Бывает и так...
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Бывает и так...
ПРИНОСИ, НАПЕЧАТАЕМ…
К редактору многотиражной заводской газеты вошел местный автор юмористических рассказов Юрий Синицын. Кинув обычное «Привет», он удобно уселся на диван.
Редактор уже привык к частым визитам юмориста и поэтому, не отрываясь от работы, спросил:
— Есть новенькое? Давай сюда.
Не глядя протянул руку, положил рукопись, начал читать.
— Так, так, так… — и барабанил пальцами по столу.
Юрий Синицын смотрел на его то и дело улыбающееся лицо и радовался: «Нравится…»
Кончив читать, редактор отвернулся к окну, долго думал, потом сказал:
— Нельзя, Петр Иванович узнает…
— Какой Петр Иванович?
— Главный инженер…
— У меня не инженер, а мастер.
— Все равно. Знаешь что, давай изменим имя!
— Меняйте…
Редактор изменил имя и опять задумался.
— Знаешь что, коли я его узнал, то он наверняка узнает себя…
— Значит, не будете печатать?
— А ты думаешь, мне хочется иметь неприятности? Все-таки он заместитель директора…
— Но ведь я не его вывел в этом типе!
— Я не хочу вылетать из газеты.
— Но как же тогда выводить отрицательные типы, не задевая вашего инженера и других?
— Слушай, без лишних слов… Ты давай подумай и переделай, напечатаем.
Синицын забрал рассказ и ушел. Наверно, переделывать.
ОБЪЕГОРИЛ
Кусков стоял, как матрос, и осторожно следил за ней. Вот она пошла в тот конец, потом повернула и зашагала прямо к нему.
«Подходит, черт, и деться некуда… Ага, остановилась! Повернула. То-то! Опять идет. Спросит сейчас. Главное, не смотреть на нее. Если смотришь, обязательно подходит. Нужно быть как можно равнодушней. И этот еще встал! Не нашел места подальше».
Кусков зло посмотрел на долговязого мужчину, вставшего рядом. И тут же покосился на нее.
Она дошла до них и повернула назад.
«Так, опять пронесло! Уф! Аж в пот бросило! А жена говорит: нервный, вспыльчивый… Тут поневоле будешь таким. Переволнуешься пока… Опять идет? Нет, повернула… Ах, черт! Идет! Словно магнитом тянет ее ко мне… И смотрит… Теперь кажется все! Обязательно спросит!»
В это время трамвай остановился, и Кусков, как пуля, выскочил из вагона.
— Черт возьми! Не доехал одну остановку! — Выругался он и удовлетворенно добавил: — А три копейки все-таки сэкономил!
ЕЩЕ ЖИТЬ МОЖНО
Начальник стройуправления № 21 товарищ Уткин неторопливо шагал к себе в контору. Шагал с достоинством, с чувством и без остановки. Встречные рабочие здоровались с ним. Товарищ Уткин кивком головы отвечал на их приветствия.
Наконец он бодро прошел в кабинет, радостно уселся в кресло и счастливо нажал на кнопку. Тотчас появилась кругленькая, симпатичная секретарша.
— Доброе утро, милая, — улыбаясь во весь рот, сказал Уткин. — Что у нас новенького на сегодня?
Секретарша протянула телефонограмму.
Насвистывая лирическую мелодию, начальник развернул листок.
Он прочитал один раз — перестал свистеть. Прочитал второй раз — нахмурился. Прочитал третий раз — яростно стукнул кулаком по столу, вскочил и забегал по комнате.
Догадливая секретарша тотчас же удалилась.
Устав кружить, товарищ Уткин поравнялся с креслом, сел и задумался. Потом покосился на телефонограмму и в испуге зажмурился.
«Срочно за 24 часа убрать мусор с территории стройки. Медведев».
— Сам управляющий, — прошептал Уткин.
«Что же теперь делать? Тут и за два дня не уберешь, это факт. Но убрать надо, иначе того… по шапке! А где людей взять? Снимешь с участка — не выполнишь плана. Может, больным сказаться, а?»
Он встал, сгорбился, сразу утратив достоинство, и, шаркая ботинками, поплелся к выходу.
Через два дня товарищ Уткин неторопливо шагал к себе в контору, шагал с достоинством, с чувством и без остановки. Встречные рабочие здоровались с ним, и товарищ Уткин кивком головы отвечал на их приветствия. Наконец он бодро прошел в кабинет, радостно уселся в кресло и счастливо нажал на кнопку. Тотчас появилась кругленькая, симпатичная секретарша.
— Доброе утро, милая, — улыбаясь во весь рот, сказал Уткин. — Что у нас новенького на сегодня?
Секретарша протянула письмо. Насвистывая лирическую мелодию, начальник вскрыл конверт и развернул листок.
Он прочитал один раз — перестал свистеть. Прочитал второй раз — улыбнулся. Прочитал третий раз — откинулся в кресле и… засмеялся.
Секретарша вопросительно посмотрела на него.
Успокоившись, товарищ Уткин сказал:
— Ничего нового, только выговор… Кстати, я так и думал, что этим кончится.
— А как же быть с мусором? — спросила секретарша.
— Уже прочитать успели?
Секретарша виновато покраснела.
— Сейчас некогда заниматься мусором. Во-первых, план. А к концу месяца будет видно.
— Но ведь вас могут снять с работы! — воскликнула секретарша.
Товарищ Уткин с сожалением посмотрел на нее и ответил:
— Какая вы еще наивная девушка. Так вот знайте: за простым выговором следует строгий, за ним — строгий выговор с предупреждением, затем строгий выговор с занесением в личное дело, а уж потом — снятие с работы. Понятно? А теперь идите и за меня не беспокойтесь — в моем положении еще жить можно!..
НА СОБРАНИИ
Производственное собрание шло уже целый час.
Говорилось об общей работе транспорта, потом о пополнении техники, как-то: самосвалами, грузовиками; поднимался вопрос о трудовой дисциплине и еще о чем-то.
Но шофера Синицына все это будто и не касалось, и ему было нудно и скучно.
В нетерпеливом ожидании конца собрания он начал читать лозунг:
«Товарищи, наладим образцовую работу транспорта!»
Прочитал наоборот.
«Транспорта работу образцовую наладим, товарищи!»
Потом каждое слово разбил на части.
«Товар-и-щи». Ну ясное дело, без товара и щей не сваришь. Интересно, долго они еще думают заседать? А Нина, наверно, таких щей наварила…
«На-ладим»… Лучше будет — не ладим с Тимошкой Гусевым: он выскочка и подхалим. Это я уж определенно знаю… «Образцовую»… Образ твой всегда передо мной. Откуда это? Кажется, из песни…
«Работа»… Работой по работе и работой погоняет… «Тран-спорта»… Тран? Что такое? Трын-трава…».
— Кто за? Единогласно!
— Итак, товарищи, на этом собрание считаем закрытым.
Услышав это, Синицын вытащил папиросу, размял, продул и, выходя вместе со всеми, вынул спички, чтобы прикурить.
— Постой, Синицын!
Синицын остановился и увидел главного механика.
