Как я... (студенческие истории)

Как я сдавал зачёт по физкультуре

Думаю, что меня очень хорошо поймут люди, чья фамилия начинается на «А». Я честно пытался вспомнить, но так и не вспомнил ни одного случая, когда бы это обстоятельство дало мне какое-то преимущество. Зато обратными примерами буквально усеян каждый этап моей жизни. «А кто у нас первый по алфавиту»? – ласково спрашивала воспитательница в детском садике, и в результате я, весь красный от смущения, читал стихотворение на утреннике или, того хуже, танцевал какой-то дурацкий танец, да ещё с кем! – с девчонкой, позор! Что такое алфавит, я тогда не знал, но в моих детских кошмарах он снился мне похожим на Бармалея из так напугавшего меня фильма «Доктор Айболит». На Бармалея он был похож потому, что каждый раз, когда произносили слово «алфавит», у меня тут же начинались неприятности.

«Ну, что ж, раз нет желающих, тогда по алфавиту», - соглашался с воспитательницей школьный учитель, и меня вызывали к доске отвечать какой-нибудь особо трудный материал. (Вот ведь несправедливость: в конце седьмого класса к нам пришёл новый ученик по фамилии Авраменко. Целый месяц я находился в относительной безопасности. А летом его мама вторично вышла замуж, и в восьмой класс он пришёл уже Колчиным; отдыхал себе где-то в середине списка, а меня опять выпихнули на первый план).

«А давайте по алфавиту, чтобы никому не было обидно», - предлагали на заседании студкома в общежитии, и я становился ответственным за сектор чистоты и порядка: бегал по этажам, убеждал не мусорить на кухне, уговаривал выйти на субботник по очистке территории вокруг общежития. Мои призывы, естественно, были тщетны, за что потом меня дружно ругали на всех заседаниях. Ну, положим, в чём-то члены студкома оказались правы: действительно, никому, кроме меня, не было обидно, потому что, когда меня сняли как не справившегося с обязанностями, сектор просто упразднили.

Интересно, что в тех случаях, когда я мог бы получить за счёт своей фамилии какие-то выгоды, в действие вступали совсем иные правила. «А кто у нас первый по очереди»? – злорадно спрашивал я на заседании профсоюзного комитета. «В порядке поданных заявлений!» или: «Ввиду особых обстоятельств…» - отвечали мне, и какой-нибудь Петров, Сидоров – а то и вообще Щукин, - отправлялся в дом отдыха по бесплатной профсоюзной путёвке.

Примерно такие мысли угнетали меня, когда я, единственный из парней курса уныло возвращался со стадиона «Локомотив», в то время, как все мои друзья остались сдавать зачёт по физкультуре – снова сработал закон буквы «А». На сей раз было так:

Ситуация критическая: до нашей первой в жизни сессии оставалась неделя, и накануне декан предупредил, что «… лица, не сдавшие зачёт по физвоспитанию, к ней допущены не будут». У нас были очень хорошие шансы попасть в число этих «лиц»: за весь первый семестр мы не были на физкультуре ни разу. Я понимаю, что это звучит неправдоподобно: первокурсники – и вдруг - «ни разу»; но, тем не менее, это действительно так. Новое здание института ещё только строилось, в старом не было спортзала, поэтому занятия физкультурой проводились на стадионе «Локомотив»: от нашего общежития туда и обратно не менее полутора часов на трамвае; это с утра, а потом ещё пары в институте. В общем, посещение уроков физкультуры мы всегда оставляли на «потом», и вот это «потом» наступило.

Занятие начиналось, как выяснилось, с установочной пятиминутки в какой-то комнатушке под трибунами. Увидев нас, физрук – очень спортивный средних лет дядя, - зловеще сказал: «Ага! Явились, голубчики! Сейчас я с вами разберусь»! Он достал какой-то список и с недоброй улыбкой на лице проговорил: «Ну-ка, кто тут первый»?!

Я считаю, что люди с фамилией на «А» должны как-то поощряться обществом и государством: благодаря им, жизнь остальных людей протекает намного спокойнее. Ведь именно на них всегда проводят воспитательную работу, когда её надо провести так, чтобы другим неповадно было. Для начала физрук подозвал меня к себе и разразился довольно длинной речью, которая начиналась словами «А знаешь ли ты…» и содержала уйму ярких примеров по поводу того, что обычно происходит с людьми, выказывающими такое пренебрежение к занятиям физкультурой. Этого ему показалось мало, и он подключил визуальный ряд: обнажил мой бицепс, а рядом для наглядности предъявил свой. Затем он развернул меня к девушкам и предложил им сравнить наши фигуры на предмет спортивности – сравнение снова было не в мою пользу. Тогда он назидательным тоном посоветовал мне бросить всё и поскорее заняться физкультурой, иначе ни одна порядочная девушка не обратит на меня внимания. (Я знал, что в этот момент минимум три из присутствующих девчонок могли бы и обидеться на него за такие слова: выходит, они не «порядочные»?) Я ждал столь же длительного заключения, но оно оказалось на редкость коротким: «Вон отсюда»!

Конечно, я мог бы заметить ему, что он не последователен: сначала говорит, что мне необходимо заняться физкультурой, потом сам же не даёт этого делать. Но, понимая, что самое глупое в такой ситуации – раздражать преподавателя, не стал ничего говорить и пошёл к выходу. Когда я открывал дверь, сзади донеслось: «Так, кто у нас второй»?

Эта фраза вселила в меня определённый оптимизм, и я решил подождать следующего изгнанного, чтобы не возвращаться домой одному. Присев на трибуне, я стал наблюдать, как наши девчонки сдают зачёт по бегу. В целях экономии времени, они были разбиты на две группы: одна группа бежала восемьсот метров, другая – сто. Я немало подивился, увидев как наша небольшая ростиком Галя Сотниченко, заканчивавшая дистанцию в восемьсот метров, по очереди стала обгонять девчонок, только что стартовавших на стометровке…

Минут через пятнадцать я понял, что произошло то, что и должно было произойти: выхлестнув все эмоции на меня, физрук успокоился и простил остальных. Не желая выслушивать сочувственные реплики друзей, которые вот-вот появятся здесь, я поднялся и быстрым шагом ушёл со стадиона.

У меня оставался всего один вариант, да и то весьма проблематичный: комитет комсомола. Я был уже в это время руководителем институтского ВИА, но ансамбль наш ещё не насчитывал и месяца, ничем себя не зарекомендовал; о том, что я руководитель чего-то там такого знали только в упомянутом комитете, да и то только потому, что я расписался в получении музыкальных инструментов. Надежда была слабая, но других не было вообще.

Олега, секретаря комитета, на месте не было, и я решил его подождать. В комнате находились не знакомый мне мужчина и незнакомая же девушка: они играли в шахматы. Девушка была очень красива, поэтому её дела на шахматной доске обстояли неважно. Когда надо, я довольно-таки сообразительный и сразу понял, каким образом лучше всего с ней познакомиться. Я встал рядом с ней и стал подсказывать, после чего её позиция заметно усилилась. Но мужчина тоже явно не был дураком и быстро смекнул, кто из нас с ним двоих в более выгодном положении: получалось, он её обижал, а я встал на её защиту, – и поэтому предложил ничью. Я стал убеждать Юлю не соглашаться: у меня в уме сложилось два очень неплохих варианта: один – шахматный, другой – как напроситься к ней в гости. Но она была заметно рада избавиться от изрядно осточертевших ей деревяшек, (я, конечно, имею в виду не нас, а шахматные фигуры), приняла предложенную ничью, быстро попрощалась и ушла. Какое-то время мы молча смотрели ей вслед, потом глянули друг на друга и понимающе рассмеялись.

Мы закурили и разговорились. Оказалось, что мужчину зовут Владимиром Ивановичем, и он – вновь принятый на работу руководитель шахматной секции института. Как любой вновь принятый он горел желанием доказать руководству свою состоятельность и поэтому сразу спросил, где я живу. Узнав, что в общежитии на Байкальской, т.е., чёрт-те где, он приуныл, но потом просветлел и спросил, не соглашусь ли я провести в общежитии шахматный турнир. Тут-то я понял, какие козыри начала мне сдавать госпожа Удача! Я с грустью признался ему, что провести турнир в общежитии – заветная мечта моей жизни, последнее время я только об этом и думаю, но именно сейчас не могу этого сделать: я не смог сдать зачёт по физвоспитанию, и теперь мне нужно каждый день тренироваться в беге, подтягивании на турнике и прочем, иначе меня не допустят к сессии. Облегчённо вздохнув, Владимир Иванович уверенно заявил, что берётся решить мои проблемы: с нашим физруком они друзья, и если я проведу турнир, зачёт у меня будет. Но меня ещё никто не мог обвинить в том, что я забываю о своих друзьях! Мы начали торговаться. В результате переговоров несколько скисший от моей наглости Владимир Иванович пообещал – хотя уже и не так уверенно, - что если в турнире будет участвовать не менее двадцати человек, занявшие первые пять мест получат зачёты. Мы расстались, оба вполне довольные нашей неожиданной, но полезной для обоих встречей.

Приехав в общежитие, я сразу же поместил на доску объявление: «Кому нужен зачёт по физкультуре, обращайтесь в 53-ю комнату!» и стал ждать.

Вот здесь мне очень хочется написать: «Через пять минут послышался топот множества ног, и в комнату, отталкивая друг друга …»… Как эффектно смотрелась бы эта фраза в моём рассказе! Но я с сожалением вынужден от неё отказаться, так как решил писать чистую правду, а она заключается в следующем: топот множества ног послышался только через полчаса и с объявлением никак не был связан. Это просто мои друзья вернулись со стадиона и страшно торопились: нужно было успеть поесть и ехать в институт на занятия. «Отталкивая друг друга» тоже использовать нельзя: из них всех со мной в комнате жил только Володя – вот он и вошёл.

Как выяснилось, тот факт, что физрук его не выгнал, ничем Володе не помог: зачёт он не сдал. Володя с возмущением рассказал мне о его неслыханной придирчивости: физрук не только не засчитал показанные Володей блестящие результаты, но и вообще не принял весь ассортимент предложенных ему спортивных дисциплин, как то: ходьба на сто метров с остановками (результат менее трёх минут), опорный прыжок с разбегу об коня (результат – громкий вопль Володи) и, наконец, метание гранаты в филейную часть тела физрука (результат – пять минут отборного мата со стороны последнего). Здесь Володя хихикнул и добавил почему-то в древнерусском стиле: «Аще девицы красные, версту на норму пробежавшие, ещё больше покраснели и ещё дальше побежали».

После этого без всякого перехода он поинтересовался, что это за объявление я повесил. Я вкратце объяснил ему суть и добавил, что он как мой лучший друг попадает в заветную пятёрку без всяких проблем. Володя сразу весь засветился изнутри и предложил немедленно заняться организацией турнира, а в институт сегодня не ходить, так как с остальными предметами у нас всё нормально. Я согласился, что это разумно, и он потребовал, чтобы я ему рассказал, какие бывают шахматные фигуры, как они ходят и для чего вообще всё это нужно. Я не без сарказма ответил, что с одной из них – конём – он уже сегодня сталкивался, причём в прямом смысле слова, и предложил ему не забивать себе голову всякой ерундой, так как никакого турнира я проводить не собираюсь, а просто оформлю необходимые бумаги - и всё. Это так его обрадовало, что он с радостным воплем швырнул пальто на кровать (вещь для него абсолютно необычная), быстро навёл порядок на столе, кое-что сметая просто на пол со словами «Всё равно Сашка ещё пол не мыл», достал чистые листы, ручку, карандаши, линейку и положил всё это передо мной. Я сказал, что начерчу таблицу и оформлю протоколы потом, и предложил начать с итогов турнира, что привело Володю в полнейший восторг, и он сказал, что я всегда ему нравился тем, что начинаю с самого главного. Кивком головы я подтвердил, что – да, я такой, и, стараясь писать покрасивее, вывел: «Итоги личного первенства общежития по шахматам»; ниже: «1-е место» и вписал свою фамилию; «2-е место» - и задумался.

