Золото Шиммельхорна

Реджинальд Бретнор

Золото Шиммельхорна

I. Гномы Цюриха

Разумеется, Папа Шиммельхорн обратил свой гений к (более или менее) чёрной магии вовсе не по злому умыслу. Разрешив к собственному удовлетворению и для чисто практических целей столь заумные научные проблемы как путешествия во времени, манипуляции с маленькими чёрными дырами, прыжки в альтернативные вселенные и восстановление похищенного мужского достоинства целой планеты, он счёл бы мысль о занятиях магией совершенно абсурдной.

По крайней мере, на самых ранних этапах у него просто не было выбора. Первые критические решения были приняты солидным швейцарским банкиром и Мамой Шиммельхорн, уважавшей солидные швейцарские банки и банкиров столь же глубоко, как свою церковь и пастора Хундхаммера, который тоже оказался косвенно замешан в этом. (Она, разумеется, и не подозревала, что фройляйн Филиппа фон Гогенхайм, о которой она никогда не слышала и чьё поведение вряд ли бы одобрила, также будет тесно связана с этим предприятием).

Всё началось с того, что Антон Фледермаус, внучатый племянник Шиммельхорнов, доставил партию слитков драгоценных металлов доктору Готфриду Румплеру, президенту и владельцу «Г. Румплер и К°» — самого престижного частного банка Швейцарии, расположенного на Банхофштрассе в Цюрихе. Он уже не был прежним Малышом Антоном, тем пухлым и прыщавым юнцом, которого родители когда-то с облегчением сплавили на попечение Шиммельхорнов. Он возмужал: цвет лица стал свежим и чистым; налёт культуры Итона и Оксфорда облагородил его (пусть и несколько опосредованно), не говоря уже о хороших манерах, перенятых у такого аристократичного китайца, как Гораций Пенг. Его крепкая фигура идеально заполняла великолепно сшитый костюм из итальянского шёлка.

Сидя напротив доктора Румплера за его нарочито скромным столом, Антон грелся в лучах славы своих работодателей — «Пенг-Плантагенет Лтд», крупнейшего в мире конгломерата корпораций — и наслаждался собственной значимостью в роли директора по спецпоручениям. Эта должность включала в себя такие задачи, как сопровождение груза золота на сумму в несколько миллионов швейцарских франков из Гонконга. Как и всякий истинный швейцарец, Малыш Антон взирал на доктора Румплера с безмерным уважением. Он видел перед собой высокого, массивного мужчину лет пятидесяти пяти, с густой седеющей шевелюрой, благородным носом, глубоким голосом и строгой военной выправкой. Антон изо всех сил старался скрыть удовольствие от того, что герр доктор оценил его и, судя по всему, отнёсся к нему с не меньшим почтением.

— Позвольте сказать, герр Фледермаус, — заявил доктор Румплер, — что мне лично и, разумеется, компании «Г. Румплер и К°» чрезвычайно лестно иметь в качестве клиента компанию «Пенг-Плантагенет», столь известную и уважаемую во всём мире. — Он милостиво наклонил голову. — И я лишь надеюсь, что вы, со своей стороны, найдёте наши услуги и наше сотрудничество вполне удовлетворительными.

Мурлыча от удовольствия, Малыш Антон заверил его, что именно так всё и обстоит, подкрепив свои слова чрезвычайно уместной учёной цитатой из Конфуция, которая была по достоинству оценена. Затем доктор Румплер перешёл к вопросам о рынке золота на Дальнем Востоке, коллекционировании нефрита и — с заговорщицким смешком — о том, остаются ли девушки Гонконга такими же красивыми и, скажем так, отзывчивыми, какими они были во время его визита несколько лет назад. Малыш Антон, будучи полностью осведомлённым во всех этих вопросах, выдал по ним даже больше информации, чем ожидалось, и к концу получаса их знакомство переросло в дружеские отношения. Доктор Румплер объявил, что они в самом деле являются родственными душами, отменил две встречи и, отмахнувшись от слабых протестов Малыша Антона, пригласил его на ужин.

— Вы познакомитесь с моей дорогой petite amie, — сказал он ему, — и я также приглашу фройляйн Экстром, мою секретаршу, которую вы наверняка заметили...

— Ту блондинку? — с готовностью спросил Малыш Антон.

— Её самую! Как это говорят по-английски? Мы закатим пир горой!

Наконец после экскурсии по банковским хранилищам, осмотра золотых слитков, новеньких соверенов, ностальгических американских «двойных орлов» и сияющих крюгеррандов, они вместе с мисс Экстром укатили на «ситроене» доктора Румплера с шофёром. Заехав за Бригиттой, его пассией, которая хихикала, щекотала его и называла «Румпли», они отправились в особняк Румплера — образец непритязательной роскоши. Там, за превосходным ужином из множества блюд, Малыша Антона потчевали изысканными винами, мисс Экстром оказывала ему радушное внимание и вела с ним увлекательную беседу, в которую герр доктор ненавязчиво вкраплял довольно проницательные вопросы.

