Жена Дождя

Глава 1

Ленинград, вторая половина 60х

Ира Веткина была симпатичной девушкой. Даже очень. Лучше многих и многих других.

Алик, получивший удовольствие разделить с ней обучение в 7 «Б» классе, считал себя влюблённым в неё. Он и сам не смог бы объяснить себе, что именно привлекало его в этой девушке, хотя в сугубо мужской компании (гаражи, курево, р-романтика…) не раз перечислял все причины по пунктам: во-первых, грудь такая, а во-вторых можно было уже и не продолжать, приятели в кривыми улыбками и гыканьем соглашались: и в самом деле такая. Каждый учебный день начинался одинаково: входя в класс, Веткина первым делом натыкалась на искривленную значительностью и важностью физиономию Алика, мельком оценивала количество прыщей, сравнимое с количеством зубов (то есть, это ещё относительно немного), и, приподняв в ответ уголки губ — привет, мол — гордо проходила на своё место.

На самом-то деле, конечно, просто шла, но ему казалось — гордо и демонстративно не замечала, как её провожает долгим взглядом истомившийся влюбленный.

На самом-то деле, конечно, замечала, но…

Алик молча отворачивался к окну, преследуемый видением встрепенувшегося при повороте головы густо-чёрного водопада волос, очертаниями ярких губ, нижняя из которых всегда выглядела немного припухшей, резким ароматом незнакомых духов. Образ этот преследовал его по ночам, заставлял Алика вертеться с боку на бок, скручивая под собой простыню. Одолеваемый одновременно романтикой и похотью, он пытался сочинять напыщенно-романтические стихи, в духе: приди ко мне, о моё счастье, ведь без тебя вся жизнь — ненастье. В то же время, сидя на уроке географии и не слушая престарелую учительницу, Алик много раз пытался нарисовать обнажённую Иру с широко раскинутыми ногами. Весьма приблизительное знание женской анатомии давало себя знать: на листке в клеточку выходил некий гибрид ливерной колбасы и паука. Мутные порнографические снимки, добываемые где-то приятелями, помогали мало — вероятно фотографы, все как один, предлагали любителям самим дофантазировать подробности, а буйной фантазией Алик не отличался. Ни в юности, ни в зрелом возрасте.

Впрочем, скудное воображение с годами мешало ему всё меньше, а потом стало даже помогать.

Ленинград, 1989 год

Редко кто забывает свою первую подростковую любовь. Подгребая к середине четвертого десятка, Александр Ильич Портиков иногда вспоминал об Ире с нежностью и оставшимся от школьной эпохи лёгким привкусом горечи. Они так и доучились вместе до 10 класса, ни разу не обменявшись более чем двумя-тремя осмысленными фразами. В 1969 году Алик в последний раз проводил взглядом свою истинную любовь, уходящую с подругами после выпускного вечера, вздохнул поглубже, потом ещё раз вздохнул… да и отправился домой.

Настоящие связи с женщинами появились у него уже после службы в армии, но ни одна из них не затягивалась долго, и ни одна не разродилась даже намёком на возможную свадьбу. Честно говоря, Александр и не огорчался по этому поводу; он был не прочь порассуждать в компании друзей на тему «мужчина рождён для свободы, а женщина — для мужской свободы» и охотно претворял этот лозунг в жизнь.Он давно уже трудился в конторе одного из многочисленных НИИ с многосложной аббревиатурой в названии, выполняя какие-то чего-то там производственные функции, зарплаты на жизнь хватало и к большему Александр не рвался. «Работа-то на воздухе, работа-то с людьми», — острил он подчас на вечеринках с коллегами. Действительно, курила в их рабочем кабинете одна только грубовато-ширококостная крашеная перекисью Тамара Иговна — совместными усилиями мужской части коллектива её изгоняли отравлять атмосферу на лестнице, так что недостатка в воздухе и правда не было. Что до людей, то в НИИ их трудилось много, раз в десять больше необходимого, и не менее половины из них составляли женщины. Александр Ильич, как истинный ловелас, не упускал случая урвать ломтик удовольствия на производстве, но не увлекался этим. Он любил другое. Ему очень нравились заботливо срежиссированные им случайные знакомства в транспорте, в кинотеатре, в музеях, куда он ходил специально ради таких случаев, просто на улице. Подхватить вырывающуюся из рук жертвы тяжелую сумку, или ненароком наступить на ногу — придуманные им способы знакомства варьировались в десятках вариантов. Короткий разговор, попросить номер телефона, встреча. Поговорить об импортных товарах, об импрессионизме, о дефиците, о работе, о фильмах Тарковского, о назревающих переменах — в 1989 году об этом говорили все. Ничего своего придумывать не было нужды.

