Потерянный рай

«И был вечер, и было утро: день шестой…»

И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

Бытие, 1: 25 – 26

Комната выглядела просторной, и хотя её потолок с небольшими вкраплениями серебристых точек звёзд и жёлтым диском Луны был выкрашен чёрной, как смола, краской, помещение оказалось на удивление светлым. Посреди комнаты стоял обшарпанный, метра два в длину, металлический стол. На нём лежал человек. Тело было полностью обнажено, и лишь на бёдра ему кто-то заботливо набросил холстину. Подле стола находилась небольшая тележка на колёсиках, вся заставленная какими-то мудрёными инструментами: скальпели, ножницы, медицинская ножовка – много всякого добра, предназначение которого будет понятно разве что патологоанатому.

Над телом – точнее было бы сказать, над трупом, ибо кто ещё может в голом виде лежать на анатомическом столе? – склонился старичок и чем-то неспешно орудовал, напевая себе под нос в полголоса какую-то песенку. Старик точь-в-точь походил на лесовичка из детских сказок: невысокий и сухопарый он был одет в длинную холщовую рубаху, подпоясанную верёвкой, и холщовые же штаны, ноги заботливо укручены портянками и обуты в недавно сплетенные лапти. На голове старичка красовалась копна седых волос, а лицо было обрамлено длинной, до пояса, белоснежной бородой. Образ дополняли небольшие очки в проволочной оправе, чудом висевшие на краешке его носа.

Сделав ещё пару каких-то манипуляций над телом, лесовичок подошёл к выходу из помещения и стал читать вслух пергаментный лист, приколотый тут же к стене, перемежая чтение комментариями:

– Так, что тут у нас… Ага. Пункт первый: создать свет, отделить свет от тьмы. Сделано. Идём дальше – пункт второй: создать небо. Готово. Третье: создать сушу и растения. Выполнено. Пункт четвёртый: создать светила и звёзды и разместить их на небе. Сделано. Пятый пункт: создать рыб, пресмыкающихся и птиц. Тоже готово. Шестой пункт: создать человека. Так-с, с этим мы сегодня по-быстрому разберёмся, и на завтра у нас останется что? Ага, вот: пункт седьмой – создать гуигнгнмов [1]. Что это такое, не знаю, но звучит заманчиво… Итак, – мечтательно проговорил старик, – сегодняшний вечер и завтрашний день – и мой шедевр будет готов! А потом – спать!

С этими словами лесовичок вернулся к телу, взял с тележки пару клемм с присоединёнными к ним проводами и прицепил клеммы – одну на большой палец ноги трупа, вторую – ему на нос. После чего он отступил на пару шагов и, наклонив голову, обозрел открывавшуюся картину: старик явно любовался плодами рук своих. Наконец, удовлетворённо крякнув, он проковылял в дальний угол комнаты, где виднелся распределительный щит. Отворив со страшным скрипом его дверцу, лесовичок подумал несколько мгновений, вспоминая, не забыл ли чего, и рывком повернул рубильник. Освещение в комнате враз погасло, правда, затем восстановилось. Из рубильника повалил сноп искр. Запахло горелой пластмассой. Наконец, всё стихло.

Отгоняя от себя клубы едкого дыма, старик подошёл к телу. На первый взгляд, ничего не изменилось, разве что от его покровов поднимался пар. Но через несколько мгновений труп ожил: сперва в спазмах заходила грудная клетка, потом задрожали и открылись веки, и, наконец, труп сел на столе. Прикрыв руками глаза от яркого света, он стал рассматривать свои ладони, потом, убрав их от лица, окинул помещение удивлённым взором и остановил его на старичке-лесовичке:

– Ты кто?

– Я? – Удивлённо, будто не ожидая того, что тело окажется способным говорить, ответил старик. – Я, видишь ли, абстрактная вневременная и надпространственная сущность, так сказать, первопричина всего и его же перпетуум мобиле, который…

– Э-э-э, – непонимающе замотал головой бывший труп. – Ты сейчас с кем говоришь?

Старик грустно посмотрел на своего собеседника и, пробурчав недовольно себе под нос «И ведь с кем приходится работать! Пожалуй, надо ему хоть контур элементарных знаний загрузить!», начал терпеливо разъяснять телу:

– Хорошо, давай будем изъясняться привычными для тебя терминами. Я – Бог!

– Ты – кто? – Всё так же не понимая старика, спросило тело. – Пог?

– Да не пог, а Бог, – терпеливо растолковывал лесовик. – Бог, понимаешь? Первая буква «б», как в словах «биржа», «бартер», «бабки»…

– А, – с энтузиазмом откликнулось тело. – Ну, бог, значит бог. Так бы сразу и сказал.

– Да не «ну бог», – взорвался старик и, распростёрши в стороны руки с ладонями, обращёнными вверх, и подняв туда же лицо, пророкотал трубным голосом, – я – Бог!!!

Где-то под потолком сверкнула молния, и прогремел гром. Труп испуганно втянул голову в плечи:

– Ой, извини, Бог! Я всё понял.

– То-то, – потеплев, пробурчал старик.

– Ну, хорошо, – не унималось тело, поняв, что беда миновала. – А я-то кто тогда?

Старик сдвинул очки на самый кончик носа – дальше просто некуда – и удивлённо посмотрел поверх стёкол на собеседника:

– Ты? Ты – человек.