- А чего ты себя на первое место поставил? – удивился Володя. – Ты же всегда говорил, что Зорин лучше тебя играет.

- А Зорин не будет участвовать, - рассеянно ответил я, обдумывая кандидатуру второго призёра.

- Это почему это я не буду участвовать? – уже через полчаса гневно допрашивал меня прослышавший о турнире Сашка Зорин, третьекурсник и перворазрядник по шахматам. – Ты что, решил таким образом чемпионом стать? Не выйдет! Давай, включай меня в список!

- Иди ты на фиг, Сашка, - отмахнулся я, - тут люди сейчас пойдут ко мне со своим горем, а тебя амбиции разъедают! Ну, хочешь, мы через пару месяцев ещё один турнир проведём? Вот тогда и станешь чемпионом. А сейчас не лезь. Тебе же зачёт по физкультуре не нужен, а будешь участвовать, значит, кому-то не дашь его получить.

Свиньёй Сашка не был, поэтому больше на своём участии не настаивал. Но, уходя, не преминул высказать всё, что о нас думает.

- Эх, вы! – презрительно сказал он. – Даже из Шахмат (тут он поднял кверху указательный палец) сделали какой-то спасательный круг для своего разгильдяйства!

И, уничижительно фыркнув, вышел.

На втором призёре дело застопорилось. Володя осторожно спросил, какое место я собираюсь дать ему и, узнав, что пятое, немного помолчал и нерешительно предложил свою кандидатуру. Я объяснил, что именно по итогам турнира, скорее всего, и будет сформирована сборная института по шахматам, которая будет участвовать в городских соревнованиях, и уж призёры-то в неё попадут наверняка. Володя испуганно замахал руками, говоря: «Пятое – так пятое»! Потом внезапно расхохотался.

- Чего ты? – спросил я.

- Да я просто представил, что у нас за команда будет! Одни балбесы! Да ещё в соревнованиях участвовать придётся! Не хотел бы я быть на их месте!

Тут он, по-видимому, вспомнил, что я-то вообще буду чемпионом, и сочувственно замолчал.

Так ничего и не решив, мы с Володей стали чертить таблицу, потом заполнять список участников, занявших места с шестого по двадцатое. Мой друг при этом проявил чудеса рассудительности, заметив вскользь, что надо не забыть предупредить всех этих ребят о том, что они участвовали в турнире, а то – вдруг их спросят!

В полной мере события завертелись ближе к вечеру, когда в нашей комнате собрались все страждущие. Оказалось, что на три оставшихся места претендуют двенадцать человек. Да и то только потому, что кто-то из них предусмотрительно снял моё объявление, чтобы не увеличивать число кандидатов. Страсти разгорелись нешуточные!

Во-первых, всех возмутило, что в заветную пятёрку без всяких проблем попал Володя. На моё место, естественно, никаких посягательств не было, так как именно я всё это и закрутил. Они кричали, что Володя пролез по блату и требовали, чтобы он участвовал в конкурсе отбора наравне со всеми. Я резонно заметил, что дело тут не только в дружбе: Володя первым откликнулся на объявление, а то, что он живёт в этой комнате – ну, повезло! На какое-то время это их заставило смириться с потерей одного вакантного места.

Мы стали обсуждать главное: каким образом определить тройку счастливчиков? Я хотел, было, в шутку предложить им провести парные боксёрские поединки, но, увидев, что они и без моего предложения близки к этому, промолчал. Из всех предложений наиболее абсурдным было признано следующее: Костя Воронин сгоряча сказал, что поскольку в шахматы ни один из них играть не умеет, то самое честное – поехать утром на стадион и там в соревнованиях по бегу, прыжкам и метанию гранаты выяснить, кто из них лучший шахматист. Ему разъяснили, что если он это сделает, то получит зачёт и без всякого турнира.

Естественно, остановились на жребии. Когда стали писать на бумажках фамилии, все снова закричали, что нужно писать и володину. Володю, который в это время сидел на кровати и молча ожидал, как решится его судьба, тут осенило. Он сказал, что сейчас, на основании закона о неприкосновенности жилища, выпроводит всех из комнаты, а списки и протоколы останутся здесь. Дебоширы смирились, и вскоре итоги турнира были подведены.

До двух часов ночи мы с Володей заполняли и оформляли всю необходимую документацию.

Естественно, я был не настолько глуп, чтобы наутро же привезти её в институт, а выждал два дня. За эти два дня меня три раза вызывали в деканат и строго вопрошали, когда же я сдам зачёт. На третий день я позвонил из общежития в институт, выяснил, что Владимир Иванович на месте, и поехал в комитет комсомола.

Владимир Иванович был приятно удивлён той оперативностью, с которой я провёл это мероприятие. Я сказал, что ничего необычного здесь нет, и напомнил ему, что это давно было моей заветной мечтой. Когда же он узнал, что ему ничего не придётся заполнять и оформлять, так как у меня всё готово, его энтузиазм достиг апогея. Он стал просматривать документы, попутно задавая кое-какие вопросы. В частности, он спросил, были ли какие-то трудности с привлечением участников. Я, довольный, что не надо врать, честно ответил, что никаких трудностей здесь не было, наоборот – не знал, как от желающих отбиться. Тогда он, очевидно, цитируя Положение о проведении соревнований, спросил, была ли наглядная агитация. Я вспомнил о своём объявлении, и, тоже честно сказал, что была, и самокритично добавил, что, конечно, можно было бы оформить её и получше, зато результативность оказалась стопроцентной. Просматривая мою документацию, он был на седьмом небе и отметил, что у меня всего лишь одна малюсенькая промашка: в итоговом протоколе я забыл указать фамилию главного судьи соревнований, к тому же он не расписался.

- А как бы я её указал, если я Вашей фамилии не знаю? – резонно возразил хитрющий я.

Узнав, что он, оказывается, был у чёрта на куличках на Байкальской и сам всё провёл и организовал, Владимир Иванович пожал мне руку с таким чувством, что я понял: разобьётся, а зачёт нам организует. Так оно и вышло.

Я думаю, вот здесь читатель вправе задать мне вполне естественный вопрос, и, упреждая его, отвечаю: нет, никаких угрызений совести я не испытывал. И, опять-таки, упреждая весьма преждевременный вывод о моём моральном облике, рапортую: все «лица», сдавшие таким образом зачёт, впоследствии успешно закончили институт и стали очень грамотными специалистами. Так что же в этом плохого? Собственно, я вполне мог бы назвать свой рассказ «Как я помог стране заполучить квалифицированных специалистов», но это, пожалуй, было бы не совсем скромно …

Как я был шефом

Английское слово «chief» (в русском произнесении «шеф») означает «начальник», «глава». Шефом быть хорошо.

Тебя привозят на работу в шикарном лимузине, ты идёшь, а все сотрудники тебе: «Здравствуйте, шеф!», «Доброе утро, шеф!», а ты киваешь снисходительно: ладно, мол, вам того же! Сигару достанешь – а к тебе со всех сторон с зажжёнными спичками: шеф, извольте у меня! Зайдёшь в кабинет, в кресло сядешь и по селектору секретарше: зайди ко мне! И она тут же вплывает – не заскакивает, а именно вплывает – и к столу твоему идёт медленно-медленно, покачивая бёдрами, чтобы ты успел полюбоваться и её фигурой, и её походкой; подойдёт к тебе близко-близко, чтобы ты почувствовал запах её духов. Глазками так поведёт: «Слушаю, шеф!», обопрётся руками об стол и наклонится пониже, а в вырезе её платья … В общем, хорошо быть шефом!

Мне тоже доводилось им бывать, и неоднократно. Правда, происходило это в нашей стране да ещё при советской власти, которая, как известно, всё поставила с ног на голову. Поэтому быть шефом где-нибудь у них на Западе и у нас (в то время) – бо-ольшая разница! Ну, как у них, я уже описал, а быть шефом у нас, это значит: стоишь ты на четвереньках на пашне, рядом с тобой два грязных ведра, ты набираешь в них картошку, а потом высыпаешь её в мешки. Думаете, путаю что-то? Ничуть не бывало: когда нас привезли в деревню Б. Заимка, сам своими ушами слышал, как местные жители кричали: «Ну, наконец-то шефы приехали – картошку убирать»! Именно так - «Б. Заимка» - было написано на дорожном указателе при въезде в деревню, и мы от всей души понадеялись, что «Б.» означает «Большая», а не что-то другое.

Да, называлось всё это – шефская помощь института колхозам и с завидной регулярностью осуществлялось каждую осень. И вот ты, шеф, ползаешь по грязи в поисках картошки, а рядом таких шефов ещё около сотни. Собственно говоря, в те времена отличить шефа от нешефа было очень легко. Если видишь, стоит кто-то на карачках в поле в грязной и драной одежде и скрюченными пальцами картошку из земли выковыривает – значит, вот это вот и есть шеф.

Ну, не все, конечно, шефы были такими. Встречались и несознательные, и даже ленивые шефы. Убежит такой шеф потихоньку в кусты, ляжет там на травку и покуривает. Бывало, что на такого шефа иногда натыкался босс – колхозный бригадир, этакий дядя Петя с тремя классами образования. Увидит он его и заорёт: « Шеф твою мать! Ты сюда работать или курить приехал»! Но это случалось редко. В такое время встретить колхозника в поле практически невозможно: они на своих огородах картошку убирают.

Помимо конкретного, материального фактора – уборки овощей – шефская помощь делала многое для села и в духовном плане. Деревенские парни только в этот момент и начинали жить интересной, полноценной жизнью: это ж святое дело – подраться с городскими! А деревенские девчонки наконец-то узнавали, что у них «ах, какие губки!» и что «в городе такую красавицу не встретишь». Какой-нибудь распоследний студентик, который на семинаре не мог два слова с третьим связать, заливался соловьём, расписывая, как уважают его в институте, и туманно намекая на блестящие перспективы, которые ждут его уже в ближайшем будущем. Ну, и конечно, девчонка смотрела на него влюблёнными глазами, а тут уж недалеко и до поцелуев, и до всего остального, и как результат, в … извините, сейчас сосчитаю … так, октябрь плюс девять месяцев – получается июль. Так вот, в июле в деревне происходит невиданный демографический взрыв! Акушеры и акушерки с ног сбиваются, принимая роды. А молодые мамы в палате родильного отделения где-нибудь в районном центре делятся воспоминаниями – благо, все знакомы, все из одной деревни:

- Мой-то сейчас, наверное, уже министр, - с плохо скрываемой гордостью говорит одна. – Точно, министр, ведь уже почти год прошёл, а его ещё тогда должны были в министерство забрать.

- Хорошо тебе, - вздыхает вторая. – Хоть по телевизору когда-нибудь увидишь. А наш папа в секретной лаборатории работает. Потому ничего и не пишет – нельзя им. Он тогда мне по секрету рассказывал, что какую-то очень важную штуку изобрёл – такой в мире ещё не было, - и они вот-вот к испытаниям приступят. Картошку вот только выкопают – и сразу приступят.

Когда я сейчас по телевизору смотрю очередное заседание правительства, посвящённое проблемам рождаемости, меня смех разбирает. Сидят солидные дядьки и головы ломают: почему, мол, в нашей стране рождаемость так резко снизилась? Почему, почему … Шефская помощь колхозам прекратилась, вот почему.