Главное иногда происходило в первый же вечер встречи, иногда — в четвёртый или в пятый. Дольше Александр Ильич предпочитал отношений не затягивать, он держался подальше от женщин со слишком строгими нравами, либо обширными планами насчёт его, Александра Портикова, свободы.

Сразу после главного Александр Ильич исчезал. Больше всего ему нравилось потихоньку одеться и уйти, пока пораженный прямой наводкой объект продолжал мирно спать. Порой приходилось назначать следующую встречу, и не являться, поэтому Александр бдительно следил за тем, чтобы его координаты не достались жертве. Пару раз его выставляли сами… он не любил вспоминать об этих случаях.

Этим ярким весенним утром Александр Ильич не занимался своей обычной охотой. Он шёл по Невскому проспекту, наслаждаясь солнечным теплом и светом и не думая ни о женщинах, ни о работе. Всё было хорошо и обещало быть не хуже. Он спустился в метро, в бодром ритме пробежался вниз по эскалатору и, шагая дальше по вестибюлю, случайно толкнул идущую впереди женщину.

На этот раз и впрямь — случайно…

— Поосторожнее нельзя, мужчина! — зло вопросила не совсем уже молодая особа, нагибаясь за упавшей сумочкой.

— Простите, извините пожалуйста, — инстинкт заставил Александра нагнуться тоже. Сумка была маленькая, почти бутафорская. Александр задержал взгляд на лице женщины.

Вот он, случай! Нас-то-я-щий!

— Простите, а мы с вами, кажется, знакомы? — сказал он. — Вы меня не помните?

— Знакомы? — женщина подняла на него глаза. Те самые, светло-серые… — Э-э-э? Дима?

— Да нет! — быстро сказал он. — Вместе, в школе…

— Так, в школе… — сказала она. — Боже мой. Ой! Алик?

— Ира! Сколько же лет прошло?

Лет прошло много, стоявшая перед ним Ирина не совсем была похожа на ту, прежнюю, Ирочку-Ирку. Она несколько раздалась в ширину, голос огрубел, опытный взгляд сразу отметил жирную помаду и неряшливо подкрашенные ресницы, как, впрочем, и палец без следа обручального кольца. Но глаза блестели столь же ярко, и чёрные волосы нисколько не выцвели.

— Ира, послушай, ты, наверное, торопишься? Да и я спешу…

— Тороплюсь, тороплюсь…

«Счастливо оставаться, попутного ветра в…»

— Погоди немножко, как ты смотришь на то, чтобы встретиться позже.

— Ну…

«Она, очевидно, колеблется. Хорошо! Напор, блицкриг, не давать задумываться…»

— Давай, соглашайся! Пообщаемся, вспомним старое…

«Что там вспоминать-то, настырный. Впрочем, вечер всё равно сегодня пустой.»

— Можно попробовать? Сегодня вечером я не… занята, — она сделала отчётливое ударение на последнем слове.

Они договорились на половину седьмого вечера, назначили место встречи на углу Невского и Литейного и разбежались по своим делам. Вечером Александру пришлось подождать Ирину всего лишь двадцать две минуты.

