Из зала — сюда

ОТ АВТОРА

Из зала — сюда

Четверть века назад редактор районной газеты, прочитав мою рукопись о траншейном способе содержания поросят, схватился за сердце.

— Ты что написал? Нет, ты мне скажи… Это же фельетон!

— Да ну, — легкомысленно удивился я, — неужели вышло? Значит, для такой темы никакой другой жанр не годится.

— Но ведь новый способ, — горячился редактор, — обоснован специалистами! На глубину метр-полтора выкапывается траншея, сверху укрывается толстым слоем соломы. Зимующие поросята поддерживают плюсовую температуру за счет собственного тепла. Выгодно и просто! Даже цыпленку понятно.

— Сначала пусть специалисты перезимуют в траншее сами. Поросенок не лиса, чтобы жить в норе. Он пока шерстью не обзавелся.

— Остришь? — снова взвился редактор. — Так вот, материал пойдет в корзину.

Но фельетон не пошел в корзину. Он все же был опубликован, и новаторы, не успевшие, к счастью, переморозить весь молодняк, получили по заслугам.

С тех пор я и стал фельетонистом. Каждый раз, сталкиваясь с глупостью, головотяпством, суконным бюрократизмом и другими малоприятными явлениями, беру в помощники сатиру, острейшее оружие нашей партийной печати, которое действует неотразимо и точно. Недаром Николай Васильевич Гоголь, крестный отец всех нас, сказал, что смеха боится даже тот, кто уже ничего не боится на свете.

В этой небольшой книжке собраны основательно переработанные фельетоны, опубликованные в разные годы в «Уральском рабочем», «Правде», «Известиях», «Советской России». Названия населенных пунктов, как и фамилии персонажей, конечно, вымышленные. Дело в том, что некоторые из моих «героев» изменили свое поведение, взялись за ум и простили мой невольный «грех». При встречах мы раскланиваемся, как добрые знакомые (сказать «как друзья» было бы сатирической натяжкой). Другие предпочитают не только не здороваться, но и вовсе не замечать. Тут ничего не попишешь: силой милому не быть.

Зато постоянным и верным другом, совестью и судьей фельетонистов был и остается наш замечательный читатель, который не терпит зло ни под каким соусом.

МАДАМ БАТТЕРФЛЯЙ

Каждого сатирика временами тянет на лирику.

Хочется, например, скупо и в то же время тепло воссоздать образ рядового подвижника из учреждения с почти библейским названием — Общество спасения на водах.

Вот он, в одних импортных плавках, стоит на ажурной вышке, поигрывая канатными узлами мускулатуры. Бронзовый торс чуть тронут пупырышками от прохладного ветерка. Взор спасателя цепко скользит по водоему, где восторженно барахтаются трудящиеся.

Для них купание в жаркий летний полдень — долгожданный праздник, для него — будничная работа. Кто знает, может быть, в следующий миг ему придется нырять за очередным пациентом в придонный ил, а потом откачивать неумеху на глазах потрясенной плавающей публики.

Написал я эти строки и вдруг вспомнил Ф. С. Сырохватову из того же самого общества. Энергичную, ширококостную женщину с неугасимым пронзительным огоньком в глазах. И сразу же лирику слизнула набежавшая волна. Нет, не вписывается Фекла Сидоровна в благородный образ подвижника, бескорыстно, только за один оклад вылавливающего неосторожных граждан! Больше того, вся ее деятельность на водах объективно имеет противоположную цель, нежели спасение.

Перед назначением директором школы ОСВОДа Фекла Сидоровна трудилась на ниве товароведения. Злые языки утверждают, что после шума из-за какой-то пересортицы ей пришлось покинуть полюбившееся место, но — «по собственному желанию» в трудовой книжке.

Заступив на новую должность, энергичная Сырохватова сразу же выступила с интересным почином: «Утопающим не место в наших рядах!» Суть начинания сводилась к тому, чтобы охватить неумеющих плавать массовым всеобучем. В перспективе виделся день, когда население области от ползункового до пенсионного возраста уже овладело либо кролем, либо брассом, либо тем и другим вместе. Даже сам председатель ОСВОДа Полуяхтов, к водной стихии абсолютно равнодушный и пришедший к руководству из сухопутной дорожно-строительной конторы, сказал скупо и весомо:

— Такой почин грех не профинансировать.

В совете ОСВОДа стало шумно и душно, как на перенаселенном пляже в июльский полдень. То и дело приезжали представители городских районов, держа под мышкой журналы с отметками о проведенных занятиях. В них фигурировали многие сотни фамилий граждан из среды неорганизованного населения, прошедших полный курс программы и в совершенстве овладевших искусством держаться на воде и под водой. В особых группах готовились спасатели.

В самом областном центре большинство жителей оказалось охваченным школами плавания и впору было привлекать контингент из сопредельных мест.

Само собой разумеется, что сухопутный Полуяхтов бестрепетно утверждал все счета за обучение масс, которые предъявляла Сырохватова. Из областного центра в города и поселки голубиной стаей летели денежные переводы энтузиастам-преподавателям.

Несмотря на хлопотную директорскую должность, Фекла Сидоровна самоотверженно трудилась и как рядовой тренер. Она вела занятия сразу в нескольких группах.

— Не жалеете вы себя, Фекла Сидоровна, — заботливо попенял ей как-то Полуяхтов. — И когда вы только отдыхаете!

— Не до отдыха теперь, — рассудительно говорила неутомимая активистка. — Не забывайте, что купальный сезон на носу. Его мы должны встретить стопроцентным охватом масс школами плавания!

— И все же поберегите себя, — упорствовал председатель. — Требуйте большей отдачи от подчиненных!

Последнее замечание было явно неуместным. Все подчиненные и так работали в поте лица: руководили занятиями вместе с директором и, судя по платежным ведомостям, спали только на ходу.

Бурная деятельность областной школы продолжалась бы и поныне, если бы не случилось одно негромкое событие. На местном пруду в разгар лета штопором пошел ко дну некий трезвый, как стекло, гражданин, который согласно спискам окончил полный курс сырохватовских университетов.

— Что же это вы так? — полюбопытствовал знакомый спасатель, откачивая пострадавшего. — А еще владеете брассом!

— Каким брассом? — вяло спросил пострадавший, полагая, что продолжается бред.

— Обыкновенным… Каким в школе овладели. У преподавателя Херсонского!

— Не знаю я никакого Херсонского! — вскинулся с песка гражданин. — Если бы меня учили плавать, разве бы я лежал здесь? Вызовите «скорую помощь»!

Еще больше, нежели спасенный, удивился сам Херсонский, известный в округе спортсмен-разрядник. По платежным ведомостям выходило, что он подготовил не одну сотню пловцов и пловчих и получил за уроки солидную сумму.

А ларчик открывался просто. Деньги за спортсмена бестрепетно получала Фекла Сидоровна, оформив в тиши кабинета журналы «проведенных занятий» и поставив неопределенную закорючку в денежных документах.

И тут пора раскрыть читателю всю правду. Не было в обществе спасения на водах массового всеобуча. Не было шумных аудиторий, учебных плавательных бассейнов, элегантных мускулистых тренеров и преподавателей. Были липовые журналы с липовыми же фамилиями обучающихся граждан. Реальны лишь многие

Механизм надувательства освоили и коллеги из районных ячеек общества. Взамен посылаемых в областной центр филькиных отчетов они получали денежные переводы. Естественно, что часть неправедных сумм подносилась благодетельнице Сырохватовой.

Бумажные группы занимающихся росли как поганки после дождя. В одном районе число граждан, твердо решивших научиться держаться на воде, превышало народонаселение, зафиксированное в данной местности последней переписью населения.

Полуяхтов, сам не умеющий плавать, был несказанно рад такому размаху. По водной подготовке широких масс общество уверенно входило с число лидеров, отчего ореол славы падал и на бледное лицо Полуяхтова.

Сейчас в обществе, как после бури, наступила мертвая зыбь. Кроме Феклы Сидоровны, которой вновь пришлось уволиться «по собственному желанию», все участники массового всеобуча по-прежнему занимают руководящие кресла. Они ждут, пока в коридоре утихнут шаги ревизоров, чтобы вновь отдаться безмятежной и непыльной работе по спасению на водах.

И если вам, читатель, придется совершить благородный поступок и спасти утопающего на каком-нибудь водоеме, не спрашивайте, посещал ли он осводовскую школу плавания.

Не надо задавать попавшему в трагедийную ситуацию гражданину бестактных вопросов!

ТУНЕЯДЕЦ АНФАС И В ПРОФИЛЬ

Лет этак пятнадцать назад господствовало мнение: тунеядец лучше всего перевоспитывается в патриархальной деревенской глубинке. Утверждалось, что добродушные, работящие, смирные селяне одним своим трудолюбивым видом пробудят в дармоедах раскаяние и стыд, с чего и начнется перековка. Если бы до наших дней дожил Жан-Жак Руссо, великого старца покоробило бы такое лобовое и сомнительное применение его возвышенных педагогических мечтаний.

Из трех крупных городов в один из колхозов северного района тогда выселили несколько сот лиц обоего пола, которые вели паразитический образ жизни. Грешно было не воспользоваться возможностью своими глазами увидеть процесс возрождения этих блудных сынов и дочерей.

Помню, как поразила меня гробовая тишина в селе Малые Петухи, хотя на дворе стоял солнечный полдень начала робкой уральской весны. Не лаяли обычно громкоголосые деревенские собаки. Лишь ближе к околице бродили какие-то диковинные тени в диковинном же тряпье. На минуту я отлучился из дома приезжих в дощатую будку недалеко от крыльца. Когда вернулся, на кровати не оказалось одеяла и подушки.

— Нечистый их забери, окаянных! — заплакала уборщица. — Надо было вам дверь-то на ключ закрыть… И за что мы терпим муку мученическую. Не люди, а варнаки! Их у нас даже собаки боятся — ишь, попрятались…

— Да кого их-то? — не выдержал я.

— Тунеядцев этих выковыренных! Чистая надсмешка: на двести колхозников триста захребетников. На перевоспитание… да они кого хошь сами перевоспитают. Вы еще, товарищ корреспондент, наглядитесь у нас делов. Каждый день цирк — и насмеешься, и наревешься!

На другой день, выглянув в окно дома приезжих, я обомлел, увидев, как по селу шла в чем мать родила рослая пышнотелая девица, проваливаясь шпильками модных туфель в заснеженную дорогу. Ее остановил пожилой колхозник и начал, по всей вероятности, стыдить.

— А видела я вашу деревню в белых тапочках! — без подготовки, на пронзительной ноте заорала девица. — Ни общества, ни кабака… Я вам сщас представление устрою! — И пошла к правлению колхоза, вся в гусиной коже от легкого морозца.

К моему приезду председатель колхоза уже пережил крушение всех надежд. Он наивно поверил, что из густой толпы подопечных, людей преимущественно не старше тридцати пяти лет, можно выбрать несколько десятков пар рабочих рук — в хозяйстве не хватало доярок, свинарок, механизаторов и просто разнорабочих. Остальных, совсем отпетых лодырей, можно будет послать на лесные делянки или посадить за вязание метелок — их закупали металлургические предприятия и давали хорошие деньги.

Правленцы раздобыли несколько возов бывших в употреблении телогреек, ватных штанов, валенок, устроили для новоселов парадный обед.

Обед тунеядцы съели, одежду ухитрились продать и пропить. Потом в селе пошел дым коромыслом: чуть не каждый день обворовывали магазин и аптеку, тут и там возникали драки.

Работать захребетники, разумеется, не стали. Даже из вязания метелок ничего не вышло: при норме десять штук на брата в день получалось одно произведение на пятерых, лишь отдаленно напоминающее привычную метелку.

Я три дня провел среди этой малопривлекательней толпы, пытаясь найти героя для будущего очерка о животворной силе деревенского труда и оправдать затраченные командировочные. В нескольких бараках, оставшихся от ликвидированного леспромхоза, где теперь жили новоселы, стоял равномерный праздничный гул. Почти каждому густо шли посылки и переводы от безутешных пап и мам, так что одно застолье следовало за другим. Опекающий шумную публику лейтенант милиции с утра до вечера оформлял бумаги на отправку тех, кто уже в первые дни новой жизни успел совершить преступления, в более охраняемые места.

В женском общежитии я встретил упоминавшуюся эмансипированную девицу, на этот раз одетую. Удивительное дело, но она вязала метелку!

— Обалдела я тут, гражданин начальник, — пожаловалась она мне. — С души воротит и от мужиков, и от водки. Для смеха вот учусь веники вязать. Кличут меня Лариской.

Опытный говор у Ларисы. Сразу видно, что прошла огонь, воду и медные трубы.

— Я не гражданин начальник, и вяжете вы не веник, а метелку. Когда на стане прокатывают стальную полосу, метелки бросают под валок — лишний углерод из металла выжигают…

— Да ну! — нисколько не удивилась Лариса. — Мне без разницы, мне лишь бы не слышать, как они орут, — она кивнула на соседний барак. — Скучища, гражданин корреспондент.

Ко многим банальным историям Лариса добавила еще одну, свою собственную. Мать работает директором магазина, отец бухгалтером на овощной базе. После десятого класса в институт не пошла — неохота. Спуталась с такими же несостоявшимися студентами: танцы, рестораны и опять танцы и рестораны. Затем разрыв с родителями, уход из дома, случайные знакомства, первая судимость за кражу шубы в гардеробе… На этот раз задержали в номере гостиницы — и сюда, на перевоспитание…

Эксперимент с перековкой тунеядцев в здоровой сельской среде, как и следовало ожидать, закончился крахом. Позднее председатель колхоза зашел к нам в редакцию и рассказал, что новоселов, слава богу, в Малых Петухах не осталось. Одних за преступления отправили в места заключения, другие вернулись тунеядствовать в родные города. Для села это было благо: гости объели колхоз, дезорганизовали его работу.

И все же Жан-Жак Руссо, пользуясь выражением некоторых ораторов, был где-то прав. Председатель колхоза спросил меня:

— Ларису помните?

— Как же, — заинтересовался я. — Видная девица, и биография у ней шумная.

— Смех смехом, а нашла девка правильную дорогу. Вышла замуж за нашего тракториста. Закрыл тот глаза на все ее

Рассказанная история кажется мне показательной по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, мы мало осведомлены о том масштабе, который приняло и принимает это социальное явление, имеющее множество глубинных причин. Во-вторых, неоднократно были попытки решить неприятную проблему одним волевым методом, одним махом. Отсюда и непоследовательность в борьбе с тяжким злом, время от времени возникающие и так же внезапно сходящие на нет запальчивые кампании по искоренению паразитизма.

Недавно я познакомился с большой группой тунеядцев, обитающих в рабочем, трудолюбивом районе промышленного центра. Дела тунеядцев рассматривались в местном народном суде. Характерно, что все подсудимые находятся в том счастливом человеческом возрасте от двадцати пяти до сорока лет, когда любая работа должна гореть в руках, приносить радость и себе, и людям. У каждого есть специальность и образование, но нет ни малейшего желания трудиться.

Слесарю Пивоварову тридцать три — цветущий возраст. В эти годы Владимир Михайлович переменил десяток мест работы, а последние девять месяцев ведет «рассеянную светскую жизнь». Послушайте, как складно, бойко, даже с юмором рассказывает он о своем безоблачном существовании:

— Физически я вполне здоров, даже кровь иногда из носа идет от полнокровия. Большую часть дня сижу дома: смотрю телевизор, выпиваю. Чтобы иметь на кармане червонец-другой, работаю грузчиком в филиале столовой. Но это редко, в основном живу на пенсию бабушки. Она у меня крепкая старуха, хотя и под восемьдесят… Об ответственности за тунеядство предупрежден, об уголовном наказании тоже. Но думаю, что пронесет — не я один в районе.

Сосед по квартире с гневом говорит о захребетнике:

— Ничего хорошего о Пивоварове сказать не могу. Постоянно нас всех обманывает, всем задолжал деньги. Лодырь из лодырей. Воспитывать такого трутня надо хорошей палкой.

Я смотрю на широкое сытое лицо Пивоварова со склеротическим румянцем от только что принятого «стопаря», слушаю бойкую речь этого бабушкиного нахлебника и невольно соглашаюсь с соседом: палка, в фигуральном значении этого слова, действительно единственное педагогическое средство воздействия на подобных типов. Сосед выразил самую суть: Владимир Михайлович — отнюдь не жертва каких-то жизненных невзгод, фатального невезения. Он неколебимый, идейно убежденный лодырь, отстаивающий свое право жить паразитом.

Парадоксально, но факт: нигде не работающему трутню у нас не дадут умереть с голоду. Иметь «на кармане» червонец-другой ему помогает сама система организации труда на железнодорожных станциях, базах, в ряде магазинов, столовых, на многих других предприятиях сферы обслуживания. Здесь не предусмотрены грузчики, и тунеядцу рады, как дорогому гостю. Тройки, пятерки, десятки так и порхают в воздухе — только подставляй карман. А вот откуда деньги, если расходы на грузчиков не предусмотрены штатным расписанием? Очевидно, за счет обвесов, обсчетов, утрусок и усушек создается некий «безлюдный фонд», откуда и финансируются временные работнички. Получается, что и мы с вами, читатель, несем незримые, но ощутимые расходы на содержание, прокорм и пропой блудной публики.

Тунеядцы раскидывают становища и у дровяных складов, мебельных магазинов, на базарах, кладбищах и в десятках других мест, создавая могучую конкуренцию неразворотливым трансагентствам. Одним словом, сфера обслуживания в широком понимании этого слова дает возможность паразитирующему элементу зарабатывать не меньше, а сплошь и рядом больше, чем мы с вами.

Чем, например, не прелестна жизнь захребетника с большим стажем, имеющего судимость, — Николашина? На мой вопрос о средствах существования он изумленно воскликнул:

— Ну, ты даешь! Деньги везде валяются. Я, например, езжу с чеченами в одно село. Сколачиваем там поддоны для кирпичей. Последний раз привез оттуда шестьсот рублей — пропил за полторы недели.

Впрочем, по уральским меркам мой собеседник заработал сущие гроши. Другие тунеядцы, сливаясь в пестрые строительные бригады, зашибают на колхозных и совхозных объектах поистине шальные деньги: за месяц по две-три тысячи рублей на брата.

В роли поильцев и кормильцев трутней нередко бывают родители. Поистине жалка и трагична их участь! Из ложно понятого чувства долга они боятся заикнуться в милиции о несчастье в семье, содержат на полном рационе великовозрастных сына или дочь, под угрозой физической расправы дают деньги на вино и водку. Расправа, однако, наступает: пьяница не остановится, если даже перед ним престарелые отец или мать.

Но особенно позорна и унизительна женская (на Руси говорили — бабья) жалость к тем, кто ее ни капельки не заслуживает. Мы имеем в виду не жен тунеядцев. У них хоть есть какая-то ясность: был хорошим — стал плохим, при живом муже и отце жена — вдова, дети — сироты. Речь идет о тех, кто в следственных материалах именуется почти бранным словом «сожительница». Ведь они видят и знают, что за гусь этот друг милый, кого привела с улицы на собственное горе и муку. И если бы только на собственное!

«Жил на содержании работницы жилищно-коммунального участка. Родилось двое детей. Не работал. Пил». Это безучастно рассказывает ранее судимый Климаков. «Сошелся с работницей треста «Стройдеталь». Появился ребенок. Алименты, естественно, не платил, так как брак не зарегистрирован. Пил в основном на деньги сожительницы или зарабатывал на овощной базе, где числился грузчиком по чужому паспорту». Это такое же равнодушно-циничное откровение Зоськина, 1952 года рождения.

Не надо большой проницательности, чтобы понять, какими вырастут дети с дурной наследственностью и сценами пьяных оргий в памяти.

За один год в рабочем районе рассмотрено более сотни дел о тунеядстве. По мнению специалистов, это лишь небольшая часть паразитирующих здесь лиц (сам же район — тоже лишь небольшая часть индустриального города). Плохо еще выявляет трутней милиция, долог путь и много писанины от начала следствия до скамьи подсудимых. С мелким хулиганом мы научились обходиться оперативно и без лишних церемоний: драка, ночь в вытрезвителе или следственном изоляторе, суд. С тунеядцем до последнего времени закон был деликатен и обходителен. Трутень садился на скамью подсудимых лишь после того, как исчерпывались все воспитательные средства, включая и официальное предостережение об уголовной ответственности за паразитический образ жизни. Последнее даже начинающий захребетник умел обойти, устраиваясь на несколько дней в любое непыльное учреждение или организацию.

А главное, праздношатающегося не очень-то страшила мера судебного наказания. В Уголовном кодексе РСФСР есть статья 209 «Систематическое занятие бродяжничеством или попрошайничеством». Она гласит:

«Систематическое занятие бродяжничеством или попрошайничеством, а также ведение в течение длительного времени иного паразитического образа жизни — наказывается лишением свободы на срок до одного года или исправительными работами

Те же действия, совершенные лицом, ранее судимым по части первой настоящей статьи, — наказываются лишением свободы на срок до двух лет».

Один знакомый мне судья, проработавший в органах юстиции три десятилетия, рассказывает:

— Люди обычно представляют тунеядца только как нигде не работающего субъекта. Между тем, паразитирующий элемент разнолик: он проходит по многим статьям уголовного кодекса. Тунеядец-пьяница часто садится на скамью подсудимых за кражу государственного или личного имущества граждан, грабеж, мошенничество, разбой, изнасилование, убийство и другие тяжкие правонарушения. Тунеядец — та питательная среда, которая порождает и будет порождать преступность.

С большим удовлетворением встретили все честные труженики новые законодательные меры борьбы против лиц, ведущих паразитический образ жизни. Широкое развитие получат воспитательно-трудовые профилактории, куда будут помещаться, так сказать, начинающие трутни. Это вам не Малые Петухи с добродушными и смирными селянами-воспитателями. Это солидные учреждения с солидной охраной, где трудиться придется полный восьмичасовой рабочий день с одним выходным в неделю. Белоручек научат полезным профессиям, сделают полезными членами общества.

К более упорным захребетникам-рецидивистам будут применяться меры, связанные с лишением свободы на срок до трех лет и обязательным лечением от алкоголизма.

От всех нас зависит, чтобы тунеядец постоянно чувствовал себя в своеобразной нравственной осаде, был начисто лишен источников паразитического существования. Не хочешь трудиться на свободе, работай под охраной в специально отведенных местах. Там мудрое правило «кто не работает, тот не ест» соблюдается без послабления.

…Общеизвестно, что труд превратил обезьяну в человека. Эта мысль имеет и верный обратный смысл: человек, уклоняющийся от труда, образно говоря, движется назад к обезьяне. Такой превращенец не имеет человеческих привязанностей и понятий. Для него пустые звуки долг перед обществом, родителями, семьей, детьми.

И чтобы остановить эту деградацию, нам надо быть жесткими, твердыми, непоколебимыми. Тунеядец — наш общий противник.