Как видите, обязанности шефа очень многоплановы и разнообразны и далеко не все из них приятны. Я имею в виду собирание картошки и получение по морде от деревенских. Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда наступила очередная осень, мы серьёзно задумались, как бы нам отвертеться от этой, - не отрицаю - важной и нужной работы. Первое, что в таком случае приходит в голову – это состояние здоровья. И вот мы, т.е., я и мои друзья – музыканты институтского вокально-инструментального ансамбля, - самым внимательнейшим образом обследовали себя изнутри на предмет обнаружения какого-либо заболевания, но с сожалением были вынуждены констатировать, что кроме весьма ощутимого состояния похмелья никакого другого расстройства здоровья у нас не наблюдается. Поскольку нам не приходилось слышать, чтобы кого-то освободили от сельхозработ на основании диагноза «сильный похмельный синдром», то мы уже решили, было, отказаться от этой идеи. Но тут наш ритмист Слава вспомнил, что ребята из 115-й комнаты Саша Рогов и Лёша Мышкин узнали какой-то новый замечательный способ подделывать медицинское освобождение и как раз сейчас должны этим заниматься. При упоминании этих фамилий мы почувствовали неподдельный интерес: ребята были весьма не ординарные, что они не раз с блеском и демонстрировали.

Впервые свой незаурядный талант они проявили в декабре прошедшего года, когда в городе началась эпидемия, и четверть общежития свалилась с гриппом, а ещё две четверти удачно симулировали это заболевание. Саша и Лёша решили примкнуть к этим двум четвертям, и своё появление в медпункте общежития они подготовили очень ответственно и серьёзно. Первым пошёл Саша. Для начала он в своей комнате стал нарезать ножом сочную луковицу и быстро добился задуманного: глаза непроизвольно зажмуривались и из них обильными потоками полились слёзы. Потом он снял крышку с заранее вскипячённого чайника, сунул туда своё лицо и мужественно терпел, пока оно не сделалось цвета свёклы. И только после этого он сунул в карман нагретый до температуры 39.8 термометр и понёсся в медпункт.

Фельдшер медпункта, грубая пожилая женщина с вечной папиросой в зубах, привыкшая открывать двери в комнаты пинком, симулянтов перевидала всяких. Но Саша выглядел так жутко, что даже она ни в чём не усомнилась и всерьёз забеспокоилась. Она заботливо усадила его на стул и сунулатермометр. Выждав подходящий момент, Саша ловко произвёл подмену и уже не сомневался в благополучном исходе. Поначалу так и было. Взглянув через несколько минут на показания термометра, фельдшер ахнула и стала обеспокоенно объяснять Саше, что ему необходимо сделать, чтобы остаться в живых. Сама же в это время, лихорадочно высматривая на столе бланк справки и ручку, стала убирать термометр в футляр. И тут Саша увидел такое, от чего вдобавок ко всей своей гриппозной внешности едва не заполучил инфаркт: фельдшер никак не могла закрыть крышку футляра, потому что их термометр был гораздо больше по размеру! Перед Сашиным взором мигом пронеслись картины возможных последствий … но ничего не произошло. Чертыхнувшись, фельдшер забросила в ящик стола и футляр, и термометр и села выписывать освобождение от занятий.

Ну, что скажете? Кто бы рискнул после этого пойти следом с такими же симптомами? А вот Лёша пошёл и не только получил освобождение, но и вернул назад свой термометр. В итоге все остались довольны, даже фельдшер, у которой на этот раз футляр закрылся очень легко и непринуждённо.

В общем, у таких ребят явно было чему поучиться, и мы отправились в 115-ю, рассчитывая, что то, что мы увидим, поможет и нам решить свои проблемы. Вернулись мы, однако, очень быстро и разочарованные. Оказалось, что Саше и Лёше удалось овладеть ещё не всеми аспектами технологического процесса подделывания медицинской справки. Кое-что было сделано действительно профессионально: так, например, сам текст был написан типично врачебным почерком, т.е., кроме фамилии с инициалами и слов «освобождается от сельскохозяйственных работ» прочитать что-либо ещё было абсолютно невозможно. С непреодолимыми (по крайней мере, пока) трудностями ребята столкнулись на этапе перенесения печати со старой справки на новую. К моменту нашего прихода эту задачу им удалось решить только на 50%. Сваренные до нужной степени плотности куриные яйца отлично сводили печать со старой справки на себя, а вот отдавать её новой справке отказывались. Мы посоветовали им не мучиться больше, а сдать в деканат справки и яйца по отдельности – извините, мол, но печати нам почему-то вот сюда поставили, - и отправились в свою комнату.

Мысль о том, что нужно как-то использовать тот факт, что мы – музыканты институтского ВИА, приходила нам в голову и до этого. Мы даже всерьёз обсуждали идею о том, чтобы предложить в деканате использовать нас в качестве несколько других шефов, т.е., на период проведения сельхозработ направить нас с шефскими концертами по району и области. У нас всё-таки хватило ума так и оставить эту идею на уровне обсуждения, т.к. работа в колхозе в то время по важности приравнивалась к сдаче государственных экзаменов: не отработал на полях – прощайся с институтом, поэтому даже декан ни за что бы не взял на себя такую ответственность.

Оставался ещё один вариант, который, как потом оказалось, уже давно был у каждого из нас в голове, но высказать такую бредовую идею вслух первым никто не решался: поехать в колхоз и взять с собой музыкальные инструменты в расчёте на то, что где-нибудь там, в глухой деревне, колхозному начальству покажется более рациональным использовать нас в качестве музыкантов нежели сборщиков картофеля.

Всё это было дикой авантюрой. Мы - трое гитаристов, барабанщик и вокалист, - добровольно обрекали себя на жуткие мучения, связанные с перетаскиванием музыкальных инструментов, всех этих барабанов, усилителей, микрофонных стоек и гитар. А о том, каким образом мы будем охранять аппаратуру, если нас всё-таки заставят работать в поле, даже и думать не хотелось. К тому времени мы уже прекрасно понимали, что потаскать её придётся очень серьёзно: для начала предстояло проехать двести километров на электричке до станции Тыреть, а уж куда и на чём нас повезут потом по замечательным дорогам сибирской глубинки, можно было гадать бесконечно. И всё же мы решились на этот отчаянный шаг.

Никогда не забуду выпученных от изумления глаз преподавателя Селезнёва – руководителя нашего сельскохозяйственного десанта, - когда он увидел всю эту в прямом и переносном смысле слова музыку, которую мы припёрли на ж/д вокзал. Он долго разводил руками, не находя слов, потом махнул одной из них и пошёл руководить посадкой в вагоны. Руководил он ей просто замечательно, так как уже минуты через три к нам подскочили человек шесть наших студентов со словами: «Чего тут тащить? Селезнёв велел вам помочь, а то вы сами не управитесь»! Положим, друзей и знакомых у нас хватало, и мы рассчитывали и без него справиться с погрузкой; однако, такое отношение со стороны преподавателя нас обрадовало. Правда, он вряд ли мог тогда предположить, что выпучивать глаза по поводу очередного нашего художества ему предстоит ещё не раз.

И вот мы в вагоне, и вся аппаратура на месте, и электричка тронулась – вперёд! Всё же, до чего это прекрасная пора – молодость! И едешь чёрт знает куда, и впереди грязная и унылая работа, и голод даёт о себе знать, а всё равно здорово! Вокруг тебя твои ровесники, а значит, шутки, смех, песни под гитару, ну и, конечно же, девчонки. Ох, уж эти девчонки!...

Я понимаю, что это не совсем по теме, но я всё равно должен – да что там! просто обязан! – сказать о НИХ, этой очень важной составляющей нашей жизни! Как сразу меняется наше настроение, поведение – вообще всё вокруг, - стоит только ИМ появиться! Вот, представьте: сидим мы за столом в комнате общежития, пытаемся что-то учить. Я говорю: «Вова, тебе там ближе, дай мне такой-то учебник»! Минуты две Вова меня вообще игнорирует, потом недовольно бурчит: «Я не понял, тебе что, уже лень три шага до полки сделать»? Поскольку мне действительно лень, я ехидно высказываюсь насчёт него самого, начинается перепалка, но в этот момент раздаётся стук в дверь, входит девушка и – надо же, какое совпадение! – просит тот же самый учебник! И что же, Вова ей говорит: «Возьми на полке»? Как бы не так! Он пулей бросается к этой самой полке и сталкивается там лоб в лоб со мной, потому что мне уже тоже не лень. Мы вырываем друг у друга учебник, протираем его, сдуваем оставшиеся пылинки и вручаем ей с такой грациозностью, что и герцогине не зазорно было бы его от нас принять. Девушка благодарит и собирается уйти, поэтому мы начинаем задавать ей лихорадочно придуманные вопросы; а наш друг Саша, который ещё минуту назад вполне определённо засыпал, отпускает всякие шуточки, явно находясь в высшей стадии эмоционального подъёма. Но она всё же уходит, говорит, готовиться надо, иначе не успею (почему-то все девчонки очень боятся получить «двойку»). И сразу же куда только девается вся наша энергия после её ухода! Я зеваю и бухаюсь в кровать, пробормотав, что конспект – он ведь такой: его можно и попозже написать. Вова бурчит: «И чего приходила? Всё настроение учить пропало!» и следует моему примеру. Только Сашка ничего не говорит: он уже спит. Да, вот такие они – девчонки!

И вроде бы, ну, зачем они тебе? Ты же поступил в институт, твоя цель – хорошо учиться, стать специалистом, прилично устроиться в жизни… Нет, конечно, если все пять лет только и делать, что учить – тут и свихнуться недолго, какое-то разнообразие просто необходимо. Ну, так ладно, ты ведь ещё музыкант ансамбля, а это репетиции, концерты, поездки – чем не разнообразие? А сколько эмоций: стрессы от неудач, радости и восторг от успехов… В общем, жизнь, полная впечатлений. Конечно, это тоже работёнка ещё та: иной раз так выматываешься, что «му» сказать не можешь… Ну, так устрой себе разрядку: возьми водки, закусочки и гульни весело, от всей души… Стоп! Вот тут-то всё опять и начинается: ну, где это вы видели весёлую гулянку без девчонок?

О, это, я вам скажу, целая наука: правильно организовать такое мероприятие. Во-первых, количество лиц мужского и женского пола должно быть одинаковым, чтобы легко составлялись пары. Во-вторых, за одним столом все не усядутся, значит, берём дополнительный стол у соседей (они к этому давно привыкли). Деление коллектива на пары обычно стартует к тому моменту, когда за окном начинает темнеть. Чтобы этот процесс – деление на пары - протекал быстро и естественно, люди придумали танцы. Интересно, что для нас, непрофессиональных танцоров, танцы неразрывно связаны с употреблением алкоголя. Лично мне ни разу в жизни не доводилось танцевать трезвым… Что? Негде танцевать, потому что в комнате два стола? Тоже мне, проблема! Смотрите, мы с Сашей подходим ко второму столу, поднимаем его вместе со всем, что на нём находится, и ставим на первый. Пожалуйста! Мы ведь танцуем не бальные и не спортивные танцы; а для того, чтобы потоптаться на месте и поприжиматься пространства вполне достаточно. Тем более, что после того, как пары сформировались, их количество в комнате непостоянно: некоторые довольно надолго исчезают и возвращаются лишь для того, чтобы ещё выпить и закусить. В комнате к тому времени уже совсем темно, так как свет и не включали - это могло бы помешать процессу сближения. Впрочем, это обстоятельство никаких трудностей не доставляет, все прекрасно ориентируются в темноте и твёрдо знают, что выпивка на верхнем столе, а закуска на нижнем. За весь вечер свет зажигается всего один раз: когда из магазина возвращаются гонцы с новой партией спиртного. Столы снова становятся одноэтажными, и это уже окончательно, так как пары сформированы, следовательно, и танцы уже не нужны. Иногда союзы, составленные таким образом, оказываются довольно прочными: мне приходилось видеть пары, которые существовали чуть ли не месяц, а то и полтора. Самая большая угроза возникшим интимным отношениям – это утро следующего после гулянки дня, когда юноша и девушка видят друг друга при дневном свете. Многие девчонки при этом говорят: «Ой!», а парни: «Ну, не фига себе!», и тогда на следующей гулянке наблюдается существенное обновление состава гостей (т.е., гостий)… Простите, отвлёкся. Так о чём это я? Ах, да: едем в электричке.