Вечер удался. Александр ощущал себя как во сне, он говорил на обычные темы, но пожалуй, излишне страстно и много. Чувства семиклассника словно бы вновь забурлили в нём, но снаружи он по-прежнему оставался светским советским ловеласом. Наработанный автоматизм соблазнения не позволял ему делать глупости, он говорил о привычных стандартных вещах, а сам рассматривал знакомо приподнятые уголки губ, представляя, как будет целовать их.

«Будешь моей, ты будешь моей», — переливалось у него в голове.

Они уже сидели за столом у неё дома. В стандартной однокомнатной квартирке, обставленной без особых затей, но с намёком на стандартно хороший вкус хозяйки.

— Знаешь, ты совсем не изменилась, — сказал он, наверное, в третий раз за вечер.

«Хотя морщинки вокруг рта и на лбу намечены уже вполне отчётливо.»

— Да, ты уже говорил, — ответила Ирина. — Ты тоже не изменился. Ну, почти…

Лаптем неуклюжим был, лаптем и остался, подумала она. А ведь сейчас, похоже, приставать начнёшь. Зачем я только согласилась на эту встречу?

«Будешь моей…»

Александр давно уже заприметил стоящий на столике магнитофон с набором кассет. Теперь он поднялся, подошёл, провожаемый доброжелательным взглядом хозяйки и стал рыться в записях. Знакомых чего-то не попадалось… перекладывая кассеты он осознал, что руки немного дрожат. Наконец ему на глаза попался смутно знакомый заголовок. Александр ткнул кассету в гнездо, вдавил клавишу «Пуск». Зазвучала медленная музыка.

— Позвольте вас пригласить, — он распрямился и галантно простёр руки вперёд.

«Переходим, пожалуй, к ключевой фазе операции. Сколько можно канитель тянуть?»

Ирина, натянуто-томно улыбнувшись, повела плечами, обозначая согласие.Ритуальный танец, боже мой, ну и скука. Хоть бы что-то свеженькое…Она с неохотой выбралась из удобного кресла. Покачивая бедрами, подошла ближе. Жестом незаконченного удушения положила руки ему на плечи. Александр слегка вздрогнул, но только внутренне. Его руки сами улеглись на талию женщины, нежно, но твёрдо привлекли её к нему, одновременно намекая на движение немного ниже.

Вот кобель, подумала она, и нетерпеливый к тому же… Ну хорошо же, ладно…

— Подожди! — Ирина внезапно замерла и рассчитано небрежным движением слегка оттолкнула Александра, сбивая его привычный автоматизм. Александр опешил

— Подожди, одну минутку, — повторила она уже спокойней. — Я ведь вижу твои намерения… не надо, не надо, прекрасно всё вижу. Я угадала?

Он молча кивнул, не зная, что ещё можно сделать.

— Вот и хорошо. Здесь всё не так просто. Я тебе не сказала раньше, потому что ты бы не поверил, но теперь…

Она говорила неторопливо, глядя ему в подбородок, но в этот миг резко подняла голову и заглянула ему прямо в глаза. Пустые. Испуганные. Хорошо.

— Знаешь, я замужем.

— То есть, как?! — Александр вздрогнул вторично, теперь уже отнюдь не внутренне. Взгляд его молниеносно облетел комнату в поисках признаков постоянного присутствия мужчины. Он искал их сразу, как только вошёл. Их не было. НЕ БЫЛО.

— Так, — сказала она уже спокойно. — Присядь-ка в кресло и я тебе всё расскажу.

Что за бред пошёл, подумал он опускаясь в кресло и изображая напряжённое внимание.Ударом пальца Ирина выбила из пачки сигарету, нервно пощёлкав зажигалкой, закурила.

— Слушай же, — начала она, присаживаясь в кресло напротив. — Слушай, — повторила она тихим голосом, глядя поверх Александра, в потолок, а точнее даже — сквозь потолок.