— Так ты, Синицын, не забудь, завтра выходишь во вторую смену, как договорились.
— Как так? — Синицын смотрел на механика зло и отчужденно.
— Не слышал, что ли? Ведь мы постановили, чтобы выйти нам хотя бы на второе место, нужно увеличить таксо-часы. Ты попадаешь
— Но ведь мне нельзя же, нельзя! И какого черта вы ломаете графики? Нет, чтобы как-то поговорить и решить, кто может и кто нет, а вы сразу бах и готово!
— Да ведь мы и так беседовали. Ты же сам голосовал за это! Что ты не мог выступить, что ли? Вечно вы после собрания кулаками машете, — рассердился механик.
Синицын поспешно отвернулся, прикурил и, что-то пробормотав, пошел к выходу.
НЕ ТЕ ВРЕМЕНА
1
— Постой, подружка, ты не сюда пошла, — сказал Михаил Петрович и потянул муху, привязанную за нитку.
— Так, теперь начнем сначала, — его толстые пальчики повернули муху вправо и отпустили нитку. Муха быстро побежала к папке «дел».
— Опять не сюда! — Михаил Петрович недовольно сверкнул глазами и передвинул муху: — Вот если ты сейчас переползешь через это бревно, — Михаил Петрович положил перед мухой ручку, — то я тебе вынесу благодарность с занесением в личное дело, а если…
Черный телефон оглушительно звякнул в тишине комнаты, и муха в нерешительности остановилась.
— Правильно, — похвалил Михаил Петрович, — ты должна уважать тех, к кому звонят, в данном случае — меня…
Он снял трубку и приложил к уху.
— Да? — скучным голосом спросил Михаил Петрович. — Да, с вами говорит директор промартели Челюстев. Нет, не присылали, не беспокойтесь. Моя организация еще никого не подводила… Куда ты, дрянь, ползешь? Что? Извините, не вам. Да не на вас! Говорите… Что вы сказали? Ага… Угу… — Михаил Петрович, разговаривая, руководил бегом плененной мухи.
В это время ответственный редактор стенной газеты т. Гусев открыл дверь и вошел к начальнику. Его рот, открытый для каких-то важных, конечно, вопросов, так и остался открытым.
— Присылайте… Сделаем… Ага… Угу… У… Ах ты, черт, вот тебе!.. — Михаил Петрович яростно смахнул муху со стола.
Гусев тихо вышел.
Михаил Петрович дунул в трубку, прислушался, поморщился и положил ее на место.
— Значит, мы вас, как Николая Второго, а? С престола, так сказать… хе, хе, хе, — рассыпался Михаил Петрович и нагнулся за мухой.
— Так на чем мы с тобой остановились? Не помнишь? Ай-я-яй! Нехорошо, нехорошо… Ну ладно, мы напомним: значит, если ты переползешь через это бревно, объявляю благодарность, а если не переползешь, то…
В это время опять зазвонил телефон.
2
На другой день Михаил Петрович шел по коридору к своему кабинету. Встречные работники и работницы здоровались с ним, уступали ему дорогу. Все было, как обычно, как каждый день… Как всегда, он шел с высоко поднятой головой и видел только макушки своих подчиненных.
Он подошел к двери, сунул в скважину ключ, и тут его глаза увидели бумажку, приколотую на двери кабинета.
«Товарищ Челюстев! Внимание! Идите к стенгазете!!!»
Михаил Петрович вздрогнул, сказал сердито:
— Что еще за глупости?! — но к стенгазете пошел. Подошел и увидел огромную муху, привязанную за нитку. Под карикатурой надпись:
М у х а:
«Ах, отпусти меня, директор.
Прошу тебя и умоляю!..»
Д и р е к т о р, говоря в телефонную трубку:
«Ага… Угу… Еще угу…
Замолкни, дрянь!
Нет, я не вам,
я извиняюсь…»
М у х а:
«О боже! Чем я виновата?
За что привязана, за что?»
Д и р е к т о р в трубку:
«За ногу!..»
Михаил Петрович прочитал, повернулся и молча ушел в свой кабинет. Он знал, что прошли те времена, когда можно было запросто уволить строптивого работника.
„А ВСЕ ВИНОВАТЫ ОНИ… ЖЕНЩИНЫ!“
Алексей Семенович Клепиков лежал на средней полке, смотрел в окно, за которым наступал вечер, и мечтал.
Не думайте, что он влюбился. Нет! Клепиков еще десять лет назад испытал это счастье, и как доказательство тому, у него в комнате бегают девятилетний Колька и пятилетняя Нинка.
Клада он тоже отыскать не старался, великолепно зная, что нет дураков зарывать в земле лишние тысячи. Для этого сберкассы имеются.
В общем-то он мечтал о… Впрочем, начнем по порядку.
Алексея Семеновича Клепикова, старшего технолога Н-го комбината, вызвали в Москву. В Министерство металлургической промышленности.
Он знал, для чего едет в Москву. Недаром у него портфель набит бумажками для отчета.
И все же кому воспрещается мечтать? Никому…
А вдруг в министерстве заметят его старания, отметят способность к анализу технологических работ и скажут задумчиво и устало:
— Мало у нас талантливых работников, мало. Что если вы, Алексей Семенович, поработаете, ну хотя бы на посту… э, э, э…
И он бы согласился, и так бы работал!
В мечтах он поднялся на такую высоту, что уже видел, как запросто здоровается с министрами за руку, как заседает в правительственных ложах, как… как…
А дальше этого мечтать уже было не о чем — Алексей Семенович понимал, что богом стать не сможет.
Колеса поезда ритмично отстукивали: «так-так, так-так, так-так».
Когда до Москвы оставалось ехать несколько часов, свободную полку под Клепиковым заняла молодая рыжеволосая женщина.
К этому времени Алексею Семеновичу уже надоело мечтать, и он стал исподтишка следить за ней.
Первым долгом она бросила чемоданчик на диван, достала зеркало и, отвернувшись, поправила спустившийся локон пламенных волос. В ее зеркало попался нос Алексея Семеновича, и она, рассматривая его моложавое лицо, начала поправлять брови, перед этим лизнув мизинчик, затем легла, продолжая смотреться в зеркало.
Алексей Семенович боязливо посмотрел на другие полки и успокоился.
Двое мужчин, повернувшись к стене, беззаботно храпели. Тогда он улегся на бок, спросил:
— Случайно, не земляки ли мы с вами?
Она улыбнулась и гордо сказала:
— Я москвичка!
— Значит, земляки. А где вы живете?
— На Пролетарке.
Клепиков радостно улыбнулся:
— Почти соседи, — сказал он, хотя в Москве ни разу не был. Она промолчала.
— А я вот еду в свое министерство, — скучающим голосом продолжал он, — вы знаете, командовать государственным аппаратом, конечно, не особенно трудно, но нам, работникам металлургии, нужно хоть раз в год работать на предприятии: иначе жирком зарастешь, хе-хе-хе…
Она поддержала его смех голосом звонкого колокольчика и как бы про себя проговорила:
— А мой Струнников — настоящий вельможа! Сам не ездит, а все за себя посылает.