Как я уже говорил, подобным шефом мне доводилось бывать неоднократно и в разных регионах России. Но каждый раз, сталкиваясь с постановкой дел в сельском хозяйстве страны, я испытывал, мягко говоря, лёгкое недоумение, плавно переходящее в полный ступор мозга. Я никак не мог постичь логики в организации этого самого хозяйства. Смотрите: весной незначительная часть населения страны, именуемая колхозниками, производит посадку овощей. Осенью вся оставшаяся страна – школьники, студенты, рабочие, инженеры, медики, учёные от младших научных сотрудников до академиков и пр. - выезжает на поля эти овощи убирать. Их привозят чёрт-те откуда, на производстве им начисляют зарплату за работу, которую они в это время не делают; сбор урожая они проводят крайне некачественно, потому что не лежит у них душа к этой работе и нет никакой материальной заинтересованности. Я помню, что в магазинах в то время картошка продавалась по цене 12 копеек за килограмм; и, прикидывая количество сожжённого топлива и размер выплаченных зарплат, никак не мог понять: неужели это экономически выгодно? Вот и нас до места будущей работы везли целые сутки: на электричке, потом на автобусах, а под конец в кузовах бортовых машин, где и сидений-то не было. Ладно, ещё мы – мы были советскими людьми, с детства приученными к подобным над собой издевательствам, - а вот аппаратура к такому отношению не привыкла! Допустим, за её советскую часть мы не переживали, а вот были у нас ещё венгерский и немецкий усилители – те могли и не выдержать! Но, к счастью, обошлось.

Интересное дело, никто из нас никогда прежде не бывал в удручающей сибирской глухомани под названием Б. Заимка, и, естественно, никаких знакомых у нас здесь попросту не могло быть. Но когда мы увидели, какая огромная толпа народу нас встречает, то даже стало как-то не по себе. Впрочем, у каждого из встречающих был свой корыстный интерес. Администрация поселкового совета стремилась как можно быстрее вытолкать нас на поля; колхозники пришли убедиться, что наконец-то можно идти работать на своих огородах, деревенские парни жаждали узнать, есть ли среди нас здоровые ребята; деревенские девчонки … Впрочем, для них я, пожалуй, открою новый абзац.

Вы никогда не обращали внимания, как ведут себянезнакомые юноши и девушки, особенно, если и те, и другие в своей компании? Если бы эту сцену наблюдал какой-нибудь инопланетянин, он бы наверняка подумал: «Вот существа, которые абсолютно безразличны друг другу». Разумеется, деревенские девчонки пришли вовсе не для того, чтобы посмотреть на городских парней. Просто мы совершенно случайно приехали в тот момент, когда они, по какому-то нелепому совпадению, собрались именно здесь. По-моему, они были даже раздосадованы, что мы им помешали, так как закрыли обзор на что-то, по-видимому, для них очень важное. Ну, а по нашему поведению вообще можно было подумать, что из города привезли бригаду зоофилов: с таким неподдельным интересом мы стали разглядывать коров, которые паслись тут же, на деревенской улице, не обращая на девчонок никакого внимания. Словом, всё это напоминало поведение охотника, который не смотрит на ту дичь, за которой охотится: ведь так можно её спугнуть! Страшно подумать, что было бы, если бы такое устойчивое равновесие, в конце концов, не нарушалось в каждом отдельно взятом случае – пожалуй, род человеческий прекратился бы! Но природа предусмотрела и это, наделив девчонок более слабой нервной системой. Они первыми не выдержали такого явного пренебрежения к своим персонам и начали отпускать в наш адрес едкие замечания. Мы, конечно, не остались в долгу, и вот желанное для обеих сторон общение уже идёт полным ходом. Я вполне допускаю, что кое-что могло получиться буквально сразу, но тут не ко времени прозвучала команда преподавателя Селезнёва: «Выгружаемся»!

Если деревенские парни и планировали в отношении нас какую-то агрессию, то моментально отказались от своих планов, едва мы начали доставать из кузова аппаратуру и гитары. Такого они ещё не видели! Забыв обо всём, ребята подскочили к нам и стали расспрашивать, знакомиться с нами. В общем, полный контакт!

Но суперприятная неожиданность заключалась в другом. Среди встречающих совершенно случайно оказался директор Дома культуры из села Моисеевка, где находилась центральная усадьба совхоза. Он подошёл к нам и задал, на мой взгляд, довольно глупый вопрос: зачем мы всё это с собой привезли. Мы откровенно рассказали ему о наших планах, и он спросил, не сможем ли мы вот так, с ходу, уже завтра дать концерт в моисеевском ДК. Если бы такой вопрос нам задали в Иркутске, мы бы, конечно, начали кочевряжиться, а тут ответили: «Легко»! После получасовой беседы с ним все наши проблемы были решены. Директор пообещал, что завтра к вечеру пришлёт за нами машину – конечно, тоже грузовую, - но заверил, что в кузов набросают достаточно толстый слой сена.

На постой нас размещали в пустовавшие дома, так как более-менее приличного отеля в Б. Заимке почему-то не оказалось. Нам вместе с пятью девчонками отвели небольшой домик, из жилых помещений в котором была одна комната и кухня. Вопрос нравственности, таким образом, предлагалось решать нам самим. Негодяйки-девчонки решили его по-своему: пока мы беседовали с директором ДК, они заняли единственную – довольно вместительную – комнату, а нам – тоже пятерым – отвели крохотную кухоньку. Мало того, в «своей» комнате они разрешили нам поставить только незначительную часть аппаратуры. Ребята хотели с ними разругаться, но я их отговорил, заверив, что этот вопрос мы решим очень легко. «Дождёмся ночи»! – зловеще добавил я.

Надо признать, что остатки совести у девчонок сохранились. Вечером, перед отходом ко сну они чувствовали себя неловко и виновато. Одна даже, осмотрев ту ничтожную площадь, на которой предлагалось расположиться нам пятерым, сказала: «Ой, а как же они все здесь улягутся»? Ответом ей было молчание: подруги не знали, что сказать, а мы, после того, как увидели свою «спальню», вообще не сказали им ни единого слова. «Спать укладывались весело, с шутками и песнями» - вот, я подобрал фразу, которая абсолютно не подходит к этой ситуации. Мы не матерились – ведь рядом были девчонки, - но удерживались от этого с большим трудом: в узкое пространство между русской печью и кухонным столом едва вместилось полтора матраца; сюда втиснулся я с двумя Володями – барабанщиком и вокалистом (чтобы как-то их дифференцировать, вокалиста буду называть Володей, а барабанщика – Вовой). Слава и мой тёзка Миша тоже сумели найти куски пола, где при определённом навыке вполне можно было свернуться калачиком.

Придавленные чувством вины девчонки потихоньку переговаривались в комнате, потом замолчали: стало ясно, что они заснули. Мы дали им поспать минут 15, затем приступили к осуществлению моего плана.

- Уа-а! – громко зевнул я. – Не спится чего-то! Володя, ты спишь?

- Заснёшь тут! – тоже с приличной громкостью отозвался тот. – Меня Славка так в стол вдавил, что я, чтобы вдохнуть, каждый раз руками от него отталкиваюсь!

Девчонки, ясное дело, проснулись, но пока помалкивали.

- Меня не трогай, - отозвался из темноты невидимый Славка, - это тебя Вовка придавил, а я здесь, у порога пристроился, рядом с дверью. Знаешь, как из неё дует! А чего у вас там недавно упало?

- Да это твоя гитара на меня свалилась! Нельзя что ли было её нормально поставить? Хотел её в тебя швырнуть, да не знал, где ты лежишь. Теперь знаю.

- Судя по тому, что ты до сих пор жив, на тебя упала не моя гитара, а Мишкина, - рассудительно заметил Славка. – У него полуакустик. Моя доска тебя бы точно прибила!

- Мужики, - остановил я их перепалку, - я вот чего подумал. Раз уж мы всё равно не спим, так может включим аппаратуру и порепетируем? Я что-то за завтрашний концерт переживаю. Надо бы прогнать хотя бы вещей пять-шесть.

Из комнаты девчонок послышался возглас ужаса.

- Точно! – поддержал меня Володя. – Мне не терпится мой новый микрофон опробовать! Э-эх, я сегодня у поселкового совета с такой девчоночкой познакомился! Запою-ка я ей сейчас серенаду! Поди, услышит, прибежит!

- Прибежит, прибежит, - успокоил его Славка. – И, думаю, не она одна! А вот интересно, если усилки на полную мощность крутануть, на том конце деревни слышно будет? Ночь-то, вроде бы, тихая.

- Ну, значит, так, - подвёл я итог, - пойдем сейчас на улицу покурим, а Вовка пусть пока барабаны расставляет. Только ты, Вова, поаккуратнее, не греми, а то наших девчонок разбудишь.

В комнате раздался хохот.

- Свиньи вы, мальчишки, - донеслось оттуда, - ладно уж, идите сюда. Здесь и в самом деле места много – двадцать человек свободно улягутся!

Вот так аппаратура помогла нам отвоевать достойное место для ночного отдыха.

А утром следующего дня нас погнали на работу. Ничего не поделаешь: переезд только вечером. Правда, мне, Славке и Володе неожиданно повезло: вместе с двумя деревенскими мужиками на тракторе «Беларусь» с тележкой нас отправили в лес собирать для чего-то сухой валежник. Тележку мы накидали часа за два, после чего мужики сказали, что уже скоро обед и пора возвращаться в деревню. По нашим часам до обеда было далековато, но спорить мы, конечно, не стали.

Вы когда-нибудь ездили впятером в кабине трактора «Беларусь»? Нет? Зря, рекомендую: попробуйте – впечатления незабываемые!

Трактор лихо затормозил перед магазином, и мужики пошли туда. Мы недоумённо пожали плечами и остались возле трактора. Магазин мы обследовали ещё вчера и убедились, что на период уборочных работ оттуда изъяли всё спиртное. Неужели местные мужики этого не знают? Странно.

Но оказалось, что продуктовый отдел их и не интересовал. Им нужен был промтоварный. Буквально сразу же они вышли обратно, и у каждого в руках было по паре флаконов одеколона «Тройной».

- Сходите, ребята, пообедайте, а через часик снова подходите. Нет, через полтора: мы сначала съездим выгрузимся, - сказали они на ходу.

Забегая вперёд, скажу, что больше в тот день мы не работали. А когда через два дня мы со Славкой приехали в Б. Заимку забрать свои оставшиеся вещи, трактор всё ещё стоял на том же месте, по-прежнему гружённый валежником.

Пойти обедать мы не могли. Поселковая столовая находилась тут же, мы стояли рядом с её хозяйственным двором (вход в столовую был с другой стороны), но … Свои деньги тратить не хотелось, а покормить нас за счёт колхоза мог только Селезнёв, но он со всеми остальными студентами всё ещё находился где-то на полях. Нужно было ждать его. От нечего делать мы решили зайти в магазин.

