, но мысль его работала напряженно и лихорадочно…

Анна, лежа на диванчике, с надеждой подняла на него глаза. Она ничего не спросила, но взгляд ее был красноречивее слов.

— Сейчас я отправлюсь в редакцию, прикажу написать заметку, далее — на телеграф, с тем, чтобы телеграфировать моему начальнику запрос на разрешение ее публикации – к несчастью, он уехал в Самару…

— О боже, — прошептала Анна и закрыла глаза.

— Ну, ну, дорогая, держитесь, — подбодрил ее Штольман, прижимая к себе, — мы с вами выбирались из худших передряг.

В это мгновение — прильнув щекой к шейке жены — он уловил слабый аромат пряных духов, и что-то словно щелкнуло, замкнулось в его сознании…

Конверт.

Ну да — дорогой конверт в комнате убитого телеграфиста. От него тоже исходил этот сладковато-горький, приятный запах… Именно этот! То-то он тогда пытался что-то вспомнить, и вот теперь… Но точно ли?

— Анна — вот конверт, — Штольман лихорадочно потрошил свой саквояж — да, вот конверт… Не кажется ли вам, что это те же духи, что и у вас?

— Несомненно!

— Где вы покупали свои духи?

— О, в маленькой лавчонке арабских товаров… там продаются всякие смешные мелочи…

— Где она находится?!

Через полчаса, договорившись с редактором «Петербургских ведомостей» о заметке и отправив телеграмму в Самару своему шефу, Штольман входил в маленькую лавочку на углу.....

Продавец, забавный старичок, был словоохотлив. Духи? О, покупательниц на эти духи немного… постоянных так и вовсе две… В описании одной Штольман немедленно узнал свою супругу, и торопливо спросил:

— А вторая?

— О! Вторая дама сама не заходит — то есть, она была здесь всего один раз… Красавица, и при этом — к ней слуга ее обращался «ваше сиятельство»! Княгиня, не иначе… Мы ей каждый месяц доставляем духи домой, курьером-с…

— Ее адрес?!

Легко спрыгнув с пролетки, Штольман остановился перед роскошным особняком. Чей это особняк, нетрудно узнать было у швейцара. В другом случае Штольман подготовился бы к визиту более основательно, но… его дочка! Речь шла о жизни драгоценной его малышки… Действовать он должен решительно. Пусть придется идти напролом — у него просто нет ни времени, ни плана.

Хозяйка особняка, одетая в элегантный туалет из китайского шелка цвета слоновой кости, встретила его в гостиной, устланной роскошным персидским ковром. Модная дорогая мебель, обстановка самая изысканная, словом — есть на что полюбоваться, но Штольману было не до того.

— Следователь Штольман, Яков Платоныч, — представился он. — Сударыня, я хотел бы поговорить с вами конфиденциально о странных событиях… речь идет о жестоких и загадочных убийствах шести человек…

Далее ему пришлось остановиться, так как дама совершенно изменилась в лице. Кровь отхлынула от него так, что лицо приобрело цвет дорогой рисовой бумаги…

Штольман понял, что он на верном пути.

— Сударыня, я не знаю, насколько вы замешаны в происходящем, — заметил великий сыщик, — но у вас сейчас уникальный случай. Если даже вы в чем-то виновны — я даю вам честное слово, что все, вами сказанное, останется между нами. Я обещаю вам закрыть глаза на все — но при условии вашего как можно более подробного рассказа…

Дама смотрела на него испуганными круглыми глазами, как птичка, попавшая в западню. Похоже, она не совсем понимала, что ей говорят.

— Сударыня, дело в том, что похищен ребенок. Жертва — моя дочь, ей всего 11 лет. Я получил от похитителя вот это письмо, — с этими словами Штольман вручил княгине листок бумаги…

— Я узнаю этот почерк, — хрипло прошептала женщина.

— Вот моя дочь — Штольман вынул из бумажника фотографию, которую всегда носил с собой — прелестная Верочка, в белом кружевном платьице, рядом с любимым папой.

— О боже, — вздохнула княгиня, — бедная малышка…

— Помогите мне, и я помогу вам, — закончил Штольман.