Клепиков насторожился.
— Это какой Струнников?
— Да замминистра, — будничным тоном ответила женщина, — вы разве его не знаете?
— Что-то не слыхал, — осторожно сказал Клепиков, а про себя подумал: «Эта особа, видимо, важная, нужно поподробнее узнать об этом Струнникове».
— Я недавно работаю,
— У Струнникова, — женщина зевнула, прикрыв рот рукой. — Укачивает что-то, — и отвернулась к стене.
Клепиков перевернулся на спину, провел рукой по подбородку: «Не колется, — подумал он, — не мешало бы с ней сойтись поближе… Она работает у Струнникова… Хе-хе-хе! Тут может получиться недурно!»
И Клепиков начал разрабатывать план сближения.
Прошло довольно много времени, когда он услышал, как внизу сладко зевнули, и ноги стукнули об пол.
«Проснулась», — решил он и, свесив голову вниз, сказал:
— С приятным пробуждением вас! Не скажете, сколько нам еще ехать?
— Не больше часа.
— Великолепно! — с жаром вскричал Клепиков и завороженно уставился в глаза женщины.
— А ведь я вас где-то встречал, — задумчиво проговорил он и тут же обругал себя: «А черт, не так начал…».
— Все может быть. А где, если не секрет? — кокетливо улыбнулась она.
Клепиков почувствовал, как у него пламенеют уши.
— Наверно, в Третьяковской? — предположила она.
— Вот-вот, — обрадованно сказал Клепиков, — вы были еще с каким-то мужчиной. — Клепиков почему-то подумал, что она обязательно должна была быть с мужчиной.
Он спрыгнул с полки и сел рядом.
— Подъезжаем к Москве…
За окном начинало светлеть, мимо проносились подмосковные дачи, окруженные стройными зелеными елями.
— Вы знаете…
— Анна Федоровна, — подсказала женщина.
— Вы знаете, Анна Федоровна, как только я подъезжаю к Москве и вижу эти по-девичьи стройные ели, эти аккуратные домишки, эти белые столбики, отсчитывающие километры, у меня в душе поднимается бурная радость и гордость за нашу столицу, меня зовут Алексей Семенович…
— Да, Алексей Семенович, то же самое, наверное, чувствует каждый…
Затарахтело радио, и голос диктора торжественно произнес: «Поезд 89 приближается к столице нашей родины — Москве!». И сразу полилась музыка, заполняя купе знакомыми словами песни: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…»
— Где мы с вами встретимся? — с надеждой спросил Клепиков, когда они вышли с вокзала.
— Давайте завтра вечером в Третьяковке, у «Запорожцев», а?
— Ну что ж, давайте, — испуганно согласился Клепиков и подумал: «Где же я буду искать эту картину?».
Анна Федоровна напоследок обворожительно улыбнулась, махнула ручкой и села в такси.
Клепиков подождал, пока такси не затерялось в конце улицы, и пошел к будке «Справочное бюро».
Встреча с заместителем министра Струнниковым должна была состояться в одиннадцать часов утра, на другой день.
* * *
В половине одиннадцатого Клепиков уже входил в здание министерства.
Доклад прошел довольно быстро и в дружеской обстановке, Клепиков даже курил папиросы Струнникова…
Потом замминистра написал записку, чтобы выписали нужные для комбината детали, и пожал руку Клепикова.
Клепиков бодро шагал по коридору к выходу.
«Толковый мужик», — думал он про зама, и все же на душе лежал какой-то осадок несбывшихся надежд: его никуда не пригласили и даже не сказали, что он способный работник.
Клепиков задумчиво шагал по ступенькам со второго этажа. На повороте он наткнулся на уборщицу, которая подметала лестницу. Пошатнувшись, уборщица сердито крикнула:
— Поосторожней, гражданин! Надо смотреть немного… А то получит благодарность и несется, ничего не видя!
Равнодушно покосившись на нее, Клепиков удивленно вскрикнул: перед ним с веником в руках стояла Анна Федоровна.
— Алексей Семенович?! — растерянно прошептала она и покраснела.
Клепикову тоже стало не по себе, он стоял и молчал, не зная, что сказать. Анна Федоровна тщетно прятала веник за спину, руки ее дрожали и веник покачивался за спиной.
— М-да, встретились в Третьяковке, нечего сказать, — ожесточаясь непонятно на что, пробормотал Клепиков.
— Что вы хотите этим сказать? — оскорбленно спросила женщина.
— То, что сказал…
— Не умно. В конце концов всякий может говорить, что хочет… Сами-то вон тоже министр на словах…
Клепиков взглянул на свою руку: там дрожал листок замминистра, четко выделялись слова: «Выдать старшему технологу Клепикову А. С. нужные детали»…
Клепиков крякнул и поспешно сунул листок в карман.
— Ладно уж, — почему-то тихо сказал он, — посмеялись и хватит. До свиданья… — и боком обойдя Анну Федоровну, стал торопливо спускаться вниз.
ИНДЮК И ПЕТУХ
Индюк Индюкеевич важно прогуливался на задах. Рядом спорили куры, и Петух Петухеевич изредка обрывал их сердитым криком. Возле забора стояли индюки и индюшки и о чем-то упорно думали.
Индюк Индюкеевич тоже думал. В отличие от своих собратьев он любил ходить и думать.
Он, например, думал о том, почему, как только наступает ночь, хозяйка загоняет его в птичник. И почему солнце круглое, а не квадратное. Почему куры белые, а индюки разноцветные. И почему, наконец, воробьи едят то же самое, что и он, а сами маленькие…
Индюк Индюкеевич был вообще пытливым и деятельным. Вот и сейчас он подошел к кусту малины и внимательно его осмотрел.
«Интересно, почему куст зеленый, а ягоды красные? Если куст зеленый, то и ягоды должны быть зелеными! Тут что-то не так!» — подумал Индюк Индюкеевич и несколько раз царапнул землю. Земля отлетела и открылся белый корень.
Индюк Индюкеевич изумился:
«Как так! Ведь куст должен быть весь зеленый! Может, загадка кроется глубже!» — Он добросовестно раскидал всю землю, а корни были все те же.
В это время подошел Петух Петухеевич и глубокомысленно осведомился:
— Индюк Индюкеевич, что вы делаете?
— Видишь ли, голубчик, — ответил он, — куст-то должен быть весь зеленый, а тут ягоды красные и корни белые? Это как-то не вяжется в моем воображении. Я думаю проделать некоторый эксперимент. По-моему, здесь скрывается глубокая ошибка природы!
— Индюк Индюкеевич, у вас такие гениальные мысли! — воскликнул Петух Петухеевич. — Вы так прозорливо смотрите в корень дела…
Индюк Индюкеевич недоверчиво посмотрел на него.
— Нет, серьезно! Ведь это целое научное открытие!..
Индюк Индюкеевич робко улыбнулся и выставил лапку вперед.
— Конечно, что и говорить. Вас не поймут сразу, будут наговаривать всякое. Много у нас еще завистников! Но вы держитесь!