Едва мы вошли, Слава сразу встрепенулся.

- Мужики, смотрите, какие продавщицы молоденькие! – зашептал он. – И в магазине никого нет. Сейчас мы их раскрутим, не может быть, чтобы у них уж совсем никакого спиртного не было!

Тогда я над этим не задумывался, а теперь понимаю, что Слава был очень привлекателен для женщин. Серьёзное интеллигентное лицо, симпатичный, в очках; к тому же, он был старше нас, думаю, года на три.

- Ничего не выйдет, Славка, - махнул я рукой, - так они и разбежались нам водку продавать! Нужно это им очень! Их за такое знаешь, как взгреть могут!

Володя был со мной согласен. Славка с минуту молча смотрел на нас, потом с жалостью сказал:

- Эх, вы! Ладно, смотрите, слушайте внимательно и запоминайте! – и решительно направился к прилавку.

Я был знаком со Славкой довольно уже давно и знал его как умного парня с прекрасным чувством юмора. Но тут он понёс такую пошлость и вздор! Конечно, я не запомнил, что он говорил девчонкам-продавщицам. Какой-то до ужаса банальный набор про губки и глазки (одну так и называл: «Глазастенькая», ко второй обращался «Слушай, рыженькая»), а уж манера общения…! Мы с Володей не выдержали, отошли к окну и отвернулись.

- Сейчас он, точно, по роже получит, - зашептал Володя, - вот увидишь!

- Козе понятно, - согласился я.

Но время шло, а звука пощёчины всё не было слышно. Мало того, за спиной стал раздаваться девичий смех и, судя по всему, завязывалась оживлённая беседа. Мы обернулись и не поверили своим глазам: девчонкам всё это явно нравилось! Они даже раскраснелись от удовольствия! Славка махнул нам рукой:

- Идите к нам! Девочки хотят с вами познакомиться! Галя, Светочка, вот это Миша, а это Володя, оба из моего ансамбля! (Я чуть не расхохотался - руководителем ансамбля был я, - но сумел сдержаться, чем до сих пор и горжусь).

Из магазина мы вышли минут через двадцать, при этом у нас с Володей в районе сердца оттопыривались куртки.

- Я их пригласил на вечерний концерт в Моисеевку, - сказал Славка. – Тут, говорят, всего-то километров пять.

Тот, кто хоть раз в жизни пил советский «Вермут» в бутылках емкостью 0,8 л., навсегда запомнил его чудесный аромат и эти невероятные вкусовые ощущения … А как изысканно трещит на следующий день с похмелья голова! Чисто аристократическая мигрень! Говоря более простым языком, пить такую гадость без закуски совершенно невозможно, а всех наших денег едва хватило на покупку двух бутылок этого замечательного напитка, и на закуску, естественно, ничего не осталось. Положение казалось безвыходным. Поскольку «Вермут» нам приходилось пить и раньше, то мы уже заранее морщились и содрогались всем телом.

Однако, нам ещё раз удалось убедиться в том, что молодым ребятам открыта дорога всюду, где есть молодые девчонки.

Погода была хорошая, солнечная, до обеденного открытия столовой оставалось минут сорок, и поэтому её коллектив, который процентов на 80 состоял из этих самых молодых девчонок, вышел посидеть на солнышке в хозяйственный двор.

- Ну что, Слава, - сказал Володя, - а слабо тебе и с этими договориться? Здесь, правда, задача потруднее: денег-то у нас не осталось!

- Действительно, - поддакнул я, - с одного раза как-то трудно было всё запомнить. Покажи ещё разок!

- Ладно, только пойдёмте со мной. И хоть иногда тоже чего-нибудь встревайте: не могу же я один за всех работать!

Кое-что мы с Володей всё же усвоили и в этот раз не были совершенными истуканами. Правда, ляпнуть что-нибудь про губки и глазки язык не поворачивался. Но ничего, шутили, смеялись; в общем, как подмастерья у великого Мастера выглядели для первого раза вполне сносно. Но самую главную задачу Слава, конечно, взял на себя. Пока мы с Володей развлекали коллектив, он о чём-то тихонько переговаривался с пожилой женщиной – заведующей столовой, потом они оба вошли вовнутрь. Через пару минут она выглянула и позвала двоих девчонок, а Слава повёл нас ко входу в столовую. Дверь была заперта, но мы сразу же услышали, что её открывают. Оказалось, для нас уже был накрыт стол, на котором стояли тарелки с борщом и гуляшом с картошкой.

- Славка, а ты сказал, что денег у нас нет? – опасливо спросил Володя.

- А вас кто-то про деньги спрашивал? – отмахнулся Славка. – Расслабься! Нина Ивановна, а штопор у вас найдётся?

М-да. Вот так-то. Увереннее надо, Миша, по жизни шагать, самокритично думал я, когда мы, сытые и немножко пьяные возвращались домой. О том, что мужиков ждать бесполезно, нам сказала сердобольная Нина Ивановна.

Вечерний концерт в Моисеевке прошёл просто замечательно, и со следующего дня мы вполне официально стали заниматься репетиционной и концертной деятельностью. Нам предоставили отдельный домик, в котором были даже кровати, и всё это безраздельно принадлежало только нам. В поселковом совете нам выдали свеженапечатанные талоны на питание, которыми мы расплачивались в местной столовой. Вставали мы поздно, почти перед самым обедом, и, таким образом, талоны на завтрак мы предъявляли вместе с обеденными, что значительно увеличивало количество и ассортимент еды. Столик всегда занимали у широкого подоконника, чтобы туда можно было тоже ставить тарелки – на столе всё не умещалось. Затем шли на своё рабочее место - в ДК - и сначала отдыхали в директорском кабинете на креслах, а потом начинали репетировать. Вечером играли на танцах для местной молодёжи (приходили и из других деревень), иногда ездили на концерты. За всё время в поле мы работали один раз, когда был объявлен общий субботник, и на него вышло даже руководство колхоза. Слава о нас прокатилась далеко, аж на двадцать километров. Об этом мы узнали однажды вечером. Но здесь я, пожалуй, введу ещё один заголовок – внутренний:

Как я играл на деревенской свадьбе

Мы как раз готовились ко второму ужину, т.е., собирались съесть то, что просто физически не смогли съесть в столовой и поэтому принесли домой, как вдруг услышали, что к нашему дому подъехал мотоцикл. Через пару минут послышался стук в двери и вошли два парня.

- Ребята, это вы из ансамбля? – спросили они.

Мы ответили утвердительно, и тогда они, переглянувшись, извлекли из карманов каждый по две бутылки самогона, поставили их на стол и спросили:

- Можно с вами поговорить?

Мы не возражали: как сказал Леонид Филатов, при такой-то снеди - ну, как не быть беседе! Мы сидели, выпивали, закусывали, говорили ни о чём. Прошло немало времени, прежде чем один из них, Саша, сказал:

- Вы знаете, у меня через два дня свадьба, вы не могли бы на ней сыграть?

К тому времени допивалась третья бутылка самогона, поэтому мы согласились легко. Ни о каких деньгах и речи не было: какие могут быть деньги, если хорошие люди сидят вместе, выпивают? Потом-то мы, конечно, покачивали головами, поражаясь, как хитро нас подловили, но это было потом.

Через два дня к нашему дому подъехала машина. Конечно, это опять был грузовик с толстым слоем сена в кузове – иного мы и не ожидали. По дороге гадали (так как забыли своевременно об этом спросить), где будет свадьба: в ДК или в столовой? Того, что в итоге оказалось, мы, естественно, предположить не могли. Впрочем, перед тем, как начать играть, нам предстояло выступить в одной весьма неожиданной роли. Встретивший нас Саша сказал, что просит нас в качестве почётных гостей участвовать в выкупе невесты, поэтому сразу по прибытии мы поехали к дому её родителей. Вначале всё шло по известным канонам: вот, мол, проходили мимо, чего бы не зайти, а тут выясняется, что у вас товар, а у нас купец, так не будете ли добры отдать вашу Наташу за нашего Сашу? Нам ответили, что, мол, конечно, нас не ждали, но уж раз пришли, то проходите в избу, там и поговорим. Свидетельством того, что нас действительно не ждали, были установленные в большой комнате три стола, готовые обрушиться под тяжестью выпивки и закуски. Но и здесь пока ещё всё шло по плану: каждая из сторон принялась расхваливать своего представителя. Сначала, конечно, как-то казённо, без огонька, но по мере опорожнения стаканов речи становились живее, искреннее, в них стало вкладываться больше чувства и фантазии.

Отхождения от общепринятого сценария начались после пятого стакана. К тому времени мы оставались единственными, кто ещё помнил, для чего, собственно, все здесь собрались. Весь остальной народ разбился на группы и компании, и каждая обсуждала свою проблему. Отец невесты что-то втолковывал будущему зятю насчёт рыбалки и всё порывался принести и показать свою удочку. Один раз его взгляд упал на нас, он очень удивился и спросил у Саши: «А это кто? Я их не знаю»! Тот пояснил, что это музыканты из города, которыхон пригласил играть на свадьбе. Мы подумали, что сейчас-то всё вернётся к первоначальной теме, но отец только сказал: «А-а!» и продолжил о рыбалке. Возможно, свадьба в тот день так бы и не началась, но тут из своей комнаты выглянула несколько заждавшаяся и потому очень недовольная невеста. Поначалу и это не возымело должного воздействия. Отец обрадованно сказал: «А вот и Наташенька! Садись с нами, выпей!», но тут вспомнил о своих обязанностях совершенно уже пьяный тамада. Он с сожалением отставил в сторону очередной стакан и с трудом произнёс:

- Так как же всё-таки насчёт того, чтобы отдать вашу Сашу за нашего Наташу?

Это несколько отрезвило собравшихся. Мать невесты оборвала на полуслове песню, которую исполняла соло и a cappella и сказала:

- Ну, я вижу, купец хорош: и статен, и красив! А какой выкуп ты, купец, нам предлагаешь?

Саша извлёк из внутреннего кармана пиджака бутылку вина. Все закричали: «Мало, мало»! Саша стал объяснять, что у него было две, но одну он случайно разбил, а в магазине ничего не продают. Но все кричали, что это их не касается, иди, где хочешь доставай ещё. Минуты через три Саша стал явно закипать, но пьяная публика этого не заметила и продолжала настаивать. Тогда Саша со злостью хлопнул злосчастную бутылку об пол и со словами: «Да пошли вы все! Вместе с вашей невестой!» - кинулся к выходу. Он, наверное, убежал бы, но запутался в занавеске, висевшей у входа в комнату. Пока он из неё выпутывался, подоспевшая тёща ухватила его за пиджак. Ухватила она его очень непрочно, как-то неловко, и он наверняка бы от неё отбился, но тут на помощь матери подскочила Наташа, и вдвоём они сумели его удержать, пока не подоспело уже действительно серьёзное подкрепление в виде свидетелей с обеих сторон. Они уговаривали Сашу не злиться; это, мол, просто шутка, ну, что уж ты так! Некоторые из гостей тоже, было, дёрнулись увещевать строптивого жениха, но их остановил отец невесты (родителей жениха почему-то не было). Он громогласно сказал:

- Да не лезьте вы! Видите, люди разговаривают – ну, и пусть поговорят! Давайте лучше пока выпьем!

Вскоре вновь вся компания в полном составе и теперь уже вместе с невестой сидела за столом и пила мировую.

Часа через полтора, наконец, решили, что пора двигаться к месту основного застолья. Когда мы увидели, в каком состоянии водитель грузовика, то хотели, было, идти пешком. Однако некоторые гости-мужчины без разговоров полезли в кузов, и мы, опасаясь, как бы они спьяну не повыкидывали нашу аппаратуру, полезли тоже.