Несмотря на то, что вино ударило ему в голову, Малыш Антон понимал, к чему клонит хозяин, и ловко парировал большинство расспросов, отвечая тонко и вежливо. Когда же вопросы становились слишком острыми и назойливыми, он изящно менял тему и рассказывал о своём двоюродном деде, которому было уже за восемьдесят, о его неугасающей сексуальной энергии, о его изобретениях и о том, что на сознательном уровне он был почти бестолковым — простым мастером на фабрике часов с кукушкой, — но в его подсознании скрывался научный гений, о котором даже великий Юнг опубликовал несколько работ.

— Друг мой! — воскликнул банкир. — Вы не шутите? Вы действительно хотите сказать, что ваш двоюродный дед, этот Папа Шиммельхорн, сумел разрешить все эти проблемы? И что сам знаменитый доктор Юнг изучал его?

Малыш Антон заверил его, что всё так и есть. После этого хозяин на некоторое время странно замолк, хотя мисс Экстром вполне успешно заполняла паузы. В целом, Антон отлично провёл время, и когда на следующий день он покидал Цюрих на личном самолёте «Пенг-Плантагенет» в императорской жёлтой раскраске, мисс Экстром тепло поцеловала его на прощание в аэропорту.

Доктору Румплеру не потребовалось много времени, чтобы восстановить самообладание и снова включиться в разговор, но во время рассказа Антона о достижениях Шиммельхорна его осенила настолько дикая идея, настолько притягательная мечта для сердец всех швейцарских банкиров, что ему потребовалось всё своё мужество, чтобы скрыть огромное волнение. Ложась спать, он не мог успокоиться; мысли вихрем крутились в голове, и даже заснув, он ворочался и бормотал себе под нос, пока подружка не растолкала его, пригрозив немедленно уйти домой. Они встали на рассвете, и вскоре он оставил её дуться за завтраком, а сам отправился прямо в банк. Там он всё утро мерил кабинет шагами, то ударяя кулаком по ладони, то хмуро глядя на Банхофштрассе, не замечая прохожих.

— Возможно, — бормотал он, — возможно, это безумная идея... но

После часа или двух таких размышлений он решительно сел за стол и сделал несколько осторожных звонков влиятельным людям в Швейцарии, Европе и США. Затем принялся нетерпеливо ждать результатов, попутно рассеянно совершив ряд сделок на несколько сотен тысяч франков. Обед, заказанный в любимом ресторане, он съел лишь наполовину, и сообщил мисс Экстром, пришедшей поздно и немного запыхавшейся, что ждёт важных звонков и просит его не беспокоить.

Звонки поступали в течение всего дня. Его знакомые не смогли подтвердить все научные триумфы Папы Шиммельхорна, но к трём часам дня он услышал достаточно, чтобы понять: Малыш Антон сказал ему чистую правду. Стало ясно, что его идея, пожалуй, была не такой уж безумной. Прагматично обдумав детали, он понял, что на пути возникнет немало трудностей, поскольку задуманное им определённо далеко выходило за рамки консервативной швейцарской банковской практики. Понимая, что ему нужна помощь, он принялся перебирать в уме людей, которые, учитывая склонности Папы Шиммельхорна и крайне деликатный характер проекта, могли бы обладать соответствующей квалификацией для задуманного дела.

На ум снова и снова приходило одно и то же имя — фройляйн фон Гогенхайм, — и каждый раз, думая о ней, его передёргивало. Он долго боролся со своей банковской совестью, со всем своим цюрихским воспитанием, но идея захватила его так сильно, что у них не было ни единого шанса. В конце концов он вызвал мисс Экстром, велев ей позвонить фройляйн и спросить, не примет ли она его по важному делу в банке или у себя в офисе — желательно сегодня же.

Мисс Экстром подчинилась, удивлённо подняв брови, и вскоре вернулась с известием, что данная леди может уделить ему несколько минут, если дело действительно важное и если он прибудет ровно через полчаса.

Доктор Румплер, не привыкший к такому бесцеремонному обращению, особенно со стороны женщины, стиснул зубы и велел передать, что будет вовремя.

За двадцать минут до назначенного срока он вызвал шофёра и «ситроен», чтобы проехать несколько сотен ярдов вниз по Банхофштрассе — хотя бы для того, чтобы прибыть в подобающем статусе. Однако с немалой тревогой он вошёл в небольшое здание с простой бронзовой табличкой: «SCHWEIZERISCHE FRAUENBANK, P. v. Hohenheim, President». Содрогаясь при мысли о столь наглом женском вторжении в чисто мужскую сферу, он позволил тощей и остролицей женщине-клерку проводить его к кабинету.