– А, – понимающе хмыкнуло тело, – ну, тогда всё понятно. Ты – Бог, я – человек…

Тем временем, старик неспешно поплёлся в угол комнаты, где виднелась старенькая конторка. Там он развернул на чистой странице большой пергаментный том, занимавший почти всю площадь столешницы, и, обмакнув гусиное перо в стоявшую тут же чернильницу, приготовился записать в соответствующую графу имя человека: в его работе бюрократия имела большое значение – раз поленишься, не запишешь вовремя какую мельчайшую деталь и потом за тысячу лет на разгребёшь все те проблемы, которые эта мелочь тебе создаст. Внезапно взгляд Бога скользнул по кучке сваленных на краю конторки накладных: буквально вчера поставщик передал сопроводительные документы на доставленные ему ранее стройматериалы, и лесовичок не успел их внести в свой гроссбух.

– Что?! – От вопля Бога в помещении сразу сделалось как-то мрачно, а из-под потолка донеслись очередные громовые раскаты. – Тридцать шекелей за талант земли? Мироеды! Я, значит, им тут всё создал: живи – не хочу, а они на мне же решили заработать?! Тьфу, крапивное семя!

Со стороны всё ещё сидящего на анатомическом столе тела послышалось вежливое покашливание.

– Чего тебе? – Рявкнул в его сторону старик.

– Я прошу прощения, уважаемый Бог, – начал издалека человек, – но…

– Обожди, – уже спокойнее прервал его лесовичок и, как бы извиняясь – ну, этот-то тут не причём, зачем же на нём своё раздражение срывать! – заключил. – Видишь: занят я. Вот сейчас закрою свою бухгалтерию, тогда и поговорим.

– Понял, – пропищал фальцетом человек.

Старик, уже успокоившись, повторно окунул перо в чернильницу, аккуратно, чтобы не испачкать пергамент (пять шекелей за лист!), очистил о её край кончик пера и старательно вывел в графе «Имя» – «А-д-а-м». Затем, отложив в сторону гусиное перо, он наклонил набок голову и стал, улыбаясь, рассматривать надпись: «Хорошо-то как получилось!». Внезапно в груди у лесовичка похолодело, и улыбка сползла с его губ:

– Да что же это такое! – Вскрикнул он, но уже не тем трубным гласом, а как-то плаксиво: того и гляди, расплачется старый. – Задурили мне мозги своей землёй, негодные [2]!

Наконец, успокоившись, лесовичок повернулся к человеку:

– Ну, чего тебе?

– Понимаете, глубокоуважаемый Бог, – начало тело издалека.

– Короче.

– Человек – это, безусловно, звучит гордо, но…

– Но… – угрожающе сдвинул брови старик, и тут же в помещении стало сумрачно.

– … но, – как можно деликатней закончил свой спич человек, – хотелось бы знать имя.

– Чьё? Моё? – Не понимал Бог.

– Да при чём тут вы, – нетерпеливо встрепенулось тело и осеклось на полуслове. – Хотя, пожалуй, ваше имя тоже не помешало бы знать. Бог, как я понимаю, – это ваша должность? А как величать-то вас, так сказать, по имени-отчеству?

– Зови меня, – флегматично ответил старик, – Яхве.

– Как, как? – Переспросил человек, одновременно оглядываясь по сторонам в поисках того, чем бы и на чём записать непривычное имя.

– Яхве, – устало проговорил лесовичок. – Я-х-в-е.

– Эстонец, значит? – Теперь уже очередь удивляться пришла человеку.

– Нет, я – русский, – сказал Бог и горько заплакал.

Тело деликатно помолчало, давая старику выплакаться. Но тот всё никак не мог успокоиться, поэтому человек слез со стола и, подойдя к Богу, обнял его левой рукой за плечи:

– Не плачь, приятель: в этом мире никто не совершенен… И опять же, – после секундного молчания продолжил он с деланным грузинским акцентом, подняв кверху характерным движением указательный палец, – ми, рюсские, никагда нэ здаёмса!

При этих словах Бог перестал плакать. Он медленно снял со своего плеча руку человека и посмотрел на него:

– Как? – В глазах старика горела холодная ярость. – Да что ты себе позволяешь! Где ты, а где я!! Я – Бог, а ты – моё создание, тварь дрожащая!!!

Тело отскочило от лесовичка на несколько шагов и взмолилось испуганным голосом:

– Извини, папаша, не хотел тебя…

– Как ты меня назвал? Заруби себе на носу: я – не папаша, и я – не приятель! Я – твой Бог!!! Ты – в моей власти, и стоит мне лишь сделать так, – при этих словах старик поднял правую руку и щёлкнул пальцами. Тут же где-то под потолком раздался гром горной лавины, и на человека свалилась изрядная куча снега.

– Тьфу ты, – удивлённым и враз поутихшим голосом прошамкал Бог, – всё забываю провести перенастройку тактильных функций. Чего доброго, так можно наворотить дел.

Бросив из-под мохнатых белоснежных бровей взгляд на человека, он удивлённо изрёк:

– Ты бы срамоту-то свою прикрыл, что ли. А то смотреть на тебя тошно.

– Чего? – Не поняло тело.

– Ах да! – Хлопнул себя по лбу раскрытой пятернёй старик. – Я же тебе ещё не загрузил этические и эстетические контуры: для тебя же сейчас, что добро, что зло, что красиво, что уродливо – всё едино.

Он задумчиво посмотрел на человека и пояснил:

– Не переживай: ближе к полднику ты всё поймёшь.

– А зачем так долго ждать? – Заинтригованно спросило тело.