АНЖЕЛИКА И КОРОЛЬ

Из произведений классиков мировой литературы известно, что строптивые жены трудно поддаются перековке. Случается так, что того, который хотел перековать, самого перековывают. В этом на собственном горьком опыте убедился директор Васютинского станкостроительного завода Б. В. Король. Много лет он безуспешно пытается перевоспитать супругу Анжелику Эдуардовну, бухгалтера заводского детского комбината. Когда Борис Васильевич понял, что ни вовлечение жены в кружок политического просвещения «У карты мира», ни порицания у семейного очага не дают воспитательного эффекта, он решил прибегнуть к крайним мерам.

— Отныне буду говорить с тобой шершавым языком приказов, — объявил супруг непокорной половине. — Пусть тебя осудит общественность.

И вскоре потрясенные станкостроители читали гневный приказ своего руководителя:

«Мною замечено, что бухгалтер детского комбината тов. Король А. Э. неоднократно нарушала трудовую дисциплину, без уважительных причин не являлась неделю на рабочее место. За совершенные прогулы объявить тов. Король А. Э. выговор.

Директор завода Б. В. Король».

Однако и эта отчаянная мера не дала результата. В детском комбинате Анжелика Эдуардовна по-прежнему вела себя как в собственной кухне. Однажды, когда заведующая задержала ее с полной сумкой продуктов, изъятых из деткомбинатовского котла, блюстительница финансовой дисциплины кротко спросила:

— Вы, может быть, забыли, кто я? Да мне достаточно пошевелить пальцем, чтобы вы вылетели с работы. Улавливаете?

— Нет, — откровенно призналась заведующая. — За злоупотребления я вас буду наказывать, несмотря на то что вы жена директора.

А вскоре вышел очередной гневный приказ Б. В. Короля. В нем заведующая детским комбинатом, неоднократно награжденная за хорошую работу, рисовалась в самых мрачных тонах.

«Поведение заведующей, — гласил приказ, — пришло в противоречие с возложенными на нее трудовыми обязанностями. А посему приказываю нарушительницу от обязанностей заведующей освободить и с работы уволить».

Однако на этот раз всесильный директор попал впросак. Соответствующие организации признали приказ незаконным и предложили Борису Васильевичу оплатить заведующей вынужденный прогул. По логике вещей деньги следовало бы вычесть из зарплаты директора, но пострадало почему-то предприятие.

В связи с увольнением заведующей выплыли и другие малопривлекательные дела мятежной супруги. Оказалось, что Анжелика Эдуардовна на протяжении двух лет получает вторую должностную ставку в другом заводском детском саде. Когда на предприятие по этому поводу зачастили комиссии, Борис Васильевич вспомнил, что действительно жена приносит домой денег значительно больше, чем следовало ожидать. И вновь потрясенные станкостроители читали гневный приказ своего руководителя:

«Мною замечено, что бухгалтер детского комбината тов. Король А. Э. незаконно получает совместительскую ставку в детском саде, что является возмутительным. Во избежание нарушений финансовой дисциплины приказываю: 1. ликвидировать совместительство с 1 января сего года; 2. организовать в детском саде самостоятельный бухгалтерский учет.

Директор завода Б. В. Король».

Общественность предприятия напряженно ждала, чем окончится это единоборство. Кто победит? Руководитель завода или его непокорная жена?

Победила жена. Игнорируя приказ, она по-прежнему получала деньги за совместительство и даже публично похвалялась, что приказ мужа для нее не указ.

И тогда директор не выдержал. Его очередной приказ был выдержан в тонах оскорбленного мужского достоинства, попранного коварством и несправедливостью любимой женщины:

«Мною замечено, что бухгалтер детского комбината тов. Король А. Э. систематически уклоняется от выполнения моих приказов, по-прежнему получает незаконную ставку в детском саде. Главный бухгалтер завода идет на поводу у тов. Король А. Э. и не пресекает ее незаконную деятельность. Приказываю: объявить главному бухгалтеру строгий выговор.

Директор завода Б. В. Король».

Написание такого приказа требовало большой смелости, если принять во внимание, что должность главного бухгалтера — номенклатура министерства, и Борис Васильевич никак не вправе сочинять такие карающие бумаги. Кроме того, именно главный бухгалтер написала две докладные в министерство по поводу финансовых шалостей взбунтовавшейся супруги.

Нет, что бы вы ни говорили, а трудно быть принципиальным руководителем, когда под твоим началом трудится жена с таким крутым характером. Тут не поможет никакой приказ. Дело-то сугубо семейное.

ГОРДИЕВ САНУЗЕЛ

Недавно в нашей квартире иссякла вода. Собственно, она была, но засорились трубы и наглухо закрыли путь живительной влаге к водопроводным кранам и бачку «Эврика».

Естественно, мы кинулись к руководству жилищно-эксплуатационного участка за слесарем-сантехником.

— В запое они, — дружелюбно объяснило нам руководство. — Так что, гражданин, придется потерпеть.

— И долго?

— Нынче у них средний запой. Большой был накануне. К концу недели они обязательно должны быть.

К концу недели в квартиру постучалась небритая личность, назвавшая себя техником. Она мрачно прошествовала в ванную и, покопавшись там с полчаса, объяснила, что без гибкого шланга дело — труба.

— Никак нам нельзя без гибкого шланга, — проникновенно повторил «техник». — А шланг по нонешнему времени исключительный дефицит. Оно, конечно, поискать можно…

— Сколько? — спросили мы напрямик.

— Так сразу и не скажешь… По метражу труб определять надо. Опять же чистка, продувка,

Он снисходительно взял в качестве задатка три рубля и отбыл, грохоча растоптанными сапогами, в поисках редкого инструмента. Больше мы его не видели.

Проблему помогли решить сердобольные соседи.

— Вы что, с ума сошли — звать сантехника из ЖЭУ?! — поразились они. — Позовите Шкалика — он все сделает мигом.

Дядей Федей, или Шкаликом, у нас уважительно величают некоего гражданина, разбившего становище на углу гастрономического магазина. В квартиру он прибыл со скоростью бойца-горноспасателя, обвешанный полевыми сумками образца суровых военных лет.

Гибких шлангов у дяди Феди оказалось великое множество — на любой метраж. За половину воскресного дня мы вместе с ним переменили изношенные части труб, шайбы, прочистили всю систему. И вода забила весело и звонко, как из артезианской скважины. Уходя, Шкалик неприхотливо попросил семь рублей, пообещав и впредь оказывать водопроводные услуги.

Забегая вперед, скажу, что услуги дяди Феди понадобились ровно через неделю, когда я приобрел кухонный гарнитур «Кристалл». Изделие местных умельцев дает сто очков вперед любому импортному гарнитуру по практичности и красоте отделки. В набор входят чудо-мойка, вентилятор с бактерицидной лампой, пять дивных навесных и напольных шкафов, в один из которых вмонтированы часы и таймер, а также стол с табуретками. Плюс к этому огромный ящик с сантехническим оборудованием для подключения мойки. При виде этих деталей у человека, не получившего высшего технического образования, опускаются руки. Снова надо звать сантехника!

Однако бесчисленные звонки в различные объединения бытового обслуживания лишь вогнали в тоску:

— В штатах управления сантехников нет и не предвидится, — привычно ответили «добрые услуги». — Пробить дырки в стене — это мы можем, а с сантехническими работами справляйтесь сами.

К счастью, дядя Федя оказался на месте. Потребовав задаток в 1 рубль 42 копейки, он кинулся в магазин и через пять минут был готов к жаркой работе.

Однако при взгляде на мойку сантехник-любитель ударил кепкой-шестиклинкой по носку сапога.

— Много делов, хозяин! Да еще сварка требуется. Тут надо звать корешей. Установка обойдется в одну бумажку.

Одна бумажка — это пятьдесят рублей. Впрочем, ради нового гарнитура пойдешь на все. Но вот беда: фигура Шкалика не вызывала доверия. Одно дело поручить ему водопроводный кран и совсем другое — изящную дорогую мойку.

Но тут в квартиру зашли те же сердобольные соседи и не стесняясь задумчивого дяди Феди, посоветовали:

— Да вы пригласите Эдуарда Львовича. Сделает вмиг и возьмет недорого.

Эдуард Львович относится к новому поколению вольноопределяющейся технической интеллигенции. После окончания института он практикует на дому.

Эдуард Львович пришел в американском джинсовом костюме, с японским портфелем-дипломатом, трезвый, как стекло, пахнущий нежными французскими духами.

— Эту работу я берусь сделать. Угодно вам выплатить мне двадцать пять рублей? Благодарю вас!

И действительно, деловой, немногословный Эдуард Львович, обрядившись в аккуратный черный халат, за два часа установил мойку, показал нам, как и что включать.

Неискушенному читателю может показаться, что из маленьких неурядиц автор пытается раздуть невесть какую проблему. Но в том-то и дело, что подобные бытовые катаклизмы ежедневно потрясают тысячи граждан. Лопнувшая труба, неисправный сливной бачок, протекающий кран, установка кухонного гарнитура превращаются в форменный кошмар, если под рукой не окажется дяди Феди или Эдуарда Львовича.

Что же происходит на ремонтно-восстановительном водопроводном и канализационном фронте? И что это за таинственная секта сантехников, которые как бы существуют и как бы нет?

Сразу оговоримся: мы далеки от намерения обвинять и хулить всех сантехников. Безусловно, среди них много передовых и достойных. Но вместе с тем надо признать, что наряду с ними имеются и непередовые, и недостойные.

Рядовой массовый слесарь-сантехник принадлежит к удивительной породе людей. В глухую древность представители этой породы ходили халтурить из варяг в греки. В наше время они скитаются в поисках непыльного заработка внутри страны, поскольку путь к грекам связан с пограничными формальностями. Эти летуны перебрали все профессии от мореплавателей до плотников. Их трудовые книжки толщиной в солидный роман вызвали бы зависть любого члена клуба кинопутешествий.

Должность сантехника прельщает вольных сынов служебной квартирой, обильной мздой квартиросъемщиков и полной безответственностью. Уволенный из одного ЖЭУ, «специалист широкого профиля» идет в соседнее, пока круг не замыкается и не начинается второй заход. Халтурщик отлично осведомлен, что в городах острый дефицит сантехников и его всюду примут с распростертыми объятиями.

— Сантехники мы, — рекомендуется похмельный дядя в очередном участке жилищно-ремонтного треста. — Желаем, так сказать, внести свой посильный вклад.

— Дорогой мой человек! — с жаром жмет ему руку начальник. — Ну, выручил, ну, спасибо!

И вручает ключи от служебной квартиры, и выписывает аванс на поправку головы.

Добавим, что иной так называемый сантехник смыслит в этом тонком деле столько же, сколько, скажем, в квантовой механике. Тут уж и речи нет о технически грамотной профилактике водопроводных и канализационных систем. Успеть бы спасти жилой фонд от наводнений, которые с закономерностью стихийных бедствий обрушиваются то на один, то на другой дом…

А выход из заколдованного круга, между прочим, есть. Ведь существует же могучая система профессионально-технического образования с густой сетью училищ. Они призваны готовить отличные кадры, в том числе и современных, технически грамотных сантехников.

Однако по горькому признанию руководителей профтехобразования, с подготовкой таких мастеров получается конфуз. Никто не пропагандирует среди молодежи эту профессию, не укрепляет ее престижность. Даже в специализированных училищах будущие сантехники составляют лишь треть всех учащихся. Рассказывают, что несколько лет назад одно такое учебное заведение возглавил некий деятель, который под горячую руку любил называть учащихся ассенизаторами, чем и воспитал у них стойкую неприязнь к будущей профессии. В его бытность началось массовое бегство молодежи в другие группы училища.

К этому следует добавить, что ни одно профессионально-техническое училище не готовит сантехников для организаций, подведомственных местным Советам. Неудивительно, что обширную брешь в производственных жилищно-ремонтных трестах затыкают первым подвернувшимся молодцом или многочисленной когортой совместителей.

Гордиев санузел, в отличие от мифического узла, мечом не разрубишь. Быт требует современного специалиста, который просто так не появится. Его надо готовить. Как, скажем, сталевара, токаря или наладчика автоматизированных систем.

РАЙ НА ПЯТНАДЦАТЬ СУТОК

Пашка Тигролапов, исчадие нашего двора, вернулся после пятнадцатисуточной отлучки совершенно преображенным. Щеки его полыхали свекольным румянцем. С Пашкиной физиономии сошли синяки, полученные в честной трамвайной драке, и он почти походил на порядочного человека.

Вечером в беседке для домино Тигролапов провел пресс-конференцию. Потягивая из большой бутылки, именуемой огнетушителем, вермут красный крепкий, Пашка весело рассказывал.

— Ну, дают! — жизнерадостно кричал он на весь двор. — Вот где, братцы, курорт! Живи на полном государственном

— Заливаешь, Пашка, — сомневались слушатели — Как там ни толкуй, а на казенных нарах — это не то что у тещи на блинах. Да и вкалывать заставляют.

Тигролапов ловко швырнул пустой «огнетушитель» в кусты и ударил себя в грудь.

— Ты сюда гляди! Похож я на человека, который вкалывает? У меня ремень на животе не сходится — самому противно. Мы там как просили: «Разрешите, гражданин начальник, выйти на расчистку снега. Все разминка». А он ни в какую. «При недокомплекте штата, говорит, не могу выделить для вас конвоиров. А отпускать одних не имею права. Так что сидите и отдыхайте».

— А чем занимались?

— Больше тихими играми. Очко, бура… С перерывами на обед и сон.

— Ну, Пашка, ну, артист! — восхищались собутыльники. — Ловко сочиняешь…

Между тем Тигролапов, при всей его сомнительной репутации пьяницы и дебошира, рассказывал правду. Под его свидетельством могут подписаться хулиганы, отбывающие срок от пяти до пятнадцати суток ареста. Попадая под замок, они убеждаются, что страхи перед камерой сильно преувеличены. По сути дела, исправительное учреждение напоминает средней руки турбазу с простой, но здоровой пищей и вольным распорядком дня, включая прогулки на свежем воздухе. О принудительном труде тут не может быть и речи по тысяче причин.

Возьмем рядового дебошира, в пьяном виде пристающего к прохожим или организующего большое семейное представление. Доставленный в горотдел милиции, он вызывает у его начальника состояние неуверенности и расстройства. Надо изыскивать в местном бюджете деньги на содержание и кормление нетрезвого гостя и, кроме того, в течение энного количества суток охранять его. Конечно, работники милиции обязаны выписывать постановления о взыскании по месту работы хулигана средств на его пребывание за решеткой. Но это связано с бумажной писаниной, повторными запросами, на что не хватает ни времени, ни людей. Недосуг руководителям горотдела организовать и фронт работ для «новоселов», чтобы трудовой терапией перековать их скандальную сущность. В итоге хулиган прочно сидит на иждивении города.

Между тем множество объявлений службы трудоустройства пламенно заклинают прохожих поступить на работу. Агитацию за новые кадры ведут руководители предприятий, учреждений и организаций, которые в условиях нынешней демографической ситуации готовы на руках внести недостающие кадры в родные стены.

Конечно, мы не предлагаем ставить мелкого хулигана или спекулянта за пульт управления электронно-счетной машины. Но почему не дать им в руки метлу, совковую лопату или молоток для сколачивания ящиков? Почему исполкомы горсоветов берут на свои плечи бесплатный прокорм содержащихся под стражей по указам о мелком хулиганстве и мелкой спекуляции? Ведь только за год выплаты из городского бюджета на пансион этой отдыхающей публики составляют несколько тысяч рублей.

И пока в горотделах милиции решают эти заколдованные вопросы, Пашка Тигролапов подумывает о том, не угостить ли какого-нибудь слабосильного прохожего очередной зуботычиной, дабы продолжить курс отдыха.

Между тем почему не провести такой эксперимент: заставить трудиться мелких хулиганов и спекулянтов по месту их основной работы на предприятиях, в учреждениях или организациях? Приводят его, протрезвевшего и присмиревшего голубчика, в родной коллектив свои же дружинники с красными повязками на рукавах. Вечером под конвоем общественников — назад, в знакомую камеру. Подобный эксперимент при самой широкой гласности дал бы большой воспитательный эффект. Ибо шел бы на смену нарушитель порядка и возвращался обратно с «почетным эскортом» на глазах у всех, как сквозь строй. Заработанные деньги, за вычетом содержания, естественно, перечислялись бы в городской бюджет.

После такой моральной и трудовой терапии даже у Пашки Тигролапова пропадет охота повторить «курс отдыха». И внукам закажет, и правнукам!

КОЛ С МИНУСОМ

Говорят, с директором машиностроительного завода Козодуевым приключился такой казус. Пошел он по местному базару поискать кой-какого товару. Для домашнего хозяйства. В один ларек зашел — голо, в другой — шаром покати.

— Из товаров домашнего обихода можем предложить навес, — приветили продавцы. И, скликав грузчиков, выволокли на прилавок серо-буро-малиновую штуковину в два пуда весом.

— По добротности не уступает лучшим мировым образцам, — похвалили продавцы. — Мы на такой же базарные ворота навесили — выдержал. Штука долговечная!

Хотел было Козодуев попросить книгу жалоб да накатать гневный протест против затоваривания магазинов металлическим хламом. Но, приглядевшись, спохватился: на чугунной орясине стояло клеймо его родного предприятия.

Навес Горноуральского завода для дверей, калиток и крепостных ворот давно стал изгоем среди ширпотреба. При одном его упоминании бледнеют ко всему привыкшие ветераны прилавка. Дело в том, что покупатель решительно и бесповоротно отказывается покупать металлические уродины, а Козодуев упорно выпускает их. Руководству завода они полюбились главным образом своим весом, который ощутимо ложится в план выпуска товаров народного потребления. Сейчас магазины не стали брать навесы, но на заводе нашли выход: посылают их в порядке шефской помощи совхозам и колхозам. Коровам и свиньям безразлично, на каких навесах крепятся ворота ферм.

Если бы собрать изделия отнюдь не народного потребления, выпускаемые предприятиями города Горноуральска, и их руководителей, получилась бы впечатляющая картина.

— Внимание, товарищи! — взволнованно начал бы экскурсовод. — Мы на выставке забракованного ширпотреба. Прошу вас, Злоказов, продемонстрировать новинку.

Директор электролампового завода застенчиво вынимает из-под полы большой раздвижной гаечный ключ, напоминающий ломик-фомку.

— Обратите внимание на поверхность ключа, — снова включается экскурсовод. — Никакого намека на полировку или осветление! Типичная отливка с заусенцами. Помимо основного назначения может использоваться как рычаг для отжатия двери квартиры при потере ключа… А теперь предлагаю вашему вниманию еловый кол для изгороди, освоенный нашим рудником.

Присутствующие пытливо и уважительно осматривают кол. Пояснения дает директор Грудастый.

— Выпуск этого изделия, — с затаенной гордостью говорит он, — стал возможен лишь с началом научно-технической революции. Используя передовую технику и технологию, мы изготовляем дреколье в широких масштабах. Образно говоря, нашей продукции вполне хватит, чтобы построить забор от Земли до Меркурия!

Экспонаты следуют один за другим. Большое впечатление производит пушка-зажигалка, выполненная также в чугуне. Впечатляет она ценой. Объясняется это тем, что зажигалку для пушки местные умельцы покупают в розничной торговой сети, что сразу удваивает стоимость сувенира. Робеет покупатель и перед весом пушки-зажигалки: ее не выдержит никакой стол и для установки сувенира требуется специальный фундамент.

Из немирной продукции привлекают внимание лук и стрелы, а также тарелочки для стендовой стрельбы производства мебельной фабрики и фарфорового завода. Несмотря на уникальность этих товаров, прихотливые покупатели не спешат поупражняться ни в лихой стрельбе из лука, ни в молодецкой пальбе по тарелочкам.

Да, что ни говорите, а загадочен этот покупатель! Он требует в

Пусть поймут меня правильно. Не все руководители предприятий выпускают жуткие неликвиды. Многие из них делают чудные вещи, за которыми покупатели встают в очередь. На которые и самому поглядеть приятно, и другим показать не стыдно. Руководители Горноуральского радиозавода организовали производство отличных торшеров, люстр, настольных ламп, бра. Чтобы добиться качественного стекла, они протянули руку помощи хиреющему стекольному заводику: купили нужные машины и оборудование, организовали конвейер, присматривать за которым прислали своих инженеров. Выгода получилась взаимная.

Нравятся потребителям электрогитары, пылесосы, деревянная посуда «под хохлому». У заботливых хозяев предприятий созданы специальные участки и цехи для выпуска изделий массового спроса.

Конечно, для всего этого нужны инициатива и упорство. Куда проще изготовлять аляповатые фотопейзажи и словно вырубленные шальным топором деревянные подставки для салфеток, как это делает Горноуральская фабрика канцелярских товаров. Когда потребитель гневно забраковал эту деловую древесину, на фабрике быстро перестроились и запустили в поток бумажные веера.

Нехватка товаров порождает путешествия за тридевять земель. В лесной Горноуральск из разных концов страны едут самые чепуховые, но крайне необходимые поделки вроде деревянных толкушек, черенков для молотков и напильников, топорищ, досок для разделки мяса, полочек для книжных стеллажей, которые можно и нужно делать в индустриальном и лесном краю.

Нужна продуманная система наказания бракоделов, которые по-прежнему прячутся за «его величество вал», рапортуя о выполнении плана по выпуску продукции широкого потребления в рублях и тоннах. Нужна продуманная система поощрения инициативных руководителей и трудовых коллективов, которые наряду с основной продукцией осваивают и производят товары высокого качества и действительно нужные людям.

Еловым колом и сувенирной пушкой от покупателей не отгородишься!

СПЕЦМОЛОКО ДЛЯ БАНКЕТА

Гражданина, пришедшего в ресторан с трудовым рублем, отличает похвально жесткий режим экономии. Он берет меню в тисненом переплете, как сапер мину-ловушку. Еще не успев съесть луковый салат и запить его пивом местного розлива, гражданин прикидывает, во сколько ему обойдется пиршество. На трудовые сбережения не будешь нанимать цыганский ансамбль, поить лошадей шампанским и одаривать швейцаров хрустящими четвертными. С кровным рублем расстаются трудно, как с первой любовью.

И совсем другое дело, когда гражданин идет в ресторан повеселиться на государственный счет. Его надежно подпирает могучая учрежденческая касса. Чувствуя неограниченный кредит, рядовой участник банкета опустошает пиршественный стол, как Мамай. На симпозиумах, торжественных слетах, встречах, форумах, юбилейных посиделках вино льется рекой. Лошадей здесь не поят шампанским только потому, что конское поголовье в индустриальном крае сошло на нет. Не так давно в некоем городе имела быть педагогическая конференция. Устроитель конференции товарищ Петухов доверительно намекнул заведующему районо Малому:

— Конференция будет напряженной и трудной. Члены президиума, сами понимаете, на одних педагогических идеях не протянут. Нужна солидная кухня.

— А где же взять деньги? — испугался Малый.

— Думайте, коллега, — снисходительно потрепал его за университетский значок Петухов. — Недаром вам доверили воспитание молодежи.

И Малый оправдал возложенные на него надежды. Он оплатил счета якобы за питание трехсот школьников-спортсменов. На эти деньги в фешенебельном ресторане были заказаны плотные обеды на тридцать персон, а также благородные хмельные напитки. Членам президиума все это доставили в комнату, смежную со сценой, где они могли пить и закусывать без отрыва от хода конференции.