Индюк Индюкеевич надулся и проговорил:
— Это мы еще посмотрим! Я стою на твердой научной основе, Куст должен быть весь зеленый! И я докажу!
— Правильно, правильно! — закричал Петух Петухеевич.
— Что они понимают?! — разошелся Индюк Индюкеевич.
— Правильно, правильно!
— Я им докажу!..
И вдруг… В Индюка Индюкеевича полетела палка, пущенная хозяйской рукой. Она задела Петуха Петухеевича, который вмиг потерял петушиный облик, и Индюка Индюкеевича, который на бегу терял свои гениальные индюшиные перья.
Не поняли Индюка Индюкеевича.
А жаль!
Может быть, он действительно сделал бы гениальное открытие… В мусоре!
„ВАЖНЫЙ ЖУК“
Товарищ Мотыльков работает в тресте. В каком тресте, это не важно, и кем — тоже. Главное, что про него говорят — «важный жук».
Жук это жук, а Мотыльков — человек. Так сказать, со своими слабостями и особенностями.
Про слабости говорить не стоит: у кого их нет!
А про особенности скажем. Вот они особенности товарища Мотылькова: ходит, немного наклонив полулысую голову, как бы прислушиваясь, и, конечно, кое-что слышит. Смотрит на своих коллег по работе и не видит их. Здоровается поднятием руки. Не улыбается, не шутит, не ест начальство глазами. Строг и педантичен.
В этом тресте Мотыльков работает уже четвертый месяц, и о нем обычно говорят: «О! Этот Мотыльков далеко пойдет!».
Свой рабочий день он начинает так: садится за стол, проверяет, есть ли в графине вода, все ли карандаши отточены, имеется ли чистая бумага. Потом начинает читать и подписывать. Покончив с этим, он вызывает секретаршу и расспрашивает ее, где она была, с кем встречалась, о настроении вообще и новостях. Затем передает ей письма.
Между прочим, в письмах пишется о халатности некоторых работников треста, деликатно сообщается о чрезвычайной бдительности товарища Мотылькова на своем посту и содержатся смутные намеки о его будущей судьбе.
Потом Мотыльков идет на обед. Остаток рабочего Дня проходит в разборе бесчисленных бумаг и разговорах по телефону.
Дома, до ужина, он сидит на диване, во рту папироса, в руках газета. Жена посматривает на лысину достопочтенного супруга и собирает на стол.
— Ты знаешь, Оля, сегодня этот тихоня Скворцов наговорил всем работникам о моих якобы смутных отношениях с секретаршей. Смешно! Ты, конечно, не веришь. Да и можно ли? Ведь это не женщина, а крокодил. Впрочем, секретарши все такие…
— Это уж слишком, Семен. Не забывай, что я тоже была твоей секретаршей!
— Ну, ты это особая статья! И потом секретаршей ты работала по ошибке, тебе больше идет быть домохозяйкой.
— Это не комплимент, а глупости.
Мотыльков зевнул и, видимо, что-то вспомнив, весело сообщил:
— Между прочим, к новому году я думаю продвинуться выше…
— Как так?
— А так… — Мотыльков загадочно улыбнулся и пошуршал газетой. — Скоро Новый год, а он отмечается повышением некоторых способных работников, а я, как тебе известно… Впрочем, скоро ты приготовишь ужинать? А то у меня уже под ложечкой сосет!
После сытного ужина Мотыльков погружается в сон. Страшного ему ничего не снится, и утром он встает со свежей головой и жаждой деятельности.
Так проходит некоторое время.
И вот однажды, как обычно, он открывает свой кабинет и… везет же людям!
На столе лежит телеграмма-молния:
«Срочно сдать дела тов. Кузькину и выехать в Москву…»
…В Москве замминистра тов. Пчелкин молча подает ему несколько исписанных листков.
Мотыльков читает. Тов. Пчелкин смотрит.
Вот у Мотылькова полезли брови на лоб. Тов. Пчелкин улыбается: «Видимо, дочитал до этого места…» и вспоминает слова письма:
«Очень просим Вас, уберите от нас этого самодура Мотылькова. Откуда такие появляются в нашей советской стране? Зачем государство платит им деньги и создает все условия для хорошей жизни? Мы — рабочие люди, мы знаем, как и за что достаются нам наши деньги и наше благополучие, а Мотыльков и такие, как он, уже забыли об этом и нужно им напомнить»…
Мотыльков быстро перевернул несколько страниц и посмотрел в конец письма. Глаза его блеснули, увидя знакомые фамилии: Морозов, Гришин, Ларионов…
— Напрасно трудитесь, Мотыльков, лучше читайте и забудьте, что вы были «важным жуком», как прозвали вас рабочие. Кстати, вы знакомы с техникой безопасности при выполнении слесарных работ?
Мотыльков вздрогнул и съежился…
БЫВАЕТ И ТАК
По проспекту Горького прогуливалась парочка. Воздух был чист и свеж. Небо синее. Деревья зеленые. Настроение хорошее, радостное. Он уверенно держал ее под руку и что-то рассказывал. Она, склонив головку набок, тихо, воркующе смеялась.
— Здравствуйте, Николай Иванович, прогуливаетесь, значит… Как в Саратове, да?
Он поднял голову и, увидев незнакомое женское лицо, удивленно ответил:
— Здравствуйте… Я собственно… в этом порядке, вечер, знаете ли…
— Ну, ну гуляйте… — смущенно проговорила она.
Он проводил ее фигуру недоумевающим взглядом и повернулся к своей спутнице.
У спутницы было расстроенное, злое лицо.
— Это кто?
— Не знаю, милая.
— Я спрашиваю, кто она тебе?
— Честное слово, Верочка, я ее совершенно не знаю…
— Я все знаю, не оправдывайся, меня не проведешь, — она жалобно всхлипнула и, оттолкнув его от себя, докончила: — А я-то думала… Я-то думала!.. Уйди, уйди от меня. Негодяй! Видеть тебя не хочу!
Небо потемнело.
Деревья почернели.
Настроение испортилось.
Она торопливо шла впереди, сжавшись в грустный комочек.
Он шел сзади, недоумевая и дивясь, каким образом к нему нагрянула эта неприятность.
И вдруг лицо его преобразилось.
Он стукнул себя по лбу, бросился вперед, схватил свою спутницу под руку и с надеждой в голосе спросил:
— Верочка, ты помнишь, как она меня назвала?
Верочка, страшно переживающая горе, уныло ответила:
— Николай Иванович…
Он весело рассмеялся и крикнул:
— Ну вот! А меня как звать?
Верочка недоверчиво посмотрела на него, несмело улыбнулась и прошептала:
— Виктор… Виктор Семенович…
* * *
По проспекту Горького прогуливалась парочка.
Воздух был чист и свеж.
Небо синее.
Деревья зеленые.
Настроение хорошее, радостное.
Он уверенно держал ее под руку и что-то рассказывал.
Она, склонив головку набок, тихо, воркующе смеялась…
ЧУДЕСНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ
Иван Семенович Заикин услышал звонок будильника и открыл глаза. Звонок был долгим и надоедливым. Он недовольно зевнул, хлопнул ладонью по коричневой пуговке будильника и повернулся на другой бок.