– Так надо, – с ужимками начал, было, старик, но потом, махнув рукой, выпалил. – На первом уровне этого мира есть станция синхронизации этических и эстетических параметров…

– Чего? – Не понимал человек.

– Тьфу ты! Всё забываю, с кем приходится иметь дело! – Вырвалось у Бога. – Я говорю, у меня за пределами этой комнаты древо растёт, по универсальной классификации – древо познания добра и зла…

Глядя в ничего не понимающие глаза тела, старик махнул рукой и продолжил открытым текстом:

– На моём огороде… понимаешь – моём на огороде, – он перешёл на крик, как это обычно делают люди в разговоре с глухими, сопровождая каждое упоминание местоимения «мой» ударами кулака в свою грудь, – растёт дерево… ну, груша растёт…

Человек, наконец, начал что-то понимать и радостно закивал головой.

– … так вот, у той груши – вот такие груши, – с этими словами Бог развёл руки, показывая плод размером с голову человека, – вкусные – аж мёд!.. Да, так вот: чтобы попасть к этой самой груше, тебе надо выйти из этого помещения и пройти пятьсот сорок семь шагов строго на север, затем взять азимут сорок пять градусов и сделать ещё сто пятьдесят три шага – упрёшься в самое дерево! Только смотри, не перепутай: сперва – на север, а уже потом – азимут! Запомнил?

– Ага, – радостно затрясло головой тело.

– Так вот, забудь! – Продолжил свой топографический рассказ старик и, чуть погодя, пояснил. – Ибо нельзя!

Человек как-то сразу сдулся, взгляд его потух, и Бог, которому уже начинало нравиться это его творение, произнёс с нотками утешения в голосе:

– Ладно, проехали. Спрашивай, чего хотел. Да не тушуйся ты так: я же вижу, что у тебя на языке какой-то вопрос вертится.

– Глубокоуважаемый Бог, – начало было велеречиво плести словесные узоры тело, но увидев хмурое лицо старика, сбилось на обыденность, – я всё-таки хотел бы у вас узнать…

– Можно на ты, – прервал его лесовик.

– О, спасибо! – Изобразил поклон человек. – Для меня это честь… Так вот, мы выяснили твоё имя, но я до сих пор не знаю, как меня зовут, поэтому…

– Адам, – не дожидаясь, когда человек закончит расшаркиваться, вымолвил Бог. – Отныне и довеку твоё имя – Адам.

– Адам, – нежно прошептало имя тело. – А знаешь, мне нравится! Адам. Адам! А-д-а-м! Здравствуйте! Позвольте представиться: меня зовут Адам! Да-да, запишите: а-дэ-а-эм!

– Ну, хватит дурачиться, – прервал старик эту игру в лицах. – У меня и так дел невпроворот, а тут ещё ты. Слушай, а давай-ка я тебе сделаю напарника: всяко лучше будет – и тебе не скучно, да и мне не надо за тобой нянькой ходить.

Человек, услышав столь щедрое предложение, завопил от радости и полез, было, обниматься с Богом, но остановился, споткнувшись о строгий взгляд старика, и чопорно заметил тому:

– Да, было бы неплохо.

– Отлично. Раз уж тебе эта идея пришлась по душе, – проговорил Бог, надевая поверх рубахи заляпанный кровью брезентовый фартук, – то ложись-ка ты, друг мой, на стол: я по-быстрому у тебя одно рёбрышко-то и изыму.

Не успел старик закончить фразы, как опешивший Адам попятился назад, затем оглянулся и бросился в дальний угол, где и попытался спрятаться за конторкой.

– Право дело, – с удивлением развёл Бог руками, – это что ещё за детский сад! Адам, дружок, ну-ка выйди сюда: я же для тебя стараюсь – из рёбрышка тебе товарища сделаю.

– Нет, – дрожащим голосом прокричал человек, – я на вивисекцию не подписывался!

– Ну, почему же вивисекция? – возмутился старик. – Будет не больно, поверь мне. Это как щёлкнуть пальцами…

Он, было, поднял руку, собираясь повторить свой фокус со снежной лавиной, но вовремя спохватился.

– Не дури, Адам. Сделаем по-быстрому, и у тебя будет друг, да и я, наконец, займусь делами.

Из-за конторки раздался вздох – человек, собравшись с духом, вышел и выпалил в лицо старику:

– Договорились!

– Вот и молодчина.

– Но с тебя десять шекелей!

– Что?! – Старика едва не хватил удар. – Ты хочешь содрать с меня десять шекелей? С меня – твоего создателя? И за что? За то, что я сделаю из твоего поганого ребра друга? Тебе же?

– Да, – начал Адам сперва робким голосом, в котором, чем дальше, тем больше сквозила уверенность в своей правоте. – Но ребро-то моё!

– Ах ты, жлоб, – всё больше распалялся Бог. – У тебя и так двенадцать рёбер останется: зачем тебе ещё тринадцатое?

– Всё своё ношу с собой! – Не уступал старику человек.

– Ведь несчастливое число – тринадцать! – Пробовал надавить на тёмные закоулки человеческой души Бог.

– Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли, – в запальчивости выкрикнул Адам.

– Хм, неплохо сказано! Не забыть бы, – пробормотал старик и пошёл ва-банк.

– Ну, ладно! Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому.

Он стремительно подошёл к конторке. Не глядя на стоящего тут же человека, старик взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и громогласно изрёк:

– Отныне ты больше не Адам! Я нарекаю тебя Филиппом Ауреолом Теофрастом Бомбастом фон Гогенхаймом!