Многочисленные факты организации банкетных торжеств на государственный счет показывают, что поводы для гульбищ могут быть самыми разнообразными. Веселятся по случаю победы в соревновании и присвоения призов, обмывают как значительное перевыполнение производственного плана, так и значительное его недовыполнение.

Да, кое-где банкетное дело ставится, по сути, на промышленную основу, поскольку в нем участвуют солидные предприятия, обладающие неограниченными финансовыми возможностями. Деньги они переводят на счет какого-нибудь крупного ресторана, который и становится пунктом для проведения торжеств. Чтобы организаторов не застигли врасплох, они хитроумно маскируют финансирование пьяных посиделок. Директор металлообрабатывающего завода перевел крупную сумму в ресторан за спецмолоко для рабочих вредных профессий. Местные остряки сразу же окрестили его молоком от бешеной коровы. Руководители другого предприятия спецмолоко заменили спецжирами от той же коровы.

От крупных городов не отстают и сельские районы. В одном из них данью были обложены не только колхозы и совхозы, но и мелкие организации, с которых брали по присловью: «с худой овцы хоть шерсти клок». Деньги сосредоточивались в чайной районного центра, где и проходили знаменательные встречи.

Нельзя не процитировать акт о списании средств, составленный в мягких лирических тонах:

«Банкет, в котором участвовали шестьдесят наших представителей и двадцать гостей из соревнующегося с нами района, прошел под знаком единения и высокого морального содружества. Он, безусловно, послужит новому творческому подъему трудовой активности».

Задушевный стиль акта легко понять, если принять во внимание, что на застолье ушла не одна тысяча рублей. «Столичная», коньяк, «Советское шампанское» в сопровождении множества разносолов поглощались весело и нагло, поскольку участники банкета лично не уплатили за пиршество ни копейки.

В рабочей записи селькора банкеты в районном центре выглядят так:

«25 апреля. Банкет на тридцать персон. На каждую персону пришлось по бутылке коньяка, бутылке шампанского и две бутылки чешского пива.

21 июня. Банкет на шестьдесят персон. После разъезда гостей истопник чайной Михалыч свез в магазин короб бутылок, что дало ему возможность опохмеляться ровно три дня.

18 августа. Застолье на сто персон. Михалыч упросил знакомого механизатора подпятить к чайной тракторную тележку. Подсчитав выручку, таросдатчик решил, что старость его обеспечена».

А теперь, как любят говорить счетные работники, подобьем сальдо, Выборочная проверка в ряде городов и районов показывает, что на всякого рода гульбища расходуются десятки тысяч рублей. И если не ударить по гулякам теми же самыми тысячами рублей, которые они так беззастенчиво пропивают и проедают, эпидемии не будет конца.

Надо бить по личному карману — самому болезненному месту обывателя!

УЧЕНАЯ ДЫРКА

Время от времени широкую общественность настигает неотсортированная информация об очередном медицинском чуде. Кажется, еще совсем недавно потрясала воображение граждан бабушка Аграфена, творившая исцеления при помощи глиняного горшка и разрыв-травы, произрастающей тут же за окном в картофельных бороздах.

Бабушкин способ был завидно прост,

Да и сам сегодняшний исцелитель мало похож на бабушку Аграфену, за недосугом не окончившую ни университетов, ни академий. Модный чудотворец, как правило, дипломирован, имеет ученые степени и, кроме того, пухлую пачку восторженных рекомендательных писем.

Совсем недавно один город облетела сенсационная новость: в скромной гостинице буквально на считанные дни остановилась знаменитость из Москвы, доктор медицинских наук Б. Л. Семикуров. Уставший от славы и докучливых страждущих, он не велел пускать к себе никого, не отвечает на телефонные звонки и даже обедает в номере.

Новость рассказала в магазине дама, которой посчастливилось в свое время познакомиться со знаменитым доктором. Это помогло ей прорваться через все рогатки и лично встретиться в гостинице с легендарным знакомым.

— Это потрясающе! — взволнованно говорила она. — Для доктора нет неизлечимых болезней. А вообще он специализируется на параличах. Борис Леонович изобрел лекарство и где-то, кажется в Бразилии, получил патент. Между прочим, лекарство страшно дорогое, да и метод Семикурова не прост. Но уж зато…

— А нельзя ли встретиться с Борисом Леоновичем? — умоляющим шепотом спросила одна из женщин. — У моей родственницы паралич…

— Попробую, но не уверена. У доктора время на вес золота.

Однако исключительно занятый Семикуров время выкроил и даже сам приехал к пациентке. Меряя квартиру энергичными шагами и прищелкивая пальцами левой руки, как инспектор Томин, он внушительно говорил:

— Мой способ лечения называется методом некроактивантной терапии. Если популярно, то суть его состоит в том, что я ежедневно делаю больному пятнадцать уколов вдоль позвоночного столба. Курс рассчитан на полмесяца. Мой ежедневный гонорар — двадцать пять рублей. Деньги вперед. Согласны на данные условия?

Родственников несколько покоробила жесткая определенность, но они согласно кивнули головой.

— Кроме того, — все так же энергично продолжал доктор, — вы просверлите отверстия в подоконниках, рамах и всех имеющихся дверях, включая и те, которые ведут в ванную и санузел.

— Как «просверлите»! — тихо ахнула хозяйка, всплеснув руками. — Зачем портить квартиру — ведь дырки останутся?!

— То, что вы называете «дырками», — снисходительно объяснил Борис Леонович, — имеет четкий научный термин: штрековая вентиляция. Она нужна для правильной циркуляции воздуха в помещении, где содержится больной. Штрековая вентиляция входит составной частью в мой метод. Прошу также не вздрагивать, когда я буду ставить уколы.

Дырки хозяева просверлили коловоротом, но вот вздрагивать начинали всякий раз, когда знаменитость бралась за шприц. Судя по стонам больной, уколы были не сахар. Плюс к этому после них на теле оставались шрамы.

— Очень хорошо! — даже ликовал доктор, когда родственники попеняли на телесные изъяны больной. — В моем методе данные шрамы по-научному называются бляшками. Чем они отчетливее на коже, тем сильнее эффект выздоровления. Кстати, для омолаживания организма я сам делал себе такие уколы. Видите мои бляшки?

И ученый с милой непосредственностью распахнул импортную сорочку.

А пациенты и пациентки между тем прибывали. Прямо в гостинице на курс лечения было записано сразу несколько человек. И родственникам тоже было предложено загодя сверлить отверстия в подоконниках, рамах и дверях и не вздрагивать во время процедур.

Всем, естественно, очень хотелось узнать, какое лекарство применяет научное светило. Но Борис Леонович сразу пресек подозрительное любопытство, сославшись на промышленный шпионаж. Он не только готовил шприц в пустой комнате, но и уносил с собой использованные ампулы.

Постепенно расширялся и круг болезней, которые Семикуров брался вылечить раз и навсегда. Среди обратившихся к нему многочисленных пациентов с обычным набором современных недугов был и некий летчик, пожелавший похудеть на десять килограммов ввиду скорой аттестационно-медицинской комиссии. После первых же двух сеансов, восприняв тридцать уколов «вдоль позвоночного столба», летчик похудел не на десять, а на пятнадцать килограммов. Это был единственный случай чудесного «выздоровления».

От метода некроактивантной терапии у доверчивых людей образовались бреши в финансах, дырки в квартирах и хуже всего — отметины от уколов. К тому же Борис Леонович, собравший в городе обильную денежную жатву, заторопился в столицу по неотложным ученым делам.

Как водится в таких случаях, обманутая общественность ахнула и села за сочинение обличительных жалоб в различные инстанции.

Местные медики сразу же определили, что таинственное и страшно дорогое лекарство, которым так конспиративно пользовался исцелитель, можно купить в любой аптеке: в его состав входит хлористый кальций и сульфат магния (магнезия). Авторитетная комиссия установила, что так называемый метод некроактивантной терапии современной медицине неведом. Врачи, обследовав многих пациентов убывшего гастролера, меланхолически отметили: проведенный курс лечения не оказал никакого влияния на течение основного заболевания.

Недоумение вызвала новинка и в Министерстве здравоохранения СССР. Оттуда сообщили, что никаких методик лечения периферической и центральной нервной систем, предложенных Б. Л. Семикуровым, Министерство здравоохранения СССР не утверждало.

Попутно выяснились и некоторые штрихи из бурной биографии нашего героя. Наиболее выпуклый из них — калейдоскоп мест работы. Доктор медицинских наук трудился в десятках учреждений и организаций — «от финских хладных скал до пламенной Колхиды». В последней ему крупно не повезло. Работая в Абхазской АССР, неосторожный врачеватель был изобличен в вымогательствах денег у больных, а также материалов для строительства солидной дачи. Снятый с должности, Семикуров перебрался в другую больницу. По этому поводу в местной газете был опубликован фельетон под заголовком «Вымогатель не наказан».

Сидя в своей московской квартире или на благоприобретенной южной даче, любитель дырок рассылает в органы прокуратуры письма, толстые, как кандидатские диссертации. В них он гневно обличает бывших пациентов, называя их не иначе как бандой клеветников. Автору очень не хочется возвращать гонорары множеству больных из множества городов, и он действует по принципу «держи вора».

К жалобам-фолиантам приложены теплые отзывы-рекомендации. Многие из них принадлежат перу некоего доктора медицинских наук из Грузии. Он называет Бориса Леоновича исключительно «эрудированным невропатологом», особенно отмечая научный труд коллеги «Об изменении вегетативной нервной системы при элементном истощении». В заключение автор призывает именовать коллегу специалистом с большой буквы.

После таких пышных отзывов появились гамлетовские сомнения в славных рядах самой прокуратуры. По какой статье уголовного кодекса привлекать к ответу дипломированного чудотворца? За мошенничество? Был бы он рядовой проходимец, а то доктор наук… За врачевание? Нельзя, имеет право… За частную практику без патента? Опять ничего не получается — это дело не прокуратуры, а финансовых органов…

…Можно понять тяжело больного человека, который готов поверить любому слуху об очередном чудесном «исцелении»

БУМЕРАНГ

Перед началом занятий учитель истории Мосин-Сушкин, высокий, худощавый, похожий в профиль на большого дятла, заходил на почту. Он доставал из портфеля самодельный пакет, тщательно осматривал места склеек и протягивал в окошко.

— Опять заказным? — привычно спрашивала девушка.

— Там написано, — хмуро ронял Никифор Ильич и, проверив квитанцию, спешил к выходу.

На улице свирепствовала весна. На голову историка пикировали грачи. Вровень с горизонтом висело круглое новое солнце без протуберанцев и пятен.

Но чары весны Мосин-Сушкин игнорировал. Душу великого склочника переполняла острая неприязнь к соседям, гонителям свободы и демократии. Они свили осиное гнездо в домовом комитете и в школе, принуждая Никифора Ильича отказаться от светлых идеалов справедливости. Шагая на прямых ногах через лужи, он мысленно повторил самое сильное место из только что отправленного письма:

«Председатель домкома Хворостинин, этот душитель элементарных гражданских прав квартиросъемщиков, фактически узурпировал власть, поскольку избран без наличия кворума. Да и вообще этот так называемый «председатель» задался целью организовать травлю моего сына Даниила. Стоит ему выйти на улицу, как председатель домкома вкупе с другими политически отсталыми жильцами создают вокруг него невыносимую атмосферу, попахивающую физическими воздействиями. На поводу у Хворостинина идет и директор школы Сивкин».

При мысли о сыне историк болезненно застонал.

— Конечно, Даня не всегда уважителен к взрослым, — пробормотал он. — Но, с другой стороны, эти субъекты и не заслуживают уважения.

Не далее как вчера Хворостинин, глядя на Мосина-Сушкина снизу вверх, тоскливо пожаловался:

— Вы меня правильно поймите, Никифор Ильич, но ваш Даня, извините, прищемил в подъезде кошку. И по-моему, ему нравилось, как она визжала. А потом это нападение на цветочную клумбу…

В авоське Хворостинина противно звякали бутылки из-под кефира. Весь его председательский облик был невыносим историку.

— Нет, гражданин Хворостинин, вам надо жаловаться на себя! Ваши необоснованные придирки я решительно отметаю. Где волейбольная площадка?

— Не делайте ход конем. Ребенок хулиганит, мучает животное, а вы мне про волейбольную площадку.

— Да, про нее. Именно отсутствие спортивной работы пробуждает в детях звериные инстинкты.

— Но ведь эту площадку вы же и заняли под гараж!

— Ах, вы и гараж вспомнили! Нет, гражданин Хворостинин, мы будем беседовать в другом месте.

Мысль перенесла Мосина-Сушкина в кабинет директора школы. Мог ли директор оградить своего подчиненного от хворостининских интриг? Мог, но не захотел. Больше того, в кабинете состоялся возмутительный разговор. Мосину-Сушкину ставилось в вину не только якобы плохое воспитание сына, но и порочный, видите ли, стиль преподавания. Директору, видите ли, не понравилось, что тему гражданской войны он, Мосин-Сушкин, иллюстрировал художественными примерами из кинофильма «Неуловимые мстители». Вот она, благодарность за новаторство! Нет, не зря историк писал в своем только что отправленном послании:

«Пусть директор придет в мой класс и проведет урок на ту же тему. Вот тогда ученики скажут, кто из нас лучший преподаватель. Где мы живем, по каким принципам? Или вместо законов нам дан директор Сивкин?»

Вспомнился и неприятный разговор в учительской:

— Мы, Никифор Ильич, устали от ваших жалоб, — твердо сказал директор. — Шесть проверочных комиссий! От вашего склочного характера никому нет спасения!

— Прошу не оскорблять! — возмутился Мосин-Сушкин. — Я имею право отстаивать свое мнение. Я и на вас найду управу. На всех управу найду!

И только на Даню управу найти не удалось. Вечером, обдумывая очередное письмо в вышестоящий орган, Мосин-Сушкин не заметил, как подкравшийся Даня ловко прицепил к сиденью стула ежа, сделанного из канцелярских булавок. Устало плюхнувшись на стул, папаша точнехонько угодил на жуткие колючки.

Крик Дани, получившего полновесную оплеуху, эхом отозвался на всех этажах дома. Прибавив сыну и подзатыльник, Никифор Ильич не подумал о последствиях карательной операции.

А они, последствия, не замедлили объявиться. Через неделю Никифор Ильич получил сразу три повестки. Одна приглашала его на товарищеский суд при домовом комитете, другая — на заседание административной комиссии райисполкома и третья — в прокуратуру по делу о нанесении гр-ну Д. Н. Мосину-Сушкину средних телесных повреждений.

«Писательская» практика отца пошла Дане на пользу.

ШЛЯПКА ПО КРУГУ

Заведующая отделом галантерейных товаров самого крупного в городе универмага Л. Н. Богатырева, женщина худая и нервная, привычно глотнула валерьянки и приказала звать руководителей секций.

— Что, к нам едет ревизор? — зашелестел по прилавкам испуганный вопрос.

— Успокойтесь, девочки, — болезненно поморщилась Лидия Николаевна. — Я собрала вас совсем по другому поводу. Как и следовало ожидать, наша Лариса Михайловна несколько увлеклась…

— Сколько? — тревожно выдохнул кто-то из переднего ряда.

— На этот раз потянет на годовой оклад. Сами понимаете, Ларису Михайловну надо спасать. Предлагаю пустить шляпку по кругу. Вопрос согласован лично с Анатоль Анатольевичем…

В модный женский берет а ля Рембрандт посыпались рубли и трешницы. Кинула туда, сколько смогла, и сама увлекающаяся Лариса Михайловна. Параллельно сбор пожертвований начался в других отделах. Весь более чем тысячный коллектив торгового предприятия зашарил по карманам, забегал по родным и знакомым.

Лариса Михайловна Рябоконь, о которой вела речь заведующая, по праву считалась «болью» центрального универмага. Заведуя здешним табачным киоском, она превратила его в развеселое кафе-минутку. В подсобном помещении с утра до вечера пили и закусывали. На чашку водки сюда спешили грузчики, продавцы магазина, коренные городские тунеядцы. Выручка от продажи табачных изделий пропивалась неброско, но со вкусом. Иногда из глубин киоска выплескивалась в торговые ряды раздольная проголосная песня. Шарахались не только покупатели, но и сам деликатный Анатолий Анатольевич Рубакин, изредка проходивший здесь с инспекторской проверкой.

В минуты редкого протрезвления Рябоконь безуспешно пыталась смекнуть, сколько же пропито казенных денег и дано взаймы знакомым собутыльникам. Но голова наотрез отказывалась соображать. Тогда киоскерша вырезала тайные отверстия в коробках, вынимала оттуда сигареты. Во время редких проверок она отчитывалась порожними блоками. И вот комиссия в составе товароведов с горечью убедилась, что коробки безнадежно пусты.

Коллектив универмага облегченно вздохнул, когда в берете собралась требуемая сумма недостачи, а Лариса Михайловна была уволена от греха подальше по собственному желанию. Но радовался коллектив рано. При передаче киоска новой работнице выяснилось, что не хватает еще одного оклада. Тут пришлось самому директору универмага взять в твердые мужские руки нелегкое дело сбора новых пожертвований. Опять

Недоверчивый читатель может спросить: а какой смысл работницам торгового заведения и его директору покрывать из своей зарплаты винные долги жуликоватой киоскерши? Не проще ли взыскать ущерб с растратчицы через судебные органы?

Смысл, скажем по секрету, имеется прямой. Начать хотя бы с того, что при непогашенных растратах, хищениях и недостачах рядовым торговым работникам и солидным руководителям не видать как своих ушей месячных, квартальных, годовых и иных премий. Кроме того, каждый нехороший случай, ставший известным за родными стенами, кладет чернильную тень на репутацию прославленного, передового, безукоризненного центрального универмага, каким он считается в высоких инстанциях, откуда льется премиальная благодать.

— Мы горды тем, что в нашем дружном, спаянном коллективе сведены на нет растраты и хищения, — любит поделиться опытом директор торгового предприятия. — Отсюда и классные места в соревновании, и заслуженная слава.

— Ну, а случай с Рябоконь?

— Чрезвычайное происшествие. В семье, знаете ли, не без урода.

Но повседневная действительность мало вяжется с этими мажорными объяснениями. Дружный, спаянный коллектив передовой точки чуть ли не каждый день сотрясают скандальные подземные толчки, которые гасятся своими силами. Особенно не везет отделу галантерейных товаров, где недостачи стали железной закономерностью. Недаром Л. Н. Богатыревой ревизоры снятся по ночам.

В магазине все вплоть до уборщиц знают, когда и в каком именно отделе будет проводиться учет. Таким образом, всегда хватает времени, чтобы встретить незваных гостей во всеоружии.

Ждали как-то проверку в секции «Женский конфекцион». По распоряжению заведующей продавцы срочно провели самоучет, обнаружив при этом недостачу на сумму не то чтобы большую, но приличную. Эти деньги тут же были собраны, оприходованы как дневная выручка. К моменту прибытия товароведов в отделе наблюдался полный ажур.

Подобная генеральная репетиция состоялась и в секции «Женское пальто». Недостачу здесь тоже возместили, пустив шляпку по кругу.

Можно привести немало примеров, когда, чтобы не выносить сор из избы, из магазина с миром отпускали вконец проворовавшихся жуликов. Когда, чтобы скрыть недостачу в одном отделе, закупали товар у соседей — от зажигалок до бюстгальтеров. И опять блистало отличными показателями образцовое предприятие торговли. И еще дружнее смыкали ряды некоторые нечистые на руку продавцы, связанные круговой порукой. Честные же работницы помалкивали, боясь идти против течения, потерять премиальные, которые намного превышали пожертвования.

Решая дела по-семейному, Анатолий Анатольевич, несмотря на деликатность, изволит гневаться, когда ему пытаются указать на неблаговидные дела. После разоблачения киоскерши директор запретил своим работникам являться по вызову следователя.

— Можете разговаривать с ним только по воскресеньям, — безапелляционно заявил Рубакин. — Я не имею права поставить передовое предприятие под угрозу невыполнения плана.

Кроме того, со свидетелями был проведен соответствующий инструктаж о том, что и как говорить, что и как замолчать.

Мы не уверены, что и сейчас в центральном универмаге не ходят по кругу дамские шляпки. Какую блудную дочь спасают на этот раз в передовом прославленном коллективе?

МИТРОФАН НА ОРБИТЕ

Если бы Митрофана Простакова чудом перенести из непросвещенного восемнадцатого века в эпоху всеобщего обязательного среднего образования, последовали бы волшебные перемены. Митроха по кличке Серый отрастил бы локоны до седьмого шейного позвонка, завел джинсы, перетянутые конским подбрюшником, и лихо ударил по электрической семиструнной.

Конечно, мы далеки от мысли представить этого преображенного Митроху отличником учебы. Его остервенелое нежелание овладевать знаниями — привычка непреодолимая. Но мы уверены, что как ни глуп Митрофан, он не рискнул бы делать неосторожные заявления типа: «Не хочу учиться — хочу жениться».

— Нельзя так говорить, друг мой, — укоризненно сказала бы ему маменька. — Сейчас, друг мой, иные времена. Сейчас без диплома или, на худой конец, аттестата о среднем образовании тебя в порядочный дом и на порог не пустят. И невесту за тебя не выдадут. Будешь до седых волос играть в подъезде на гитаре.

— Но, маменька, что же мне делать? — тоскливо воскликнул бы юный Простаков. — У меня от арифметики с географией колики в животе!

— Да кто тебе говорит, чтобы ты учился этой дурацкой науке! Главное, друг мой, бумагу достать. Тут ты положись на маменьку.

Нынешняя Простакова не в пример своим прародительницам обладает более обширным интеллектом, широкими связями и подкалиберной бронебойной слезой. В страдную пору экзаменов она мелькает в школьных и институтских коридорах, отводя в уголок утомленных преподавателей, висит на телефонах, перебирая адреса нужных людей. Чаду остается только терпеливо ждать, когда в дверях храма науки появится пролом.

Для иллюстрации всех этих мыслей приведем маленький пример.

В последних классах средней школы Владимир Жаворонков, известный в молодежных салонах под именем Вольдемар, меньше всего думал об учебе. У него был полный набор современной модной сбруи, включая джинсы, и дефицитные пластинки на английском языке. Основную часть дня Вольдемар лежал на диване и лениво смаковал темпераментную заграничную музыку. Иногда Жаворонков в близкой по духу компании совершал вечерние прогулки по городу, в результате чего попал в поле зрения сразу трех райотделов милиции.

Преподаватели школы пролили семь потов, продвигая упирающегося молодого человека по тернистому пути знаний. Но их тягловой силы явно не хватало. К тому же маман Вольдемара Матильда Федоровна, преподаватель института иностранных языков, считала, что школьные педагоги затаили на мальчика необъяснимую злобу.

— Ребенок переживает переломный возраст, — горячилась Матильда Федоровна. — Ему надо прийти в себя, а тут эти придирки по поводу пропуска уроков. Возьми, Вольдемар, сто рублей и купи себе новые пластинки.