Вскоре грузовик затормозил у небольшого дома, и мы решили, что это всего лишь очередная остановка. Но тут подошли Сашины друзья и предложили помощь в выгрузке инструментов. Выходит, нам предстояло играть не в клубе, не в столовой, а в обычной деревенской избе! Первым нашим желанием было уехать обратно в Моисеевку, но мы сразу поняли, что это невозможно, и смирились.

Здесь тоже все были пьяными, кроме самогонного аппарата, который молотил на полную мощь и был единственным, кто ещё мог что-то делать. Нас поразила его производительность: бутылками с его продукцией был заставлен весь пол в кухне; без преувеличения, было некуда ступить.

Играть нам предлагалось в обычной комнате, половину её заняла наша аппаратура, хотя мы выставили её в сильно усечённом варианте. Лучше всех устроился Слава. Сразу за нашими спинами была ещё маленькая комната. Вот туда он и ушёл, сел с гитарой на диван, раскрыл какую-то книжку и стал читать. Перед каждой новой вещью мы заглядывали к нему, сообщали, что сейчас будем играть и дублировали для него счёт.

К счастью, заваруха в доме невесты весьма ощутимо подкосила гостей, что отразилось на количестве выпиваемого и танцуемого. Так что мучились мы не так уж и долго!

Поспать в эту ночь нам, естественно, не пришлось: если в кухне пол был уставлен бутылками с самогоном, то во всех комнатах устелен телами гостей. Мы могли бы зарезервировать за собой хотя бы «славину» комнату, но совершенно неосмотрительно, после того, как отыграли, решили с устатку выпить и поесть. За это время гости успели обосноваться и там.

Утром мы начали готовиться к отъезду. Пока ждали машину, родители и родственники жениха по очереди (вместе им собраться не удавалось) предлагали нам взять с собой самогонки. Вначале каждый из нас взял по две бутылки, но нам заявили, что это не серьёзно и предложили взять по-настоящему, от души. Подумав, мы вытряхнули из портфеля гитарные шнуры и микрофоны (их можно довезти и так) и набили бутылками портфель. Но родственники снова обиделись, что мы так ничего и не взяли. Тогда мы открутили винты с басового барабана, плотно весь его уставили самогонкой и поставили верхний пластик на место. Конечно, нас уговаривали остаться ещё дня на два-три, ведь, по сути, свадьба ещё и не начиналась, но мы не могли: в этот день заканчивалась работа в колхозе, и нам надо было успеть к общему отъезду.

Как добрались до Иркутска, не помнил ни один из нас. Смутно вспоминаю, что в электричке мы поили всех, даже незнакомых. Их, кстати, оказалось подавляющее большинство. Как добрались от вокзала до общежития, тоже неизвестно. А вот то, что мы ухитрились при этом не потерять ничего из аппаратуры – это следует отнести к приятным сюрпризам.

Ещё одним сюрпризом явилось то, что за всю дорогу мы, оказывается, выпили только самогонку из портфеля. Запас в барабане остался нетронутым.

Селезнёв, как выяснилось, не сообщил институтскому начальству, что в колхозе мы на полях не работали. Преподаватели-женщины, встретив нас на следующий день и увидев наши лица, сочувствовали: «Вымотались-то как, бедняжки! Тяжело пришлось?»

А ведь и в самом деле: трудно быть шефом …

Как я помогал профессору двигать культуру в массы

Слово «Сибирь» у каждого человека вызывает, конечно, свои ассоциации. Но существует и общий, стандартный ряд: сильные морозы, поворот сибирских рек и т.п. Где-то в этом ряду находятся и сосланные в Сибирь декабристы.

Странная это вещь: причинно-следственная связь! Временами вообще парадоксальная: мы в составе институтского ВИА поехали в село Олонки из-за того, что за полтора века до этого царь сослал туда декабриста Раевского.

Профессор нашего института Любомир Михеевич Корач писал о Раевском научные труды. Свою научную деятельность профессор сочетал с общественной: выезжал с лекциями в упомянутое село, чтобы знакомить современных олончан с историей жизни их знаменитого земляка. По-видимому, те не очень стремились к ликвидации пробелов в своих исторических знаниях, поэтому на лекции собирались неохотно и в малом количестве. Чтобы как-то подстегнуть их интерес, неунывающий профессор стал привозить с собой фрагменты художественных и документальных фильмов о декабристах. Когда стало ясно, что не помогает и это, профессор обратился за помощью ко мне.

Разумеется, я сам как таковой ни в коей мере Любомира Михеевича не интересовал: роль сыграл тот факт, что я был руководителем институтского вокально-инструментального ансамбля (так застенчиво именовали себя в то время рок-группы). Вот только поэтому он однажды остановил меня в коридоре института и изложил своё предложение: наш ансамбль примет участие в следующей его поездке с тем, чтобы после лекции дать концерт, потом отыграть на танцах и на следующий день утром дать ещё один небольшой концерт – для детей.

Конечно, я поморщился. Мероприятие, предлагаемое профессором, руководство института называло шефским концертом, мы же именовали – «деревянной халтурой», так как денег за это нам не платили. Подобные халтуры, правда, были не совсем деревянными: кое-что мы всё-таки имели. Во-первых, сам концерт вносил определённое разнообразие в довольно-таки монотонную студенческую жизнь. Во-вторых, после каждого такого случая декан или ректор делали обещающий кивок головой, и эти кивки рано или поздно срабатывали: то в деканате закроют глаза на то, что мы устроили себе небольшие неофициальные каникулы, то какой-нибудь особо строгий преподаватель, своевременно предупреждённый о том, кто мы такие, отнесётся к нам на экзамене более чем гуманно. (Однажды наш ритмист – ещё из первого состава – тянул на экзамене 13 билетов, не ответил ни на один, после чего преподавательница сказала: «Слабовато» и поставила «три». Денис был в шоке: «Мужики, она меня чо, на «четвёрку» тянула»?)

Тем не менее, я поморщился: два концерта и танцы – это, всё-таки, для одного «дерева» многовато! Увидев это, сообразительный профессор добавил, что после концерта и танцев на нехватку водки нам жаловаться не придётся. Это, конечно же, сразу решило вопрос самым положительным образом. Помимо нас, профессор внёс в заявку на освобождение от занятий и четырёх девушек – поклонниц нашего, с позволения сказать, творчества, а также нашего друга Женю, который в состав ансамбля не входил, а в список попал по просьбе этих же девушек, предварительно измучив их своим нытьём. Сами же девушки в упомянутый список попали легко: как истинный мужчина, профессор не смог устоять, когда они, хитрюги, окружив его и доверчиво заглядывая в глаза, хором затянули: «Ну, пожа-а-луйста! Ну, Любоми-и-рчик Михе-и-ич»! Уже потом, в автобусе, мы обнаружили ещё одного пассажира: это был студент параллельного курса Саша Фокин. Для чего его взял Корач, мы узнали не сразу, но роль в наших приключениях ему пришлось сыграть значительную и для меня в чём-то даже трагическую!

Была зима. От Иркутска до Олонок, если я правильно помню, километров 90. Всё коварство российского самодержца и то, как тяжело пришлось Раевскому при этапировании, мы ощутили на себе сразу, выехав за город: дорога явно с тех пор и не ремонтировалась. Но поскольку плохая дорога тоже, в конце концов, куда-то приводит, то и мы достигли цели своего вояжа, причём, весьма благополучно: за всю дорогу только два раза усилители стукнулись о потолок автобуса. Мысль о том, что это могло как-то им повредить, нам даже и в голову не приходила: это были советские усилители! При общем паршивом качестве звучания они обладали одним, совершенно необходимым для наших дорог достоинством: несколько нарушить их работу могла, пожалуй, лишь ядерная бомба, и то при условии прямого попадания.

Автобус подъехал к самому крыльцу клуба, который приятно удивил нас тем, что он даже не клуб, а, пожалуй, Дом культуры: хоть и деревянное, но весьма внушительное двухэтажное здание. Мы обменялись недоумениями по поводу того, на какой предмет маленькому селу такой мощный культурный очаг, но позже выяснилось, что главное удивление ждало нас впереди. А пока мы начали выгружать аппаратуру и заодно прочитали афишу, из которой узнали, что сегодня в ДК выступит с концертом один из лучших иркутских ансамблей. Поскольку мы знали всех, то стали, было, гадать, кто же именно, перебрали с пяток названий, но когда внизу увидели сделанную мелким шрифтом приписку, что перед концертом с лекцией о жизни Раевского выступит профессор Л.М. Корач, поняли, что это мы и есть. После приписки и снова крупным шрифтом было написано, что сразу после начала лекции двери в зрительный зал закроют. Для убедительности это сообщение было подкреплено тремя восклицательными знаками.

Когда мы с первой порцией аппаратуры вошли в зрительный зал, то испытали настоящий шок и нервно засмеялись. Зал был мест на четыреста, но ещё не это было шоком! Треть зала занимала сцена, и снова не это - шок! А вот то, что в сцене была огромная, человек на сорок, оркестровая яма, могло вызвать состояние прострации у кого угодно! Когда мы снова обрели возможность издавать, кроме нервного смеха, ещё хоть какие-то звуки, пришли к мнению, что местная администрация, утверждая проект ДК, свято верила, что рано или поздно оркестр лондонской филармонии захочет-таки дать концерт в их замечательном селе. А пока это предстояло сделать нам.

Ещё по дороге Любомир Михеевич изложил мне расклад мероприятия: пока он читает лекцию и демонстрирует фрагмент художественного фильма, мы должны подготовить аппаратуру, подключить и установить её в кулисах с тем, чтобы потом, когда на несколько минут закроют занавес, мы успели быстро выдвинуть её на сцену и выдвинуться сами, уже переодетые для концерта и с гитарами в руках. План не показался мне сложным, и в этом я не ошибся: здесь-то как раз ничего ужасающего не произошло!

Аппаратуру мы подготовили быстро – сказался немалый опыт, - после чего нас, кроме Корача, который уже начал читать лекцию, на том же автобусе отвезли в местную столовую, где очень вкусно и совершенно бесплатно покормили. Вернулись мы, полные благодарности профессору: когда ещё в следующий раз удастся так поесть, разве что на очередной свадьбе? Лекцию Любомир Михеевич ещё не закончил (!), поэтому нам предоставили весьма уютную комнатушку, чтобы мы смогли передохнуть перед своей – уверяю вас, совсем не лёгкой! – работой. Мы сидели и болтали с девчонками, лениво куря (завклубша разрешила нам и это, добавив, что это, конечно, запрещено, но таким знаменитым гостям можно позволить). Потом мы услышали, что началась демонстрация фильма, и тогда я, как самый ответственный из всей нашей весьма разгильдяйской группы, сказал, что пора переодеваться. Мы выгнали девчонок, которые решили пойти и посмотреть фильм, и достали концертные – ох, как красиво звучит! – костюмы.

Фильм девчонкам не понравился, и они скоро вернулись, кроме одной, которая осталась в зале, – и это важно! Мы к тому времени были переодеты, но не все: наш барабанщик Вова только что пришёл, держа в одной руке плоскогубцы, в другой – огромный гвоздь. Чтобы зря не переживать, я решил не спрашивать, откуда он его на этот раз выдрал. Гвоздь Вове был нужен для самой прозаической цели: он его вбивал в пол сцены, чтобы при ударах педалью не уползал басовый барабан. Вова сразу же стал требовать, чтобы девчонки вышли, так как ему надо переодеться. Девчонки, естественно, отказались, а я встал на их сторону, недовольный Вовиной нерасторопностью: раньше он выдирал гвозди значительно быстрее. В наказание за это, я предложил ему забрать костюм и пойти поискать место, где можно переодеться. Вова смирился и пошёл, по пути пробормотав, что пойдёт на сцену: там сейчас темно. Я не обратил внимания на его реплику, а зря!