В комнате повисла гробовая тишина. Лишь последние слова Бога звенели в ушах человека и, казалось, не собирались смолкать. Наконец, Адам, собрав всю волю в кулак, выдавил из себя:

– Как?

– Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм! – Победно выговорил старик, скрестив руки на груди.

– Я не согласен! – Резко выпалил человек, которому перспектива носить это труднопроизносимое имя придала мужества. – Что за собачья кличка? Я требую вернуть мне исконное имя!!!

– Ах, ты требуешь, – вкрадчивым голосом произнёс старик.

– Да! – Человек всё больше и больше распалялся. – Я требую! Ибо я – человек, у меня есть права, и никто не в праве…

– Сделка! – Перебил его Бог. – Я предлагаю тебе сделку!

В глазах Адама забрезжила надежда:

– Какую?

– Я оставлю тебе твоё нелепое имя, – при этом старик с грустью покосился на стопку накладных, всё ещё лежавших на краю конторки.

– Условия? – Человек уже заглотил наживку.

– Взамен ты отдашь мне ребро.

– Но только одно! – Старик понял, что дело – в шляпе.

– Но на мой выбор, – поставил последнее условие Бог.

– Замётано! – Подвёл черту повеселевший Адам и, чуть погодя, добавил с барского плеча. – Бери, какое приглянется.

Стороны обменялись рукопожатием. Затем человек лёг на анатомический стол, слегка поёрзал, стараясь занять наиболее комфортное положение, и, наконец, погрузился в глубокий сон. Бог быстрым движением умелых рук извлёк из тела Адама ребро. Обмыв его, он поднял ребро к свету и принялся разглядывать, когда внезапно его осенила гениальная идея:

– Эврика! – Воскликнул старик, хлопнув себя по лбу пятернёй свободной руки. – Я покажу этому мерзкому человечишке, как шантажировать Бога. Будет ему друг, ага! Разговорчивый – не то слово!

* * *

Закончив, наконец, Бог с умилением посмотрел на плоды своего труда и издал вздох удовлетворения. Затем он тщательно вымыл руки, вытер их чистым полотенцем и направился к выходу из помещения. Возле двери он задержался: бросил взгляд на приколотый к стене лист пергамента с планом работ на неделю, обмакнул перо в чернильницу и зачеркнул шестой пункт. Постоял ещё несколько мгновений, с тоской разглядывая последнюю, седьмую, строчку, и, махнув рукой на гуигнгнмов, вышел.

Занималась заря нового дня. «И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Гуигнгнмы – разумные добродетельные лошади из книги Джонатана Свифта «Путешествия в некоторые отдалённые страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей».

[2] Древнееврейское имя «Адам» (אָדָם – человек) происходит от слова «адама» (אדמה – земля).

Будни женатого человека

Не ищи меня, богатый:

Ты не мил моей душе.

Что мне, что твои палаты?

С милым рай и в шалаше!

Нигмат Ибрагимов. Русская песня

Воздух был напоён дурманящим ароматом трав. Вокруг стрекотали кузнечики, а где-то в небесной выси выводил свою песню жаворонок. Лепота! Она открыла глаза и упёрлась взглядом в голубой небосвод. Попыталась вспомнить, когда же в последний раз видела тучи – тяжёлые, свинцовые, грозовые, давящие на психику и ввергающие в уныние. Попыталась, но так и не смогла. Небесная синева и яркое солнце, пенье птиц и журчание ручья – всё это радовало душу, и от того хотелось жить.

Женщина повернулась на бок и, опершись на локоть, посмотрела на спутника. Он недвижно лежал на траве, растянувшись во весь свой немалый рост. Пожалуй, лишь ритмично вздымавшаяся грудь да слегка подрагивающая борода, говорили, что мужчина ещё жив. «Опять спит», – подумала она и, сорвав травинку, принялась щекотать его. Мужчина поёжился, будто от случайной мурашки, забравшейся ему за шиворот, но глаз так и не открыл.

– Милый, а милый? – проворковала она ему на ухо.

– М-м-м, – не открывая глаз, нечленораздельно промычал в ответ спутник.

– Ты меня любишь? – не унималась женщина.

– М-м-м, – всё так же, с закрытыми глазами, утвердительно промямлил тот.

– А я так не думаю, – в её голосе послышались нотки раздражения.

– М-м-м, – донеслось до её уха примирительное мычание мужчины.

– Что значит «не начинай»?

Женщина села на травяном ковре и принялась перечислять все грехи своего спутника. С каждым загнутым пальчиком голос её становился мрачнее, и создавалось впечатление, что таким нехитрым способом она вгоняет себя в раж.

– Всякий раз, когда я хочу серьёзно поговорить с тобой, ты увиливаешь от разговора. Если ты думаешь, что достаточно будет прийти, как побитая собака, сказать «Прости!» – и я растаю в твоих объятиях, ты глубоко заблуждаешься.

Она вскочила на ноги и стала расхаживать вдоль всё ещё лежащего с закрытыми глазами спутника – туда-сюда, сюда-туда.

– Я потратила на тебя лучшие годы своей жизни, а ты? Подумать только: тебе лень даже открыть глаза! Отрастил пузо и греешься на солнце, как кот! Лучше бы делом занялся!!