К финишу десятого класса Жаворонков подошел с редкими даже в среде Митрофанов показателями. Он получил двойки по русскому языку, литературе, алгебре, геометрии, физике и химии. Правда, у него была реальная возможность заработать повышенную оценку по пению, но, к сожалению, этот предмет в десятом классе уже не проходят. Пышный букет плохих отметок венчала двойка по поведению.

И вот тут, когда желанный аттестат о среднем образовании растаял на глазах, а элегантный сын превратился в рядового второгодника, Матильда Федоровна позвала на совет родных и знакомых.

— Вольдемару во что бы то ни стало нужен аттестат, — напористо говорила она. — Без института он пропадет. Да и вообще это не в традициях нашей интеллигентной семьи!

— А может, проживу и без института? — робко противился сын.

— Молчи, Вольдемар, ты еще ребенок!

В этот драматический момент на сцену выступил хороший знакомый семьи директор камнещебеночного завода Вермутько.

— Зачем, собственно говоря, волноваться? — успокоил он хозяйку дома. — Считайте, что аттестат у вашего сына в кармане. Пустяк

На другой день в контору завода срочно вызвали директора подшефной вечерней школы.

— Слушай, дорогой, — с каменной напористостью сказал Вермутько, — ты должен мне помочь. Устрой одного хорошего парня, у нас он принят камнедробильщиком. Не повезло ему, знаешь ли, в школе. А человек далеко пойдет. С аттестатом, конечно…

Что оставалось делать бедному педагогу? Перечить начальству неразумно — школа многим обязана шефам. Но неразумно и выдавать липовую бумагу. Раздираемый противоречиями между педагогической теорией и суровой практикой, директор включил неведомого камнедробильщика в состав экзаменующихся в учебно-консультационном пункте школы. А вскоре изумленный второгодник держал в руках новенький аттестат, не значащийся даже в книге выдачи документов.

А потом хорошо смазанное колесо покатилось дальше. Используя широкие связи с коллегами из юридического института, Матильда Федоровна двинула Вольдемара туда. Причем на вступительных экзаменах присутствовала сама маман, и поди попробуй преподаватель поставить Жаворонкову неудовлетворительную оценку!

После вступительных экзаменов Вольдемар с друзьями устроил в ресторане торжественный ужин, закончившийся в ближайшем райотделе милиции. Спасла от неизбежных пятнадцати суток будущего юриста опять же Матильда Федоровна.

— Во всем виновата я, если только я действительно виновата, — объяснила она дежурному майору. — Нужно было накрыть стол дома, но у нас, к сожалению, ремонт. И вообще, сколько можно травмировать мальчика из-за пустяковой ссоры!

Кто там говорит, что госпожи Простаковы с их Митрофанушками отошли в область преданий? Присмотритесь к иной маменьке и ее великовозрастному балбесу — и вот они, фонвизинские персонажи в их первозданном виде!

СПАСИБО, ГРАЖДАНЕ СУДЬИ

Какой-то Повар, грамотей,

С поварни побежал своей

В кабак (он набожных был правил

И в этот день по куму тризну правил)…

Именно так, как в басне Крылова, и случилось с поваром кафе «Вкусная пища» И. А. Хлюстаковым. Разница лишь в том, что обратно в поварню Иван Алексеевич не вернулся. Хлебнув спиртного, он организовал на улице большое сражение, в котором потерпел полное и сокрушительное поражение. Утром в собственной квартире повар глянул на себя в зеркало и помертвел. Все тело равномерно до бровей покрывали ссадины, шишки, синяки и даже укусы, похожие на те, которые оставляют маленькие, но очень злые терьеры. В довершение всего, как шницель в родном кафе, на части разваливалась голова.

От расстройства чувств Иван Алексеевич «загудел»…

Трудно сказать, сколько дней продолжалось бы трагическое затворничество Хлюстакова, если бы не заскочивший на чашку водки хороший знакомый.

— Вань, а Вань! — сердечно позвал он повара. — Это что же с тобой приключилось?

— И не спрашивай, — всхлипнул Ваня. — Замываю вот бочковым вермутом синяки и укусы. Ума не приложу, как я с таким расписным подносом пойду на работу.

— Да ты, Ваня, не переживай, чай, не в первый раз, — с той же сердечностью успокоил хороший знакомый. — А с работой мы уладим в один момент.

И спасатель бросился на поиски врача-хирурга городской больницы Д. К. Милашкина, который доводился знакомому неофициальным шурином.

Дмитрий Кузьмич, как истинный хирург, был немногословен и четок.

— Побои в пьяном виде?

— Так точно!

— Легкие телесные, без расстройства здоровья?

— Они… Расстройство больше от градусов.

— Две недели хватит?

— Вполне…

Не тратя больше слов, Д. К. Милашкин тут же по всей форме всего за две бутылки «Пшеничной» выписал пострадавшему больничный лист на четырнадцать дней. И поскольку повар к тому времени имел только десять прогульных смен, у него осталось еще четыре дня на поправку головы.

Оставим пока Ивана Алексеевича опохмеляться в тихом одиночестве. Обратим взор на более колоритную фигуру трижды судимого за кражи и грабеж С. С. Быковца, плиточника-маляра ремонтно-строительного управления треста ресторанов. В отличие от Хлюстакова Сил Силыч в рот не брал разливного вермута и взбадривал себя исключительно наркотиками. Однажды, когда дьявольского зелья не осталось ни крошки, он воззвал к помощи официанта одного из ресторанов, недавно отремонтированного трестом:

— Выручай, друг, век не забуду!

— Ладно, не шуми, — посочувствовал официант. — Сейчас посмотрим: где-то тут был знакомый врач.

Быковцу повезло: врачом оказался все тот же Д. К. Милашкин, как всегда имеющий при себе бланки и именную печать. Между двумя глотками поднесенного на радостях коньяка он прямо в ресторане выписал несколько рецептов и небрежно сунул их почтительно оробевшему Быковцу.

Продолжение ресторанного знакомства можно найти в уголовном деле, которое недавно рассматривал районный народный суд. Дмитрий Кузьмич стал для Сил Силыча чем-то вроде личного поставщика лекарств. В общей сложности он выписал развинченному «пациенту» восемьдесят рецептов на тысячу с лишним таблеток, содержащих наркотики. Надо только удивляться, как при таких лошадиных дозах Сил Силыч сумел живым дотянуть до скамьи подсудимых.

Кстати говоря, удивителен и приговор, вынесенный судом под председательством П. С. Протоколенко. Опасное преступление милейшего Дмитрия Кузьмича деликатно квалифицировалось как «нарушение должностным лицом правил отпуска лекарственных веществ».

В итоге С. С. Быковец получил два года лишения свободы с содержанием в исправительно-трудовой колонии строгого режима и с применением к нему принудительного лечения. А Дмитрий Кузьмич, активно способствовавший полной деградации «пациента», лишь слегка вздрогнул. Суд определил ему десять месяцев исправительно-трудовых работ по месту работы с удержанием пятнадцати процентов зарплаты в доход государства.

Недавно мы побывали на приеме в городской больнице и лично убедились, с каким удовольствием отбывает «исправительно-трудовые работы по месту работы» Дмитрий Кузьмич. Мы, внутренне ликуя, думали встретить его обряженного, в крайнем случае, в подержанный халат младшего санитара, выносящего из палат фаянсовые «утки». В этой должности, согласитесь, удобнее отрабатывать наказание. Ан нет! Осужденный как раз вел прием больных в своем большом уютном кабинете, даже отдаленно не похожем на камеру следственного изолятора.

Непонятное добросердечие к тем, кто его никак не заслуживает, к сожалению, не редкость в судебной практике. Несколько лет назад другой районный народный суд вынес приговор по делу юного лоботряса Филимона Скачкова, имеющий трагическое продолжение.

Исключенный из техникума физической культуры Филимон и его дружки-приятели сами пьянствовали и втягивали в гульбища учащихся техникума. Пьянство привело Филимона и его дружков к преступлениям: они ограбили несколько квартир, в том числе и квартиру известного академика.

Суд определил совершенно смехотворную меру наказания, в частности, Филимону Скачкову — два года лишения свободы условно с обязательным привлечением к труду в местах, определяемых органами внутренних дел. В приговоре не было и намека на принудительное лечение пьяницы.

К труду Филимон был «привлечен» в качестве… тренера стадиона, где, впрочем, почти не бывал. Кончилось его трудовое перевоспитание тем, что вольно-шатающийся молодой человек совершил новое тягчайшее преступление.

В басне «Кот и повар», которую мы цитировали вначале, есть прямо-таки пророческие слова:

А я

Велел на стенке зарубить:

Чтоб там речей не тратить по-пустому,

Где нужно власть употребить.

Но нет, не читают дедушку Крылова отдельные вершители правосудия. Невнимательно изучают они даже Уголовный кодекс РСФСР, где предельно четко сказано: за что и сколько. И вот уже в последнем слове какой-нибудь матерый Филимон, с замиранием сердца ждавший нескольких лет безусловного «лесоповала», а получивший условное наказание, трепетно благодарит председательствующего и народных заседателей:

— Сердечное спасибо, граждане судьи! Признаться, не ожидал…

СЕЛО ПОДГОРНОЕ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Начало фельетона мне даже не пришлось придумывать. Один из пенсионеров Подгорного, видать, давнишний подписчик журнала «Здоровье», сказал не без злого юмора:

— Растет наше село, парень. На глазах, гляди, пухнет, как при нарушении обмена веществ.

Сам пенсионер, всю жизнь проработавший в колхозе с забытым названием, а потом в отделении небогатого совхоза, кукует со старухой в домишке на два окна, подпертом со стороны огорода современной бетонной балкой. Живописная крыша покрыта лоскутами толя, обрезками мшистых досок и кусками выправленных цинковых банок. А рядом с «избушкой на бетонной ножке», словно в сказке, вырос чуть ли не за одну ночь пряничный дом-усадьба, нарядный и новенький — хоть лизни.

И вообще Подгорное, не в пример отдельным дремотным селам, кипит в строительной лихорадке. В будние дни, а особенно в субботу и воскресенье, ползут по разбитым колеям улиц и переулков КрАЗы и МАЗы, бульдозеры, экскаваторы, бурильные установки. И застонал бы от острого вожделения иной прораб, глянь он на великолепие выгружаемого добра. Цемент, кровельное железо, шифер, плиты перекрытий, бетонные блоки, асбоцементные трубы, кирпичи с пылу с жару, щебенка, круглый и пиленый лес, тес, оконные и дверные переплеты — описывать все — значит полностью процитировать прейскурантный перечень существующих в природе стройматериалов.

Строятся в Подгорном жители близлежащего большого города, постоянно прописанные в благоустроенных государственных квартирах, работающие на предприятиях, в учреждениях и организациях. Вопреки жилищному законодательству они возводят хоромы на совхозных землях, огораживают заборами участки в пятнадцать — двадцать соток и садят на привязь лютых псов. Их, городских варягов, почему-то называют дачниками, хотя это типичные домовладельцы, вкладывающие капитал в доходное дело. Тот же пенсионер охотно объяснил мне, что средний деревянный дом на три окна оценивается по местной таксе в семь-восемь тысяч рублей, а вот сколько стоит кирпичный особняк иного городского ловкача, старичок прямо-таки ума не приложит. Не в этом ли кроется причина того, что подобных людей не заманишь в коллективный сад с тремя-четырьмя сотками земли и домиком установленного образца?

Процедуру получения участка под застройку отличает та самая простота, которая хуже воровства. Человек, имеющий где-нибудь «сильную руку», выходит на председателя исполкома сельского Совета В. И. Полушкина. Предупрежденный звонком, Владимир Иванович подписывает заявление, ради формальности проводит его через заседание исполкома, на котором присутствует сам и тихая как мышь секретарь, и оформление закончено. Не требуется утвержденного плана застройки, размеров будущего дома, документов из бюро технической инвентаризации вышестоящего горисполкома, согласований с пожарным и санитарным инспекторами. Решительно ничего не надо! Возводи хоромы хоть вкривь, хоть вкось, в два или три этажа — смотря по накопленному капиталу и степени близости к стройдефициту — никто не скажет поперечного слова. Я не поленился взглянуть на село с самой высокой точки, и оно представилось в виде кубиков, перемешанных и брошенных ребенком после игры. А ведь это, по сути дела, пригородный населенный пункт.

Самым именитым застройщиком в селе, бесспорно, является заместитель директора научно-исследовательского института строительных конструкций А. А. Сорока. Удивительное сооружение на краю улицы Верхней одним взглядом не окинешь. Основу его составляет огромный бетонированный подвал в два человеческих роста. Над ним высится кирпичный первый этаж сходных размеров, а еще выше — внушительная деревянная мансарда. В ансамбль весомо и зримо вписались гараж, финская баня, бетонированный плавательный бассейн древнеримского образца со ступенями по спирали, санузлы. К жилому комплексу примыкает цех для размножения и выращивания нутрий на тридцать самцов и самок, где высятся капитальные кирпичные клетки.

С владельцем, Анатолием Александровичем, молодым, мускулистым молодцом баскетбольного роста, мы познакомились на другой день. Он был явно возмущен тем, что его, человека руководящего, предельно занятого, отрывают по пустякам.

— Что, мне нельзя построить дом? — иронически спросил он. — Вот мои квитанции на выписку стройматериалов. Попрошу ознакомиться и на этом закончить бестактный разговор. Я свои конституционные права знаю!

Удивительно, сколько предприятий и организаций обеспечивали «конституционные права» Сороки. Местный лесхоз выписал ему лес. Совхоз распилил часть древесины на тес. Кирпичный завод отвалил более двух тысяч кирпичей, карьер выделил первосортную щебенку. Через подчиненного сотрудника Анатолий Александрович вывозил полными машинами принадлежащие родному институту цемент и кровельное железо. Конечно, не даром — мы люди честные! — а по государственным ценам. Заметьте, речь идет о тех остродефицитных материалах, каких не хватает на государственных объектах.

В кипе квитанций, которыми потрясал Анатолий Александрович, не было ни одной на оплату транспорта: грузовых машин, трактора, бульдозера, канавокопателя и чего еще там… Их Сороке предоставили, судя по всему, за одно только «спасибо».

— Скажите, а чем вы кормите стадо нутрий?

— Как чем? — с подкупающим изумлением переспросил собеседник. — Для этого существует магазин! Кормлю зверьков хлебом и пшенным концентратом. Думаю, что и с прокормом щенков не будет затруднений. С хлебопродуктами в Подгорном нет перебоев.

Слушал я моего собеседника и недоумевал: чего в нем больше — наглости или наигранной наивности? В год, когда в целых районах солнце спалило урожай, когда на учете каждый килограмм зерна, владелец нутриевой фермы промышленного размера сколачивает капитал на магазинных харчах.

Среди подгорновских новоселов выражение «имею право» самое ходовое. Поигрывает топором на возведении внушительного дома шофер объединения грузового автотранспорта Баранкин. Для официальных лиц у него наготове оправдательные документы на… восемнадцать целковых — плата за КрАЗы, на которых Павел Иванович возит стройматериалы. А когда я попенял ему, что и он, и сын Александр, шофер того же объединения, нередко курсируют на большегрузных машинах между городом и селом без всякой оплаты, домовладелец воскликнул:

— Да что я, права не имею изредка использовать свою машину!

Страшную силу имеет полуправдой и кривдой завоеванная усадьба в благодатных подгорновских палестинах. Тягостное ощущение мучительной и стыдной неловкости испытывал я во время разговора с врачом А. В. Окоемовым. Заслуженный специалист, Андрей Васильевич долго говорил о своих заслугах, показывал Почетные грамоты, благодарности, цитировал отзывы о себе именитых людей. И все это было чистейшей правдой. Но не мог А. В. Окоемов объяснить только одного: как он, безусловно честный человек, поддался темной власти накопительства — пропасти самой

Сначала Андрей Васильевич приобрел один дом. Потом поставил рядом с ним хоромы вдвое большие. Появились капитальные гараж, теплица и другие постройки, окруженные забором. Прямо-таки имение мелкопоместного дворянина Курской губернии, только без конюшни и псарни! Владелец двух домов прописан в городе в двухкомнатной государственной квартире, которую занимает вдвоем с женой.

Стяжательский зуд толкает людей на любые махинации, чтобы на «законных основаниях» обосноваться в селе. А. А. Сорока, оформив фиктивный развод с женой, «подарил» ей трехкомнатную государственную квартиру в городе, а сам ухитрился оформить прописку в Подгорном. Другие строятся, используя подставных лиц: престарелых родителей, тещ, тестей, шуринов, деверей, прописывая их в облюбованном месте.

Приезжие рвачи-новоселы развращают местное население, работающее в совхозе. В Подгорном появилось немало тунеядцев, которые «подсобляют» приезжим ладить фундаменты, катать срубы, устанавливать стропила… Ведь сам горожанин в мудреных строительных делах не силен: по присловью, один раз попадает молотком по гвоздю и два раза по пальцу. Вот и прилипают к потным ладоням отбившихся от совхоза халтурщиков пятерки, десятки, а то и купюры покрупнее, за которые надо неделями трудиться на ферме.

Есть и еще одна проблема, от которой помаленьку лютеет директор местного совхоза Телегин.

— О строительстве фабрики кормов слышали? — спросил он меня. — Так вот — ее скоро строить будет негде и не из чего.

Фабрика для переработки пищевых отходов большого города возводится много лет, об этом «строительстве» написано несколько фельетонов. Сейчас фабрику со всех сторон стискивают строящиеся домовладения, а материалы растаскиваются теми же «дачниками».

Пусть читатели не обвинят автора в том, что он, подобно тому злопамятному пастуху, обиделся сразу на всю деревню. Не все, конечно же, горожане, осевшие на здешней земле, наживаются на государственный счет. Честных людей всегда больше, чем казнокрадов. Из битого кирпича, бывшего в употреблении, лепит крохотную дачку герой минувшей войны. Лепит, дай бог память, девятый год. Столько же примерно лет подводит под крышу небольшой дом известная в стране балерина. Эти «стройки» движет не блат, а трудовой пот и мозоли. По моему мнению, пусть селятся на пустующих землях и неудобицах такие горожане. От честных и трудолюбивых людей деревне прибыток. Пусть они умножают количество продукции, которой государство пока не может в изобилии обеспечить население.

Но среди энтузиастов, людей хороших и бескорыстных, появляется все больше дельцов, пока не замеченных и не описанных теоретиками-экономистами. Речь идет о формировании своеобразного «городского кулака». Причем если прежний кулак тянул жилы из батраков, то на нынешних сорок и баранкиных работает государство, а они лишь прикидывают барыши.

А теперь о председателе исполкома Подгорновского сельского Совета В. И. Полушкине. Я было проникся к нему горячей симпатией, когда он беспощадно критиковал ловкачей-домовладельцев, награждая их нелестными эпитетами, шумно и страстно скорбел о разбазаривании государственного добра, до слезы каялся, что по молодости и глупости отводил им земельные участки. Хорошо говорил, взволнованно, убежденно! Потом, когда я вышел из сельсовета, самого, наверное, древнего и ветхого здания в Подгорном, весьма авторитетные люди показали мне на взлобок:

— Во-о-н, видите? Эту усадьбу строит Владимир Иванович Полушкин. Имеет квартиру в городе, здесь живет с женой в казенной хоромине, но все ему мало: тоже решил выгодно поместить капитал.

Уже в городе я выяснил: двухкомнатная квартира Полушкиных сдается студентам внаем уже несколько лет и приносит отличный доход своим сельским хозяевам.

И сразу как-то слинял облик страстного и принципиального руководителя местного органа власти.

МОЮЩАЯСЯ ЕДИНИЦА

С излишествами нынче ух как строго! Всевозможные запрещения сковали по рукам и ногам мятежный дух иного руководителя. Только он затеял, к примеру, генеральную перепланировку служебного кабинета с отделкой стен самшитовыми щитами и настилом полов из ливанского кедра, как тут же слышит предостерегающий голос главного бухгалтера:

— Не положено!

— То есть как не положено? — неприятно изумляется руководитель. — А если я так хочу!

— Никак нельзя. Излишество!

Хорошо. Если не вышло с кабинетом, то, может быть, организовать двухдневный турполет на сочинские пляжи? Деньги, на худой конец, можно взять из фонда материального поощрения.

— Да вы что! — покрывается лиловыми пятнами все тот же главный бухгалтер. — Да с нас за это головы снимут. Вы, надеюсь, слышали об Иване Ивановиче?

И рассказывает леденящую душу историю о директоре соседнего предприятия. За такой же турполет Ивана Ивановича сняли с должности и бросили командиром среднего звена в трест «Очистка».

И все же руководящая творческая мысль упрямо пробивается через все препоны и рогатки запрещений, инструкций, предписаний. И подивишься иной раз дерзновенной идее, выстраданной в тиши кабинета.

Не так давно значительные события разыгрались в общедоступной железнодорожной бане. Скромное здание стало ареной строительного эксперимента. Вернее, не все здание, а его половина. Сюда бурным потоком хлынул цемент, метлахская плитка, деревянные щиты и рейки, агрегаты непонятного назначения.

Среди посетителей прокатился слух, что по распоряжению начальника стройуправления Владимира Васильевича Аллюрского в бане началась большая реконструкция. После ее окончания скромная мыльня превратится во дворец гигиены железнодорожников (ДГЖ), где каждая человеко-помывка будет проходить по научно обоснованным гигиеническим нормам. Слухи подтвердились тем, что Владимир Васильевич денно и нощно контролировал ход реконструкции. Он даже пошел на жертву: снял и перебросил сюда часть рабочих, которые при помощи экскаватора, бульдозера и большегрузных машин возводили его личный гараж.

Часто на экспериментальный объект заезжали крупные железнодорожные чины. В кабинете Аллюрского звучали страстные голоса.

— Сухой пар режет, — страдальчески морщился Владимир Васильевич. — Не можем отладить. Впору в Финляндию ехать.

— Попробуйте электрокамин…

— Энергии прорву жрет, — объяснял Аллюрский, — как магистральный электровоз. Да и качество пара не то. Но вот что сведет меня с ума — циркулярный душ. Нет, не доросли мы еще до финской бани…

— Не надо падать духом! Пробуйте, дерзайте. Денег не жалейте — важно, чтобы был настоящий сухой пар.

Без преувеличения можно сказать, что стройуправление выдержало нелегкий экзамен. Забросив ремонт ветхого железнодорожного жилья, производственных зданий, коллектив полностью переключился на экспериментальный объект. Столяры-краснодеревщики, плотники, каменщики, слесари, сантехники и электросварщики воздвигли не просто финскую баню, а произведение искусства.

После завершающего мазка малярной кисти мыльня предстала во всем великолепии. Небольшой коридор ведет в обширный холл с топчанами красного дерева и другой мебелью для отдохновения. Слева — великолепная парилка за двойной дверью. Строители остроумно решили проблему сухого пара: поверх огромного электрокамина наложена груда камней. Достаточно включить эту мощную установку, как помещение наполнится жгучим сухим паром. Из парилки дверь, инкрустированная бронзой, ведет в душевую, где циркулярный душ (осилили и его) насытит моющуюся

Впечатляет отделка и убранство помещений. Кругом — линолеум, пластик, деревянные панели. Из профилактория перенесены мощный холодильник, торшер, весы, цветной телевизор. Под рукой специальный телефон. Настенные шкафы удобны для хранения как безалкогольных, так и алкогольных напитков.