— Когда я ещё была совсем маленькой девочкой, ну, ты помнишь этот переход от совершенно бездумного роста травы под солнцем к осознанию того, что я — есть живое, и есть мир внутри меня и мир вокруг меня, а в нём — другие подобные мне существа...

Александр покивал машинально, хотя сам не помнил ничего подобного.

— ...В то время я, естественно, считала наделёнными живой душой не одних только людей — Ирина слегка улыбнулась своим мыслям.

Да уж, так естественно, прям естественнее некуда, улыбнулась она и продолжила рассказ…

— Мне казалось, что деревья, росшие в моём дворике — это степенные дамы, беседующие о своих скучных вещах, и при них я стеснялась играть в шумные игры. Зато кусты были моими хорошими друзьями. Полутёмная арка ворот, выбоина на тротуаре, слегка накренившийся уличный фонарь, вода в замусоренном парковом пруду — все они обладали своей жизнью и характером. Я наделяла душой все предметы. Одни из них излучали непосредственное любопытство, их я любила, другие не обращали ни на кого внимания, как например железный ящик под лестницей в нашем доме, были и такие, которых я побаивалась, чувствуя их неприязнь к детям вроде меня. Я думаю, все дети испытывают что-то похожее, нет?

— Наверное… я не помню такого, может быть… — Александр запнулся.

«Что она такое несёт несусветное? Или? Не знаю, ч-чёрт, привалило счастьице».

— Я понимаю тебя, но только как это всё относится к…

— Подожди, я ещё не всё сказала, — Ирина нетерпеливо дёрнула головой. — Это всё ведь просто детские игры, которые должны со временем проходить. Наверное, все люди переболевают этим и забывают. А я не забыла, нет, не забыла… Где-то классе в пятом у меня уже было отчётливое представление о жизни в окружающем меня мире. Я узнала, что некоторые вещи я напрасно считала одушевлёнными… но ведь и про некоторых людей это можно сказать...

Особенно про таких, вроде тебя вот, подумала она ехидно.

- Ты ведь помнишь, что в школе я мало с кем близко общалась?

— Ну, помню, — выдавил из себя Александр.

— Конечно же. В то время меня особенно интересовали души стихий. Вещи во многом похожи на людей — они тяжело изменяются, они неторопливы и последовательны в своей жизни. Силы природы — нет, ты даже не можешь представить себе их, они совсем не такие, как мы. И чем дальше, тем больше меня тянуло к ним и только к ним.

«Что же я несу, импровизатор…»

— Например, ветер стала моей лучшей подругой — а ты никогда не подозревал, что ветер женского пола? — она улыбнулась. — А ведь только женщины могут быть такими переменчивыми и постоянными одновременно. Снег, солнечный свет — они другие. Но больше всего меня интересовала личность дождя. Дождь — это самая многоликая стихия из всех. Он может быть и холодным и тёплым, стремительно налетающим и неторопливым, разрушающим — и очищающим. И я всегда знала, что дождь — это мужчина. Я гуляла под ним, я смотрела на него взглядом сумасшедшей поклонницы. И однажды я пожелала… я поклялась, что мы будем вместе.Она умолкла, и снова остановила взгляд где-то за спиной Александра Ильича.

— И что же было дальше? — спросил тот.

«Непонятно, к чему она клонит, но крыша у неё явно не на месте…»

— Дальше?

«Надо же, держится. А что же могло быть дальше, самой интересно?»

- Ну, что дальше. В какой-то момент я заметила, что стоит мне оказаться одной, например, где-нибудь за городом, как надо мной начинали собираться тучи. Этот дождь был совсем не похож ни на какой другой. Он имел совершенно неповторимый запах, он менял цвет — извини, мне не подобрать слов, его струи были плотными настолько, что больше походили на кожу, чем на воду… Позволь уж мне обойтись без подробностей. Одним словом, уже довольно давно я — супруга дождя.

— А дети у вас могут быть? — глупо спросил сбитый с толку Александр.