Мужчина, наконец, разлепил веки. Перевернувшись на живот и подперев подбородок рукой, он уставился на снующую женщину. В гневе она была прекрасна: бледное, в веснушках, лицо покрылось румянцем, лёгкий ветерок перебирал огненно рыжие волосы, а зелёные глаза метали молнии. Ещё продолжая любоваться спутницей, он попытался спустить всё на тормозах:

– Ну, чего ты взъелась, Ева? В самом деле, какая работа? Вчера только шалаш закончил возводить! Ну, хочешь, ещё один построю?

Сказал – и тут же пожалел. Будто масла плеснул в огонь – женщина резко развернулась на носках и, подлетев к мужчине, выпалила:

– Тебе бы только подальше от меня спрятаться: работа – рыбалка, рыбалка – охота. Надоело, Адам! Слышишь? На-до-е-ло!! Я не хочу чувствовать себя вдовой при живом муже. Мне необходимо твоё внимание. Любовь, в конце концов.

Мужчина удивлённо развёл руками:

– Так ты сама только что просила, чтобы я делом каким занялся, а не сидел сиднем.

– Вот! – со слезами в голосе воскликнула Ева. – Вот об этом я и твержу: вечно у тебя я во всём виновата! Чуть что случится, кто виноват? Ева! Нет, ты меня не любишь!

Голова мужчины бессильно упала на траву, и оттуда, снизу, послышался его приглушённый возглас «О, Господи! Опять?!».

С этими словами в небе что-то шваркнуло: Ева подняла взор, но туч не было – в безоблачной голубой выси всё так же светило солнце. По ушам резануло высоким, до зубной боли, звуком и, наконец, появилась голова старика. Большая такая голова, в полнеба. Он неодобрительно смотрел на Адама и качал головой.

– Я же тебя предупреждал, – начал он, и старческий его, с хрипотцой, голос, многоголосым эхом разнёсся над степью, – не мешай мне работать. У меня дел невпроворот, Адам.

Человек, только мгновение назад лежавший, уткнувшись от бессилия в пахучее разнотравье, с первыми же нотками громоподобного голоса вскочил на ноги и теперь стоял, как нашкодивший ребёнок перед грозным родителем, понурив голову.

– Предупреждал, – шмыгнув носом, поддакнул Адам.

– Ну, так и чего ты тут… – старик поморщился от звука своих же собственных слов и, деловито, без какого-либо раздражения, которое только что сквозило во всех его движениях, добавил: – А ну погодь маненько. Я только динамики выключу.

Сказал и исчез. До Адама доносились лишь звуки передвигаемых рычагов и переключаемых тумблеров. Затем стало тихо, и тут же, опять в половину небосвода, показалась седобородая голова. Старик заговорил, но теперь голос его звучал так, будто он стоял рядышком:

– Да, так вот, – он вновь набычился, – ну, и чего ты тут всуе моё имя «полощешь»?

– Извини, пожалуйста, Бог. Так получилось.

– Получилось, ха! – старик всё более распалялся. – У него, видите ли, так получилось! Ох, Адам, ты допросишься, ох, и допросишься! Гляди у меня: в раз переименую. Будешь Филиппом Ауреолом Теофрастом Бомбастом фон Гогенхаймом.

От такой перспективы, силы покинули человека – ноги его подкосились, и Адам рухнул на колени. Молитвенно сложив руки, он начал по-детски канючить:

– Только не Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст, будь он не ладен, фон Гогенхайм! Только не он, Господи! Мне и моё имя по душе!!

– Так чего ж ты тогда отрываешь меня от важных дел? – примирительно проскрипел Бог.

– Это не я, – с готовностью пролепетал всё ещё стоящий на коленях Адам. – Точнее – я, но не по злому умыслу.

– Угу, – буркнул в бороду старик, – попробовал бы ты по злому умыслу…

Меж тем человек, не слушая Бога, продолжал оправдываться:

– Это всё она! – Адам ткнул пальцем в стоявшую в сторонке с открытым от удивления ртом Еву и тут же погрозил ей кулаком. – У-у-у, гадина! Всё зло от тебя!! И почто только согласился на операцию…

Старик нехотя бросил взгляд на женщину и перебил слишком уж разошедшегося мужчину:

– Так что она-то? Ты человеческим языком можешь объяснить? А то всё прыгаешь, как орангутан: у, у, у! Я, вот, смотрю на тебя и думаю: а не дал ли я маху? Может, из обезьяны надо было делать человека, а?

Адам обиделся и, встав с земли, принялся нарочито тщательно отряхивать колени от травинок, цветов и муравьёв:

– Вот и делал бы, куда уж нам…

– Ну, будет тебе, будет, – примирительно проговорил Бог. – Ты давай-ка, дружок, досказывай свой сказ, а то мне с вами тут недосуг.

Человек с готовностью начал изливать душу перед стариком: и куда только девалась недавняя обида на Бога? Правда, делал он это шёпотом, постоянно озираясь на всё ещё удивлённо рассматривавшую старика Еву.

– Господи, ты себе не представляешь, какую свинью ты мне подложил, когда уговорил на ту операцию! Да если бы я только знал, что меня ждёт, ни в жизнь бы не согласился. Она же меня пилит напропалую: и день, и ночь, и день, и ночь. Уже плешь проела. Вот, погляди, – и он пригнул голову, показывая свой волосатый затылок Богу.