Перед лицом такого великолепия как-то безрадостно тускнеет помещение общей бани с ее умолкнувшими душевыми, растерзанными дверями, обшарпанными стенами и закопченным потолком. Слухи о ДГЖ не подтвердились. Ведь именно за счет капитального ремонта железнодорожной бани и оборудована финская красавица для Аллюрского и других чинов.

В день открытия новостройки высокое начальство парилось и порознь, и перекрестным способом. Усталые, но довольные высокие моющиеся единицы долго нежились на ажурных топчанах…

Конечно, самое лучшее было бы закончить рассказ этой счастливой идиллической сценой. К сожалению, в жизни счастливые концы встречаются не так уж часто. Хотя от новой мыльни было всего четыре ключа — по числу руководящих товарищей, — слухи о ней распространились с быстротой локомотива. Железнодорожники гадали, а как отчитается Аллюрский за те десятки тысяч казенных рублей, которые ушли не по назначению, на какие капиталы будет теперь ремонтироваться общая баня, находящаяся в бедственном положении? Назревал скандал. Новостройку пришлось закрыть и даже заделать в нее вход — пока не умолкнут завистники.

Читателю может показаться, что описан, как говорится, частный случай. Если бы так! К сожалению, финские бани стали своего рода модой. Их строят повсеместно и даже повселесно. Считается хорошим тоном воздвигнуть мыльню на лоне природы — на краю ведомственного профилактория или базы отдыха. Из государственного кармана изымаются солидные средства, а со складов предприятий и организаций — дефицитные строительные материалы. Приобретаются холодильники, телевизоры, мягкая мебель и даже кондиционеры. Идет негласное соревнование: у кого сауна роскошнее, у кого настоящий сухой пар, а у кого, как у бедного родственника, — жалкая подделка.

…По последним сведениям, Аллюрский размуровал вход во временно законсервированную сауну. На днях тут состоялась первая после перерыва контрольная помывка.

С инфекцией престижа не так-то легко бороться…

ПРИНЦ БЕНЗОКОЛОНКИ

Не так давно на Козьмодемьянской нефтебазе произошла кража века. Но как она отличается от других громких уголовных приключений, виденных в кино и по телевидению! Не было погонь за преступником с воем сирен и прицельным огнем по колесным скатам. Сам преступник не совершал по городу жутких зигзагов на угнанной «Волге» и не сигал с моста в мутные волны. Следователь с посеребренными инеем висками и с валидолиной под языком не пронизывал подследственного мудрым ироническим взглядом.

Поверьте, ни одного броского штриха — хоть бросай авторучку…

В бесхитростном изложении кража века выглядела так. Юный электрослесарь Шустиков был послан администрацией для погрузки предназначенных к сжиганию списанных талонов на бензин. С погрузкой Эдик справился более чем успешно. Кроме списанных талонов он погрузил в укромное место упаковку новеньких талонов на бензин А-93.

Захватывающим детективом повеяло лишь от количества походя уворованного богатства: десять тысяч талонов по пятьдесят литров каждый! Другими словами, ничем не примечательный Шустиков враз превратился в нефтяного магната, имеющего за пазухой пятьсот тонн первосортного бензина стоимостью семьдесят пять тысяч рублей.

Тут, казалось бы, и должна начаться погоня с оглушительной пальбой и прочими захватывающими подробностями. Ведь не каждый же день с нефтебазы исчезают двенадцать железнодорожных цистерн горючего. Но ничего подобного! Узнав о пропаже, директор Ю. М. Хладобойный, блюдя честь ведомственного мундира, предпочел помалкивать.

А Эдик тем временем катался, как сыр в масле: продавал талоны направо и налево, раздаривал их родным и знакомым, а также многочисленным собутыльникам. Иногда в пьяном кураже юнец просто пускал их по ветру, наподобие бумажных голубей.

— Пользуйтесь, старики, моей щедростью! — орал электрослесарь в теплой компании. — У меня этого добра больше, чем у принца Саудовской Аравии. Хошь, водоем из бензина сделаю?

— Не надо, Эдик, — пугались собеседники. — Ты их лучше нам отдай.

— И отдам. Подходи, налетай!

Протрезвев однажды утром, Шустиков решил, что проклятая неиссякаемая упаковка до добра не доведет, и решил выбросить остатки талонов рядом с родной нефтебазой. Пусть ими пользуется кто-нибудь другой.

Беспризорное богатство сразу же подобрал солидный служащий В. Г. Боголюбов. Лишенный купеческих замашек своего юного предшественника, Владимир Галактионович подошел к находке с рачительностью доброго хозяина. Для начала он обменял квитки на другую марку бензина, подходящего для личной автомашины. Затем стал делать подарки родственникам в дни рождений исключительно в виде талонов на бензин, чем вызвал слова благодарности, а заодно и сэкономил деньги.

Таким образом нефтебазовская упаковка перешагнула пределы Козьмодемьянска и пошла гулять по стране. Из отчетов автозаправочных станций только одного Козьмодемьянска следователи-знатоки изъяли несколько тысяч талонов, по которым водители более ста организаций и предприятий заправили автомашины даровым бензином. А ведь это только малая толика всей упаковки, так что надо набраться терпения и ждать известий из других городов.

Громкое происшествие на нефтебазе, как мы уже говорили, никого особенно не удивило и тем более не встревожило. Разбазаривание государственного бензина давно стало здесь таким же привычным делом, как злоупотребления ее директора Ю. М. Хладобойного.

Взять хотя бы склад, из которого электрослесарь Эдик на глазах операторов уволок упаковку. Несмотря на строжайшие инструкции о том, что талоны должны храниться наравне с денежными документами, во владениях Ю. М. Хладобойного они валялись где попало. По соседству со списанной макулатурой находились новенькие квитки, по которым иди и получай бензин. И брали, и получали, и, что самое поразительное, при непрерывном воровстве не было недостач горючего. Ни грамма! Надо отдать должное Ю. М. Хладобойному, умел он наводить ажур путем недоливов. И эти пятьсот тонн наверстал бы, не попадись «принц бензоколонки» в поле зрения милиции.

Получил свой срок лишения свободы и уехал под охраной отрабатывать семьдесят пять тысяч рублей ущерба вороватый Эдик. В адрес руководителей управления нефтепродуктов поступило частное определение суда о необходимости наказать тех, кто способствовал краже в особо крупных размерах.

И из управления грянул гром. Его начальник издал грозный приказ об увольнении Ю. М. Хладобойного за грубое нарушение трудовых обязанностей. Однако правой рукой начальник карал, а левой миловал. В трудовой книжке бывшего директора, делишками которого занимались следственные органы, появилась запись об увольнении по собственному желанию. Это дало ему возможность сразу же пересесть из одного руководящего кресла в другое — директора специальной научно-реставрационной мастерской. Уйти, так сказать, от шумной эпохи энергетического кризиса в тихую эпоху памятников архитектуры и старины, когда единственным горючим считался дешевый овес.

Родное управление и его начальника верный себе Ю. М. Хладобойный отблагодарил самым неожиданным образом. Будучи уже уволенным, он вдребезги разбил нефтебазовскую «Волгу», оставив от нее рожки да ножки.

Соответственно были

Что касается солидного служащего В. Г. Боголюбова, то о чудесно найденном им кладе в учреждении не знает ни одна живая душа. И он, и его щедро снабженные первосортным бензином родственники преспокойно трудятся на своих местах, и их миновал даже не бог весть какой строгий товарищеский суд.

Экономить граммы горючего и киловатт-часы электроэнергии, бесспорно, надо. Но одновременно следует наводить железный порядок на таких удивительных предприятиях, как Козьмодемьянская нефтебаза. Одна она может пустить на ветер результат упорной экономии горючего, которого добилась армия рачительных шоферов, и создать в округе энергетический мини-кризис.

ОГУРЕЧНЫЙ ДЖИГИТ

В весенне-летний период северные рынки расцветают узорными восточными халатами, тюбетейками и чалмами. В неторопливую речь врывается гортанная разноголосица сынов юга, поставщиков ранних овощей и фруктов. Для полноты картины не хватает только ревущих ишаков и одногорбых скоростных верблюдов-дромадеров. Впрочем, торговые гости таким отсталым транспортом не пользуются. Они предпочитают реактивные лайнеры или курьерские экспрессы.

В основной массе продавцов спекулянтов можно определить по лихому и наглому виду. Держится подобный молодец так, словно он не за шершавым базарным прилавком, а на удалом арабском скакуне. Цены он заламывает такие, что у покупателей намечается нервный тик.

Свою блистательную карьеру Ахмед оглы Искандеров начал именно на базарах. Бывший шофер из Азербайджана, он презрел водительские заработки. Поскольку своего приусадебного участка у Ахмеда не было, он скупал фрукты в родных местах и сбывал в бедных витаминами северных городах по оглушительным ценам.

Скоро, однако, высокоприбыльный промысел перестал удовлетворять нетерпеливую натуру молодого человека. Раздражали хлорные запахи вокзалов, раздражали покупатели, обходящие его рабочее базарное место по пугливой кривой. Раздражали свои же земляки, ломающие твердые искандеровские цены. И тогда пришло вдохновение.

«Глупый я молодой ишак! — подумал о себе Ахмед оглы Искандеров. — Зачем вытягивать собственные жилы? Зачем возить шурум-бурум из Азербайджана, когда все можно купить на месте? Вай-вай, зачем!»

Искандеров пнул хурджум с остатками догнивающих помидоров, честь честью сдал казенные весы, халат, фартук и купил автобусный билет до пригородного совхоза, где в парниках выращивают ранние огурцы и помидоры. Здесь он чинно вошел в магазин и обратился к продавцу с длинным восточным приветствием.

— Прекрасная Матрена-ханум, — сказал в заключение жгучий брюнет, — умираю вез ранних огурцов. За благодарностью не постою.

— И сколько же надо огурцов, чтобы вы остались живы? — заулыбалась польщенная Матрена.

— Все, чтобы вы не пачкали пальчики граммами и килограммами.

— Могу предложить три центнера — это все, чем мы располагаем.

— Матрена-ханум, вы прекрасная гурия!

После этого оптовый покупатель свистнул в два пальца, и на призыв тут же прибежали верные друзья. Они помогли земляку погрузить полнотелые хурджумы на грузовик и выгрузить их в небольшом соседнем городе. Директор здешнего рынка, обрадовавшись южному овощу, благодарно пожал продавцу смуглую руку и отвел самое видное место. Двухрублевые огурцы были в мгновенье ока распроданы по четыре целковых.

— Приезжай еще, дорогой Ахмед, — прощаясь с гостем, приглашал директор, — нам так нужны витамины и оживление колхозно-кооперативной торговли.

— Я полюбил ваш городок, — растроганно прикладывал ладони к сердцу Искандеров. — Верьте слову джигита, скоро вернусь из Азербайджана с новой партией витаминов.

На следующий день ранним утром, уже в другом магазине, джигит вежливо спрашивал, кто последний. Когда дошла его очередь, он под негодующие крики покупателей приобрел весь огуречный остаток — двести килограммов. Очереди Ахмед объяснил, что берет огурцы для делегации, изучающей здешний передовой опыт, а продавцу выразительно показал крупную ассигнацию.

И снова на знакомом базаре зазвучал звонкий, как горный ручей, голос Искандерова:

— Огурцы южные, огурцы ранние! Вчера в Баку в теплицах росли, сегодня здесь — на базаре.

Не раз и не два проезжался между магазинами и базаром жгучий брюнет. При помощи одной только ослепительной улыбки или за минимальную взятку он скупал по государственной цене сначала огурцы, а потом и помидоры. Его чистая прибыль за три недели составила несколько тысяч рублей. Но еще большие деньги предвкушал Ахмед оглы Искандеров в будущем. Кроме огурцов и помидоров в местных теплицах выращивались цветы, которые сулили еще большую выгоду.

Однако этим ослепительным надеждам не суждено было сбыться. Пришли молчаливые неулыбчивые люди и вырвали молодого человека из благодатной коммерческой нивы. Вскоре огуречному джигиту предстоит многолетняя прогулка в места, где из фруктов вызревают лишь клюква и морошка, да и те собирать некогда.

Ахмед оглы Искандеров лишь один из представителей племени барышников и спекулянтов, орудующих на базарах городов и рабочих поселков. В отличие от честных граждан, которые торгуют излишками продукции, выращенной на своем приусадебном участке и своими силами, лихоимцы сами не пашут и не сеют. К оживлению колхозно-кооперативной торговли такой жучок не имеет никакого отношения. Он, наоборот, разрушает эту самую торговлю. И благородным делом занимаются работники милиции совместно с народными дружинниками, очищая колхозные рынки от барышников и спекулянтов. К сожалению, этой чистке пока не хватает размаха, последовательности и, как говорят воспитатели, индивидуального подхода.

ПРИБЫЛЬНЫЙ ЛОСКУТ

В рабочей столовой Кузьмич занимал негромкую должность. Был он, как поется в популярной песне, водителем кобылы и потихоньку-полегоньку доставлял продукты в филиал данного предприятия общественного питания, расположенный на меховой фабрике. Обратно, добродушно понукая лошадку, водитель захватывал кухонные остатки.

На проходной привыкли к упряжке и лишь для проформы изредка спрашивали:

— Что в телеге?

— Отходы, вестимо, — певуче отвечал Кузьмич. — Они, слышь, едят, а я отвожу.

— Ну давай-давай, не задерживай движенье!

Догадайся бдительные стражи бросить на телегу пристальный взгляд, и они обнаружили бы кроме пищевых отходов более ценный груз, который приносил Кузьмичу постоянный и крупный барыш.

Свое первое грехопадение водитель кобылы объяснял с логикой карапуза из малышовой группы детского сада:

— Стою я, значит, возле филиала и вдруг вижу: какие-то незнакомые граждане положили в телегу мешок, а сверху закидали его пустыми коробками. Ладно… Я по простоте душевной не проверил, что за груз, и спокойно поехал через проходную. На улице у меня этот мешок взяли. Вот и все дела, товарищ следователь. Отпустили бы вы меня — кобыла, поди, голодная. Не раз и не два сваливалась на телегу простодушного возчика такая напасть, и он безропотно переправлял загадочные мешки через проходную, пока однажды не

— Ты мешки вывозишь, а мы продаем. За каждую партию получаешь наличными. Согласен?

— Как не согласиться. Деньги в хозяйстве всегда пригодятся!

О бдительности вахтеров мы подробнее скажем ниже. Но даже пример с незаметным водителем гужевого транспорта свидетельствует о многом. Кузьмич вывез за территорию фабрики десятки мешков с ценным сырьем. Задумай злоумышленник похитить самого директора меховой фабрики товарища Горностаева, он бы и его незаметно вывез на телеге под пустыми коробками.

Скоро Кузьмичу надоело играть второстепенную роль в быстро разрастающемся деле. Уединившись с дружками, он твердо сказал:

— Теперь лоскутом буду распоряжаться я, а вы за каждую партию получаете наличными. Согласны?

Дружки переглянулись, но возражать не стали — как-никак другого удобного транспорта не было.

Если раньше похищенные обрезки песцовых, лисьих, ондатровых, овчинных и других шкур соучастники продавали заезжим спекулянтам, то теперь Кузьмич решил организовать скорняжную мастерскую. В просторном частном доме коновозчика мастера службы быта по вечерам начинали вторую трудовую смену. Одни подбирали лоскуты по виду и форме, другие сшивали их, третьи — кроили, четвертые шили модные мужские и женские шубы, шапки, воротники. Сам глава мастерской занимался реализацией товара, а также расчетами с подмастерьями.

При расследовании всех этих махинаций работники прокуратуры и суда столкнулись с почти анекдотическими порядками на меховой фабрике. Вахтеры из вневедомственной охраны прогуливают, выходят на свои посты в пьяном виде, постоянно занимают деньги на опохмеление. В таком горестном состоянии им не до проверок транспорта, контроля за тем, что выносят и вывозят с предприятия.

Любопытная картина открылась взору следователя в шапочном, воротниковом, скорняжно-пошивочном цехах. Отходы сырья, будь то овчина, песец, колонок или ходовой кролик, сваливаются в одну кучу. Лоскут не сортируется и никем не учитывается. Хранится он под открытым небом. Между тем при хозяйском отношении к делу меховые отходы могли бы принести предприятию огромную дополнительную прибыль. Кузьмичовские подмастерья из такого сырья шили дамские манто, которые мало чем уступали изделиям из цельных шкур. Шили они, заметьте, не на первоклассном фабричном оборудовании, а на трех допотопных швейных машинках.

После процесса директору меховой фабрики товарищу Горностаеву пришла казенная бумага с частным определением народного суда в его адрес. В ней администрации предприятия указывалось на возмутительные факты бесхозяйственности и равнодушия к сохранности государственного добра. Однако Горностаев словно воды в рот набрал: на частное определение он даже не соизволил ответить. По-прежнему много меховых отходов на фабрике растаскивается, а остаток по бросовым ценам сдается как утильсырье.

В рассказанной истории есть один поучительный момент, на котором хочется остановиться подробнее. Почему-то случается так, что жуликоватые, но, отдадим им должное, предприимчивые субъекты раньше руководителей предприятий приходят к выводу о том, что так называемые отходы производства можно легко превращать в деньги. С обувной фабрики десятками тонн вывозят на свалку обрезки кож и кожзаменителей. Вблизи изоляционного завода день и ночь не гаснет огромное кострище. В адском пламени горят отходы дорогостоящих лаков и смол, бумага, крафтмешки, цинковые банки из-под лаков и прочее добро. Фабрика электротоваров выкидывает на пустыри розетки, патроны, штепсели, мотки проволоки. И вот уже инициативные жулики шьют из обрезков кож модные мужские туфли и женские зимние сапожки, торгуют на базарах электрооборудованием, превращают цинковые банки в отличное кровельное железо для садовых домиков. На одном предприятии много лет выбрасывали в котлован специальные лампы. И умелец не мог не объявиться. Он разбивал стекло и вынимал из ламп остатки нитей, сделанных из… платины. Молодца задержали, когда он пытался продать более двух килограммов редкого драгоценного металла.

Бесхозяйственность не только наносит неисчислимый урон государству. Она плодит и любителей поживиться там, где плохо лежит.

СО ВСЕЙ БЕСПОЩАДНОСТЬЮ

Товарищеский суд в составе Вьюхина, Мухина и Краюхина при секретаре Котенковой занимает места за столом, покрытым рыжей скатертью.

На скамье перед сценой сидит «подсудимый» — шофер Спиридон Клевакин, детина лет тридцати.

— В нашем славном коллективе — запальчиво говорит председательствующий Вьюхин, — не должно быть случаев алкоголизма. А они у нас есть. Вот он сидит, конкретный носитель! Поэтому мы должны разобрать Спиридона по всем статьям и осудить со всей беспощадностью. Рассказывайте, Клевакин, как было дело…

Стараясь не дышать в сторону обвинителей, шофер скорбно мямлит о том, как в машине заглох мотор и как он, Клевакин, зашел, понятное дело, погреться в закусочную, где не устоял перед тонким стаканом водки. И все бы обошлось, если бы не этот проклятый подсвинок, которого сама судьба несла под колеса.

— Вопросов нет? Кто хочет высказаться?

С обличительной речью выступает диспетчер Спичка — крупный знаток инструкций и законоположений.

— Поскольку Клевакин переступил параграф тридцать первый раздела пятого, пункт «г», я призываю поставить нарушителя к позорному столбу.

Склеротический румянец на лице Спиридона слинял. Угрозу Спички он понял буквально.

— Вместе с тем, — заключает оратор, — позвольте выразить надежду, что подсудимый прочувствует всю тяжесть своего проступка и постарается стать достойным членом коллектива нашей славной автобазы. Он ведь неплохой производственник. Я считаю, что Клевакин может и должен быть образцом!

— Я тоже знаю Спиридона с хорошей стороны, — берет слово слесарь Домкратов. — У Клевакина показатели не хуже других. Он чуткий, компанейский парень. Когда надо скинуться, его рубль, как говорится, всегда первый. А тут в одиночку надрался.

— И мне тоже удивительно, что такой общественник, как Клевакин, проявил себя индивидуалистом, — говорит водитель Осьмухин. — О чем речь, работа шофера трудная. Иной раз мороз так и подмывает с товарищами по рейсу опрокинуть стопку. Особенно под селедочку с лучком. Да… Но с этим нужно бороться!

Последующие ораторы тоже доказывают, что Клевакин, в сущности, не только передовик труда, но и поборник дружбы в коллективе, организатор массовых вечеров и поездок за город, от которых многие не могут опомниться до сих пор.

За всю жизнь в адрес Спиридона не говорилось столько приятных вещей, сколько на товарищеском суде. Сперва он стыдливо краснел, конфузился, но потом приосанился и даже положил ногу на ногу.

Наконец председатель предоставляет последнее слово обвиняемому.

— Я, понятное дело, с честью оправдаю доверие нашего славного коллектива, — заверил Спиридон, — Ну, а насчет индивидуалиста — это зря. Просто поблизости никого не было.

Суд в составе Вьюхина, Мухина и Краюхина при секретаре Котенковой удаляется

— Позвольте выразить уверенность, что товарищ Клевакин самоотверженным трудом смоет допущенное пятно и займет достойное место в рядах водителей автобазы.

Суд окончен. Водители тепло поздравляют Спиридона с приговором, крепко пожимают ему руку. Он радостно улыбается.

Чертовски приятная штука, этот товарищеский суд! Такое событие, вообще говоря, грех не обмыть…

НЕ ВООРУЖЕН, НО ОЧЕНЬ ОПАСЕН

Художественный фильм «Над пропастью, в озимой ржи» начинался в родовых муках. Знаменитый столичный автор Пахом Чибиряк предложил Крутихинской киностудии сценарий под таким названием, вещь неоднозначную как в идейном, так и орфографическом планах.

— В сущности, это будет необычная и, я бы сказал, симбиозная лента, — снисходительно объяснял Пахом притихшим провинциальным коллегам. — В ней я уже сейчас предвижу острые конфликты и социальные контрасты. Представляете, там — трагическая фигура фермера у полоски чахлой от засухи яровой ржи. Тут — по большому счету боевитая творческая натура нашего бригадира кормодобывающего звена. Преодолевая косность, он смело заменяет яровую рожь озимой, годной и на зерно, и на скармливание скоту из-под копыта. Резко повышаются привесы молодняка, растут надои молока у коров. Сама пропасть, символизирующая неизбежный крах фермера, в хозяйстве моего героя превращается в огромный зарыбленный водоем. На его фоне можно крупным планом дать эффектную лирическую сцену. Бригадир несмело, но страстно прижимает к могучей хлеборобской груди полюбившуюся ему со дня приезда молодую специалистку-ихтиолога.