— Вы правы, я нуждаюсь в помощи, — простонала дама. — Вы говорите — ваше честное слово? Слово полицейского? — она горько усмехнулась.

— Слово Якова Штольмана.

— Все равно у меня нет выхода, — лепетала она, как бы в забытьи. — Поймите — меня загнали в угол! — вскричала она, — вот вы — вы сейчас готовы на все, чтобы спасти самое дорогое, что у вас есть — так поймите и женщину, которая была в том же положении, что вы сейчас. Ведь я спасала самое дорогое, что было у меня!

— И что же с вами случилось?

— О, это все началось давно… мне так надоела вся эта история!

— Так я вас слушаю, мадам…

Глава 5. Исповедь слабой женщины

— Я безумно обожаю своего мужа, — с этого признания начала свой рассказ княгиня. — Вы понимаете?

Штольман молча кивнул.

— О да, вы не об этом меня пришли спросить, но… Я влюбилась еще юной девочкой — мы познакомились на чьих-то именинах, подружились… потом решили, что вырастем и поженимся… детская любовь…

— Я понимаю, — Штольман старался быть терпеливым, — но, умоляю, ближе к делу…

— Когда мне исполнилось 17, я получила первое письмо от какого-то незваного поклонника по фамилии… впрочем, неважно. Судя по письму, он был не очень умен, не слишком образован, и вовсе не деликатен. Короче, я не ответила. Потом он писал снова и снова, и я уже перестала читать, просто выбрасывала письма непрочитанными… Но однажды мой жених был у меня в гостях — и мне принесли письмо. О, какая это была сцена ревности!

Он догнал мальчишку посыльного и потребовал от меня написать записку, в которой я запрещала этому господину досаждать мне своей писаниной. После этого случая письма приходить перестали, но в наших отношениях — между мною и моим женихом — возникла трещинка — мелкая, но все же…

Тем не менее, мы поженились. Я старалась всеми силами не давать повода его ревности — ах, он ревнив как Отелло… Пока он не ревнует — мы чудесно ладим. И все шло хорошо; мы так славно жили; но недавно — спустя столько лет — случилась неприятность…

На мои именины мне пришла посылка — небольшая коробочка, в которой я нашла серебряный браслет с агатами. В письме, написанным тем же самым ненавистным почерком, было сказано, что, он, мой старый поклонник, конечно, понимает ничтожность подарка; понимает, что я, вероятно, его выброшу или подарю горничной, но ему, видите ли, будет приятно — приятно знать, что я подержала этот браслет в своих руках!

Глаза дамы горели злым огнем.

— Ему — понимаете ли, ему! — приятно! Ну, а я? Мне это будет приятно? Он об этом подумал? Думал ли он, что ставит меня в неловкое положение? Что ревность моего мужа может вообще разрушить наш брак? Кто дал ему право докучать замужней женщине? — ноздри ее раздувались; она была в бешенстве.

— Вы ничего не сказали мужу?

— Я зашвырнула эту коробчонку ногой под кровать, а на другой день — выбросила своими руками вместе с браслетом…

Но через день, после именин, мой муж уехал, я сидела у открытого окна — и увидела мужчину, который карабкался к моему балкону! Я хотела закричать — но он ответил, что он не грабитель, он тот самый влюбленный в меня… и назвал имя…

Я поняла, что раз я не вернула браслет, то он посчитал это доказательством моего расположения к нему. Я захлопнула окно, выбежала из комнаты, а затем и из дома — и побежала во флигель к сторожу. Я хотела спросить, как он пропустил негодяя — но сторож был пьян и спал беспробудно. В отчаянии я схватила его ружье, вернулась к своему окну — болван все еще висел там на плюще, подбираясь уже к подоконнику. Я выстрелила. Ружье было заряжено солью… Он упал с воплем, а потом кинулся наутек.

— Но какое отношение эта история имеет к смерти шести телеграфистов? — осведомился Штольман.

— О! — дама зарыдала, — я думала, что все кончено, и уж теперь-то этот влюбленный болван оставит меня в покое. Но…

— Да?

— Случилось ужасное!

— Что же?