Тот поморщился и, желая избавить себя от необходимости выслушивать семейные дрязги, бросил демонстративный взгляд на своё запястье:

– Ой, извини, Адам, мне пора! Рад бы выслушать тебя, да и с супружницей твоей не грех было бы познакомиться… кстати, здрасьте, – деланно поклонился он Еве, – но не сегодня: дел по горло! Так что плодитесь и размнож… Тьфу ты, это вам ещё рановато!.. Короче говоря, наслаждайтесь жизнью в Раю, а я побежал. Пока! Adios! Auf Wiedersehen! Au revoir! Goodbye!

Голова старика растворилась в воздухе. Стало как-то тихо, даже пусто. В следующий миг звенящую тишину разорвал стрекот цикад и пение птиц: мир снова напомнил о себе людям.

– А это кто? – первой подала голос Ева.

Адам, будто не слыша вопроса жены, продолжал задумчиво смотреть в небо – туда, где недавно красовалась седовласая голова Бога. Но после того, как супруга повторила свой вопрос, он почесал макушку пятернёй и, повернувшись к ней, будничным тоном произнёс:

– Мой папаша.

– А чего он такой… – женщина на мгновение запнулась, подыскивая нужное слово, – … такой большой?

– Ха, – самодовольно хмыкнул Адам и, расправив плечи и как-то сразу став выше на несколько пальцев, с гордостью в голосе добавил: – У нас в роду все мужики справные!

– Ну и дурак же ты… любимый! – с обречённостью в голосе ответила Ева и, издав глубокий вздох, повторила: – Ох, и дурак! Ты-то ладно – дылда, но, вот, чего у него, у папаши твоего, башка на полнеба?

– Так ведь он – Бог, – ничуть не обидевшись на жену, пояснил Адам.

– Кто? – не поняла та.

– Бог, – повторил мужчина и с налётом превосходства в голосе произнёс давно заученную фразу: – Абстрактная вневременная и надпространственная сущность. Так сказать, первопричина всего и его же перпетуум мобиле.

Одновременно краем глаза он наблюдал за Евой и её реакцией на разъяснение. Реакция, правда, была никакой – женщины хватило только на один вопрос:

– Чего?

– Ну, понимаешь, – всё с теми же нотками превосходства в голосе проговорил муж, – он создал всё. Вот это вот всё: небо, солнце, реку, птиц, землю, траву, кузнечиков…

– Ой, дурак, – простонала супруга. – Какой же ты у меня дурак! Ежели твой отец – Бог, чего ж мы так бедствуем-то? Ютимся в шалаше…

– Что значит «ютимся»? – возмутился мужчина. – Трёхэтажный шалаш улучшенной планировки в элитном районе – это, по-твоему, «ютимся»?!

– … питаемся какой-то дрянью… – причитала Ева, не слушая оправданий супруга.

– Какая ещё дрянь? – мало-помалу распалялся Адам. – Фрукты, овощи, родниковая вода. И всё свежее…

– Сам жри свои овощи. Я мяса хочу!

– Да ты и так уже в двери не пролазишь: давеча пришлось их расширить, – из последних сил держался супруг, но Ева шла напролом:

– … надеть нечего!

Вот тут Адам не выдержал. Он, конечно, всё понимал: женщина – это существо тонко чувствующее, возможны истерики и так далее, но и он, Адам, не железный.

– То есть как это «нечего надеть»? – рявкнул он на жену. – Я неделю назад построил тебе под гардероб отдельный шалаш. Кому скажи – не поверят: целый шалаш под все эти твои фиговые листочки! Просто уму непостижимо!! Чего там только нет: шмотки на любой вкус и цвет – листочки для завтрака и для ужина, для коктейля и для купания в реке. И после этого, женщина, тебе нечего надеть?!

Не ожидавшая такого отпора от своего обычно тихого и покладистого мужа, Ева недовольно фыркнула и повернулась к супругу спиной. Она простояла так несколько мгновений, нервно выстукивая ногой барабанную дробь, пока, наконец, не бросила через плечо:

– Да, нечего! Всё это барахло давно вышло из моды.

Выждав ещё немного, Ева развернулась на носках и произнесла с вызовом:

– Как я должна на людях появляться в этих обносках?

Адама обычно непросто было вывести из себя, но, единожды разозлив, сложно было успокоить. От услышанного он едва не поперхнулся воздухом. Правда, никакой злости не было. Одно лишь беспокойство за любимую. Мужчина медленно подошёл к спутнице, нежно обхватил ладонями за плечи и, с опаской глядя в её зелёные глаза – в порядке ли его любимая Ева? – спросил:

– Родная, окстись: какие люди? Оглянись вокруг: кроме нас, тут никого нет. Ты да я – первые люди на Земле.

Женщина демонстративно отвернула голову в противоположную сторону, разглядывая то ли кузнечика, то ли ещё какую тварь Божью. Наконец, она нехотя, будто продолжая дуться на мужа, бросила:

– Давно хотела тебе сказать, да всё как-то не было повода… В общем, к нам завтра приедет погостить мама.

Адам отнял руки от супруги и, поскоблив пятернёй заросший подбородок, машинально переспросил:

– Чья мама?

– Моя, – осторожно ответила супруга. – Моя мама – твоя тёща.

– Откуда?

– Что?

– Я спрашиваю, – удивительно спокойным тоном проговорил мужчина, – откуда она приедет?

– Да тут недалеко, – радостно защебетала Ева, поняв, что гроза, видимо, миновала.

– Хм, значит тёща… – задумчиво Адам.

Затем он принялся вышагивать из стороны в сторону, энергично размахивая руками и повторяя лишь одну фразу:

– Неплохо, неплохо придумано!