Тишина послужила для супруги Заикиной сигналом. На кухне послышался шум, похожий на шум в кузнечном цехе. Не открывая глаз, Иван Семенович нервно перевернулся на кровати и, не вытерпев, закричал:
— Да перестань шуметь наконец-то! Проснулся я…
Зинаида Петровна за пятнадцать лет совместной жизни знала, что за этим должно последовать стремительное вторжение супруга на кухню с яростными криками возмущения. Но прошло пять минут, а ничего подобного не происходило.
Крайне удивленная Зинаида Петровна выглянула из кухни и изумленно всплеснула руками.
— Иванушка, что с тобой?..
Иванушка нагибался, выпрямлялся и снова нагибался; лицо его покраснело, и дышал он, как загнанная лошадь.
— Не видишь, что ли? Физ… физзарядку делаю!
— Ты что, рехнулся? Ты же ответственный работник. Иди завтракать, хватит глупостями заниматься.
Иван Семенович разогнулся и наставительно сказал:
— Тебе бы тоже невредно заняться. Ты знаешь, что спорт…
— А-а-а, да перестань, — перебила Зинаида Петровна, — и с чего это ты так поумнел? Удивляюсь. Иди завтракать.
…В учреждении, где Иван
В первый раз за свою работу Иван Семенович пришел раньше на целых семь минут. Кто-то сказал:
— Поругался с женой!
— Теща письмо написала, что едет…
Иван Семенович стоял у приоткрытой двери и слушал…
Чтобы прекратить нежелательный для него разговор, стукнул дверью, и сразу же застучала пишущая машинка, зашуршали бумаги, запахло клеем.
К Ивану Семеновичу вошел мастер и протянул заявление. Начальник безоговорочно подписал.
Мастер шел назад и всю дорогу удивлялся: «Интересно. Раньше об отпуске и слышать не хотел… Странно!»
По телефону попросили выделить пять машин для перевозки песка. Иван Семенович выделил.
В обед он вошел в канцелярию, вместе со всеми ел пирожки с капустой и рассказывал смешные истории.
С ним этого никогда не было… И все удивлялись. Никто не знал истинной причины такого чудесного превращения. А причина была.
С Иваном Семеновичем Заикиным вчера по душам поговорили в парткоме. И — все!
В ДНИ ВЕСЕННИЕ
Было воскресенье.
По обочинам тротуаров бежали ручьи. Возле домов, куда не проникали солнечные лучи, лежали серые глыбы льда. Из-под колес мчавшихся машин летели грязные брызги. Звеня, катились трамваи, то почти пустые, то полные.
Все это Галинка видела с балкона. Ее всю обливало солнцем, она жмурилась от удовольствия, встряхивала головой, чтобы волосы, рассыпавшись, закрывали ей глаза, и тогда тысячи тонких лучиков скрещивались перед ее взором.
— Галинка, накинь платок, простудишься, — крикнула мать в открытую дверь.
Галинка промолчала, поправила волосы. Было интересно смотреть на прохожих, которые шли только по солнечной стороне улицы. Они останавливались возле каждой афиши, подставляли спину под солнце, долго читали и шли дальше.
Галинка зажмурилась, рассмеялась и вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Она беспокойно повела головой в разные стороны, потом глянула вниз и увидела незнакомого парня.
Запрокинув голову, он озорными глазами разглядывал ее. Галинка густо покраснела и, по привычке поймав конец платья, сжала его между колен.
Парень засмеялся.
Галинка обозлилась и показала ему язык. Парень молча повернулся и пошел. Он подошел к продавщице и, взяв две порции мороженого, вернулся назад. Она нарочно стала глядеть на подходивший трамвай.
— Э-гей, девушка! — Галинка посмотрела вниз, и тотчас к ней полетело мороженое. — Лови!
Она поймала и вопросительно посмотрела на парня.
— Ешь, — весело крикнул он.
Галинке это показалось забавным; ни слова не говоря, она принялась за мороженое, искоса поглядывая на парня:
«Как его звать?» — почему-то подумала она.
Парень покончил с мороженым, вынул платок, вытер руки и закурил. Он не смотрел на нее и словно забыл о ней.
Галинка доела мороженое, скомкала бумажку, бросила в него. Она не думала, хорошо это или плохо, просто взбрело в голову и бросила. Ей было беспричинно весело и хотелось озорничать.
Бумажка упала на тротуар. Парень поднял голову, погрозил пальцем и сказал:
— Давно я в кино не ходил.
— Ну сходи, — ответила Галинка.
— Одному скучно, пойдем вместе, — предложил парень.
— А еще что?
— Да ничего, домой провожу…
— Ишь ты!
— Серьезно.
— Ладно, отстань…
— Пожалуйста, — и парень отвернулся.
К Галинке подошла мать, накинула ей платок на плечи.
— А хорошо-то как… — пропела она, щурясь на солнце.
Парень вскинул голову. Мать подозрительно посмотрела на Галинку.
— Ну что, пойдешь? — громко спросил парень и улыбнулся.
— Кто такой? — строго спросила мать.
— Я не знаю, — ответила Галинка и покраснела.
— А что краснеешь?
Она быстро взглянула на парня.
Тот смотрел и смеялся.
— Ну чего уставился? Иди своей дорогой.
— Не гоните, мать, мне ваша дочь нравится.
— Типун тебе на язык! — ответила мать и ушла с балкона.
— Колючая у тебя мама, — съязвил парень. — Ну, пойдешь в кино или нет?
— Никуда я не пойду, — ответила Галинка и убежала в комнату.
Усевшись на диван, она долго вышивала какой-то узор на скатерти. Лицо ее то мечтательно улыбалось, то хмурилось. Мать недовольно поглядывала на дочь, но молчала. А Галинка была совсем не виновата.
Виновата была весна.
КОМАНДИРОВКА
Геннадий Петрович не хотел сначала ехать.
Во-первых, далеко. А во-вторых… Во-вторых, Томочка. Нет, еще не жена, но может быть. Может быть… Все зависит только от Томочки, да-да, только от Томочки.
Короче говоря, Геннадия Петровича вызвал начальник стройки и строго сказал:
— Скворцов, собирай чемодан, завтра поедешь. На два месяца, все!
Геннадий Петрович открыл было рот, чтобы возразить, но начальник схватил телефонную трубку и сразу кому-то закричал:
— Что вы там, оглохли, да?
— Ладно, поеду, — решил Геннадий Петрович, — два месяца пустяки.
Геннадия Петровича провожала Томочка. Она с трудом несла его тяжелый чемодан и, несмотря на выступивший пот, гордо поглядывала на прохожих. Откуда им знать, что ее Гена, нет, Геночка, самый лучший мастер строительного участка и что только он один едет на далекую Украину внедрять свой опыт? Вот, смотрите, он идет высокий, без фуражки, на красивом лице улыбка. Конечно, его мысли о ней, тут и думать нечего. И пусть постеснялась поцеловать его, зато люди подумают, что они уже давно вместе и им надоели эти сентиментальности.