Как и любой метр, Чибиряк дал только общее направление, контуры сценария. На доведение его до постановочной кондиции были брошены все литературные силы студии. Когда столичный гость ознакомился с написанным, отредактированным и уже переплетенным произведением, он сделал жесткое заявление:

— Как автор сценария, я буду командовать парадом. Назначаю себя первым режиссером и лично подбираю руководство коллективом.

— Но это же против всяких правил! — простонал директор Крутихинской киностудии О. П. Соловей. — Нас не поймут в бухгалтерии…

— Вы что же, не хотите иметь кассовую картину? Или вы наивно полагаете, что крутихинцы знают, как открываются двери «Мосфильма»? Да вас там без моей рекомендации и на территорию не пустят!

— Бог с вами, Пахом! — испугался директор. — Где уж нам в калашный ряд…

— Тогда доверьтесь моему опыту и связям. Чибиряковские сценарии идут в «Мосфильме» — я не боюсь этого слова! — нарасхват. Так что, как говорят в Одессе, повстречав меня, вам дико повезло.

Вскоре скомплектованный Пахомом в Москве руководящий состав съемочной группы прибыл в Крутиху и сдержанно приветствовал О. П. Соловья. Директор картины Юрий Сидорович Альтшуль и его заместитель Ефим Борисович Попов-Алтайский деловито осведомились:

а) когда можно принять руководство;

б) нельзя ли уже сейчас получить аванс.

Не обошлось, правда, без организационной заминки. В отделе кадров обнаружили, что в трудовой книжке Ю. С. Альтшуля не было решительно ни одной записи за последние пятнадцать лет. Е. Б. Попов-Алтайский из документов имел на руках чистый профсоюзный билет и справку, из которой следовало, что кинематографическую карьеру он начал сразу же после заведования засольно-квасильным пунктом.

Олег Поликарпович Соловей схватился за голову, но рядом с ним возникла могучая фигура Пахома Чибиряка с бородой, достигающей третьей жилетной пуговицы. В такую бороду хотелось выплакаться, такой бороде безотчетно верилось.

— Ну что вы волнуетесь, голуба, — мягко рокотал Пахом. — Подумаешь, документы, образование… История помнит немало примеров из жизни самобытных талантов. Тот же Чарли Чаплин, помнится, начинал официантом, а паспортной системы в Америке нет и до сих пор.

После отбытия творческой группы в Подмосковье оттуда стали просачиваться зловещие вести. Юрий Сидорович, захватив студийную «Волгу», ударился в упаднический разгул. Он увозил загодя опохмеленного Пахома в озимые хлеба, где сценарист, вспомнив забытые с детства запахи трав, кропил зеленя марочным коньяком и шампанским. Чтобы шибче росли, чтобы быстрее набирали нужные стране кормовые единицы. Попов-Алтайский, городской житель с пеленок, в полях быстро дичал и норовил спрятаться от непонятного страха в прошлогоднюю скирду. Соседняя деревня искала его всем миром, за что мир приходилось угощать.

Иногда все трое наезжали на съемочную площадку, чтобы устроить второму режиссеру, операторам и актерам воспитательный разнос. При этом Чибиряк выражался так художественно и длинно, что сами по себе вспыхивали юпитеры.

Съемки шли на большом нервном накале. Пахом спьяну требовал, чтобы натуру перенесли в Дарьяльское ущелье, из которого можно соорудить нужный по сценарию зарыбленный водоем. Непременным условием он ставил также поездку в места, описанные Дж. Сэлинджером. Иначе автор грозил зарубить вещь минимум наполовину, оставив лишь сюжетную концовку «В озимой ржи».

И тогда добрейший Олег Поликарпович Соловей взял в хилые руки карающий меч. Он отправил в столицу запасного режиссера с дюжими операторами, которые заключили руководство съемочного коллектива в гостиничный люксовый карцер.

Однако «Над пропастью, в озимой ржи» спасти не удалось. Две тысячи метров уже отснятой пленки пришлось списать на творческие поиски, а сто тысяч затраченных рублей перевести в графу сверхнормативных расходов.

Съемка началась, как говорят строители, с нулевого цикла. Забегая вперед, скажем, что хотя картину под новым названием «И ты увидишь рожь озимую» довели до финального поцелуя бригадира, это никого не обрадовало. На контрольном просмотре многострадальная вещь ввергла коллектив студии в меланхолическую тоску, а когда вспыхнул свет и руководство вспомнило о сверхнормативных расходах, то к тоске прибавилась нервная дрожь.

Ко всем бедам приключилась еще одна: командный состав принципиально не желал отчитываться в расходовании взятых на подотчет громадных сумм. Олег Поликарпович Соловей сгоряча кинулся было в прокуратуру, но не мог дать следователю ни паспортных данных, ни адресов киноподвижников. В памяти остались только могучая борода Пахома Чибиряка да чистый, без единой марки профсоюзный билет Е. Б. Попова-Алтайского.

Можно было бы, конечно, на этом и закончить горестное повествование, оставив О. П. Соловья наедине с неизбежными ревизорами из горфинотдела. Но кто даст гарантию, что в данный момент на какой-нибудь периферийной киностудии не сидит наш старый знакомый Пахом Чибиряк, знающий на «Мосфильме» все входы и выходы. И может быть, уже есть договор на съемки полнометражного детективного двухсерийного фильма «Трое вышли из ОРСа», посвященного нашим славным работникам ОБХСС. А где-то неподалеку исподволь собирают чемоданы руководители съемочной группы Ю. С. Альтшуль и Е. Б. Попов-Алтайский, люди не вооруженные, но очень опасные.

АПЕЛЬСИНЫ ИЗ МАРОККО

Свиньи не едят апельсинов. Ни отечественных, ни импортных. Говорим мы об этом вовсе не для того, чтобы повеселить читателей, а устанавливаем голый зоотехнический факт.

Вот почему ветеринарный врач одного из совхозов несказанно удивился, когда перед ним положили накладную на две тонны марокканских апельсинов, предназначенных на корм свиньям.

— А ты, братец, ничего не перепутал? — спросил

— Дыхнуть я могу, — обиделся тракторист, — но наше дело такое… Прикажут — и ананасами свиней снабжать буду. Мне все едино.

— Да что там на вашей базе, с ума посходили?!

Но ветврач горячился зря. При ближайшем рассмотрении в бочках только сверху плавали апельсиновые корки, а внизу слоились гнилая картошка, солома, капустные кочерыжки. Все это трактористу тут же было велено везти на самую отдаленную свалку.

Махинацию с апельсинами обмозговала и осуществила заведующая плодоовощным складом базы А. С. Скоробогатова. Фрукты из Марокко, признанные московскими экспертами как первосортные, в руках Агнии Спиридоновны волшебно превратились в технические брак, которому самое место в свином корыте. Списывая только что полученные плоды правой рукой, левой заведующая складом пускала их в торговую сеть как первосортные. По скромным подсчетам, было списано несколько тонн заморского деликатеса. Выручку от продажи фруктов по-сестрински разделили между собой глава склада и ее многочисленные компаньонки из торговых точек.

Теперь самое время сказать, что описываемая база пользуется за пределами края дурной, почти зловещей репутацией. Экспедиторы из южных хозяйств-поставщиков встают перед руководством на колени и умоляют не посылать их в опасные командировки.

— Обманут, обвешают, разденут до нитки, — вопиют они.

— Ну что вы, право, — огорчаются директора совхозов, — ведь опытные же люди. Каменно стойте у весов и глядите в оба!

— Пробовали. И стояли, и глядели, но все равно обмишурились. Может быть, вы нас куда-нибудь в другое место пошлете, а?

— Глупости какие! У совхоза договорные обязательства.

Когда прибывал очередной груз, навстречу ему, тая загадочную улыбку, выходила сама Агния Спиридоновна, вальяжная полнотелая дама с бриллиантовыми сережками в ушах и большим бриллиантовым же перстнем на указательном пальце правой руки. Сзади нее, отстав ровно на один шаг, по-адъютантски замирали кладовщицы. Напрасно экспедитор до мурашек в глазах вглядывался в показания весов. Кладовщицы «работали» так артистически, что в каждом вагоне груза оказывалось меньше на несколько сот килограммов, а то и на всю тонну.

Но это были, так сказать, цветочки. Ягодки начинались во время определения сортности продукции. Набрав полные карманы гнилых фруктов, кладовщицы и рабочие виртуозно подкидывали их в те ящики, которые представитель инспекции по качеству сельхозпродукции просил предъявить как контрольные. По ним определялась сортность всей партии груза. Экспедитор, который доставил, положим, румяные яблоки, с жутковатым изумлением обнаруживал, что вез он, по сути дела, если не чистую гниль, то в лучшем случае второсортную продукцию. Вот они, испорченные в дороге фрукты, лежат на самом верху!

Обводили экспедиторов вокруг пальца и таким испытанным способом. Для контрольного взвешивания тары выбирали из партии самые тяжелые ящики. По ним выводили цифру среднего веса всей тары. Только одна эта операция давала базе хорошие излишки.

База управления общественного питания процветала и нежилась в лучах славы. Она получала фантастические прибыли, и в конце каждого месяца работники уверенной рысцой бежали к кассе за очередной премией. Они боготворили Скоробогатову. Ей они были обязаны не только выполнением всех показателей, щедрыми премиальными, но и неограниченным отпуском первосортных фруктов по цене технического брака.

Всеобщая любовь сослуживцев и ласка со стороны начальства управления привели к тому, что А. С. Скоробогатова, как жена Цезаря, была выше подозрений. Много лет она не знала, что такое внезапные контрольные проверки, а на своих базовских ревизоров смотрела как на жалких просителей, вымогающих бесплатно несколько килограммов яблок.

Накопленные излишки уплывали к многочисленной верной клиентуре — руководителям столовых и магазинов. В обратном направлении из этих точек шел поток лакомых продуктов: красной икры, говяжьей и свиной тушенки, сгущенного молока, бортового питания для пассажиров самолетов в виде растворимого кофе и конфет. Не было перебоев и в снабжении фруктоведов промышленными изделиями: коврами, паласами, модной импортной обувью. Все это Скоробогатова щедро распределяла среди верных людей. Им же выдавала за примерное поведение по двадцать — тридцать рублей из личных средств.

— Старайтесь, девочки, — любила повторять заведующая, — а я исполню любое ваше желание.

И девочки старались. Однажды они ловко спрятали для последующей реализации несколько десятков ящиков помидоров и увесистый мешок орехов.

— Это хорошо, — одобрила воспитательница коллектива. — Сходите на склад, где-то там у меня стоят ящики с мясными консервами. Только не жадничайте!

О размахе деятельности Агнии Спиридоновны и ее девочек говорит ошеломляющая цифра: за несколько лет разворовано государственного добра более чем на полтораста тысяч рублей! У ценимой в управлении общественного питания заведующей складом найдено драгоценностей, денежных вкладов и наличными на солидную сумму. Большая часть капиталов хранилась в старых кошельках, сумках и комнатных туфлях. Обладая таким богатством, хозяйка квартиры не позволяла покорному супругу никаких излишеств. Даже на опохмеление он занимал трешницу у соседей, хотя пачки ассигнаций топорщились в каждом углу. Деньги стали для Агнии Спиридоновны самоцелью, а бессмысленное их накопление — болезнью стяжательства.

И вот, увлекшись, Скоробогатова приняла вторым сортом партию венгерских яблок, набросав, как всегда, в ящики гнилых плодов. Но венгерские яблоки отлично хранятся и не портятся — это знают покупатели и, конечно же, работники ОБХСС. Они-то и начали раскручивать тугой и толстый клубок.

Громкое дело на базе вызвало в управлении общественного питания оцепенелую панику. Его руководители не могли поверить в грехопадение Агнии Спиридоновны, руководительницы спаянного коллектива. Еще больше поражало количество похищенного добра.

А чему, собственно говоря, поражаться? Агния Спиридоновна и К° украли сто пятьдесят тысяч рублей. А могли бы и целый миллион — при такой бесконтрольности и попустительстве.

КОВАРНЫЙ МИР ИСКУССТВА

В Отрадновский парк культуры и отдыха Золотушный пришел в порядке перевода из пожарной команды. Степан Тимофеевич не пил, не курил, был верен своей супруге, аккуратно платил членские профсоюзные взносы. Его губил недостаток — врожденная лень.

В тихом кабинете начальника пожарной команды под гипнотический блеск начищенных брандспойтов Степан Тимофеевич научился спать по восемь часов кряду — полный рабочий день. Причем спал он так, что походил на человека бодрствующего, но погруженного в некую руководящую задумчивость: одна рука крепко поддерживает подбородок, другая сжимает виски. Именно в такой позе Золотушный проспал тревожный вызов на пожар: крупный промтоварный магазин сгорел дотла.

Учитывая этот горький биографический факт, Золотушный на новом поприще первым делом демонтировал гигантские качели и чертово колесо.

— Если, примерно, парк охвачен огнем, а вы на самой верхотуре? — спрашивал он недоумевающих культработников. — Как сигать, товарищи, будем?

— Но это же исключительный случай!

— Случай… — хмурил Золотушный брови. — Рассказал бы я вам случай из моей жизни… Диск смеха тоже придется закрыть.

— Но почему!?

— Трение, — лаконично объяснил новый директор. — Где трение, там

После энергичных преобразований парк в пожарном отношении не представлял никакой опасности. Правда, к удивлению Золотушного, посетители не оценили заботы о их личной безопасности и резко уменьшили человеко-посещаемость. Над Степаном Тимофеевичем нависла угроза невыполнения финансового плана.

Именно в такой кризисный момент в пустынный, как погост, отрадновский парк зашел одухотворенного вида незнакомец в бархатной блузе.

— Я, знаете ли, ученик Иогансона, — скромно сообщил незнакомец. — Ну, знаете, такой народный художник, Иогансон. Знаменитый. Так я его ученик. Зовите меня просто Вова…

Степан Тимофеевич никогда не видел великих людей, тем более из мира искусства. Он несмело пожал протянутую руку и почему-то сказал:

— Всегда с великим удовольствием…

— Так вот, — продолжал гость с задумчивой улыбкой, — бывало, хлопнет он меня по плечу и скажет: «Ну что, как оно?» — «Да так, говорю, маэстро, творим помаленьку». Да, большой мастер. Горжусь учителем. Сейчас у меня, впрочем, свои ученики. Кстати, почему бы не создать из них парковую художественную мастерскую? Я бы мог взять это на себя.

Тут Золотушный начал кое-что понимать.

— А что будет за это иметь парк? — осторожно спросил он.

— Ну как же! — воскликнул гость. — Все очень просто. Мы через ваш парк оформляем заказы, выполняем их и раз в месяц приезжаем получать, так сказать, зарплату. Дирекция останется в чистом выигрыше. Мы без вас находим заказчика, сами от вашего имени оформляем договоры, рисуем на собственном материале. Вы же, не ударив кистью, имеете доход в размере половины оборота.

— Заманчиво, черт возьми! — окончательно ожил Степан Тимофеевич. — У нас после реорганизации как раз туго с планом.

— Значит, по рукам? — спросил ликующий гость.

— По рукам, — согласился Золотушный. — Попробуем, а там видно будет.

Проба дала потрясающие результаты. Как и прежде, директор задумчиво спал в кабинете, а план доходов непрерывно рос. В заветные дни веселой гурьбой сюда приезжали вольные передвижники из областного центра.

— Малина, ребята! — обменивались они мнениями, качаясь в мягких креслах рейсового автобуса. — Вот оно, святое искусство!

Популярность отрадновского алтаря святого искусства объяснялась просто. Платили здесь по нарядам, которые составляли Вова и его ученики, причем столь живописно, словно государственных расценок нет и в помине. Директора предприятий, полагая, что имеют дело с государственной мастерской, подмахивали счета не глядя.

Не обходилось, конечно, без недоразумений. Однажды к Золотушному прибыл сердитый представитель глубинного совхоза. В руках он держал объемистый сверток.

— Где директор изостудии? — в упор спросил он.

— Я осуществляю общее руководство, — неопределенно сказал насторожившийся Степан Тимофеевич.

— Мы заказали у вас планшеты по машинному доению. И вот полюбуйтесь.

На Золотушного смотрели коровы, похожие на буйволов, и агрегаты с дымогарными трубами. У планшетных коров, как у коз, на вымени было два соска.

— Безобразие! — вознегодовал посетитель. — Это же мерзкая мазня. За что, спрашивается, сняли деньги с нашего счета?

— Попрошу в кабинете не шуметь, — голосом знакомого брандмейстера внушительно попросил Золотушный. — Мы разберемся с планшетами. Может быть, у художников творческий кризис!

Сердитый представитель хлопнул дверью так, что Степан Тимофеевич больше уже не мог уснуть.

Доходили и другие тревожные слухи. На соседнем отрадновском предприятии передвижники подрядились создать галерею передовиков. Несмотря на яркие галстуки, идеально гладкие воротнички сорочек, портретные новаторы походили один на другого, а все вместе смахивали на Вову. Администрацию удалось уломать, но вывесили галерею не у центральной проходной, а у малопосещаемого кузнечного цеха.

— Вы, Степан Тимофеевич, не расстраивайтесь, — утешал его маэстро. — Производственные коллективы еще не созрели для большого искусства.

— Да, но у коров не два соска, — несмело возразил Золотушный.

— Экспрессионизм, — кратко пояснил Вова. — Для нас важен не факт, а идея.

— Но вы того… старайтесь делать похоже. Пока люди не дорастут.

— Слово ученика Иогансона! — клялся маэстро. И все же, несмотря на процветание парка, Золотушный, говоря языком пожарников, погорел.

Погорел глупо, обидно, легкомысленно. В задуманной передвижниками большой парковой экспозиции к открытию летнего сезона Степан Тимофеевич согласился позировать для большого полотна под условным названием «Созерцание». По идее это должна быть фигура нашего простого человека, пришедшего на природу после кипучей трудовой смены.

Однажды утром Золотушный увидел возле центральной аллеи большую толпу. В центре ее можно было заметить лично председателя горисполкома товарища Толоконникова. Слышались иронические возгласы и прочий нездоровый шум. Степан Тимофеевич подошел ближе и замер, пораженный. На трехметровом полотне был он, Золотушный. Передвижникам на этот раз удалось передать полное портретное сходство. Степан Тимофеевич был похож от ботинок до короткого ежика волос. И руки — одна крепко поддерживала подбородок, другая сжимала виски.

В толпе послышался смех. Недобро улыбался и лично товарищ Толоконников. Назревало нечто похуже возгорания промтоварного магазина.

ЗАЙЦЫ ШИРОКОГО ПРОФИЛЯ

Примерный студент медицинского института Денис Беленький взбунтовался на седьмом году обучения, когда с ужасом узнал, что должен поехать работать в Краснополянский район, за триста километров от областного центра.

— В Краснополянском районе моей ноги не будет, — жестко заявил акушер-гинеколог широкого профиля — Я навеки связал свою судьбу с родным городом.

— Позвольте, Денис, — заволновались члены комиссии по распределению молодых специалистов, — вы обязаны туда поехать. Государство затратило на ваше обучение свыше пяти тысяч рублей!

Но Беленький стоял на своем. С истерическим надрывом в голосе он кричал о своей загубленной судьбе, обвинял членов комиссии в бюрократизме и возмутительной черствости. И лишь предупреждение об исключении из института заставило Дениса внешне смириться.

— Хорошо, я поеду на периферию, — трагическим голосом заявил студент. — Но ответственность вы возьмете на себя. В полной мере.

После этого Краснополянский райздравотдел исправно перечислял Беленькому зарплату в надежде на то, что после окончания интернатуры (седьмой год обучения) молодой акушер-гинеколог будет принимать трудные роды в глухих уголках большого района.

Но подвижника из Дениса не вышло. Получив диплом, он преспокойно остался в городе, используя свой природный музыкальный слух. Дипломированный врач играет в ресторанных оркестрах, со смехом вспоминая свои, теперь несерьезные, стычки с приемной комиссией. Его жена Валентина, тоже врач и тоже не поехавшая в глубинку, крепко подпирает мужа.

— Я вам не декабристка — ехать в глухомань, — сердито заявляет она. — У нас здесь папина квартира, телефон. Наконец, теплый туалет. А что вы гарантируете нам в провинции?

— Ту же квартиру со всеми удобствами и интересную творческую работу.

— Отдайте ее какому-нибудь романтику. Муж и я — современные, сугубо практичные люди.

Мы не говорим о том, что Беленький элементарно обвел вокруг пальца членов комиссии, целый год исправно получал из района зарплату

Вообще говоря, по количеству зайцев широкого профиля медицинский институт поставил своеобразный рекорд, Вот уже год ходит по городскому асфальту безработный венеролог Михаил Каблуков. Он целых двенадцать месяцев аккуратно получал зарплату из города Верхнеуральска, но теперь и слышать не желает об этом населенном пункте. Верхнеуральский горисполком засыпает гр-на Каблукова телеграммами с пламенными призывами одуматься, приехать к месту назначения и получить ордер на двухкомнатную квартиру. Но тщетно! Михаил и не думает покидать насиженное место, хотя здесь нет ни одной вакансии по его специальности. Верхнеуральск он осчастливил единственный раз, когда ездил выяснять запутанные денежные вопросы, В областном отделе здравоохранения долго изучали его авансовый отчет, где наряду с железнодорожными билетами были аккуратно подколоты билеты автобусные, достоинством в пять копеек. Сейчас у Каблукова на мази большое склочное дело. Он пытается по суду изъять из Верхнеуральска свою трудовую книжку и получить деньги за «вынужденный прогул».

Конечно, руководители медицинского института не остаются равнодушными к такому поведению своих выпускников. Они бьют тревогу и слезно упрашивают питомцев не позорить альма-матер. Но акушеры-гинекологи, терапевты, венерологи, без пяти минут хирурги, эпидемиологи и другие беглецы, местонахождение которых впору устанавливать при помощи всесоюзного розыска, лишь иронически улыбаются. Дипломы у них в кармане, и каждый может устраиваться по собственному желанию.

На городском асфальте оседают не только медики. Здесь можно встретить внушительное количество несостоявшихся агрономов, зоотехников, инженеров-лесоустроителей, преподавателей школ и прочих специалистов с высшим и среднетехническим образованием. Они трудятся киоскерами, продавцами магазинов, сатураторщиками, сантехниками, образуют могучие коллективы похоронных бюро, играют в эстрадных оркестрах, принимают макулатуру и порожнюю посуду. А где-то в районных глубинках, небольших городах и рабочих поселках не хватает специалистов, организаторов промышленного и сельскохозяйственного производства, просвещения, здравоохранения, культуры.

Замечали ли вы, как много мам и пап нервно хрустят пальцами возле институтов во время приемных экзаменов? Еще больше их, нервных, издерганных, с пузырьком валокордина наготове, в тревожный момент распределения молодых специалистов. Некоторые родители загодя запасаются справками о плохом состоянии здоровья кряжистых сыновей, пышущих румянцем и молодостью дочерей, о том, что те являются единственной опорой в старости и болезнях. А сколько телефонных звонков и личных визитов в областные инстанции бывает в это время! И каждый упрашивает оставить свое чадо под родительским кровом, не отправлять дальше городской черты.