Почти сразу после его ухода мы спохватились, что у нас кончились сигареты. Соло-гитарист Юрка вспомнил, что одну пачку мы оставили на сцене, когда монтировали аппаратуру, и вызвался за ней сбегать.

Минуты через три после этого из зала донёсся оглушительный хохот: без преувеличения, тряслись стены! Пока мы гадали, что могло в фильме, сделанном по всем патриотическим канонам, вызвать такую реакцию зрителей, в комнату вернулся какой-то весь пришибленный Юрка и молча протянул мне пачку. Спросить его мы ни о чём не успели: к нам ворвался разъярённый профессор Корач! Чувствовалось, что ему очень многое хочется нам сказать, но интеллигентность взяла своё, и после довольно долгой борьбы с самим собой он произнёс лишь одно слово: «Хулиганьё!» и, разъярённый же, вышел. И снова мы не успели спросить Юрку: в коридоре послышался громкий плач; истерический, со всхлипываниями. Плач всё приближался, затем открылась дверь, и вошла девушка, остававшаяся в зале. Серьёзно встревоженные, мы не сразу поняли, что она не плачет, а смеётся! Я стал расспрашивать её, что случилось, но это было напрасное занятие! Всё, что она могла делать – это иногда между всхлипываниями показывать рукой в направлении зрительного зала. Она честно пыталась успокоиться и объяснить, иногда ей даже удавалось что-то промычать, но не более того, потому что после таких попыток её истерика только усиливалась, и из глаз бежали слёзы. Когда же в комнату вошёл переодетый Вова, она вообще взвыла и, показав на него рукой, повалилась в кресло, захлёбываясь и визжа от восторга.

Лицо Вовы было недовольным, но оно у него такое всегда, и мы подумали: вот – человек, который прольёт свет на эту тёмную историю. Снова не вышло: вернулся профессор Корач и язвительно сказал, что пора бы нам начать концерт, если мы хотим заработать на водку, которую он нам, может быть, всё-таки отдаст. Через каждые три слова профессор делал короткие паузы. Я думаю, мы правильно угадали почти все слова, которые он в это время мысленно произносил, поэтому опрометью кинулись на сцену, и через пять минут сельский ДК вывернулся наизнанку от истошных воплей Юркиной гитары. Я тоже показал себя не слабаком: каждый раз, когда дёргал струну своего баса, в зале мигали лампы - понижалось напряжение; ощущение было такое, что включили цветомузыку. Иногда, правда, оно понижалось и в паузах наших номеров (потом нам пояснили, что это происходит, когда на лесопилке попадается уж слишком большое бревно). Концерт отработали чисто автоматически, и я до сих пор не знаю, хорошо мы выступили или плохо…

О том, что, всё-таки, произошло, мы узнали только поздно вечером, пия профессорскую водку. А было так:

Придя на сцену на предмет переодевания, Вова с неудовольствием увидел, что в кулисах и с той, и с другой стороны находятся люди женского пола. Природная стеснительность погнала его дальше, к центру сцены. Самым удобным местом для задуманного Вовой акта оказалось место позади экрана, на котором в это время, напоминаю, демонстрировался фрагмент художественного фильма. Вова поставил сумку с костюмом на пол и начал расстёгивать брюки…

Здесь необходимо обрисовать место действия. Ввиду огромных размеров сцены, экран невозможно было повесить, скажем, на заднюю стену: слишком далеко даже от первого ряда. Поэтому для него соорудили каркас из труб, вследствие чего экран обрёл мобильность и мог быть убираем и выставляем. Между полом сцены и нижней частью экрана был просвет высотой чуть больше метра – не очень-то удобно для исполнения того, что задумал Вова! Но ведь единственным источником света в зале был кинопроектор, который освещал сектор, ограниченный рамками экрана, и поэтому вовины манипуляции оставались невидимыми для зрителей. Так бы хорошо всё это и закончилось, если бы в этот момент не появился Юрка.

- Вов, ты здесь сигареты не видел? – спросил он.

- Не знаю, поищи, - задумчиво ответил тот, поглощённый ответственностью момента: он только что снял повседневные брюки и при скудном освещении пытался рассмотреть, нет ли какого изъяна в концертных.

Юрка опустился на четвереньки, достал из коробка спичку и чиркнул…

На экране в это время настал кульминационный момент (это был фрагмент фильма, снятого по поэме Некрасова «Русские женщины»): иркутский губернатор, получивший распоряжение царя отговорить от своего решения Волконскую (что поделать, если про Раевских фильма не сняли), которая последовала за мужем в добровольную ссылку, пугает бедную женщину описанием всех ужасов, которые её ждут. Но мужественная женщина (странное сочетание слов, правда?) не сдаётся. Тогда коварный губернатор делает вид, что уступил. Хорошо, езжайте, мол, но – одно условие: вас закуют в кандалы и повезут как преступницу. Чтобы усилить драматизм момента и показать лицо женщины, режиссёр берёт её крупным планом – по пояс.

Вот здесь-то Юрка и зажёг спичку!

Надо сказать, что Вова на редкость удачно выбрал место: он оказался именно там, где на экране проецировалась Волконская! Зрители увидели странную картину: обаятельная женщина, одетая в роскошную одежду – до пояса. А ниже – мужские трусы и волосатые ноги! Да ещё рядом парень на четвереньках и с зажжённой спичкой в руке! В общем, зрелище явно не для слабонервных, к числу которых, к сожалению, принадлежала одна из наших поклонниц.

Хочу успокоить читателей: состояние истерики у неё не затянулось, и уже к концу вечера она, сидя за столом, могла нормально пить и разговаривать; правда, только тогда, когда не смотрела на Вову. Если же он вдруг попадал в её сектор обзора, всё возобновлялось, хотя уже далеко не с той громкостью. То есть, если в этот момент тоже начать кричать, то можно было вполне закончить свою мысль, не прерывая разговора. Но и это со временем прошло, и уже через три года на их с Вовой свадьбе она всего лишь улыбалась. Да и то только до того момента, пока Вова, покинув место жениха, не сел за барабаны и уже не возвращался оттуда до конца свадебного пира. (Барабанщика для такого мероприятия мы, понятно, пригласили другого, но Вова не смог этого вытерпеть).

Я возвращаюсь к концерту. Реакция зрителей была восторженной, и это помогло нам справиться с внутренними комплексами (суть происшедшего мы в тот момент пока не знали). Но ведь нам ещё предстояло отработать на танцах!

Впрочем, с этим всё получилось вообще замечательно. Чтобы не утруждать выдающихся музыкантов таким прозаическим занятием, как переноска аппаратуры (для танцев было запланировано, естественно, другое помещение), завклубша привела для этой цели местных ребят. Посмотрев, как неловко и с каким трудом они передвигают ноги, мы решили отказаться от их услуг (тем более, что они не порывались нести усилители, а сразу ухватились за гитары), и этим насмерть обидели: ведь мы лишили их возможности похвастаться друзьям, что не только знакомы с музыкантами, но и держали в руках их инструменты. Пока мы, пыхтя от усталости, таскали аппаратуру сами, они поделились обидой с такими же пьянущими односельчанами. Всё закончилось очень быстро: мы собирались давануть вестибюль Юркиным соло, но в этот момент к нам прорвался один из парней и, завладев микрофоном, стал объяснять всем, какие мы нехорошие. Вестибюль угрожающе загудел, встревоженная завклубша сказала нам: «Уносите-ка вы, ребята, свою аппаратуру, а я их задержу»!

Мы заставлять себя упрашивать не заставили и погрузили аппаратуру в автобус со скоростью, превзошедшей все наши прежние собственные же рекорды.

Для ночлега нам отвели две комнаты в интернате (не путать с Интернетом). Первое, что мы увидели, войдя в свою, это был большой стол, на котором красовались пять или шесть бутылок водки в окружении обильной еды из местной столовой: профессор сдержал своё обещание! Сам же он в это время мирно почивал в другой комнате. В общем, день заканчивался совсем не так плохо, как это могло бы произойти!

Единственной неловкостью такого замечательного пира было то, что каждый раз, перекрикивая будущую Вовину жену, мы будили профессора. И если первые раз шесть он, перед тем, как войти и сделать нам замечание, одевался и повязывал галстук, то в последний раз пришёл в кальсонах, из чего мы заключили, что, пожалуй, действительно пора ложиться спать.

Наутро Любомиру Михеевичу пришлось немало потрудиться, чтобы нас разбудить. Но поскольку он предусмотрительно начал делать это часа за два до того, как это на самом деле было нужно, в ДК мы появились вовремя.

Аппаратуру мы на сей раз устанавливали одномоментно: лекции детям профессор не читал, фильм не показывал, поэтому всё, кроме просцениума, было в нашем полном распоряжении. Тут-то мы и узнали, для чего приехал с нами Саша Фокин: провести с детьми беседу о классической музыке (наверное, для того, чтобы они потом лучше могли понять нашу). На просцениуме установили длинный четырёхметровый стол (Саше такой был не нужен, но другого не было); Саша водрузил на него проигрыватель с пластинками, а стул для себя поставил почему-то не где-нибудь с краю, а ровно посередине.

А дальше – как в романах Хэйли: каждая деталь в отдельности, вроде бы, ничего не значила, но, соединившись вместе, они дали толчок событиям. Для того, чтобы картина была понятней, я обрисую роль каждой детали: то, что профессор не участвовал в утреннем мероприятии, привело к тому, что занавес был задёрнут с самого начала; оркестровая яма не дала подвинуть стол дальше от занавеса, поэтому с обратной стороны оттопырившая занавес Сашина фигура чётко просматривалась; то, что Саша уселся посередине стола, не давало ему возможности быстро из-за него выйти. И, наконец, главное: быстро и окончательно установив аппаратуру, мы получили уйму свободного времени и поэтому откровенно заскучали уже сразу после начала Сашиной беседы. А мы, в таком состоянии были очень опасны!

Сперва, правда, мы отправились во вчерашнюю комнату, посидели, покурили. Я, поудобнее устроившись в кресле, решил немного вздремнуть. Ребята, по-видимому, чувствовали себя значительно бодрее. Они сказали, что побродят по клубу, чего-нибудь посмотрят. Это, конечно, странно для руководителя ансамбля, но моя интуиция в ту поездку почему-то не сработала ни разу! Правда, я до сих пор не знаю, как бы я поступил, если бы она всё-таки сработала: заставил бы их остаться в комнате или пошёл вместе с ними? Скорее, второе…

Вернулись они минут через десять, давясь от хохота. Это обстоятельство мигом согнало с меня всякую сонливость, и я стал встревоженно спрашивать, что они на этот раз натворили. Ребята быстро меня успокоили, сказав, что всё шито-крыто, и Корач ни о чём не знает. Они рассказали мне, чем занимались эти десять минут, и я почувствовал острую зависть: друзья развлекались по полной программе, а я, как дурак, дремал в кресле! Произошло вот что:

Немного побродив по клубу и не найдя ничего интересного, они снова пошли на сцену, выглянули из-за занавеса в зал: детей собралось примерно около двух сотен. Саша в это время занудливо и заунывным голосом рассказывал им какие-то, очень интересные ему, факты из жизни и творчества Моцарта, сопровождая свой монотонный рассказ шипением и треском с заезженной пластинки. Иногда, правда, сквозь шипение прорывалось что-то, отдалённо напоминавшее моцартовскую «Сороковую». Точно ли это была она, установить не удавалось: каждые десять секунд иголку заедало, и Саша щелчком посылал её дальше, из-за чего проскакивал весьма значительный фрагмент произведения, что, в свою очередь, затрудняло идентификацию до максимума. Ребята уверяли меня, что всё последующее они затеяли оттого, что им стало жаль детей, и они решили оживить мероприятие. Подойдя к Саше, они стали через занавес щекотать его под мышками. Саша резво поднялся и попытался выйти из-за стола, продолжая своё повествование, правда, уже более бодрым голосом и подхихикивая. Юрка сказал, что, судя по гулу в зале, детям именно с этого момента начала нравиться Сашина беседа. Вова добавил, что они прекрасно понимали, что, выйдя из-за стола, Саша окажется вне пределов досягаемости, и беседа снова примет прежний характер. Поэтому, из жалости к детям, пинками через занавес они стали загонять Сашу обратно на место. Саша попробовал прорваться в другую сторону, но его встретили и оттуда. Прогнав его раза по три в каждом направлении, ребята заметили, что темп беседы значительно возрос, и в самом голосе Саши появились живые человеческие интонации. Шепнув через занавес: «Вот так и продолжай!», они отправились обратно в комнату.