Правда, Томочка забыла про свои блестевшие со слезинкой глаза… Поезд тронулся, а Томочка осталась одна.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В парке горели огни. Гремел духовой оркестр. На танцевальной площадке народу было много, все двигались, веселились, влюблялись.
Только одна Ирочка ходила в самых глухих уголках парка и горько вздыхала:
— Опять, опять его нету. Ну почему, почему?..
Ее личико печально морщилось, а рука с платочком сама подымалась к мокрым глазам.
— Ах, Гена, Геночка, что же это, а?
Ей было больно и тоскливо.
Полтора месяца назад вот здесь, на танцплощадке, он подошел к ней и пригласил танцевать. Кажется, после пятого танца он спросил ее имя.
— Ира, — ответила она и услышала:
— А меня — Геннадий…
Потом он проводил ее домой, и с тех пор они были всегда вместе. А там, в лесу, он сказал, что не может жить без нее, что очень и очень полюбил ее, и она о том же говорила, а листья деревьев так убаюкивающе шептались, и Геночка был такой родной и ласковый…
Они потом часто приходили сюда и слушали этот таинственный лес, провожали последние лучи солнца, вон за те деревья, и шли домой, немножко голодные, но счастливые.
И вот, вдруг, так сразу и так неожиданно, его не стало.
Уж третий вечер она приходит в этот опостылевший парк, а его все нет и нет, где же он, где?.. И как назло надрывается эта противная пластинка: «Сердцу больно, уходи, довольно.
— Ну, почему он не идет, почему?..
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
А все объясняется просто. У Геннадия Петровича кончилась командировка…
КАК МЕНЯ ХОТЕЛИ ЖЕНИТЬ
Это произошло не так давно в небольшом городе, где я остановился, чтобы устроиться на работу.
На работу устроился, а вот с общежитием было плохо. Мне посоветовали обратиться к одним хозяевам. Они согласились выделить мне комнатку. Я стал у них жить.
С е м ь я:
1) Хозяин — Петр Силантьевич Куль;
2) Хозяйка — Мария Алексеевна Куль;
3) Дочь — Нина Петровна Куль.
1. Петр Силантьевич Куль, плотник, рост неопределенный: спина согнутая. Резиновые сапоги, ватные брюки, пять рубашек, пиджак, стеганка и кожаная зимняя шапка. Знаю точно: ватные брюки и пять рубашек на ночь не снимаются.
Имеет длинный тонкий нос, рыжие глаза и сберкнижку в пятнадцать тысяч рублей, которую он от страха перед квартирантом каждый день перепрятывает в новое место.
Слепо уверен в красоте своей дочки, которую, как я слышал, пытается выдать за каждого квартиранта.
2. Мария Алексеевна Куль каждый день охает и стонет. Очень любит, чтобы о ней беспокоились, присылали на дом врачей, без разбору принимает массу порошков и таблеток, кушает украинский борщ с мясом «в полкило», жареную гречневую кашу в пять столовых порций, запивает клюквенным киселем и жалуется, что чует каждый день свою «смертушку». По комнате ходит медленной, шаркающей походкой, на улице бегает мелкими быстрыми шажками из магазина в магазин.
Вернее, не бегает, а катится этаким средней величины бочонком.
3. Нина Петровна Куль, двадцатитрехлетняя женщина, невысокая, тощая, с большой грудью, вместо которой, как я не без основания предполагал, было много ваты. Реденькие желтые волосы с искусственными завитушками, блестящие зеленые глаза.
От папы ей достался тонкий длинный нос, от мамы, кажется, ничего не досталось.
* * *
Днем я работал на стройке. Вечером, укрывшись в комнатушке, писал рассказы. Иногда хозяйка тихонько стучалась ко мне, предлагая поужинать или выпить чаю.
Пока мы не освоились, я жил безмятежно. Но постепенно мы свыклись друг с другом и…
Каждый день после ужина стал приходить ко мне Петр Силантьевич. Он не переносил папиросного дыма, поэтому садился на корточки у самых дверей и рассказывал монотонным голосом длинные, скучные истории из своей жизни, нисколько не заботясь, слушаю я или нет. Каждый раз его повествование постепенно сводилось к тому, как я отношусь к его дочери и не пора ли мне жениться.
Потом приходила Нина, склонялась ко мне и, крепко нажимая мягкими грудями в мое плечо, восторгалась: «Ах, как вы быстро пишете! А что такое коммивояжер? — И не получив ответа, капризно тянула: — Ну, что вы молчите, мне скучно?».
Когда они, не выдержав моего молчания, уходили, охая и стоная, вкатывалась Мария Алексеевна.
Сев на кровать, она сначала подробно жаловалась на свои болезни, а потом спрашивала (в который уж раз!):
— А как вам нравится моя Ниночка?
Я тотчас брал папиросу и закуривал.
— Ниночка у меня молодец! Вот характерец — сколько к ней ни сватались, она всем отказывала, чха-чха, — и закашляв от дыма, она вставала и, уходя, сердито говорила:
— А такие парни были, не чета другим!
Я облегченно вздыхал и думал: «Определенно они хотят меня женить!»
Я попробовал подыскать себе другую квартиру.
— Чем у нас вам плохо? — задел вопрос мне Петр Силантьевич.
Ладно, пожил еще месяц. Неудобно было как-то людей обижать. Но повторялось то же самое. И тогда я решил уйти уже окончательно.
* * *
Однажды я пришел домой поздно вечером. У дверей моей комнаты меня встретила вся семья. Стояли по росту:
1. Мария Алексеевна Куль;
2. Петр Силантьевич Куль;
3. Нина Петровна Куль.
Семья хранила зловещее молчание и сверлила меня разноцветными глазами.
— Что случилось? — спросил я.
Молчание. Ровно минута.
— Вы у нас живете! — выдавил из себя Петр Силантьевич.
— Живу, — ответил я.
— Я готовлю вам обеды, завтраки, ужины? — прошептала Мария Алексеевна.
— Готовите, — подтвердил я.
— И… и… и электричеством пользуетесь и… и… и моим будильничком!.. — крикнула Нина.
— Верно, — сказал я, — но я за все плачу. Объясните, а чем дело?
Петр Силантьевич высвободил руку из-за спины и протянул мне исписанные листочки.
— Вот ваша благодарность!
Это был мой сатирический рассказ и назывался он «Хитрые носы». Уходя в кино, я оставил его на столе. Кто-то из них прочитал, может быть, даже вслух, и, конечно, они возмутились.
— Извините, — сказал я, — это написано не про вас. В моем рассказе место действия происходит в Саратове, а вы где живете?
— Ну и что же? У меня тоже нос д-д-д… — заикнулась Нина, — это про меня написано, — и всхлипнув, убежала на кухню.
Мария Алексеевна сказала: «Ох», потом «ах», потом «ух», — села на кровать и простонала:
— Там капли, десять штук на стакан…
Петр Силантьевич ринулся из комнаты, а я пошел собирать вещи.
ПЕРВЫЙ СНЕГ
— Бабушка, снег! Снег! Смотри, бабушка!