— Я стала получать письма — уже не от него, а от разных мужчин. Они были отвратительны: развязные, пошлые… я поняла, что негодяй, получив отпор, решил от слащавых домогательств перейти к мести. Вероятно, он всем своим дружкам сообщил, что княгиня Мещерская — доступна! И эти болваны в это поверили! Поверили, что довольно написать мне пошлое письмецо, и я… я уступлю их домогательствам…

Она густо покраснела и изящно прикрыла глаза ручкой с длинными тонкими пальцами…

— Я была в ужасе! Через две недели должен был приехать мой супруг, и что он бы обнаружил? Кучу писем от пошлых поклонников?! Quelle horreur!

— И вы решили действовать, — медленно произнес Штольман.

— Да! Сначала я ответила на письмо Небельмесова. Пригласила его в небольшую кофейню, там есть летняя веранда, но день был холодный, и все ушли внутрь… Я же сказала ему, что мы посидим еще чуть-чуть, и уйдем. Внутри играла музыка, было шумно… Короче, когда я подлила ему в рюмку цианида, никто даже не услышал, как он хрипит…

— А угрызения совести? Не беспокоили вас?

— А их не беспокоили угрызения совести из-за меня? А ля герр комм, а ля герр, господин Штольман. Сидя в окопе, солдат стреляет по врагам, потому что знает — или он убьет их, или они убьют его… (Изящным жестом она поднесла к носику флакончик с нюхательной солью). Да, так о чем же я? Я назначила свидание Озеркову в темной аллее парка — и, проезжая мимо на велосипеде, пристрелила его из велодока… Потом позвала Гродянского на свидание в парк, вечером, огрела свинцовым пестиком от кухонной ступки и утопила в фонтане… Морковкину в ресторане я подсыпала снотворное и отвезла его в гостиницу; он уже спал на ходу, когда я завела его в номер, так что придушить его подушкой оказалось не так трудно… Труднее всего оказалось сбросить с виадука Деревянко — я, наклонившись, схватила его за ноги и перекинула через перила — но мерзавец оказался на удивление тяжелым…

Она сделала паузу.

— К счастью — я успела вовремя! От последнего из подлецов я избавилась накануне приезда мужа, и теперь уже была совершенно спокойна. Но — ко мне пришли вы… Скажите, это правда, что похищен ваш ребенок, или вы сыграли на моих чувствах беспомощной слабой женщины? — она всхлипнула.

— Правда.

— Почерк письма с угрозами, — прошептала она, — принадлежит тому — самому первому поклоннику.

— Его фамилия?

— Желтовский…

— Как странно, — удивился Штольман, — но ему-то зачем требовать от меня прекращения следствия?!

— Что теперь со мной будет? — княгиня закрыла лицо изящными ручками.

— Ничего, — голосом твердым, как кремень, отвечал Яков Платоныч, — я ухожу, и больше ни вы, ни ваш супруг ни о чем, связанным с этим делом, не услышите. Я дал слово Якова Штольмана!

Глава 6. Папенька находит детишек

Произнеся: «Ваши фамилия, имя, отчество, место проживания?» — Верочка ждала ответной реакции, и — дождалась. Желтовский вдруг обвел комнату безумными глазами и бросился к дверям.

— Эй, стой, куда! Стоять, я сказала! — зычно рявкнула малютка, так, что ей позавидовал бы и бывалый околоточный. Но увы! — это только подстегнуло прыть горе-киднеппера.

— Ничего, от меня не уйдет, — хмыкнула прабабушка Ангелина, — ты жди меня туточки, Верунь, я скоро… — и с этими словами призрак прабабушки понесся за обезумевшим Желтовским.

Оставшись в одиночестве, Верочка с минуту была задумчива. Но вскоре ей пришло в голову, что коротать время можно и с пользой. Сев за стол, она пробормотала:

— Вызываю дух того человека, который только что приходил сюда и жаловался, что его подставили… Вызываю дух…

Уже через пять минут призрак Озеркова выкладывал Верочке все, как на духу. Он был страшно обижен на Желтовского, который наврал ему, что с княгиней у него все отлично сладилось. Еще ему было обидно за приятелей, которые тоже попались, как дураки. Еще через полчаса все шестеро привидений наперебой жаловались Верочке на подлеца Желтовского и женское коварство княгини Мещерской; малютка же, строча по бумаге дрянным пером, обмакнутым в не менее дрянные чернила (ничего лучшего у Желтовского не нашлось), приговаривала:

— Не так быстро, господа. Я не успеваю записывать.