Теперь уже наступил черёд Евы беспокоиться за здоровье мужа. Всплеснув руками и всхлипнув, она только и смогла, что выдавить из себя плаксивое:

– Адамушка, да что же это с тобой? Ну, хочешь, я попрошу маму приехать к нам в другой раз?

– Нет уж, – мужчина остановился, как вкопанный. – Пускай мама приезжает. Заодно и с зятем познакомится… Пускай… А я пока кое с кем потолкую.

Повернувшись в сторону, где недавно ещё красовалась голова старика, он заорал что есть мочи:

– Бо-о-ог!!!

И опять раздался какой-то мерзкий звук – Ева вынуждена была прикрыть ладонями уши – тут же появилось лицо Бога и снова размером во весь небосклон. Седые брови были насуплены, борода воинственно топорщилась: старик всем своим видом излучал недовольство.

– Ну?! – пророкотал он громоподобным голосом, и не думая отключать динамики. – Что на сей раз? Ты хоть понимаешь, что вновь оторвал меня от дел насущных и теперь не отделаешься простыми извинениями?

Бог смерил человека негодующим взглядом и, поскольку не услышал от того слов раскаяния, продолжил:

– В общем, так, Адам, мне надоели твои… хм… шалости, посему отныне и довеку нарекаю тебя Филиппом Ауреолом Теофрастом Бомбастом фон Гогенхаймом. Таким будет твоё наказа…

– Да хоть Румпельштильцхеном! – без тени смущения перебил старика теперь уже бывший Адам. – Мне плевать!! В конце концов, не имя красит человека, а человек – имя. Называй меня, как тебе заблаго…

– А ну погодь, – теперь уже Бог, не успевший даже удивиться такой наглости от своего создания, перебил человека. – Я себе для памяти запишу.

Седовласая голова исчезла с небосвода, слышался лишь скрип пера, царапающего лист пергамента, да приглушённое бормотание старика:

– … а человек – имя… Хм, а хорошо сказано, чёрт подери!.. Ой, что это я? Надо бы за языком следить, а то, не ровён час, меня самого непослушные дети матом крыть начнут.

Наконец, голова Бога опять появилась на небе. Уняв свой гнев, хотя и продолжая хмуриться, он поинтересовался у Адама:

– Так что там у тебя опять стряслось?

Быть может, старик и сменил гнев на милость, но человек был всё ещё зол на Бога. Без обиняков он бросил тому в лицо обвинение:

– Ты обманул меня! Нагло и подло!!

– Что?! – чего-чего, а такого Бог от Адама не ожидал: предавать хуле своего создателя – да как он вообще до такого додумался?!

Мужчина в очередной раз принялся мерить землю шагами, как и давеча перед озадаченной Евой. Мерил и, одновременно, бросал хлёсткие обвинения старику:

– У нас с тобой была сделка: я тебе – ребро, ты мне – её, – Адам ткнул пальцем в сторону жены. – А что в итоге?

– Что? – всё ещё не придя в себя от наглого поведения человека, переспросил Бог.

– Ты взял у меня два ребра и сделал Еву и ейную мать!

– Что ты! – отчаянно замахал руками старик. – Как можно?! Адам, у нас фирма веников не вяжет: качество, проверенное временем!

Человек резко остановился и, повернувшись к Богу, сказал, как отрезал:

– Ты мне эти свои рекламные штучки брось! С меня тебе всё равно нечего взять. Лучше скажи: куда дел мои рёбра?

– Какие рёбра, Адам? – оправдывался старик. – Из одного сделал её, кивнул в сторону Евы Бог, – а остальные двенадцать при тебе. Можешь сам пересчитать.

Человек растерянно переводил взгляд с одной растопыренной пятерни на другую, безуспешно пытаясь последовать совету своего создателя. Наконец, махнув рукой на свои потуги, пробурчал недовольно:

– Как же – проверишь тут: я только до десяти считать и умею!

Замолчали оба: и человек, и Бог выдохлись. Немного погодя, старик опять защёлкал тумблерами и переключателями – вероятно, отключал динамики, – затем, доверительно наклонив лицо к Адаму, спросил шёпотом:

– А тебе кто про тёщу-то сказал?

– Жена, – со вздохом произнёс мужчина.

– М-м-м, – вопросительно кивнув в сторону Евы, промычал Бог.

– Угу, – согласно буркнул Адам.

– Врёт!

– Да нет, – попробовал защитить свою «половинку» человек. – Нет, она не такая.

– Врёт, – прикрыв ладонью рот – так, чтобы его мог услышать один лишь Адам, – прошептал старик. – Поверь мне: я это бабье племя знаю! Они и на такое способны!

– Да ну? – всё ещё недоверчиво смотрел человек на Бога.

Тот, молча, кивнул: дескать, ты, мил человек, ещё очень многого не знаешь. Оттого и спишь крепко, что чист и наивен, аки младенец.

– А чего это ты, Господи, про баб заговорил, – продолжал человек забрасывать Бога неприятными вопросами, – ежели Ева – единственная женщина в Раю? Кто эти «они»?

Старик крякнул от неожиданности. Глаза его как-то подозрительно забегали, раскрасневшаяся физиономия покрылась испариной, но, быстро взяв себя в руки, он ответил деланно бодрым голосом:

– Увлёкся! Просто увлёкся! Я, знаешь ли, вообще, – натура увлекающаяся, ага. Творческая личность, одним словом.