— Эка невидаль! И чего ты раскричался?
— Как чего? Ведь снег же, бабушка!
Бабушка махнула рукой и ушла на кухню.
А за окном падали пушистые хлопья снега. Генка выскочил на середину двора, вытянул руки и, растерянно улыбаясь, смотрел, как тают снежинки на горячей ладони.
Потом он нагнулся, слепил снежный комок, запустил его в столб, счастливо рассмеялся.
Зима пришла!
Генка возился с лыжами. Проверял крепления, забивал маленькими гвоздиками истертую подошвами резину, потом смазал лыжи и хотел было испробовать их на снегу, но вышла бабушка и сказала:
— Гена, у нас нет хлеба. Вот тебе деньги и сбегай в магазин.
Генка что-то недовольно буркнул, но деньги взял и убежал.
Потом бабушка заставила его сходить за водой, потом пришли товарищи — нужно было идти во Дворец пионеров, и лыжи были поставлены в угол до следующего дня.
Утром Генка проснулся и бросился к окну. А на дворе… В многочисленные ямки сбежалась вода от растаявшего снега, с крыш капало, и все это блестело и переливалось от утреннего веселого солнца.
— Бабушка, снега нет! — с отчаянием в голосе крикнул Генка.
— Эка невидаль, и чего ты кричишь?
— Да как же, бабушка! Ведь снега же нет!
— Будет еще снег, куда он денется? Зима пришла!
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Я считаю, что самый лучший праздник Для человека — это день рождения. Во-первых, к имениннику с голыми руками не придешь: неудобно! Значит, ему
Короче говоря, день рождения — лучший праздник для человека.
И вот я проснулся утром и почувствовал себя повзрослевшим и поумневшим. Я слышал, как жена и дочери возились на кухне: гремели сковородками, кастрюлями, стучали ножами и скалкой. Как именинник, я нежился в постели и радостно улыбался.
Потом я встал, привел себя в порядок и зашел на кухню. Жена недовольно буркнула: «С добрым утром», дала мне пару рублей и добавила: «Иди, прогуляйся, позавтракай в столовой, у нас еще ничего не готово».
Я не стал возражать. Я и так понял, что она хочет сделать мне сюрприз, и вышел на улицу. Зашел в буфет, взял парочку кружек пива, уселся в уголке и, смакуя ледяное жигулевское, начал мечтать. «Интересно, что они мне подарят? Ну, жена, пожалуй, преподнесет новый галстук, несколько коробок папиросных гильз, пачку кавказской лапши высшего сорта и новый браслет к часам. Ну, дочери, наверно, изобретут какой-нибудь чудный пирог и выдавят кремом именинное изречение. Потом кинутся мне на шею со своими поцелуями…».
Представив себе эту картину, я счастливо рассмеялся. Потом закурил и вышел на улицу. На всех карнизах крыш висели искрящиеся сосульки, на их концах росли и набухали капельки воды, бесшумно срывались и внизу разбрасывались веселыми брызгами и звуками. Серыми шариками носились крикливые воробьи. Я вдыхал воздух, уже настоенный первыми запахами весны. Долго бродил по городу и только в три часа вернулся домой.
Жена и дочери подозрительно посмотрели на меня, и я почему-то почувствовал некоторое беспокойство.
— Переоденься, сейчас придут гости, — проговорила жена обыкновенным будничным тоном.
Пока я возился с галстуком, стали прибывать гости. Я слышал лестные замечания гостей в адрес дочерей и жены, но обо мне никто не говорил ни слова. Будто я не существую. Мне стало обидно. «Если вы меня не цените, не любите, можете гулять без меня!» — подумал я.
— Петя! — крикнула жена. — Долго ли ты будешь там возиться? Гости уже сидят за столом!
Я вышел. На коленях гостей лежали небольшие свертки. Со мной поздоровались не очень бурно, но вежливо. Я сел. Бокалы были наполнены шампанским и коньяком, но именинного пирога я не увидел.
Тут встал Василий Кулемин, наш сосед. Он поднял бокал и сказал:
— Я не умею говорить пышные речи. Я не Цицерон. Я говорю по-простому, по-мужичьи. Да-а-а… В кои-то годы еще говаривал великий Некрасов в своей поистине знаменитой поэме о наших мужественных, трудолюбивых, красивых…
— Минуточку, Василий, — перебил вскочивший Урусов, тоже наш сосед, — чего ты вдруг ударился в старину? Разве наши современные поэмы тебе не нравятся? А возьми хотя бы кинокартины, такие, как: «Поддубенские частушки», «Девушка с характером», «Свинарка и пастух», «Ее большое сердце», «Солдатка».
Я сидел и ничего не понимал.
— Ну, понес, — поморщился Василий Кулемин, — чего меня перебиваешь? Так вот, я остановился на красивых… А вспомните жену декабриста Волконскую, которая самоотверженно последовала за мужем в глухую, страшную Сибирь. А вспомните…
— Минуточку, Василий, — опять перебил Урусов, — и чего ты вдруг ударился в старину? Разве наши современные кинокартины, как, например: «Сердце матери», «Киевлянка», «Укротительница тигров», «Чистое небо»…
— Ах, товарищи мужчины, довольно, давайте ближе к делу, — крикнула моя жена и подняла бокал.
— Я пью за здоровье и красоту наших удивительных женщин и девушек! — сказал Кулемин и потянулся с бокалом к женщинам.
— Позвольте! — вскричал я. — При чем тут женщины? Ведь я именинник! Мне сегодня исполнилось пятьдесят два года! И вы собрались ради меня, не так ли?
— Да, так, — сказал Урусов, — но, во-первых, сегодня 8-е Марта. И тебе должно быть известно, что сначала поздравляют женщин, а уж потом нашего брата. Если тебе не терпится, могу поздравить и тебя! На мой взгляд, ты стал повзрослевшим, полысевшим и…
— Поглупевшим, — сказал я и встал с бокалом в руке: — Дорогие мои, я совершенно забыл, что у нас сегодня женский праздник.
Жена молча смотрела на меня потемневшими, недобрыми глазами, а дочери убежали на кухню и, вернувшись, поставили передо мной именинный пирог. И хоть вечер прошел на высоком праздничном уровне, я чувствовал себя безнадежно виноватым.
ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?
Когда Славке исполнилось тринадцать лет, он решил, что пришло время спросить у папы кое о чем.
Папка пришел с работы, разделся и позвал Славку слить на руки. Умываясь, папка спросил:
— Ну как, Славик, твои дела? На должной ли высоте арифметика? Не хромает ли русский? Да, кстати, меня информировали насчет твоих каких-то школьных неурядиц. В чем дело? Если в тебе очень много силы, то ее нужно применять не в классе, а где-нибудь в другом месте. Понятно?
— Понятно, папка… Ты вот лучше скажи мне, что такое любовь?
— Ишь ты, прыткий! А не рано ли?
— Нет, папка.
— Любовь, Славик, это такое особенное чувство появляется у парня к девушке и наоборот. Как бы тебе понятней объяснить?.. Ну, например…
— Подожди, папка. А целуются, когда любят, да?