- А он ещё долго будет там нудить? – спросил я.

- Не, уже на вопросы отвечает, да нам и Корач сказал, что он заканчивает – говорим же, он ничего не заметил. Мы за тобой пришли.

Мысль, что Саша вот-вот закончит, решила все мои сомнения. Крикнув ребятам, чтобы спускались на сцену, я рванулся туда первым. Боясь опоздать, я уже на бегу высматривал место, где Сашина фигура оттопыривает занавес, увидел, лихо подскочил и стал остервенело щекотать под мышками. Результата я добился быстро: с той стороны занавеса послышалось хихиканье, но… К своему ужасу, я узнал голос профессора! В ответ в зале раздался хохот: детям, конечно, показалось забавным, что такой солидный дяденька ни с того ни с сего так тоненько захихикал! Я с запозданием сообразил, что Саша, когда его оставили в покое, почёл за лучшее выбраться из-за стола, дабы не попасться снова, а профессор, сказав ребятам, что беседа заканчивается, прошёл и сел на его место.

Сзади меня тоже стали раздаваться какие-то звуки, и я обернулся. То, что я увидел, до боли напомнило мне вчерашнюю сцену в комнате, только исполнителей было больше: весь состав ансамбля, кроме меня, девчонки и Женя заходились в жутком смехе, да ещё опять эти слёзы на глазах…

Что касается начавшегося сразу вслед за этим концерта, то по успеху у публики это было самое удачное наше выступление. Причём, ни репертуар, ни качество его исполнения никакого значения не имели. Просто детям нравилось, что музыканты беспрерывно хохочут, особенно, когда взглянут друг на друга. Представьте, звучит вступление к песне, вокалист подходит к микрофону, но, вместо того, чтобы начать петь, разражается громким хохотом. И дети, конечно, тоже начинали смеяться и шумно аплодировать. Я не думаю, что когда-либо раньше им удавалось побывать на таком весёлом концерте.

Конечно, при обычных обстоятельствах мы смогли бы успокоиться хотя бы к середине концерта, но тут внёс свою лепту наш друг Женя: не зря же он, в конце концов, с нами поехал!

После окончания Фокинской беседы Саша и Женя упёрли злополучный стол за второй занавес: он раньше там и стоял. Вплотную ко второму занавесу расположился Вова со своими барабанами. Вот сзади него, по другую сторону занавеса стол и поставили. Вообще-то, всю поездку Женя вёл себя спокойно, что для него совсем не характерно. Но когда мы заиграли легендарную забойную «Венеру», не выдержал. Вместе с двумя девчонками он вскочил на стол и стал танцевать. Почему-то в эту поездку нам не сходила с рук ни одна вольность: Женя сделал неловкое движение и упал, опять-таки через занавес, прямо на Вову, придавив последнего носом к рабочему барабану. Какое-то время Вова в таком положении и играл, молотя, за неимением альтернативы, по тарелке и тОму, пока девчонки не стащили с него Женю. Эта сцена и нас, и детей в зале привела в настоящий восторг.

Поэтому, когда после заключительной композиции наш вокалист и по совместительству конферансье Володя объявил, что концерт окончен, они долго не хотели с этим мириться и требовали продолжения. Вообще-то, Володя в своём завершающем слове всегда растекался мысею по древу, что-то вроде «но мы не прощаемся, мы говорим вам «До свидания, до новых встреч…», но в этот раз ничего подобного не было. Он подошёл к микрофону, кусая губы, сказал: «Концерт окончен», расхохотался и ушёл.

Когда ребята поняли, что это действительно всё, они стали разочарованно покидать зал. Были зимние каникулы, и я думаю, нам удалось дать им заряд бодрости на всю – очень длинную – третью четверть. Убеждён, что и вторая часть Сашиной беседы им тоже понравилась.

Но вот зал опустел, и всю смешливость с нас как рукой сняло. Мы не были наивными людьми и понимали, что за всё хорошее надо расплачиваться. И расплата не замедлила последовать. Мы не стали ни выключать, ни убирать аппаратуру, только сняли гитары и стали её ожидать.

В наступившей полной тишине мы обречённо наблюдали, как профессор Корач торжественно и неотвратимо к нам приближается. Свою пламенную речь Любомир Михеевич начал с традиционного «Хулиганьё», но в целом был необыкновенно - и поэтому как-то пугающе, - спокоен. Он сказал, что мы, к сожалению, не смогли правильно определиться со сферой применения своих творческих способностей: нам следовало бы выступать в цирке, возможно, там нас ждал бы успех. Он добавил, что абсолютно уверен в этом, потому что как музыканты мы из себя ничего интересного не представляем. В доказательство своего тезиса он взял Юркину гитару, жестом показал нам, чтобы мы положили на бок акустическую колонку, сел на неё – и выдал! Я не знаю, что именно он играл: это была какая-то виртуозная гитарная пьеса, и профессор исполнил её просто блестяще! Закончив, он сказал: «Вот так»; и, наверное, чтобы полностью уничтожить нас, добавил, что не смог исполнить с должным мастерством, так как гитару не держал в руках уже четверть века. После чего торжественно подал гитару Юрке, одарил нас на прощанье о-очень тёплым взглядом и вышел через служебную дверь.

Надо сказать, что на протяжении всей экзекуции мы вели себя самым подобающим образом: стояли, опустив глаза, всем своим видом выражая полное раскаяние, и что есть сил негодовали на бессовестных девчонок, которые в этот момент подставляли нас самым подлым образом – из того угла зала, где они находились, постоянно доносилось какое-то хрюканье, всхлипывание и даже ржание. Ну, вот уж так-то смеяться девушкам совсем не подходит!

Когда профессор вышел, они подошли – нет, подползли, держась по пути за спинки кресел! – к нам с какими-то посеревшими, усталыми лицами и потребовали (на мой взгляд, совершенно справедливо), чтобы мы немедленно исполнили для них что-нибудь грустное и очень трогательное: лучше всего, «Похоронный марш», чтобы успокоиться, иначе им сейчас станет совсем плохо. Поскольку наше внутреннее состояние полностью соответствовало их запросу, мы немедленно взяли гитары.

Основная тема «Похоронного марша» («Траурный марш» Шопена) никаких трудностей не представляет, поэтому даже таким музыкантам, как мы, ничего не стоит сыграть её без подготовки. Я мрачно сказал: «Ля-минор», и мы врезали!

Я не думаю, что ещё какому-то ансамблю или оркестру, пусть даже, мирового уровня, когда-либо удавалось так выразить пронзительную трагичность этого произведения. Играя, мы не на шутку увлеклись, и патетика исполнения всё нарастала. Юрка, всё-таки, в одном месте сбился, бросил мелодию и ушёл в рок-импровизацию на басовых струнах; то, что он при этом выделывал педалью fuzz’а, буквально рвало в клочья душу. Усилители были включены на полную мощь, поэтому никакого топота ног мы не услышали. А, судя по тому, как резко распахнулась дверь в зал и в проёме показалась насмерть перепуганная завклубша, а за ней виднелось с десяток заинтересованных детских мордашек, он должен был быть обязательно. Мы резко оборвали исполнение. В наступившей тишине мы услышали: «Спасибо, мальчики!» - это наверняка сказали девчонки, потому что профессор Корач, появившийся из-за той же служебной двери, не сказал ничего: просто покрутил выразительно пальцем у виска, безнадёжно махнул рукой и снова вышел.

Что и говорить, он имел на это право: ведь он оказался единственным, кто продолжал честно выполнять взятые на себя обязательства. Перед обратной дорогой нас снова отвезли в столовую, где накормили вкуснейшими сибирскими пельменями и выставили на стол огромную кастрюлю с пивом! (Наверное, очередной презент профессора: откуда же он мог знать, что и эта кастрюля сыграет свою роль в нашем с ним, как-то не так пошедшем, общении)?

В автобус мы садились с приятным чувством, что всё самое плохое мы уже сделали, поэтому терять нам попросту уже нечего. Мы понимали, что наше пребывание в институте теперь исчисляется не годами, месяцами или днями -вообще не временем, а расстоянием: числиться в студентах нам оставалось ровно 90 километров.

Поскольку пива перед отъездом было выпито немало, известная дорожная процедура «Мальчики налево, девочки направо» не раз исполнялась на «бис». В одну из таких остановок образовалось три группы: отдельную составил профессор Корач. Мороз был явно за сорок, поэтому ворвавшись в автобус, мы бодро крикнули водителю: «Поехали»! То, что профессора, который из стеснительности пошёл отдельно и, по-видимому, серьёзно углубился в лес, нет в автобусе, мы заметили километра через два, то есть, буквально сразу же. Но развернуться на узкой заснеженной дороге вовсе не просто, хотя водитель, в конце концов, справился. Любомир Михеевич покорно ожидал, съёжившись от холода. Думаю, хорошо узнав нас за эти два дня, он и подумать не мог, что мы вернёмся так быстро. Войдя в автобус, он ничего нам не сказал и молча уселся на своё место. Мы поняли, что он считает нас полностью потерянными для общества людьми, воспитывать которых просто бесполезно.

Но вот мы и в Иркутске. Согласно субординации, водитель сначала отвёз домой профессора. Автобус остановился, и мы втянули головы в плечи, понимая, что без подведения итогов поездки дело не обойдётся. И действительно, Любомир Михеевич при выходе обернулся, сказал: «Попрошу минуточку внимания», и… мы онемели! Профессор начал с извинений перед нами! Он сказал, что очень сожалеет, что в минуту некоторого раздражения позволил себе нелестные, а, главное, совершенно несправедливые высказывания в наш адрес. Конечно, были некоторые мелкие несуразицы (он так и сказал: «мелкие несуразицы»), вызванные тем, что в нас кипит молодая энергия, но, в целом, мы ему очень понравились и как люди, и как музыканты. Особенно он хвалил нашу аранжировку «Похоронного марша». В заключение он высказал надежду, что мы не откажемся с ним поехать в следующий раз!

Мы повскакивали с мест и начали бессвязно кричать: «Любомир Михеевич, извините…. Мы не нарочно…. Спасибо Вам…» и пр. Профессор, сказав: «Ничего, ничего!», стал выходить, но снова обернулся и, посмотрев на меня, захихикал, в точности, как во время Сашиной беседы. Ответом ему был громовой хохот, и мы расстались друзьями.

Мы, и точно, ездили с ним ещё раза три или четыре, но ничего подобного уже не происходило. А я сейчас и не знаю, хорошо это или плохо…