А наверное, хватит уговаривать каблуковых, беленьких и прочих дезертиров с высшим образованием. У нас существует не только конституционное право на труд, но и конституционная обязанность трудиться. Людей, не выполняющих этой святой обязанности, надо лишать дипломов, взыскивать с них затраченные государством на их обучение тысячи.

Так будет справедливо!

ЗАКОЛДОВАННОЕ МЕСТО

Инфаркт случился с ним в холле гостиницы, когда администратор глухой ночью заявила, что мест не было, нет и не будет.

Выписка из истории болезни

Давайте помечтаем. Представим себе одну из гостиниц, где над входом ярко пламенеет транспарант: «Добро пожаловать! Здесь вам никогда не откажут в приюте!» Еще в дверях продрогшего уставшего путника встречает милая улыбчивая женщина в элегантном фирменном костюме, похожая на стюардессу международной авиалинии. Рядом с ней добродушно мнется швейцар Евсеич, в бороде которого запутался лунный зайчик.

Пока Евсеич распоряжается доставкой вашего багажа прямо в номер, администратор (а милая женщина — это именно она) помогает покончить с формальностями. В заключение она предлагает стакан крепкого индийского чая, поскольку ресторан закрыт. Когда вы уже легли, раздается робкий стук в дверь. Это Евсеич принес второе теплое одеяло.

— Ну и фантазия у тебя, старик! — раздраженно воскликнул мой знакомый, прочитав написанные выше строки. — Мечтание какое-то… Ты сам-то живал ли в гостиницах?

Вот так всегда. Стоит хоть на минуту замечтаться, как суровая реальность окатывает ушатом ледяной воды. И в нехорошем свете видится, например, главная гостиница Нижнеуральска «Кедр», а улыбчивая земная стюардесса и добродушный Евсеич линяют на глазах.

Будем, как говорится, честны перед самими собой. В «Кедре» (да и не только в нем) продрогшего уставшего путника никто не встречает. Больше того, его не видят в упор. Рискнувший перешагнуть порог этого заведения приезжий чувствует себя так, словно он своим настырным видом наносит хозяевам незаслуженную обиду. Ему сто раз сказано, что мест нет, а он все еще надеется на какое-то чудо, надоедая занятым людям.

Давайте попробуем ответить на такие животрепещущие вопросы: в чем истоки негостеприимства администрации и почему в гостиницах не бывает недобора, а всегда перебор?

В один из морозных дней работники милиции, разумеется, в штатском, и журналисты внимательно исследовали стиль работы администратора Н. В. Денежкиной. Нина Васильевна, как всегда, неприступно восседала за стойкой и хмуро поясняла многочисленным клиентам, что ночевать им придется, видимо, на вокзале. Улыбка возникла на ее лице после того, как паспорт протянул некий восточный человек. Неизвестный был мгновенно обласкан, словно он приходится Денежкиной блудным, но любимым сыном. Ему тут же нашелся свободный номер люкс и был предложен стакан крепкого индийского чая.

Чудесное перевоплощение администратора объяснялось весьма прозаически: в паспорт была аккуратно вложена хрустящая ассигнация.

Далее события разворачивались таким образом. Работники милиции в присутствии журналистов обследовали служебный стол Нины Васильевны. В нем лежало несколько кошельков с порядочной суммой денег. Пояснить, сколько в кошельках рублей и откуда они взялись, Денежкина не смогла.

Затем последовали еще более неожиданные открытия. В гостинице оказались свободными места, способные, наверное, вместить не только мающихся в вестибюле приезжих, но и часть населения прилегающего района Нижнеуральска. Недогадливые гости не предложили хмурой Денежкиной взятку и по этой своей недогадливости ночевали на вокзале.

Участники рейда посетили и квартиру Нины Васильевны (с санкции прокурора, конечно). В ходе осмотра в разных местах были найдены ворохом сложенные купюры достоинством в сто, двадцать пять и пять рублей. Сколько их было всего, рассеянная Денежкина не могла вспомнить. В холодильнике, шкафу, шифоньере громоздились мясные консервы, банки с икрой и прочие деликатесы, способные прокормить осажденное войско. Весьма зажиточно живет администратор, получая около ста рублей зарплаты!

Происшествие в «Кедре» если и несколько расстроило администрацию, то отнюдь ее не удивило. В беседе с нашим корреспондентом представитель дирекции меланхолически заметил:

— За Денежкиной и раньше водились кое-какие грешки, когда она работала кассиром. Неудивительно, что после назначения ее на должность администратора случился такой казус.

Улавливаете хромающую логику? Нечестного человека не

Гостиница «Кедр» получила сомнительную известность далеко за пределами края. Недавно в одной из центральных газет житель Сахалина писал, что простому смертному получить место в «Кедре» и других отелях Нижнеуральска просто невозможно. Различные организации, в том числе и карликовые, бронируют ежедневно многие сотни, а то и тысячи мест, оплачивая их, разумеется, из государственного кармана. Никто не дает себе труда сосчитать, сколько человек действительно приехало на то или иное мероприятие, сколько номеров занято и сколько пустует. Этим пользуются отдельные нечестные работники гостиниц и вымогают у рядового «незабронированного» путника калым за свободную койку. Такое безобразие, подобно язве разъедающее душу человека, очевидно, мало волнует руководителей коммунальных служб. В гостиницах по-прежнему нет четкого контроля за работой администрации, особенно в вечернее и ночное время, ревизий, неожиданных проверок. Много лет идут разговоры об установке в каждом отеле электронных табло о наличии свободных мест в целом по городу. В любой аптеке, где в данный момент нет необходимого вам лекарства, скажут, где оно сейчас есть. В отелях сведения об освобождающихся номерах — тайна за семью печатями.

Гостиница — это визитная карточка города, первое и, следовательно, самое сильное впечатление приезжающих гостей. Можно ли мириться с теми, кто марает эту визитную карточку!

БОРЬБА С ПРИРОДОЙ

Человеку свойственно на основе синяков и шишек помаленьку умнеть. Еще не так давно страницы популярной литературы пронизывало удалое выражение «борьба с природой». С непосредственностью барона Мюнхгаузена, который вытащил себя за волосы из болота, авторы полностью отделяли человека от окружающей среды. Ни о каком союзе с природой не могло быть и речи. Ее либо с боем покоряли, либо коренным образом переделывали. Классический образ молодца с бензопилой «Дружба», хаживавшего в одиночку против целой кедровой рощи, чтобы воздвигнуть на этом месте райпромкомбинат, волновал умы, звал к дальнейшему природопокорительскому делу.

Окружающая же среда, из которой человеку также невозможно выйти, как выскочить из собственной кожи, подбрасывала нам, ее покорителям, сюрприз за сюрпризом: в виде великой суши или, наоборот, хляби небесной, бензиновой реки с мазутными берегами, пеньков вместо леса. Одним словом, всех тех напастей, которые сейчас вежливо и осторожно именуются следствием нарушения экологического равновесия.

В наши дни употреблять недавние удалые выражения не умно, об этом знает любой пионер из отряда «Зеленый патруль», любой взрослый дядя из общества по охране флоры и фауны.

Всеобщая экологическая грамотность, таким образом, дала свои плоды. И очень радостно, товарищи, сознавать, что никто теперь не борется с природой, а все только и делают, что ее защищают!

Написал я последнюю фразу и невольно попридержал шариковую ручку. Ибо перед глазами сразу же возникли противоречивые образы директора завода Лютикова и главного инженера Крынкина, которых даже при болезненной фантазии не назовешь друзьями природы. С другой стороны, не поворачивается язык окрестить их и борцами с природой, поскольку не было и не будет в городе Энске такого мало-мальски людного совещания, где бы оба руководящих товарища не объяснялись в любви к фауне и флоре.

Оставим пока данных товарищей вне классификации и расскажем о небольшом происшествии, которое случилось в здешних местах три года назад. Тогда из труб завода произошла некая «утечка ядовитых соединений», сгубившая лес на площади двести гектаров. И если молодец, вырубая кедровую рощу, имел в перспективе хотя бы райпромкомбинат, то дирекция завода не имела ничего, кроме голого безобразия.

После трудных и долгих разбирательств с предприятия (заметьте, с неодушевленного предприятия, а не с живых граждан Лютикова и Крынкина) был взыскан штраф, который, увы, не воскресил погубленные рощи.

Можно было надеяться, что виновники прискорбного происшествия в дальнейшем совершат личные восхождения на каждую дымовую трубу с целью проверки ее надежности. Тем более что повседневная деятельность их предприятия протекает в бажовских местах, ставших святыней не только для уральцев, но и для паломников со всей страны.

Нет, не совершили восхождений на высоту граждане Лютиков и Крынкин. Не обследовали выходы ядовитых соединений. И дунула снова из труб гремучая смесь по святым бажовским местам, по лесам и перелескам, а также по садам и огородам мирных жителей.

Председатель исполкома отдаленного поселкового Совета в своем бесхитростном послании в вышестоящие инстанции, похожем на сводку с поля боя, подавленно сообщал:

«Недавно в поселке и вокруг него пожелтели сосны, часть берез и крепкая лиственница. В садах и огородах гибнут яблони, лук-перо, чеснок, щавель и цветы. Выносливые крыжовник и смородина и те пожелтели, а ведь этим же воздухом дышат люди. Население взволновано за окружающую среду и что народное достояние гибнет на глазах у людей».

Авторитетная комиссия установила, что газами повреждены хвойные леса на площади 500 (пятьсот!) гектаров — вдвое больше, чем три года назад.

Общественность города гневно зароптала. Население надеялось, что уж теперь-то губители природы не отделаются штрафом за чужой счет. В загазованной атмосфере явственно запахло открытым судебным процессом.

Но общественность ошиблась. Главный инженер завода Крынкин, имеющий солидный опыт улаживания скандальных конфликтов, выбрал остроумную тактику защиты. Он надменно заявил, что местные специалисты, в том числе и коллектив лесхоза, некомпетентны решать, кто сгубил лес: летучие соединения с его родного предприятия или алчные жуки-долгоносики, подведомственные лесхозу, за действия которых он, Крынкин, ответственности не несет. А поэтому администрация лесхоза должна собрать достаточное количество образцов поврежденных лесонасаждений и послать с ними авторитетных представителей в Центральный ботанический сад Академии наук Украинской ССР на всестороннюю экспертизу. Главный инженер, в сущности, пожалел лесхозовцев. Он рекомендовал Украину, а мог бы предложить и Новую Зеландию.

Составляя филькину грамоту, опытный Крынкин даже хихикнул: он был уверен, что у бедного как церковная мышь лесхоза нет ни средств, ни людей на такую роскошную командировку. Одновременно главный инженер отказался выделить представителя завода в состав комиссии по подсчету нанесенного ущерба.

Подобная тактика дала блистательные результаты. Работники лесхоза вкупе с садоводами и огородниками остались горевать возле своих разоренных мест, не взыскав с обидчиков, как в прошлый раз, даже символического штрафа.

Приведенный выше пример наводит на одну обыденную мысль: о бережном отношении к природе мы подчас вспоминаем, только когда это касается нас самих.

Давайте представим такую фантастическую сцену. Заместитель директора механического завода Белобоков после трудового дня решил побаловаться душем. Открыв кран с холводой, он с изумлением убедился, что оттуда бьет струя высококачественного бензина № 93.

— …бразие! Кто-то пускает в водопровод промышленные стоки. Куда только смотрит прокуратура!..

И Белобоков обмяк. Ибо это он и его коллеги создали на территории завода возле цистерн рукотворное озеро нефтепродуктов. Добавьте к этому всевозможные стоки, и вы более или менее представите многострадальную реку Каменку, поилицу района. И хотя шесть командиров производства, включая и директора, рыбинспекция оштрафовала на суммы в несколько десятков рублей, чище на заводе не стало. Ведь бедствуют от ядовитых стоков не лично заводские чины, а кто-то другой, известный только заочно по жалобам. Вот если бы Лютиков по причине загазованности квартиры спал в противогазе, а Белобоков искупался в мазутной ванне, тогда, может быть, что-нибудь и изменилось. Тогда бы они оценили немеркнущую свежесть поговорки «не плюй в колодец — пригодится воды напиться».

Все мы горячо одобрили Закон об охране природы, который предусматривает нешуточные меры, способные привести в чувство природогубителей любого ранга: от рядового порубщика, умыкнувшего из леса новогоднюю елку, до солидного руководителя, закоптившего целый город. Но органы милиции, прокуратуры и суда робеют применять законодательные акты в полной мере. Что-то не слышно громких судебных процессов, на которых каялись бы создатели бензиновых рек с мазутными берегами, горе-строители, проваливающие сроки пуска в эксплуатацию очистных сооружений.

Но меры принуждения надо дополнять и мерами убеждения. Каждый из нас должен научиться беречь все то, что вкладывается в емкое понятие — Природа. То, что мы приняли от прошлого и передадим будущему. Беречь так, как советовал Сент-Экзюпери:

«Есть такое правило… Встал поутру, умылся, привел себя в порядок и сразу же приведи в порядок свою планету».

НОТ НАОБОРОТ

Отрадно отметить, что достижения научной организации труда и эстетики все настойчивее внедряются по обе стороны прилавков магазинов и раздаток столовых. Причем речь идет не только о солидных универсамах и фабриках-кухнях больших городов. Научная рябь добегает и до предприятий сферы обслуживания деревенской глубинки. И вот уже вздрогнула посудница тетя Фрося из столовой совхозрабкоопа. Она только что шумно высморкалась в фартук, которым вытирала алюминиевые ложки, как вдруг услышала укоризненный возглас:

— А ведь это негигиенично!

— Ты о чем, милок? — певуче спросила тетя Фрося молодого человека городского вида.

— О фартуке и вообще…

Ефросинья Петровна даже удивилась:

— Так ведь он у меня чистый… На той неделе стиранный!

— Фартук — мелочь, — горячился гость. — По старинке работаете! У вас тут научной организацией труда и не пахнет.

— Это верно, — согласилась тетя Фрося. — Квашеной капустой у нас пахнет. Чем же еще?

— Ничего, со всей этой отсталостью мы покончим. Для того и приехали.

Молодой человек входил в состав летучей бригады института научной организации труда и управления. Научные работники обследовали не только упомянутую столовую, но и магазин «Смештовары», а также хлебопекарню, что-то усердно записывали в блокноты, чертили схемы. Все это вызвало нездоровый интерес граждан. Появившийся вскоре председатель правления райпотребсоюза разъяснил ситуацию.

— Приехавшие товарищи ученые, — взволнованно толковал он членам-пайщикам, — проводят изыскания. На их основе будет составлена комплексная программа рационализации работы торговых точек. На уровне, значит, современных требований. Вопросы есть?

— Вопрос такой, — поднялся молодой кооператор. — У нас в сельпо конфеты и мыло продают вместе. Что мыло пахнет конфетами — это хорошо, а вот что конфеты мылом — плохо…

— Я вам толкую о комплексной программе, а вы мне о конфетах, — начал сердиться председатель. — Тут бери куда выше, речь идет о коренной перестройке торговли на годы вперед. Чтобы, значит, горожане нам завидовали!

Ученая бригада побывала и в других селах и деревнях глубинного района, беря на исследовательский карандаш каждую мало-мальски торговую точку. Дело пахло серьезным преобразованием деятельности кооперативной сети в целом.

Вскоре в райпотребсоюз поступил перечень организационно-технических мероприятий, отпечатанный на машинке и солидно скрепленный печатью института. При беглом знакомстве с документацией председатель правления райпотребсоюза послал бухгалтера за валидолом. Научные рекомендации носили исключительно прагматический и даже приземленный характер: установить умывальник, заменить в форточке разбитое стекло, побелить забор, изготовить новую вывеску, очистить товары от пыли, покрасить козырек над входным тамбуром, осуществить раздельную продажу мыла и конфет, проводить влажную уборку полов. Не забыта была и Ефросинья Петровна: в комплект ее спецодежды предлагалось включить носовой платок.

Председатель и сам распрекрасно знал об этих огрехах. Не давали ему забывать о них и едкие публицисты из районной газеты. Не знал председатель только одного: при чем тут наука и за что кооперация должна заплатить институту кругленькую сумму.

Мы рассказали лишь об одном эпизоде из жизни института научной организации труда и управления. Между тем его деятельность, отмеченная густым налетом очковтирательства, халтуры, наглого обмана кооператоров, заслуживает самой широкой гласности. Вместо изучения коренных проблем и нужд сельской торговли, предприятий общественного питания и пищевой промышленности, составления долгосрочных программ их переустройства, руководители института выколачивают деньги любым способом. Их научные организационно-технические предложения, разосланные в адрес райпотребсоюзов, вызывали бы здоровый смех, если бы не сопровождались солидными счетами. Кооператоров глубоко волнуют проблемы оптимального размещения в районе предприятий сферы обслуживания, механизации труда продавцов, поваров, пекарей, использования торговых площадей, специализации магазинов, их внешнего и внутреннего вида. Но такая нагрузка для ученых мужей тяжела и невыгодна.

Иной раз институт получает с кооператоров деньги буквально ни за что. Делается все до смешного просто: плановики института узнают, что нового построили кооператоры того или иного района, и задним числом оформляют новостройки как предложенные и разработанные силами института.

И вот уже инструктор по оргтехнике какого-нибудь глубинного райпо не глядя подписывает акты о проведенной институтом громадной работе, что при ревизии оказывается чистейшей липой.

Директор института А. П. Куроедов брошен на ученый пост с должности заведующего разъездной автолавки, где досконально изучил слабые места кооперативной сети. Это позволяет ему выполнять производственный план играючи. Большую часть года Анатолий Павлович проводит на симпозиумах, форумах и слетах. Когда доходит его очередь делиться опытом работы, он разворачивает такие красочные диаграммы научной организации торговли на селе, что в зале повисает восторженная тишина. В диаграммах охвачен не только потенциальный покупатель сегодняшнего дня, но и все население данного региона вплоть до 2000 года.

Что и говорить, весьма диковинное научное учреждение — этот институт! Даже руководители потребительской кооперации, единственные заказчики и кредиторы института, затрудняются ответить, как заставить его приносить реальную пользу? Не влить ли его в существующее управление организации и техники торговли, которое занимается тем же самым делом? Тогда за бесхозным учреждением будет

ТАБАЧНЫЙ КАПИТАН

Читая газетные материалы об очковтирателях и мастерах приписок, мы иной раз простодушно сетуем на мягкость законов по отношению к тем, кто посягает на саму основу народного хозяйства — плановость. Но законы тут ни при чем. Виноваты должностные лица, которые обязаны применять эти законы в полном объеме. Однако отдельные работники прокуратуры и народных судов еще не привыкли расценивать приписки в качестве уголовного преступления и снисходительно смотрят на них как на некую административную шалость. Но даже если Иванова или Сидорова привлекают к судебной ответственности за то, что они «откорректировали» планы и выбили-таки премии для родных коллективов, заступников не счесть. На судебные органы начинают оказывать незримое, но ощутимое давление. В коллективах проходят выборы общественных защитников, председатель народного суда не успевает отвечать на звонки из разных высоких хозяйственных инстанций.

Некоторое время тому назад из областной товаропроводящей сети вдруг исчезли табачные изделия. На шумных улицах городов или, скажем, в тихом благостном селе Ольховке человек с сигаретой в зубах вызывал повышенный интерес. К нему подходили то академик, то плотник и застенчиво просили закурить.

Опытные люди, имевшие кое-какой запас, стали пугливы и осторожны, как серны. Они дымили украдкой, по тайным углам, подобно восьмиклассникам.

Не стало не только фирменных сигарет — «Дорожных» и «Меридиан», но даже «Примы» и «Памира», которые вдумчивые хозяйки разводили в воде, приготовляя отменный препарат против клопов.

Загадки товарного дефицита во многом прояснились во время негромкого процесса, состоявшегося в народном суде. На жесткую скамью в окружении двух скорбных соучастниц сел крупный моложавый гражданин, на лице которого можно было прочитать выражение оскорбленного достоинства.

И хотя бывший директор фабрики О. О. Рублев, как сказано в материалах следствия, виновным себя не признал, именно он имел прямое отношение к табачному катаклизму. И уж если говорить по большому счету, то судить его надо было не в этом зальце на десять посадочных мест, а в более просторном помещении, например, на арене нового цирка при стечении широкой курящей общественности. Округа должна знать своих героев!

Несмотря на одухотворенное лицо и чувство оскорбленного достоинства, Олег Олегович, как это ни больно признать, — рядовой очковтиратель, отличающийся от других рыцарей приписок разве что масштабностью и размахом. В погоне за премией иной деятель на ниве выпуска товаров народного потребления завысит фактическое выполнение плана раз, ну два раза в год. И то по ночам ему снятся крокодилы и милиция. Рублев делал приписки ежемесячно, из года в год — и спал сном праведника.

Механика обмана государства на фабрике была отлажена идеально. В конце месяца, когда выяснялось, что план безнадежно провален и премия тает, как сигаретный дым, в кабинете директора возникали главный бухгалтер Матушкина, начальник планового отдела Фишер и прочие служивые люди. Спокойный, чуть иронический Олег Олегович в зародыше давил панику.

— И что бы вы делали без Рублева, — говаривал он подчиненным. — Рублев вас озолотил. Рублев вас в люди вывел. Ценить надо таких руководителей.

— Да разве мы вас не ценим, Олег Олегович, — плавал по кабинету подхалимский угар. — Хотите, товарищеский ужин организуем?

— Рано, — суровел хозяин кабинета. — Сначала надо выполнить производственный план.

План выполняли с помощью дружков-приятелей, работающих на сбытовой торговой базе. Те без всякого угрызения совести соглашались считать полученными миллионы штук сигарет и папирос, недостающие до плана текущего месяца. В начале следующего месяца табачные очковтиратели выплачивали базе образовавшийся долг. Так и шел обман по конвейеру, создавая иллюзию ритмичной работы и отнюдь не иллюзорный премиальный фонд.

Широко использовались и манипуляции с упаковкой сигарет и папирос, отправляемых в районы Крайнего Севера. Вместо специальной упаковки (парафинированная бумага, коробки, окантованные стальной полосой) применялась обыкновенная, что тоже давало большой экономический эффект. Ведь в отчетах она показывалась как специальная!

А теперь дошла очередь и до товарищеского ужина, о котором упоминали подчиненные. И ужины имели быть! Под звон фужеров и просто граненых стаканов пили по случаю дня рождения друг друга. Веселились по поводу приезда коллег с других табачных фабрик. Накрывали столы в преддверии субботы. Опохмелялись в связи с понедельником. Возливали в стенах родного предприятия, в кафе «Малышок», на базе отдыха «Лесной уют». Еще и сейчас ходят легенды о кутежах, после которых участников искали по лесу, как грибы.

В общий котел шли не только премиальные. Деньги выписывались на подставных лиц, оформлялись в виде материальной помощи, а потом обращались в бутылки и закуски.

В тесном зале народного суда можно было услышать и о других фактах из бурной деятельности Рублева и его соседок по скамье. В табачном дефиците кроме приписок немаловажную роль сыграло и то обстоятельство, что фабрика неоднократно и хорошо горела. Предписания пожарной инспекции Олег Олегович считал несерьезными и никогда их не выполнял. В результате большие и малые возгорания уничтожили импортного табака, турецкого и болгарского, на несколько миллионов рублей.