— Ну, скажешь тоже, — фыркнула Ирина (мельком представился начинающийся каждые девять месяцев приступ энуреза). - Не в детях дело. Просто — мы вместе. Я и Дождь. Теперь ты всё знаешь.

Ира смотрела на гостя искоса, слегка прищурив правый глаз, и улыбалась уголками губ.

Знакомая улыбка. Память не ошибается.

Отлаженный функционал соблазнения сбился бесповоротно и пришлось импровизировать на лету.

— Что ж, я тебе верю. — Александр легко поднялся из кресла и подошёл к ней (отлаженный функционал соблазнения сбился бесповоротно и пришлось импровизировать). — Да. Ты всегда была такой удивительной. Я не понимал, отчего это. А теперь вижу.

Такая баба если уж сбрендит, то сбрендит по настоящему, подумал он.

- Такое только с тобой и могло произойти. — Он взял её за руки и потянул к себе. Ирина неохотно поднялась. — Я восхищаюсь тобой.

«Точно, психопатка! Но это не так уж и существенно.»

- Ты всегда мне нравилась, а сейчас… — его руки скользнули по её плечам и далее на спину. — Ты с ума меня сводишь! «Но только после вас.»

- А давай мы сейчас задёрнем шторы и ОН ни о чём не узнает.

Ирина вздохнула протяжно…вот ведь кобель настырный, не отобьёшься от тебя пожалуй. Неохота скандалить, ох и неохота, подумала она и расслабилась в чужих руках.

…невнятный шёпот возле уха, расширенные во всю комнату зрачки Иры, хронически тугой замок бюстгальтера, полувздох-полускрип, раз-два-три, и ещё раздватри, иещёраздватри, иещёраздватри, аххххх…

Сознание включилось. Алик повертел головой по подушке, чтобы размять шею, слева направо и обратно. Его взгляд остановился на лице Иры, женщина безмятежно спала. Привычно тихими движениями, ничем не скрипнув, он выбрался из кровати, бесшумно оделся, на цыпочках подошёл к двери. Ира кашлянула и что-то неразборчиво пробормотала сквозь сон. Алик вздрогнул.

Когда замок входной двери тихо, но отчётливо щёлкнул, Ира приоткрыла глаза. Ни за что он не вернётся к такой чокнутой, это точно. Неплохую историю я сочинила, даже сама себе удивляюсь. Она хорошо знала таких типов, тех, кто всю жизнь ищет необычных ощущений и ярких впечатлений. Но впечатления их похожи одно на другое, словно череда комплексных обедов, и по-другому быть не может у них — людей без фантазии и настоящей смелости.

«Впрочем, всё было не так уж и плохо, — она сладко потянулась под одеялом всем телом. — Может, и не стоило отпускать его так быстро?» Хотя, теперь это уже не важно…

Александр Ильич выскочил на улицу и, придерживая левой рукой шляпу, поспешил к станции метро. Порыв ветра несильно толкнул его в спину. На небе быстро собирались тучи.

Санкт-Петербург, эпоха девяностых

Хоть мы с Аликом и сохранили наше школьное знакомство, но виделись редко, и я не особенно переживал по этому поводу. Александр никогда не вызывал у меня настоящей симпатии. Когда одним вполне обыкновенным осенним вечером, после скольки-то там летнего перерыва, он позвонил и попросил меня о встрече, я не особенно обрадовался, но и отказывать причин не нашёл.

Узнал я его не сразу.

Алик был бледен до того, что щёки казались выцветшими, двигался судорожными рывками, хрипло дыша через рот, глаза безумно блуждали, поминутно кося вверх — где у меня ничего, кроме потолка не было. Войдя, он поздоровался не сразу, стянул разбухшее пальто, коротко выругавшись, швырнул на пол раскрытый зонт. После стандартного обмена приветствиями я пригласил его в кухню. Там, взбодрившийся небольшим количеством горячительной жидкости, отогревшийся и порозовевший в свете плетёного абажура лампы, он и поделился со мной частью этой истории.

-…вот так вот! — закончил он, исподлобья покосившись на пустую рюмку.

— Н-да, — я слегка поморщился. — Ну и что? Дальше-то что было? По-моему, всё нормально...

— Нормально? — вскинулся он. — Нормально?! Да ты взгляни на меня. С тех самых пор несколько лет уже я не живу нормально. Тучи буквально ползут над моей головой. Где бы я не появился — начинается ливень! В любую погоду и везде. Я живу как рыба — в воде.

Пока мне не очень-то в это верилось.

— Вода, только дождь, — он почти кричал на меня. — В квартире ненормальная влажность, всё ржавеет и разваливается, весь наш дом осыпается! Зонты не выдерживают больше пары недель — ломаются. А один под открытым небом я ни за что теперь не останусь, потому что тогда… нет, это невозможно описать! Ты не поверишь.

Он резко умолк, сгорбился вопросительным знаком над пустой рюмкой и выжидательно уставился на меня. Я и правда не верил ему. Попробуйте сами сразу поверить в такое.

— Скажи, — начал я, — а ты этой, своей… не пытался с ней связаться после всего?

— Не хотел я, ты что, — ответил Александр. — Но потом уже всё равно стало. Раздобыл через справочное телефон и позвонил. Ну и что, она только сказала, что я совсем рехнулся…

— Ты же говорил, что это она с ума сошла, — сказал я.

— Не знаю. Ничего уже не знаю! — он внезапно вскочил, кривым зигзагом метнулся по кухне и оказался возле окна. — Вот, посмотри на это!

Пока мы разговаривали, за окном небо обложилось тучами и по стеклу неторопливо сползали первые тяжёлые капли.

— Ну да, осень же, сейчас всё время сырость донимает.

— Так ты не понимаешь, а же говорю тебе — это давно тянется! Год от года, всё хуже и хуже. Где бы я ни появился — почти сразу там начинается дождь. Всегда, понимаешь ты это?! — он упёрся ладонями в стекло. — Чертов ревнивец, слышишь, ну чего тебе ещё нужно?!!! Ну что тебе, мало? Мало, я спрашиваю?! — прокричал он в прочерченное влажной вертикальной морзянкой стекло.В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только стуком капель.

— Ладно, не волнуйся так, — сказал я его напряжённой спине. — Лучше скажи, что ты теперь делать собираешься.

Александр повернулся ко мне лицом.

— Не знаю, — ответил он угрюмо. — Уеду куда-нибудь. Точно, уеду! В пустыню Гоби какую-нибудь, или в Долину Смерти. Там уж ОН меня не достанет!

Совсем ты свихнулся, приятель, скептически пожал я плечами. Напомню, что шли девяностые, границы уже не стояли нерушимо, но выезд за них ещё не стал простейшей общедоступной операцией.

Александр тогда не сказал мне больше ничего существенного. Он резко засобирался куда-то, бестолково попрощался и ушёл. Больше я его не видел, а когда попытался, немного времени спустя, навести справки — оказалось, что никто из общих знакомых ничего о нём не знает.

Прошло уже очень много времени. Об Александре мне ничего не известно. Возможно, он и поныне прозябает в какой-нибудь провинциальной психиатрической лечебнице. А может быть его где-нибудь разбил столбняк, и он застыл под дождём с запрокинутой головой и раскрытым ртом и стоял так, пока его лёгкие не наполнились водой доверху. А может быть, он и на самом деле смог уехать в одну из засушливых стран и поселиться там…Кстати, сейчас много говорят об изменении климата в последние годы, о том, что все стихии пришли в движение, природа словно бы сорвалась с цепи, тепло и холод утратили равновесие, одни реки пересыхают, другие — выходят из берегов. Не знаю, что тут можно подумать. Я и не думаю об этом почти никогда.

Если даже оно и так, то — что я могу сделать? Ничего.