Шумно выдохнув воздух и украдкой вытерев рукавом лоб, старик, как бы между прочим, добавил:

– Она ведь, твоя жена, и не человек вовсе.

– Это как? – Адам от удивления в раз остановился.

Бог ответил не сразу. Хитро улыбнулся, потом стал неспешно, как будто собираясь с мыслями, разглаживать рукой длинную белоснежную бороду, наконец, произнёс:

– Баба – она и есть баба. Не человек, а так… Я тут мемуары сейчас пишу: так, знаешь, для потомков, чтобы знали, как оно всё на самом деле было. И, вот, значит, что хочу тебе сказать… Хотя давай-ка я лучше зачитаю…

Сказал – и пропал. Только слышно было, как кто-то где-то чем-то шуршал. В ожидании обещанного Адам присел на траву и задумался. Солнце клонилось к закату. Пора бы уже и пожевать чего на сон грядущий. А как есть, коли душа не на месте: облапошил его старик или нет? Все ли рёбра при нём? И что же всё-таки с тёщей? Эх, а какой день хороший был, пока Ева скандал не закатила! И как быть с этими бабами: вроде бы и жить с ними невозможно, и прибить жалко!

Пока человек сидел погружённый в тяжкие думы, на окрасившемся багрянцем небосводе появилась голова Бога. Он был весь в паутине и отчаянно чихал от пыли, которой успел наглотаться, пока искал томик своих воспоминаний.

– Уф! – закончив чихать, произнёс он. – Нашёл-таки. В общем, слушай сюда.

Старик нацепил на кончик своего мясистого, больше похожего на клюв хищной птицы, носа очки – старенькие, с проволочной оправой – и, глядя сквозь треснувшее стекло, начал шёпотом – чтобы не услышала Ева – читать записи:

– «… И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их…». Нет, не то. Где же оно?.. Бу-бу-бу… Бу-бу-бу… Ага, вот: «… И сказал Бог: сотворим человека по образу нашему и по подобию нашему…». Смекаешь?

Адам внимательно смотрел на старика, но по глазам было видно, что он ничего не смекал, не улавливал и не понимал. Бог крякнул и принялся растолковывать человеку прочитанное:

– Я решил создать тебя по своему… ну, по моему, значится, образу и подобию. Вот смотри: у меня – одна голова и у тебя – одна голова, у меня – две руки и у тебя – две руки, у меня – две ноги и у тебя – две ноги. Ты следишь за моей мыслью?

Человек радостно закивал головой:

– И у Евы тоже.

– Стоп, стоп, стоп! – протестующе замахал руками старик. – У Евы нет того, что есть у нас с тобой.

– Чего?

– Бороды! – Бог с гордостью разгладил свою седую, до колен, бороду. – Вот моя борода. И у тебя тоже… – он скептически посмотрел на Адама и покачал головой. – Хотя, конечно, это не борода, а так… Хм… Ну да ладно: будем считать вот это вот безобразие бородкой. Но тем не менее, у Евы и того нет! Понимаешь?

Человек согласно кивнул.

– Потому-то я и говорю, что ты – человек, ибо создан по моему подобию, а она – не человек, а баба! – продолжал Бог растолковывать Адаму азы космогонии. – Ева тебя всегда обманет, обведёт вокруг пальца, как доверчивого дурачка. Вот скажи мне, с чего у вас сегодня начался скандал?

Адам в задумчивости поскрёб пятернёй свою «бородку» и ахнул – после слов старика у него будто пелена с глаз упала:

– Вот же ж гадина! Ты, понимаешь, Господи, не нравится ей то, что я без дела сижу…

– Угу, – ободряюще буркнул старик.

– … а когда я предложил построить ещё один шалаш, она мне истерику закатила: дескать, одна она, совсем одна, я же только и думаю, что о работе.

– Вот! – ликующе прошептал Бог и поднял кверху указательный палец. – Я же говорю: бабье племя – ему веры нет! То ли дело мы с тобой: мужики! Никогда не обманем друг друга, всегда подставим плечо, если надо. Короче говоря, гендерная солидарность!

– Чего? – топорща лоб в безуспешной попытке понять своего творца, спросил Адам.

– А, – небрежно махнул рукой Бог, – не бери в голову: это я – так, о своём. Мужик мужика видит издалека! Верно я говорю?

– Точно, – радостно поддакнул человек.

Старик меж тем продолжал свою зажигательную речь, сопровождая очередной вопрос взмахом кулака:

– Так кто мы с тобой?

– Мужики!

– Не слышу: кто мы?

– Мужики!!

– Кто мы?

– Му-жи-ки!!!

– Вот, видишь, Адам! А то – «обманул нагло и подло», – Бог передразнил человека. – Мы с тобой из другого теста сделаны… Ну, ладно. Ты подумай над этим, а мне пора: ждут великие дела. Бывай! Да, и смотри: не поминай всуе имя моё.

Старик, усмехнувшись, погрозил пальцем человеку и исчез.

* * *

Ева стояла в сторонке, безуспешно пытаясь разобрать, о чём же говорили отец и сын. Закончив разговор с Богом, Адам подошел к своей «половинке», обнял её за плечи, чмокнул в щёчку – и помирившаяся пара побрела к трёхэтажному шалашу улучшенной планировки. В свои права уже вступала ночь, а человека продолжал мучить вопрос: кому же верить – Богу или жене? Конец его душевным терзаниям положил желудок, который настоятельно посоветовал не откладывать на завтра то, что можно съесть сегодня.