Протокол был еще далек от совершенства, когда в комнату ворвались Яшенька с Петенькой, с радостным воплем:

— А вот и мы!

— А Разумовский где? — хладнокровно осведомилась Верочка, на минуту подняв взгляд от своих записей.

— Не знаем — он был какой-то скучный… хандрит чего-то…

— Ладно, я его сегодня развлеку — сыграю с ним в покер на конфеты, — пообещала Верочка, и уже приготовилась записывать показания дальше, как в комнату вихрем влетела прабабушка Ангелина.

— Да? — Верочка подняла голову.

— На вокзале он — билет взял до Москвы, думает сбежать…

Верочка деловито огляделась по сторонам.

Затем, взяв в руки скатерть и вытащив из ящика кухонного стола четыре ножа, она прихватила протоколы; на секунду задумалась, и, на последнем, чистом листе бумаги вывела:

«Штольману Я.П, надворному советнику и начальнику сыскного отделения.

Дорогой папенька! Мы с Яшенькой, Петенькой и прабабушкой Ангелиной отправились брать на вокзал преступника. На всякий случай выставьте посты на станциях по дороге на Москву. Фамилия преступника — Желтовский. Приметы: волосы русые, глаза серые, роста среднего. Особые приметы — полный дурак.

Твоя любящая дочь Вера Яковлевна Штольман.»

Вокзал встретил милых детишек гулом и гомоном. Все куда-то неслись, все мельтешило и шумело. Но прабабушка Ангелина ловко скользила между пассажирами, указывая дорогу — и вскоре… тсссс!

— Вот он, — озабоченно прошептала Верочка, указывая на человека, который, съежившись на скамейке у стены, озирался по сторонам безумным взглядом. — Как брать будем?

Посовещавшись с минуту, юные детективы договорились о порядке боевых действий.

— Желтовский! — звонко крикнула Верочка, встав перед прохиндеем.

В тот же миг два ножа просвистели мимо головы Желтовского; еще два — воткнулись в спинку скамейки по бокам от него. Из-за спинки скамейки встал призрак прабабушки и накинул на голову Желтовского скатерть. И тут же двое близнецов обстреляли Желтовского из рогаток…

— Так-так-так, — услышала вдруг Верочка над головой самый красивый в мире баритон, — похоже, моя помощь вам уже и не нужна?

— Ура! Папенька! А мы тут…

— Да уж. Вижу, — согласился Штольман, — я рад, что у меня растут самостоятельные дети…

ЭПИЛОГ

— Спят, как ангелы, — нежно проворковала Анна, поправляя одеяльца на детских кроватках. Затем с улыбкой посмотрела на мужа и положила ему голову на плечо.

— Вы о чем-то хотели меня спросить, дорогая? — осведомился Штольман.

— Да нет… а впрочем, хотела понять, зачем этому болвану Желтовскому понадобилось добиваться прекращения следствия?

— Как я понял, он сам страшно испугался того, что натворил. Он сам точно не знал, кто убивает его приятелей — но справедливо полагал, что если на следствии всплывет его имя, как главного виновника сплетен, из-за которых свора идиотов стала преследовать княгиню Мещерскую — то супруг Мещерской точно найдет способ с ним рассчитаться. Огласка, которая выставит его главным пакостником — вот чего он опасался, а где уж ему подумать, что похищение ребенка приведет к еще худшим последствиям…

— И что теперь?

— По-моему, психиатрическая клиника. После сегодняшних событий бедняга явно спятил.

— Даже немного боязно их оставлять одних, — Анна кивнула на детей. — Что они еще могут устроить… Что-что? — оглянулась она.

— Ты иди спать, Аннушка, — полупрозрачная прабабушка Ангелина, сидя на кресле с вязанием, добродушно махала Анне рукой. — Я за ними пригляжу, а тебе-то в положении отдыхать надо, да и Платоныч твой за день-то умаялся…