— Конечно.
— А ты мамку любишь?
— Еще как люблю, глупышка.
— А тетю Соню любишь?
— Нет.
— А зачем ты ее целуешь в коридоре?
Папка от неожиданности выпустил мыло в воду.
— Ты когда видел?
— Вчера и позавчера, и потом…
— Ты говорил маме?
— Нет, но она, наверно, знает.
— Почему?
— Потому что когда тетя Соня приходит к нам, она все время смотрит на тебя и улыбается, а мама хмурится.
— Так, так… Ну, ладно, Славик, ты иди погуляй.
Уходя, Славик обиженно сказал:
— Папка, я так и не понял, что такое любовь?
Папка сердито махнул:
— Я тебе потом объясню, да не вздумай рассказывать маме о нашем разговоре!
Славка закрыл дверь и подумал: «И чего он боится? Я и то не боялся так здорово, когда рубашку чернилами… А он боится… Чудно!»
РАЗМЕЧТАЛСЯ
Анатолий шел домой по проспекту Горького и заново переживал это неожиданное знакомство, разговор и прощание у ее дома. Шел, улыбался и ничего перед собой не видел. Встречные обходили его, смотрели вслед, недоуменно пожимали плечами, покачивали головами и шли дальше.
Анатолий был поглощен своими воспоминаниями.
«Нет, Анатолий, ты только подумай, а? Значит и ты умеешь знакомиться с девушками… Вот здорово! Больше того, поговорил
Мы с девушкой сели за один стол и молча съели первое. Я говорю ей: «Меня звать Толя, если нужно, я подам вам горчицы». Она засмеялась и говорит: «А меня звать Неля, если нужно, я вам подам перцу». Я говорю: «Благодарю вас, Неля, я не любитель острых ощу…».
Анатолий почувствовал сильный удар в плечо, покачнулся — его воспоминания оборвались на полуслове. Он оглянулся по сторонам, увидел людей, спешивших в раз куда-то, а перед ним стоял мужчина с палочкой и кричал:
— Ты что? Не видишь, куда идешь? Ослеп, что ли?
Анатолий отскочил в сторону и как можно спокойнее сказал: «Простите, я не хотел!» Потом на ходу закурил и подумал: «Случится же такое! Я ведь и не думал его толкать! И все из-за тебя, Неля. Ах, Неля, Неля… Как это ты мне: «А если я не приду, тогда что?» — «Тогда я приду!» — говорю, и ты сказала: «Вы интересный парень, и я, пожалуй, буду у парка…» — «Обязательно приходите, а то мне без вас, Неля, так будет скуч…»
— Смотреть нужно, молодой человек, а не галок считать, ясно?
— Ясно. Извините меня, — поспешно согласился Анатолий и направился к трамваю: «Лучше уж туда сесть…»
ЛЕНКА
1
Моя дочурка Леночка бегает и ревет. Когда она ревет и говорит, можно разобрать только одну букву: а-а-а… Но если она ревет, то значит тут дело серьезное. Я пытаюсь ее поймать, но она увертывается. Наконец, меня это рассердило, и я строго крикнул: «Ленка!» Она остановилась и изумленно посмотрела на меня. Я воспользовался этим, схватил ее и посадил на колени.
— Ты почему ревела? — спросил я.
Она протянула пальчик в угол и сказала:
— Уже Новый год, а у нас елки нет…
Я увидел календарь, на котором красовался листок за воскресенье с красной цифрой двадцать пять.
— Нет, Лена, сегодня еще нет Нового года.
— А я хочу елку… — захныкала Ленка.
— Ну это дело поправимое, сейчас пойдем и купим, — говорю я.
Ленка недоверчиво смотрит на меня, потом сползает с колен и кричит:
— Мама, мама, одень меня, мы уходим за елкой!
2
Мы вошли в магазин и в самом углу увидели целую кучу разных елок: и больших, и маленьких. Они приятно пахли смолой, и на их зеленых иглах висели крупные изумрудные капли растаявшего снега.
Ленка выдернула свою руку из моей, подбежала к толпе, крича: «Пусти, пусти!» — полезла вперед.
Пробившись к елкам, она присела на корточки и ладошкой провела по иглам.
— Ой! Колется! — вскрикнула она и засмеялась.
— Лена, сейчас же отойди, стыдно! — строго сказал я.
Но ей было не до меня. Мне стало страшно неудобно, и я, наклонившись, тихонько щипнул ее за руку.
— Ты чего щиплешься? — закричала она.
Вокруг засмеялись, а рядом стоявший карапуз лет пяти презрительно процедил:
— Подумаешь, плинцесса…
Моей четырехлетней девчонке это показалось оскорбительным, она вскочила на ноги и звонко закричала:
— Вот и подумаешь и ничего не скажешь! Папка, чего он дразнится?
Во мне заговорило отцовское самолюбие.
— Мальчик, — сказал я, — как тебе не стыдно!
Карапуз похлопал на меня глазами, потом рот его поехал набок, и он заревел.
— Мальчик, перестань реветь, — строго сказала Ленка.
Мальчик посмотрел из-за ладоней на Ленку, подумал и спросил:
— Ты за елкой пришла?
— За елкой…
— И я… Давай выбирать?
Они полезли в самую гущу елок, но тут раздался женский голос:
— Родители, что вы смотрите? Заберите сейчас же своих детей!
— Лена, вернись! — крикнул я и, отойдя с ней в сторонку, пообещал: — Вот придем домой, я тебе покажу, как самовольничать, и сегодня ты елки не получишь!
— А я буду реветь… — пригрозила Ленка.
— Попробуй у меня…
Мы выбрались на улицу, и Ленка, совсем как мама, сказала:
— Ну вот, теперь ты можешь успокоиться…
3
Все-таки елку купить пришлось.
Мы пришли домой, я взялся изготовить крестовину, а женский персонал, жена и дочка, принялись перебирать украшения. После того, как Ленка расколола несколько шаров, ей надоело возиться с игрушками, и она запрыгала вокруг мамы, напевая сочиненную ею песенку:
Траляля, траляля
Будет елка у меня,
Будет елка у меня,
Траляля, траляля…
Потом Ленка вдруг замолчала, а мы, увлеченные работой, не обратили на это внимания. Когда же я сделал крестовину и поставил елку посередине комнаты, я спохватился:
— Где же Ленка?
Мы с женой обыскали все углы в двух комнатах, Ленки нигде не было. Мы встревоженно посмотрели друг на друга, и я, видя, как у жены задрожали губы, ринулся к дверям.
И в это время жена крикнула:
— Стой! Вот она…
Я обернулся и негромко рассмеялся.
Наша дочурка Леночка, свернувшись калачиком, крепко спала в просторной коробке из-под елочных игрушек.
Я осторожно вынул ее и перенес в кроватку. Леночка почмокала во сне губами, улыбнулась и, подложив ладошки под розовую щечку, вздохнула. «Наверное, вспомнила разбитые шары или, может быть, того карапуза…» — подумал я, тихонько выходя из комнаты.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге