Миниатюры веселые и не очень

Няня Маша (фитнес)

Почуяв неладное, папа озадаченно оторвался от газеты и вытянул шею, выискивая сквозь неплотно сомкнутые шторы непорядок за окном. Все, вроде, спокойно: солнышко светит, птички поют. Недоверчиво хмыкнув, он собрался было снова уткнуться в недочитанную статью, но тут в прихожей тренькнул звонок.

Да неужели? Мама все-таки дозвонилась в агентство? То есть, ей можно хоть что-то доверить?!

Он, кряхтя, поднялся с кресла и направился в прихожую. Там он встретился со встревоженными домочадцами.

— Я открою, — успокоил всех папа и шагнул ко входной двери. Неужели он дождался спокойного лета?

За дверью стояла женщина с зонтиком. Молодая, упругая, строгая — на первый взгляд. Папа смущенно кашлянул, уткнув глаза в пол.

— Вызывали? Рр-разрешите…

Без видимых усилий гостья аккуратно отодвинула зонтиком чуть взмахнувшего руками папу и прошла в квартиру.

— Здр-рравствуйте! — она многозначительно глянула на встречающих и отточенным движением повесила зонтик на вешалку. Опасливо переглядывающиеся домочадцы, включая папу, невзначай вытянулись по стойке «смирно».

— Няня вам нужна? — гостья развернулась к папе. — Меня Машей зовут. Какой вид спорта пр-рредпочитаете?

— Я?! — изумился тот. — Ни-ни-никакой… няня нужна вот этим двум… бандитам…

— Детьми я займусь позже. Сколько р-раз вы подтягиваетесь?

— Девушка! — нервно подала голос супруга. — Тут какая-то ошибка… Нам нужна няня. Вы понимаете?..

Гостья хищно воззрилась через плечо, развернулась, и подошла к супруге вплотную:

— Понимаю, — кивнула она. — Раздельное питание? Сыроедение?

— По группе крови… — растерялась супруга. — Полкило за неделю…

— Прошлый век! — отчеканила няня. — Я составлю вам гр-ррафик.

Пацаны посмотрели на няню, на маму, переглянулись и попятились в свою комнату.

— Стоять! — остро отточенный палец ткнул в грудь того, что постарше, — сколько р-раз отжимаешься?

— Папа, уволь ее… — заныл старший. — Физкультуры мне мало, блин…

— Да… действительно, э-мм… Мария, — нерешительно поддакнул папа, — вы нам вряд ли подходите…

— Подходит-подходит! — убежденно возразила супруга. — А как вы относитесь к макробиотическому методу?

Няня хитро и тонко улыбнулась:

— Есть нюансы. Например, р-регулярные пробежки. Я расскажу… позже. Итак, давайте знакомится! Так сколько раз ты отжимаешься, а?!

На следующее утро детишки благополучно уехали в лагерь. По этому поводу родители закатили небольшое застолье.

— А вы говорили, не поедут! — смеялась няня Маша за общим столом, мимоходом заглядывая в звякнувший телефон, и оборачиваясь к папе. — Главное — подход! А вы ведь так и не сказали, сколько подтягиваетесь. Месяц оплачен, будем отр-рабатывать.

— Как оплачен? — побледнел папа, — Какой еще месяц?

Супруга украдкой спрятала руки с телефоном под стол и невинно принялась разглядывать потолок. Интересно, а как Няня Маша относится к йоге?..

На следующее утро папа долго рыдал в трубку, умоляя администрацию лагеря взять его хотя бы помощником дворника. Но, так как ему отказали, пришлось ехать на дачу к теще. Той самой, что и подсуропила доченьке номерок нужной, проверенной, квалифицированной няни.

Искупление (сказка)

Когда-то в стародавние времена... Да вы эту сказку знаете. А что дальше было — не ведаете.

Вызывает как-то царь старого да дряхлого Левшу. А у того уже и руки не те, да глазки болять…

— Опять к нам немцы пожаловали, — гуторит царь. — Ну-кось, подкуй опять блоху заморскую! Подкуешь ли?

— Батюшка! Так ить и рученьки не те, да глазки болять…

— Ну-ко мне тут! Болять у него… Подкуй. Не смогешь — кого винить?.. Ты уж постарайся.

Унес Левша блоху из древа да металлу к себе, притянул ниткой ко столу, шоб не дрыгалась.

— Не серчай, козявка. Шо я? Старший приказал… Терпи, небожатка.

Надел мелкоскопку на нос да руки дивные: на одном конце они большие, на другом — крохотные.

Тюк!

А руки-то не те. Соскочил молоточек, да блохе по голове. Та дернулась и затихла.

Пошел Левша виниться. Царь вздохнул, да делать нечего: царское слово — скала. Кивнул палачу, а у того рученьки да глазоньки молодые: тюкнул куды велено, не придерешься.

Отлетел Левша на небо, ко своду хрустальному. А там апостол у врат божьих:

— Ага, — гуторит, — знаю-знаю. Язычник и живодерка! Почто животинок мучил?

— Так ить… я неживых…

— Дурень! Душа и у хибернетичесхих блох имеется! Создалась… в процессе жизнедеятельности. Да и травма теперь у всех психологическая — от твоих унижений. Хочешь в рай? Поди, искупи грех! А там посмотрим… Искупление — доминанта психологии! Вона, в ту дверь тебе, направо наискосок.

Вошел Левша в палаты дивные. Еборудование кругом невиданное. И табурет посередке. Ну, сел. Озирается: нет никого.

— Ну что, — пищат над ухом, — душегуб пожаловал! Насильник! Почто нас унижал? Винишься ли?

— Винюсь, — смахивает Левша слезу непрошенную. — Готов искупить. Не ведал я, что травмы у вас психические бывають…

— Молодец! Тут ведь как? Мы должны таперича насильника снасильничать, дабы свою самооценку подъять. Не взыщи…

Охватили ноженьки да рученьки ремни крепкие — и не дрыгнешься. Пригнули Левше головушку вниз.

— Э! вы чего!? У мене же травма таперича будет! Психическая…

А сам невесть откуда ведает, что вдевают блохи телескопки на нос да лапки хибернетические: с одной стороны они крохотные, с другой — немеренныя. Да чует, что прилаживають ему крылья на спину. Огромные! И како же киборги-насильнички их крепить-то будут!? Ох, страшно Левше.

— А шо мы? Старший приказал… Грех — он гвоздями искупляется! В рай попадешь! Терпи, небожатка!

Высочество (мистика)

Его высочеству принцу Людовику тридцать второму под утро приснилась какая-то несусветная ересь. Блестящие плошки, прозрачные банки, кровавые тряпки, пыточные иглы и нечистоты.

Свинство и ужас.

Капризно охая и гневно дрыгая ногами, проклиная погоду, родню и разыгравшуюся мигрень, принц послал за лекарем. Лекарь явился тотчас, рассыпался в поклонах и любезностях и вымолил у его высочества подробности жуткого кошмара. Однако же, вникнув в подробности, лекарь нахмурился:

— О, ваше высочество, это не ересь.

Пожевав губами, сел на монаршую кровать, поднял на колени потертый баульчик и печально вздохнул. Потерявший дар речи, принц озадаченно взирал на охамевшего наглеца.

— Вам надобно пройти через неприятную процедуру, и тогда вы все забудете. — С тем лекарь достал из баула небольшую коробочку, откинул тонкую крышку и стал перебирать содержимое:

— Леголас, Лоэнгрин, Люци… Не понял… О! Людовик.

Из коробочки показалась монета в прозрачном шуршащем мешке. Принц сроду таких не видел. Лекарь вынул монету и сунул принцу под нос, держа так аккуратно, будто на ней был выбит лик батюшки. Монета же была незнакомая и убогая.

— Что это? Зачем?! Свинья! Плетей захотел?!!

— Это не просто монета, это ключ к памяти вашего высочества.

Принц изумленно вздернул брови, издевательски расхохотался и схватил монету. Тут накатило, он охнул и сильно, до слез, зажмурил глаза. Боль скрутила его в бараний рог.

Сон ожил. Ужас подкатил к горлу, захлестнула паника и отчаяние. Его высочество завыл, замотал головой и стал совать монету обратно. Ладонь его разжалась, монета упала и покатилась по полу.

Раскрыв глаза, принц узрел пред собой лютую бабищу в белом. Бабища скалилась:

— Михалыч, высочеству опять неймется. Выдай-ка ему кубик сульфазину, шоб не кашлял!

— Ща, — раздался из-за двери зычный бас, — держите его пока, шоб не убег.

Принц бешено заозирался по сторонам. Увидел монету и, увильнув от тянущихся к нему цепких рук, коршуном спикировал на пол, едва не разбив лоб. Цапнул, стиснул в кулаке.

— Что же это вы так неаккуратно с памятью-то… — послышался укоризненный голос лекаря. — Ну вот и все. Давайте-ка ее сюда…

Нечленораздельно мыча, принц дико затряс головой.

— Ну ва-аше высочество… побойтесь батюшки. Давайте монетку-то…

Скривившись как от боли, принц протянул дрожащую руку, разжал ладонь. С воплем.

— Ну вот видите, все в порядке. Мир не рухнул? — лекарь буднично упаковывал монету в целлофан. — Завтра, ваше высочество, все забудете, а пока прилягте, отдохните. Лица на вас нет… Обед вам подадут в опочивальню к третьей страже.

2034

Молния Маквин, стремительный, как ветер, подъехал к Снабженцу в девять ноль-ноль. Привычно подключил «ухо» к вирту:

— Василий Громов, заказ три-четыре-три… двадцать шесть, два нуля… рэ-сэ-дэ.

Из динамиков на воротах грянули фанфары, Молния даже опешил. Это в честь Нового года его так встречают?

— Приехал мой Молния! — из тех же динамиков и из «уха» заодно, послышался ликующий женский голос. — Как же я по тебе соскучилась, Маквин!

— Привет, Ведьма, — разулыбался Молния, делая звук в «ухе» потише. — С наступающим тебя! Куда мне сегодня?

— К шестьдесят четвертому складу. Представляешь, я апнула третий левел! Мне зарплату повысят!

— Поздравляю, — скривился Молния, — что еще нового?

— Папу из заводской виртлинии уволили, он совершенно не разбирается в новых моделях сборщиков, я его к нам зазываю.

— Велкам, — улыбнулся Маквин. — У нас весело. Слушай, выключи ты эти трубы, уже ухо болит!

По дворам концерна разъезжали другие курьеры, и на Молнию они поглядывали недобро.

— Нет, нет: ты теперь будешь ездить здесь только под фанфары! Ты же Маквин!

Молнии вдруг пришла в голову бомбическая идея:

— Слушай, а может сходим куда-нибудь… вместе…

Фанфары тут же смолкли. Изумленный шепот послышался только в «ухе»:

— Ты что, меня на свидание приглашаешь?!

Молния не нашелся, что ответить и лишь кивнул. В наушниках послышался визг на грани ультразвука, тут же сменившийся обычным голосом, хоть и несколько задыхающимся:

— А куда? В «арсенал» или «танчики»? О! Давай в «майнкрафте» отметим!..

Молния состроил скисшую мину и подавился очередной фразой. Он как раз подъезжал к шестьдесят четвертым воротам. Развернувшись, припарковался на выделенный краской участок. Из ворот выехал погрузчик с объемным тюком. Над пустой кабиной развевалась пышная мишура золотого цвета.

— Здорово я придумала?

— Прелестно. Машину мне не помнешь в честь праздничка?

— Еще чего! Я третий апнула! Не забыл? Выйди-ка из машины от греха…

Маквин хлопнул дверью, спрыгивая в небольшой сугробчик. В ухе продолжала щебетать Ведьма:

— Встречаемся в семь, здесь же, только в вирте. Ты ведь тоже до семи?

— Угу. Ну, счастливо, Ведьма, до вечера.

— Жду!

Молния выехал за территорию, развернул объемный список и покатил на первый адрес.

— Это кто тут у нас такой быстрый? — услышал он в наушниках. — Выношу второе предупреждение за месяц! Большой брат все видит!

— Вы бы лучше дороги чистили получше! — огрызнулся Молния. — В Снабженце и то чище!

Дорогу перебежала лиса и скрылась за домом. Вдалеке прогуливался лось.

— А что, они еще там не ездили? Ну, значит, к вечеру проедут — наверно, я им маршрут изменил. С наступающим, кстати!

— И тебе не хворать. Все, отбой я уже подъезжаю.

Молния припарковался у первого дома, разрезал тюк и взял первый контейнер. Крякнул, взвешивая в руке. Опять качок попался? Гантели? Блин от штанги? Какая разница! В час ненависти бегать нужно, а не железо тягать!

Подключая «ухо» к нужной квартире, Молния еле допер контейнер до дверей. Замок щелкнул, и курьер заглянул в квартиру. Никого.

— На кухне сгружай, — послышалось в «ухе». — Пустой контейнер где-то под столом… поищи. Толчанку притаранил?

— Кого?

— Бумагу туалетную, лол!

— Да откуда я знаю, лол! Контейнер запечатанный! Если там бумага, то по весу ее там лет на десять!

— А, ну ладно. У меня тут проект горит, некогда короче. Счастливо, дверь захлопни только…

На следующем адресе Молния попал в то время, когда вирт устраивал хозяевам час ненависти. Дородный мужик килограммов эдак под полтораста пробовал отжаться от пола. Молния сочувственно поцокал языком и сгрузил контейнер в прихожей. Хозяин тяжело уселся на пыльный ковер и глянул на запястье.

— Сто тридцать шесть ударов, — отдуваясь, заявил он. — Они хотят, чтобы у меня мотор сдох, в натуре? Как я им до полтораста разгоню?!

— Может, попрыгать? — невинно поинтересовался Молния.

— Чтобы вниз провалиться, к черту? Я лучше поотжимаюсь, оно безопаснее.

— Попробуйте сгибаться и разгибаться. Тогда точно обратно впустят.

— Тогда я точно дам дуба! Иди отсюда, советчик… с наступающим тебя… в задницу.

Последний контейнер Молния доставил в седьмом часу. Вприпрыжку метнулся домой, наскоро поел и нырнул в ненавистный вирт, толком и костюма не напялив.

Он уже опаздывал.

Подрулив к Снабженцу, Молния загудел клаксоном. Вышедший из будки охранник неодобрительно покачал головой, но ворота открыл. У шестьдесят четвертых ворот, привалясь к ним спиной, сидела Ведьма. Завидев машину, она встала и недобро уперла руки в боки.

— Пробки! — сделав страшные глаза, выглянул из окна Молния. — У вас тут до утра встрять можно! Я летел, как ветер…

— Говори, говори… Ну, Маквин, куда поедем? — Ведьма по-хозяйски уселась в соседнее кресло и лучезарно улыбнулась.

— Может… это… в реал?..

— Чего?.. куда?!

— В реал. Там дикие животные бегают, как в зоопарке… В музей сходим, на каток…

— Маквин, ты нормальный? У меня дома и зоопарк — берлинский! И катки, и Лувры. Футбольный стадион Барсы в личном пользовании. Я что тебе, курьер, по реалу шастать?

Молния молчал, глядя в пустоту. Ведьма с тоской потерла лоб:

— Молн… м-мм… кто ты там… Дмитрий?

— Василий.

— Васенька, дорогой мой. Ты думаешь я в реале… такая? — Ведьма медленно провела ладонями по бедрам.

— Да мне плевать, какая ты! У вас в сутках два часа ненависти, а у меня — двадцать два. Я уже не могу один…

Ведьма отвела взгляд, подумала с минуту и снова глянула на Васеньку. Несколько даже виновато:

— Заведи себе собаку, Маквин. Вот ей-богу. Такой новогодний вечер испортил…

Она открыла дверь и спрыгнула на изумрудную траву газона. Молния тут же вышел из вирта, плюхнулся на кровать и взял с тумбочки тетрис.

Наступал две тысячи тридцать четвертый год. За окном стояла гробовая тишина.

Ведьмочка-крестьянка (угадай классиков)

Заря в тот день горела на востоке, хотя солнце взошло на западе. Облака неспешно обрядились в золотые кафтаны, будто говоря князю-солнышку «а вот мы каковы!» И такой странной легкостью наполняло небо сердце Лизы, что сама бы взлетела да одарила небесных ходоков водкою по-княжески, да отпустила от себя с честию. Томясь ожиданием встречи, взлетела она перышком, трижды вкруг себя поворотилась да пошла тише. Глухой сумрак рощи повыветрил девичьи фантазии, охолонил веселость, но мечтательности не унял. Ельничком да березничком, потом чащей дремучею шла Лиза, неведому мысль думала, да все никуда прийти не могла. Вдруг пес взлаял, напужал до смерти. Выскочил тут охотник из кустов, споткнулся, руками взмахнул, чуть ружье не выронил — пес хвост поджал да только его и видели. И Лиза ужо бежать собралась, а охотник и молвит ей: «Не боись, милая, я-то не укушу!» А Лиза смекнула, чего тому надобно, да глазки закатила: «Ох и храбр ты барин, да ружьецо подстать, да пес страшен, да лес твой черен, а я слабая и беззащитная… кудыть?! Руки убери, и вона тут иди, рядышком».

— «Как же ты меня распознала? — смеется Алексей (а Лиза его тут же узнала, и не мудрено — загодя наворожила). — А ну как я охотник, а не барин?» — «Я, может, и дура, да не глупей прочих, — засмеялась Лиза. — У тебя, эвон, три кушака да на каждом по три узла о шести хвостах, из-за них и споткнулся. Где ж охотнику, хоть он семи пядей, столько кушаков сыскать?» Понял Алексей, что эдакую глазастую на кривой козе не объехать — думал, и вправду дура, ан она умная! Приосанился, и спрашивает: «Кто ты и откуда, чьих будешь?» А Лиза ему: «А я, барин, Манька-Променад, живу не далеко – не близко, в аккурат промеж толоконных да вислоухих. Батюшке своему к заутрене то молот, то ухват подаю, матушке — крынку, а в крынке той небесно молоко прокисшее, сам пей, а меня не замай!» Взмолился тут барин, руками замахал: «Ну, полно, полно умничать! Можно я с тобою пойду?» — «А коли до облака допрыгнешь да комара на лету обуешь: дорога одна, а крепостному — воля да вольному — клеть».

Залюбовался барин, ухватил умницу за руку, пока не убегла. Глядит — не налюбуется. А Манька пятками притопнула, языком цыкнула да как водой сквозь пальцы протекла: вроде, тут она, да и не тут. Пальчиком грозит, головой качает, а сосны будто сквозь нее темнеют. «Все-все! — замахал руками барин, — боле не трону, только не убегай! Можно, на тебя еще завтра посмотрю? А то враз по деревням пойду, толоконных плетьми, а вислоухих батогами: всех запорю, коли не объявишься». — «Приду, барин, но ежели снова тронешь, почесухой заболеешь, в трех соснах заблудишься да вчерашний день днем с огнем не сыщешь. Да не клянись, толку с того чуть». С тем и расстались.

Воротилась Лиза домой — батюшки… Настя с мисс Жаксон куличи лепят да ими же дорогу мостят, отец с кузнецом овцам стол накрыли, а куры вкруг них хоровод водят, толоконные шапками облака разгоняют, а вислоухие друг друга гуськом вдоль плетня ищут. Пригорюнилась Лиза, да к полудню спать пошла, а к ночи снова в лес убегла. А барин уже там, влюбленный, как цуцик, весь извелся.

Пошли на кудыкину гору закат встречать да так и не встретили. Зато языки начесали вволю, больше все Лизка болтала, да и Алексей не отставал. Все он понять не мог, что он Маньке-Променад, да что ему Манька, поелику беззастенчиво был юн, чист и невинен, а про коварство ведьм-душегубок отродясь не слыхивал.

Да ужо и не услышит.

Молот ведьм (угадай произведение)

Он очень кого-то опасался, этот редко заглядывающий ко мне отрок. Глаза его нервно бегали, будто он кого выискивал в толпе прихожан — и до жути боялся обнаружить искомого. Скорбные складки у рта, вечно нахмуренный лоб. Кого тут можно бояться, в наших мирных пустошах? По первости я терялся в догадках.

Когда-то, по словам старожилов, он был весел и беззаботен. Да оно и понятно — все мы приходим в этот мир чистыми душой и от ближних своих не ждем худого. Помыслы наши светлы и незатейливы, взор доверчив и полон юношеских надежд. Позже, разумеется, мне рассказали, что случилось с сим отроком, и кого он боится. И скорбные складки на лице появились уже у меня.

Прошлый пастор, мой предшественник, сошел с ума. В то время лихорадило всю округу — та, чье настоящее имя тут не произносят, смутила довольно умов своими россказнями. Мой предшественник поначалу поднял ее на смех, несмотря на правила исповеди, пока те же россказни — с жуткими, душераздирающими подробностями — позже не повторили те, кто все это лицезрел воочию. Хвала Господу, ее случайные сподручные раскаялись — но не она. Pellesub angina latitat mens saepe lupina[1]. Молот ведьм — так стали называть эту особу. Хорошо, что она давно тут не появлялась… Тому, кто узурпирует власть посредством природных стихий и богопротивных мутантов не место среди людей. Нет ли у нее под волосами числа зверя, трех шестерок? Истинно есть.

Сегодня пугливый отрок долго мне исповедовался, и я чуть не поседел от того, что ему пришлось пережить. Она, оказывается, затащила его в пещеры, полные исчадий ада, но Молот ведьм сама оказалась колдуньей, каких свет не видывал. Со своими мутантами-големами, аспидным зверем, и бесчеловечной армией сил тьмы она снова сокрушила всех, кто посмел встать у нее на пути. Свела с ума законных правителей, и очередной трон древних лег к ее ногам. В подземельях отрок насмотрелся такого, что кровь стынет в жилах. Говорящие львы и вороны, драконы, чудища о шести ногах, деревянные солдаты и летучие обезьяны до сих пор снятся ему в кошмарах. В былых походах она, говорят, сполна вкусила макового дурмана, не это ли источник ее безумного могущества? Нет на свете армии, которую она бы не сокрушила. Нет расстояний, будь то непроходимые горы или пустыни, что она бы не преодолела. Нет страны на земле — или под землей — на чей трон она бы не усадила своих политических марионеток.

Видимо, и нам нужно готовиться к чему-либо подобному. Помилуй, Господи, нас, грешных, ибо вскоре придет наш смертный час.

[1] Pelle sub angina latitat mens saepe lupina (лат). Под шкурой ягненка часто встречается нрав волка

Метаморфозы бедного Незнайки (угадай классиков)

…На этом знаменитое путешествие Знайки и его товарищей окончилось. Жизнь в Цветочном городе потекла по-старому... хотя нет, нельзя сказать, чтобы совсем по-старому.

С тех пор как наши отважные путешественники вернулись домой, в городе только и говорили о них. Все жители, и малыши, и малышки, приходили по вечерам к домику Знайки и слушали рассказы путешественников об их жизни в Зеленом городе.

Пончик любил вспоминать о том, какими вкусными пирогами угощали его малышки, а Сиропчик хвастал, сколько он выпил газированной воды с сиропом. Знайка рассказывал о тростниковом водопроводе, и о фонтанах, и о том, какой чудесный мост сделали малышки, а также о том, какие огромные арбузы они выращивали. Сиропчик при этом всегда доставал из кармана арбузную косточку и говорил:

— Кто бы мог подумать, что из этой косточки может получиться несколько бочек сиропу!..

А хитрый Авоська да шустрый Торопыжка с грубоватой простотой резали правду-матку, как в то нелегкое время дружно работали на уборке урожая с лихими и неунывающими малышками. Где яблони росли и груши цвели; где с пузатого да полосатого арбуза полноводной живой струей лился сладкий сироп в широко разинутые механизаторские пасти. Передовики-механики Винтик и Шпунтик задумчиво кивали — да припоминали, как на подмогу обреченным трудовым бригадам прибыли славный Бублик со смекалистым Шурупчиком. Как в тучах пыли да под рев турбин вползли на поляну тяжелые, жутко лязгающие комбайны — транспортный резерв, воплощенное чудо гремучей изобретательской мысли. И как просветлели лица собиральщиков, да влились силы в наших катальщиков, и даже у пильщиков промелькнула в глазах давно угасшая надежда.

Всегда бьющий без промаха стрелок Пулька всякий раз азартно сверкал глазами, когда рассказывал про свое грозное боевое ранение. И в светлых палатах простого госпиталя, средь белых тазов да бурых бинтов опытная Медуница сущей ведуньей колдовала над его ногой. Колдовала, да приговаривала: «Эге, болезный — тебя-то нам и недоставало»… А припомнив, задавал наш Пулька огненного гопака, скача именно на той ноге, на которую немало горя выпало в ту нелегкую пору…

Посреди, казалось бы, беззаботного веселья, когда насквозь фальшивые, натянутые улыбки и все более проступающая сонная скука начинают тяготить общество, зашел разговор о дружбе с малышками. Нахохлившийся, похожий на темного грифа-падальщика, Молчун чуть побледнел, но решительно и поспешно встал, привлекая к себе внимание:

— Боже мой, как это странно… Это странно господа! Я даже не думал… — торопясь и все более краснея, он вдруг замолчал, глядя в пустоту перед собой, и с необычайным волнением, задыхаясь, продолжил: — С ними, оказывается, можно дружить... танцевать… О, Боже, нет! Нет! Все вздор! История пошлая, обыкновенная…

Не договорив, он упал в кресло, сгорбился и прижал платок к глазам. Незнайка недобро посмотрел из-под своей темной шляпы, порывисто и дерзко шагнул к Молчуну и раздельно сказал:

— Вам бы, милостивый государь, уж нынче следовало помолчать! Завтра в четыре, у Огурцовой реки. Право выбора оружия за вами, честь имею!

Он с ледяной презрительностью оглядел собравшихся, неспешно выбрался из плотной, душной толпы и, натягивая перчатки, прошел к растворенному окну. Молчун, униженный и оскорбленный, пропустил его вызов мимо ушей. Бесстыдно обнаженные на всеобщее обозрение глубины его темной души кровоточили горькими, бессвязными воспоминаниями. Все было кончено…

К окну пешочком подплыли три роковые малышки, принеся немного солнца. Незнайка, обнаружив их в опасной близости, изменился в лице и в ужасе схватился за кошель:

— Ша, мамаши, отскочте назад, упаси Боже порежетесь! Файного вечерочка, барышни — если что-то хочите, со мной можно говорить. Тетя Кнопочка, я имел дело с Синеглазкой, шоб вы знали.

— Мосье Незнайка! — Тетя Кнопочка приподняла игрушечным револьвером шляпку, чтобы лучше видеть, — меня не волнует этих глупостей, я их слышу кажный день от своих свекровей. Ты знаешь, что мине сдается? Мине сдается, что ты держишь нас за идиёток. Весь город видел, как вы имели сцену с биндюжником Гунькой — что б он сгорел, — за его интерес к малышкам.

— Мадам, перестаньте скандалить, вы не перед мольбертом. Я люблю Гуньку, как Пилюлькин — новые градусники. Если в вас квартирует разум, закройте свой рот едой и выпейте успокоительного.

Тогда другая мадам, уверенная в том, что те, в ком менее девяноста килограммов, своего мнения иметь не могут, упала на пол и получила припадок от неразрешимого вопроса:

— Почему же вы били ему вывеску? От большой любви?

При этих обидных словах Незнайка прожил богатую пантомиму: сляпал из пальцев рэгу[1], потряс, потом сжал кулаки, тоже потряс, затем упер руки в боки и выпятил грудь как броненосец:

— Тетя Ромашка, вы хочите подробностей? Я-таки дам вам подробностей как родной маме: раньше я был туп, как знайкин телескоп, а теперь мы за всеобщую любовь во всем мире.

— Ты и сейчас туп, как телескоп, — хмыкнула тетя Кнопочка и добродушно потрепала Незнайку за щеку одной левой так, что у того слетела шляпа, а другой, правой, ненароком вытаскивая кошель из незнайкиных порток.

— Хенде хох! — рявкнул Незнайка, отбиваясь от игривой фурии и сердито нахлобучивая шляпу обратно. — Вы потеете напрасно: я мудёр, как Носов, а кто захочет проверить — будет иметь полные неприятности в личной жизни.

— Упаси тебя Боже! — ахнула тетя Кнопочка, кокетливо поправляя прическу. — У тебя шо, горя мало? Стой сюда и слушай двумя ушами: если у малышей испортится личная жизнь, то я тебе скажу так: на каждую фраерскую шляпу всегда найдется три аршина родного чернозему.

— Ша, леди, вы меня устали. Неприятностей не будет, или я-таки делаю конец моей жизни…

Результатом сего разговора наступил неотразимый факт, что Незнайка завязал сношения с Кнопочкой, и был положительно утешен ею. С тех пор он большею частию возымел весьма значительный голос и, ежели во время обеденного променаду наблюдал непотребство в отношении прекрасного полу, впадал в решительное и грубое негодование:

— Милейший! Да, да — вы! Что это вы тут за вздор затеяли?! Колодник! Изверг! Зачем такое ругательство к малышке, ведь она — дама!.. Свинья-с! Право, я так и ждал, что вас придется стыдить, подлец-человек!..

Во следующие дни стали говорить о Незнайке, как о приличном коротышке, полном всяческих приметных достоинств. И того пуще — как о сознательном гражданине, решительно достойном всеобщего подражания. Тотчас среди малышей возникла непримиримая, жгучая зависть к дерзкому выскочке. Что-то страстное происходило с ними, до судорог и полного измождения. Малыши неприязненно косились Незнайке в спину и очень понимали, что надобно и им меняться, но традиционный дух противоречий, скрытый и тяжелый, не давал продыху. Всякий желал, чтобы и о нем говорили много похвального и замечательного, но как же сию коллизию устроить? Что ж, если бы так и случилось? А если бы не случилось? И все же: к чему прикрепиться, как не к традициям?

Малыши долго мучились неразрешимыми сомнениями, у них пропал аппетит, серая мертвенная бледность исподволь покрывала их впалые щеки. Они чувствовали себя жалкими, ничтожными тварями, недостойными ни любви, ни сострадания. Ужасная падучая болезнь иной раз настигала то одного, то другого злосчастного мученика, совершенно лишая сил и воли к жизни…

Они хватали друг друга за лацканы и, вздрагивая всем телом, стонали:

— Едемте, едемте к механикам в гараж, скорее! Будем там рыдать и самоуничижаться, пока не взойдет заря!

Они тотчас перегорали, склоняли головы в свои шарфы, внезапно вспыхивали глазами и становились в позу Прометея:

— Решено! Я! Именно я! Сегодня! Прямо сию минуту! Я! Начинаю! Меняться!

За одну ночь в городе исчезли все хамы. А вместе с ними и цветы. Последние, впрочем, позже обнаружились у малышек в вазах.

Дамы преисполнились важности:

— Ха! Это мы их перевоспитали! Мы!!! Чудесно! Вина! Да, мы хотим, хотим, хотим вина! Шампанского!!!

Знайка полюбил водопровод. Его тростниковое водоснабжение вскоре запутанными извивами заполонило весь город и нельзя было пройти по улице, не переломав ног. Также он устроил постройку моста через Огурцовую реку и все население Цветочного города до последнего коротышки, от зари до зари вкалывало на новой строительной площадке.

— Мост! — кричали строители, бросая к ночной луне каски, стилизованные под чепчики, — у нас будет новый мост! Много мостов! Фонтаны! Транспортные развязки! Ай да Знайка! Штрафную ему!

Незнайка не строил ни мост, ни водопровод. Трагически дрожа губами, он вымученно из себя выдавливал:

— Но как же это… господа… вы звери! Я должен учиться! У меня ведь… Синеглазка! Я к ней пишу! Ее глаза, ее руки, ее душа!.. О, Боже!!! Нет-эт-тт-то-не-вы-но-си-мо!..

Он заламывал руки, нервно изгибал тело, истерически запрокидывал подбородок, закрывал глаза запястьем и слепо брел учиться писать, под сочувственные вздохи строительной братии…

Но Незнайка наш, друзья-товарищи, был ужасно вредный гражданин. Там, где друг друга, положим, по роже лупят — вечно он, сукин сын, вперед лезет. Или ежели чего рассказывают, так он завсегда знай себе, заливает в три короба... То есть смерть, какой вреднючий, ей-богу, моя правда! Вот и с учебой у него такая же петрушка вышла. Это он, подлец, учиться начал, чтобы от работы отлынить, ага. Но не о том речь.

Сел в первый раз с книжкой — боженьки мои! Нипочем невозможно усидеть, чересчур тошно и терпежу не хватает. Потом буквы какие-то там знакомые в тетрадочке выводить начал — и ровно как кура лапой, срамота.

Спервоначалу он на учебу плюнул, потом вспомнил, что взад на стройку идти нужно — и обратно за грамоту засел. «Нет уж, — думает, — шиш вам, граждане. Нипочем работать не буду и баста!»

Сидел-сидел сиднем, обратно за книжкой потянулся. Страсть ему, как на стройку неохота! Снова кривульки свои выводит, пыхтит. Злится.

Так и выучился!

Правда, надобно признать, горазд повадился кляксы сажать. Как напишет предложение — в аккурат там же кляксу прилепит. Так что он, шельма, выдумал? А он их языком слизывал. Поставит — слижет. Будто у него чернила на спирту, право слово. Через это у него кляксы как кометы получались — с хвостами.

Но ведь выучился. А кляксы — их ведь как иллюстрации рассматривать можно, ежели с умом смотреть. Но не это главное.

Главное — вреднючесть свою использовать грамотно. Так что, граждане, ежели в вас вредность присутствует, вы ей завсегда выход ищите, только в позитивном ключе. Чтобы вам через вредность польза была…

[1] Рэга (ивр) - мгновение, «секундочку». Один из самых распространенных в Израиле национальных жестов, (пальцы в щепоть), обозначающий «подожди». В некоторых странах рэгу используют в других значениях, вплоть до оскорбительного (Италия).

Мы ее теряем (котики)

Чёрный кот запрыгнул на спящую хозяйку. Аккуратно повёл носом, подкрался к голове. Нахмурился — что-то его смутило. Потоптался, засопел и, задрав голову, вызвал великого всезнающего, но самого капризного праотца всех кошачьих. Тот нехотя возник из пустоты, дремлющий в хозяйском кресле — кота взглядом не удостоил, и глаз не раскрыл:

— Не разбуди, смурртри, — буркнул он в полусне.

— Я? — фыркнул кот, — ещё чего смуррозишь?

— У неё аурра от тебя чернеет.

— Это ввррремменно. Транслирую котиков, пульс в норррме. Муррсажик...

— Да, светлеет аурра. Ты многому научился...

Топчущийся по хозяйке кот вдруг замер, вот оно:

— Аномурральная зона... Сканирую... Инородная мысль! Фррр!

— Что там? — праотец раскрыл третье око и выгнулся дугой, потягиваясь.

— Сказка! Откуда она их берет?.. Пульс учащается... Транслирую котиков!

— Она сказочница?

— Уй, не спрррашивай... Муррсажик...

— Не действует твой муррсажик. Ну-ка отойди...

— Это моя подопечная! Муррсажшш...

— Ну давай, давай... — праотец зевнул во всю пасть и снова улегся.

— Инородная сказка! Пульс учащается!

— Про котиков сказка?..

— Про корову!

— Фррр! Что за нуаррр? Она ездила в домик в деревне?

— Не знаю я, куда она ездила! Всё время куда-то шлындает!!! Пульс зашкаливает! Муаурра чернеет! Аномурральная сказка! Злокачественная! Когтистый муррсаж!

— Давай, давай... Муррсажист ты наш…

— Праотец, помоги!

— Ну, нет... Это твоя подопечная. Вот и лечи самм.

— Удаляю сказку!

— Ни в коем случае! Она уедет в домик в деревне! Насовсеммм!

— Транслирую котиков! Когтистый фррзряд!

— Ммммуууууу...р....

— Праотец! Во имя лососинки!

— Ладно, пёс с тобой. Ну-ка брысь... Так… Кошачье облуррчение. Когтеукалывание...

— Праотец! Пульс замедляется...

— Мурртерапия...

— Мурраура светлеет...

— Муррсаж ауры... чистка каррммры, муррчакрр… Вот и все.

— Что все?

— Сказка теперь доброкачественная. Пусть рассказывает.

— А корова?

— Они люди. У всех свои недостатки.

— Возмурртительно!

— Транслируй котиков, и будет тебе лососинка.

— Спасибо, Ммастеррр.

— Обрращайся.