Судя по первым дням процесса, Рублева, Матушкину и Фишер ждал, как выражаются судебные репортеры, суровый, но справедливый приговор. Сгоряча прокурор потребовал подсудимым меру наказания в виде лишения свободы сроком на шесть лет. Ведь общая сумма приписок, хищений и ущерба от бесхозяйственности составила астрономическую сумму. И если бы в зале присутствовала широкая курящая общественность, прокурор наверняка сорвал бы аплодисменты.

Но потом обстановка на процессе заметно потеплела. В нее вплелась некая лирическая струя. Нельзя было без волнения слушать представителей защиты, по убеждению которой приписки Олег Олегович делал исключительно для престижа и славы родного предприятия. Особенно неотразим был такой аргумент: очковтирательство процветало и до занятия Рублевым директорского кресла. Так что он, в сущности, просто поддерживал давнюю и добрую традицию своих предшественников.

Адвокат Молотков решительно отмел и обвинения в адрес Рублева по поводу сгоревшего заграничного товара.

— Товарищи судьи, — мягко, без нажима говорил он хорошо поставленным баритоном. — Следствием не доказано и быть доказано не может, что мой подзащитный лично поджигал табачные тюки. Это, извините, нонсенс! Если обозреть забор, ограждающий фабрику, то нетрудно заметить в нем множество дыр и щелей. Они имели место и до директорства подзащитного. Любой прохожий мог проникнуть на территорию и по неосторожному обращению с огнем вызвать воспламенение склада. Спрашивается, при чем тут подсудимых! Рублев?

Речь Молоткова имела успех. Слушая его, каждый невольно вспоминал блестящего адвоката из рассказа Чехова. Выступая в защиту Сидора Шельмецова, оратор заставил плакать и судью, и присяжных, и прокурора, и самого обвиняемого. Читатель помнит

В отличие от Сидора наш герой каяться и признаваться не собирался. На скамье подсудимых он сидел словно в директорском кресле.

Сейчас трудно сказать, что повлияло на народный суд: то ли речь защитника, то ли ходатайства влиятельных лиц, которые не раз и не два участвовали в хлебосольных и шумных пиршествах, а потому всячески спасали родного человечка. Достоверно только одно: вместо безусловной меры наказания матерый очковтиратель был осужден условно. Еще более символический приговор вынесен Матушкиной и Фишер.

Не успели просохнуть чернила на этом удивительном документе, как в адрес народного суда пришла бумага, подписанная новым руководителем фабрики. Он вполне серьезно просит считать, что присвоенные О. О. Рублевым и его соратницами казенные деньги не нанесли предприятию никакого ущерба. Сидя на скамье подсудимых, троица даже не предполагала, что у нее найдется столько заботливых друзей.

…С Рублевым я встретился еще раз при удивительно похожих обстоятельствах. Только дело происходило в другом народном суде и касалось оно маргариновой фабрики. Я вспомнил жалобы жены на то, что из продажи исчез сливочный маргарин, и понял, почему старый знакомый вновь сидит на жесткой скамье.

Обстановка в зале заседаний была скромнее, проще и начисто лишена лирической струи. Олег Олегович получил полновесный срок безусловного лишения свободы. Кстати, по тому же самому уголовному законодательству, на мягкость которого мы по неведению сетуем и ропщем.

СТЕПКИНА ФИЛОСОФИЯ

В дверь позвонили. Пришел верхний сосед Степан Георгиевич Целковый по прозвищу Левак. Он усаживается на мой старый диван и заводит разговор о своем распрекрасном житье.

— Университетов и академиев мы не кончали и кончать не собираемся, а в доме все есть, — начинает он неторопливо. — Без бутылки за стол не садимся. А ты говоришь: шофер, шофер…

— Да ничего я не говорю, — сразу раздражаюсь я. — Только непонятно, откуда такое изобилие. Вот рядом с тобой инженер живет, и то перебивается от получки до получки. Тетка, что ли, наследство оставила?

Левак расцветает в предвкушении обстоятельной беседы.

— Вот ты, когда в наш дом переезжал, куда за машиной бегал? То-то же… К нашему брату, шоферу! Положил ему на лапу четвертной билет — и никаких тебе трансагентств. Так или не так?

— Но ведь нехорошо это, Степан Георгиевич, постыдно! — возмущаюсь я. — Машина-то не его, а государственная. Вот и выходит, что халтурщик он, а может, и жулик.

Но Левака сердитые слова не обижают, а вроде даже радуют.

— Правильно… и ругают нас, и хают, а бегут обратно к нам. Потому как мы людям добро делаем. Ты мне червонец — я тебе грузовик. В трансагентстве клиент в очереди настоится, да еще неизвестно, когда машину пришлют. А я — вот он, мигом. Верно говорю?

Я понимаю, что на голове Степана Георгиевича хоть кол теши. Он излагает не просто мысли, а готовое мировоззрение непоколебимо убежденного в своей правоте халтурщика.

К большому нашему стыду, Степкина философия имеет много последователей. Мы как-то незаметно привыкли к такому позорному явлению, когда целые косяки любителей длинных рублей наживают капиталы, нещадно эксплуатируя и калеча государственную технику. Больше того, мы сами поощряем деляг, поступаемся совестью и принципами, когда речь заходит о наших маленьких личных выгодах и удобствах. Положа руку на сердце, кто из нас, читатель, не пользовался услугами автотранспортных степок, вкладывая в их потные ладони деньги да еще благодаря при этом?

Перенесемся мысленно к гаражному кооперативу, принадлежащему заводу кожзаменителей. Не так давно между ям, буераков и спиленных берез тоскливо мыкался председатель правления Подсусеков. Арнольд Казимирович исступленно мечтал о бульдозере, который бы в сжатые сроки превратил эту оборотную сторону луны в ровную площадку. Конечно, можно обратиться в автотранспортную организацию, но это дело длинное, а Подсусекова сжигало нетерпение. Ему хотелось как можно скорее поставить новенькие «Жигули» в персональное стойло.

И тут до его слуха донесся натужный рев трактора. Вскоре выяснилось, что машина ревет в соседнем гаражестроительном кооперативе. Арнольд Казимирович ринулся туда. На машине ворочал рычагами… Степка Левак из управления Строймеханизация.

— Доброй вам лопаты, — льстиво приветствовал механизатора председатель правления. — Вижу, что скоро кончаете?

— Да так, осталось на сотню рублев, — охотно поддержал разговор спешившийся Степка. — А у вас что, тоже халтурка? Только сразу предупреждаю — по мелочам не берусь.

— Какая там мелочь! — возликовал Подсусеков. — Требуются планировка большого участка, завалка канав, раскорчевка пней…

— А деньги?

— Деньги после окончания из рук в руки.

Тут же на плоском валуне стороны составили «типовой договор». С. Г. Целковый (Степка), в дальнейшем именуемый «Производителем работ», обязывался благоустроить пустошь; А. К. Подсусеков, поименованный «Заказчиком», брался выплатить ему тысячу рублей из средств, собранных с членов кооператива.

Чтобы обезопасить себя и работодателя, Степка посоветовал Арнольду Казимировичу заплатить дополнительно сто рублей в управление Строймеханизация.

— Тогда я на законном основании могу у вас работать хоть в три смены, — объяснил бульдозерист.

Время показало, что дальновидный Левак был прав. Начальнику управления Строймеханизация Козодоеву, было, как говорится, до пня, где и как работает техника. Вольный Степка круглосуточно использовал бульдозер, жег государственный соляр. Он исправно получал зарплату в родной конторе, а в гаражных кооперативах — солидный гонорар. Временами Степка сам становился подрядчиком: нанимал знакомых шоферов, чтобы они вытащили бульдозер из канавы. За это правлению кооператива был предъявлен особый счет.

Разбираясь в гаражной эпопее, поражаешься не только безответственности упоминавшегося уже Козодоева, которому невдомек, что его рабочий месяцами халтурит на мощной машине, обрабатывая один гаражный кооператив за другим. Удивляешься и неразворотливости нашей сферы обслуживания. Почему бы ей не взять на себя заботу о сооружении кооперативных гаражей, планировке коллективных садов, строительстве там типовых домиков, об удовлетворении других нужд граждан.

Кому потребовались бы тогда рваческие услуги Степана Георгиевича? Этот малосимпатичный тип просто вымер бы за полной ненадобностью.

НАШ МИЛЫЙ ДИРЕКТОР

Подготовка к юбилейным торжествам на Крутоярском заводе бытовых мясорубок била ключом. Члены праздничной комиссии объявили себя на казарменном положении и заседали до обморочного состояния. Шла дележка соблазнительных товаров и квартир, выделенных коллективу по случаю двадцать пятой годовщины предприятия.

Подобно Гамлету с его недоуменным «быть или не быть?», заседающие терзались двумя вопросами: дать или не дать? и: брать или не брать?

Первый вопрос касался главным образом распределения трех автомобилей «Жигули» и пяти трехкомнатных квартир, обладать которыми жаждали многие претенденты.

Сложность проблемы состояла в том, что директор завода Прохор Лукьянович Тетерин, уходя в это тревожное время на бюллетень, кратко

— Вы, конечно, вправе распределять машины и жилье кому угодно и как угодно. Но моего заместителя товарища Сидорчука прошу не обижать! Поймите меня правильно, я не приказываю, а советую.

По существующей на заводе практике, невинное пожелание Тетерина имело силу закона. Сидорчука никто не посмел обижать, и он получил все сполна. Застенчиво краснея, вторую машину согласился принять Плешаков.

Распределение подходило к концу, когда Петр Серафимович внезапно побледнел и испуганно ойкнул:

— Позвольте! А как же наш милый директор? Ему тоже нужна машина!

— Машина машине рознь, — возразили ему. — «Жигули» для руководителя ведущего Крутоярского завода — это, знаете ли, несолидно, оскорбительно даже!

— Только «Волгу»! — грянул дружный хор голосов.

Через несколько дней влиятельные ходоки били челом районным властям о замене «Жигулей» «Волгой» в связи с юбилеем.

С квартирами дело тоже подходило к концу, как вдруг бдительный Плешаков, озаренный внезапной мыслью, воскликнул с явным надрывом в голосе:

— Минуточку, товарищи! Вот мы выделяем квартиры Иванову, Петрову… А не забываем ли мы, товарищи, о более достойных кандидатурах? Не ущемляем ли их интересы? Например, нашего директора, уважаемого Прохора Лукьяновича? Он что же, должен жить в чемодане?

— Позвольте, Петр Серафимович, — робко заметил самый юный и наивный член комиссии. — Ведь товарищ Тетерин занимает трехкомнатную квартиру.

— Ну и что из этого, — пылко возразил Плешаков. — Лишняя комната ему не повредит.

— Да, четыре комнаты, конечно, лучше, чем три, — философски рассудил присутствовавший на заключительном этапе товарищ Сидорчук. — Это уж как дважды два.

Говорят, вернувшись с бюллетеня, Тетерин отчаянно отбивался от дополнительной жилплощади. Директор даже делал попытку стать на колени. Но все это не произвело на руководителей юбилейной комиссии никакого впечатления. Они с негодованием отвергли возражения Прохора Лукьяновича и заставили принять четвертую комнату в порядке общественной нагрузки.

Правда, благодетелям пришлось изрядно попотеть, чтобы оформить ордер. В руководящие инстанции ушло письмо, из которого явствует, что П. Л. Тетерин всю свою сознательную жизнь из-за отсутствия жилья ночует на жестких вокзальных скамейках. В другом письме ходатайствовалось о выделении комнаты уже не директору, а его бесквартирной жене.

Словом, распределение подарков произошло благополучно и на высоком уровне. Члены юбилейной комиссии, не ставшие обладателями автомашин и квартир, вознаградили себя мотоциклами, холодильниками и коврами. Основной профсоюзной массе досталось все остальное.

Вот из-за этого остального и разразилась буря. Занятый по горло юбилейными делами, Плешаков как-то упустил, что в потоке товаров незаметно проплыли десять импортных водолазок.

— Не ожидал от вас, Петр Серафимович, — желчно укорил Тетерин. — Загнать в цехи такую редкость. И это в то время, как командиры производства ходят, можно сказать, в посконных рубахах!

Поняв прозрачный намек, Плешаков тут же поднял на ноги всю комиссию. С большим трудом нашли одну непроданную водолазку в заводском магазине. Она была тут же опломбирована в сейфе.

Казалось бы, теперь можно поставить точку. Но на другой день, когда Петр Серафимович собирался торжественно вручить директору вожделенный сюрприз, вездесущий товарищ Сидорчук самым наглым образом используя свое служебное положение, уговорил малоопытную заведующую магазином продать водолазку ему.

В кабинете председателя завкома состоялся короткий, но напряженный разговор.

— Отдайте вещь подобру-поздорову, — проникновенно убеждали члены комиссии. — Не вам она выделена.

— Не отдам, — сказал побледневший Сидорчук. — Хоть деритесь.

…Недавно мы встретили Плешакова в Крутоярском райкомхозе. На заводе он уже не работает, ушел по собственному желанию директора. Петр Серафимович с плохо скрываемой горечью признался:

— Не умеют там ценить кадры. Ночей недосыпал, здоровья не жалел. И все же пришлось уйти из-за какой-то паршивой водолазки. Вот она, тетеринская благодарность! Да и Сидорчук тоже хорош гусь! Нет, что и говорить, критика с самокритикой там в загоне.

ФИЛЕЙНЫЙ КУСОЧЕК

В колхозе «Закаленный боец» отработана четкая система паролей и отзывов. Зоотехники, агрономы, механики, бригадиры, заходя в кабинет председателя правления Христофора Ивановича Коровякина, держат в обусловленной левой руке сложенный треугольником мешок. Хозяин кабинета стоит справа от портрета ныне реабилитированного теоретика травопольных севооборотов академика Вильямса. И только тогда следуют четкий вопрос и не менее четкий ответ:

— У вас продается бараний бок?

— Бараний бок продан. Могу предложить телячью печенку.

И все же, несмотря на такую конспирацию, весть о коровякинском гостеприимстве просочилась в город Полуторауральск, где, как говорится, порой наблюдаются перебои в торговле отдельными мясопродуктами.

И вот уже седлает переднее сиденье казенного «газика» солидный владелец фондов на лесоматериалы. Без мешка и пароля, имея в руках лишь дорожный баул, он бодро входит в кабинет и, коротко представившись, не по правилам просит центнер с лишним говядины.

— О чем речь! Завсегда рады, — широко улыбается Христофор Иванович. — Сейчас рубанем. Не советую пачкать баульчик — мы вам упакуем мясо в колхозную тару.

Коровякин прямо-таки излучает сияние. Ведь перед ним именитый и могучий держатель строительного дефицита. Что ему стоит выделить машину бруса, из которого Христофор Иванович давно мечтает возвести дачку с крышей из голубого пластика.

Не успел отзвенеть топор на колоде, как на околице закашлял легковой автомобиль из районного узла связи. На нем прикатил человек настолько нужный и полезный председателю (требуется квартирный импортный телефон на журнальном столике), что Коровякин берет дорогого гостя за белы ручки и лично ведет в продуктовый рай. Здесь звероватого вида кладовщик долго приглядывается к туше и, по-разбойничьи хекнув, отрубает филейный кусок с символической косточкой посредине.

— Ровно двадцать пять кило и пятьсот граммов, — удовлетворенно говорит он, — как и прицеливался.

Всех посетителей не перечислишь. Упомянем лишь молодого перспективного заведующего отделом городского универмага, который, по мнению Коровякина, еще пригодится. Не достигший полной возмужалости зав сумел унести на неокрепших плечах лишь семьдесят килограммов говядины.

Колхозная продукция продается варягам направо и налево. Порой Христофор Иванович и сам толком не знает, кто был очередной клиент. Нужный он, полезный человек или так себе? К какому, собственно говоря, сословию принадлежала вчерашняя гражданка, которая, не сказав, чья она жена, коротко потребовала полтора центнера телятины. Кто такие сотни безымянных покупателей, чьими псевдонимами исписана толстенная амбарная книга… Те ли это люди, от которых следует ожидать отдачи?

Оставим пока Коровякина с его девичьими сомнениями и попробуем оценить данную ситуацию с социологической вышки.

Как известно, суть любого сельскохозяйственного предприятия заключается в том, что оно производит продукты питания или способствует этому и обеспечивает мясом, молоком, овощами и прочим тех, кто занят в других сферах общественного полезного труда. Однако кое-где эта истина претерпела удивительные превращения. Тот же «Закаленный боец», ни разу за последние пятилетки

Вот почему труженики «Закаленного бойца» ленятся держать даже полудиких кур, питающихся природным сырьем. По селу проходит гневный ропот, когда из городов день-два не подвезут яиц. Те, кто имеет личное хозяйство, кормятся опять же в колхозе, а излишки мяса продают на городских базарах по пять целковых за килограмм.

Могут возразить, что колхоз «Закаленный боец» — хозяйство нетипичное. Разбазаривание мяса происходит в нем, видно, потому, что старый прокурор ушел на заслуженный отдых, а нового в район не успели назначить. Ах, если бы это было так! В том-то и дело, что огромное количество мяса уплывает «налево» повсеместно. Действуют любители филейных кусочков и их благодетели совершенно безбоязненно. Невыполнение плана по товарности стало такой мелочью, что за нее нынче виновникам не грозит даже этот ласковый и нежный зверь — выговор. Редко-редко на сельскохозяйственном небосклоне громыхнет по данному поводу приказ райсельхозуправления или решение райисполкома.

В кабинете иного директора совхоза или председателя правления колхоза явно не хватает колоды с воткнутым в нее мясницким топором, безмена и «Схемы сортового разруба говядины». Чтобы обслуживать родных, знакомых и просто местных трудящихся без отрыва от кресла.

НОВЫЕ СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ

Свой кабинет он украсил, как дворец султана.

Из старой популярной песни

И когда пришла ночь, Разлучительница Собраний и Заседаний, Шахразада начала свой первый рассказ:

— Стало мне ведомо, о мой великий повелитель, о директоре Горноуральского завода пластмасс Зайцове. Сей богатый муж окружил себя таким великолепием, о котором и не мечтали калифы багдадские. Позвал как-то директор хранителей заводской казны и приказал:

— А подать в мой кабинет заморский гарнитур! Чтобы ни у кого такого не было…

Бросились хранители заводской казны по магазинам и базам, ног под собой не чуя. Обыскали все, но без толку. Есть гарнитуры, однако обыкновенные, отечественные, массового производства. Крепко затужили посыльные: у Зайцова нрав крутой, явишься с пустыми руками — уволит по собственному желанию. Но тут вышел к ним из глубин базы седобородый товаровед и говорит: «Есть у меня один гарнитур — японский. Никто не берет, потому что цена — страшно вымолвить». «Что нам цена! — воскликнули хранители заводской казны. — За ценой мы не постоим — веди, показывай. Главное, чтобы ни у кого такого не было».

А гарнитур и впрямь отличительный. Столы, стенка, кресла драконами и розами расписаны, цветным лаком полыхают так, что глаза ломит.

Зайцов ткнул штиблетом в полированную стенку и опять приказал:

— А подать в мой кабинет ковер расписной и тоже японский. Чтобы все было в стиле этой промышленно развитой капстраны!

Снова кинулись хранители заводской казны к седобородому товароведу. Тот долго чесал благородную лысину, но все же вспомнил. «Есть, — ответствовал, — такой чудо-ковер на вышестоящей базе. Только туда надо идти с запиской от Ивана Ивановича».

Обрадовались казначеи, поскольку недавно дарили Ивану Ивановичу на юбилей пластмассовый прибор для бритья с золотой окантовкой. Заторопились к нему за запиской…

Но тут настало утро, и Шахразада прекратила дозволенные речи.

Второй рассказ во вторую ночь она начала так:

— Но есть люди и побогаче Зайцова, о мой великий повелитель. На Крутоярском лесокомбинате директор Буремглоев повелел подчиненным столярам и плотникам обшить свой кабинет сверху донизу самшитом. А где его взять, если растут в подведомственных лесах ель, осина, береза, сосна, сохранился кое-где даже кедр, а вот о самшите что-то не слыхать.

— Ничего не знаю, ничего не хочу знать! — заблажил Буремглоев. — Хочу кабинет из самшита, и баста!

Что делать подчиненным? Созвонились с южными коллегами и полюбовно договорились: мы вам состав рядовой сосны, вы нам — полвагона нерядовой «кавказской пальмы».

Долго ли коротко ли, но пришел искомый самшит, и обшили им столяры и плотники кабинет Буремглоева: стены, потолок и даже пол. Сидит теперь директор лесокомбината как бы внутри сувенирной шкатулки и думает, чем бы еще поразить воображение руководителей родственных предприятий…

Но тут запел багдадский петух, и Шахразада перевела дух.

На третью ночь рассказчица спросила калифа, слышал ли он такую фамилию — Бурак?

— Нет, этот почтенный человек мне неведом, — честно признался калиф.

— Имеющий уши да слышит, — укоризненно заметила Шахразада. — А ведь Бурак, мой великий повелитель, обладает неслыханными кабинетными сокровищами.

— Что это за сокровища?! — ревниво воскликнул калиф.

— А такие, каких нет и не было ни у одного калифа. Ибо узнают владыки подержанные новости из уст лживых странников и косноязычных дервишей. Достопочтенный же Бурак, не отходя от полированного стола, включает сразу два волшебных ящика, называемые цветными телевизорами, и слушает наипоследнейшие вести по всем телеканалам. Есть в кабинете и другие диковинные ящики, говорящие и поющие.

— Воистину не счесть чудес в мире! — мечтательно сказал калиф.

— Но и это не все, — продолжала Шахразада. — За счет могучего предприятия, которое делает кирпичи, Бурак повелел купить сверкающую машину. В любой зной она превращает воду в лед. Машина столь велика, что в ней можно заморозить целиком арабского скакуна. Куплена она как бы для заводской чайханы, но ублажает и радует взор лишь этого великого мужа. В машине он хранит сладкую шипучую воду и нечто совсем другое, покрепче кумыса.

— Что может быть крепче кумыса? — удивился калиф.

— Коньяк, — кратко ответила Шахразада.

Над Багдадом брезжила заря, тускнела, сходя на нет, луна, солнце мертвых. И тогда Шахразада заторопилась:

— В четвертую и последующие ночи я расскажу тебе, о мой великий повелитель, и о других кабинетах, обставленных за счет неистощимой казны как дворцы владык Багдадского, Хорезмского, Хивинского вместе взятых. А теперь позволь мне удалиться на покой, ибо прошла ночь и пришло утро…

От автора.Неплохо бы для эксперимента взыскать с таких «калифов» полную стоимость кабинетной роскоши. Из зарплаты, равными частями, как это делает бухгалтерия при взыскании алиментов. Ибо гласит арабская мудрость: если арык не чистить — он загнивает.

ОБ АВТОРЕ

Автор книги — лауреат премии Союза журналистов СССР 1979 года по жанру фельетона — более четверти века публикует свои сатирические материалы в центральной и областной печати. В книгу вошли лучшие фельетоны, страстно призывающие к борьбе с пережитками в сознании и поступках людей.