Фройляйн фон Гогенхайм сидела за столом и не встала, чтобы поприветствовать его. В ответ на его вежливый поклон она лишь указала на кресло.

Он неловко присел. Это была великолепная женщина: статная, с пышной минойской грудью, огромными тёмными глазами и массивными завитками бронзово-чёрных волос. Арабы неизменно надевали тёмные очки, когда вели с ней дела. И сейчас доктор Румплер не мог удержаться от того, чтобы мысленно не раздеть её — сначала парижский костюм, затем золотое ожерелье в стиле Челлини на восхитительной шее... Но тут она поймала его взгляд своими глазами — и он невольно вспомнил время, когда, путешествуя по Мексике, заглянул в ледяные глубины бездонного чёрного колодца, куда веками бросали девственниц, приносимых в жертву. Он также понял, что она прекрасно знает, чем заняты его мысли, и покраснел как школьник викторианской эпохи.

— Чему я обязана честью этого визита? — спросила она глубоким, прекрасно модулированным и холодным голосом, столь же холодным, как взгляд, пронзивший его насквозь. — В прошлом мы вели дела менее прямолинейно.

— Это верно, — ответил он, начиная потеть. — Но дело, которое я хочу обсудить с вами, дорогая фройляйн, носит столь конфиденциальный характер и сулит столь огромную прибыль, что я должен быть предельно откровенен. Полагаю, вы единственный человек, который может мне помочь. — Он с трудом сглотнул. — Вы тоже швейцарский банкир. Вы необычайно талантливы и проницательны. Я знаю, к примеру, что у вас три докторские степени — по экономике, управлению бизнесом и ещё одна, полученная в малоизвестном университете, по тайным наукам. Я также знаю — и поверьте, это ещё важнее, — что ваше полное имя Филиппа Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, и что вы являетесь потомком и тёзкой нашего великого швейцарца, Филиппа Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма, более известного миру как Парацельс, так называемого «Золотого Доктора», князя алхимиков, чьи таланты и интересы вы — э-э-э, как говорят некоторые — унаследовали.

Она нахмурилась, и доктор Румплер поджал ноги и заёрзал в кресле.

— Мне кажется, mein Herr, — сказала она, — что вы приложили слишком много усилий, чтобы узнать обо мне больше, чем следует.

— Потерпите, дорогая госпожа! — взмолился он. — Только выслушайте меня, и вы всё поймёте.

— Хорошо. Продолжайте.

— Всё, что я вам скажу, останется в строгой тайне? То есть...

Фройляйн фон Гогенхайм не удостоила его ответом. «Боже мой, какой мужлан и шовинист!» — подумала она. Без единого слова ей удалось передать, насколько глубоко она оскорблена.

Он снова покраснел. Затем, поначалу запинаясь, он рассказал ей всю историю визита Малыша Антона, о гении и достижениях Папы Шиммельхорна и о том, как сам проверил их достоверность. Во время рассказа он следил за её выражением лица, ища намёк на реакцию, и время от времени вставлял извинения: «Вы понимаете, дорогая фройляйн, в это трудно поверить, но меня заверили...» или «Я точно знаю, что этот Шиммельхорн выполнил научную задачу для "Пенг-Плантагенет", но герр Фледермаус не сказал, какую именно».

Постепенно, по мере того, как он наблюдал за ней, выражение её лиц начало терять суровость, а в глазах появился растущий интерес. Её живой ум анализировал данные, оценивал их и делал выводы. Задолго до того как он закончил, она в точности поняла, что у него на уме, и одобрила это.

Он замолчал. Впервые она улыбнулась ему, отчего по его спине пробежали приятные мурашки.

— Итак, герр доктор Румплер, — произнесла она сладким голосом, — раз этот Шиммельхорн творит такие чудеса, то вы полагаете, что ему не составит труда сделать то, что когда-то совершил мой великий предок — превратить свинец в золото?

— Но... но вы читаете мои мысли! — воскликнул он.

Она снова улыбнулась.

— Вовсе нет. Я просто сделала логический вывод. Какая ещё научная проблема могла бы так взволновать виднейшего швейцарского банкира? Если это удастся, крупнейшие международные банкиры окажутся просто пигмеями по сравнению с нами! И теперь вы, конечно, скажете,

Доктор Румплер, который как раз собирался выразить именно эти чувства, заявил, что не думал об этом, но это несомненная истина.

Она рассмеялась вслух.

— Что ж, — объявила она, — вам будет приятно узнать, что я, Филиппа Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, согласна с вами. Я согласна, что этот Папа Шиммельхорн вполне может открыть нам секрет алхимиков, и было бы замечательно его заполучить. Но прежде чем мы перейдём к делу, я должна рассказать вам больше о себе.

Она наклонилась вперёд, снова пронзая его взглядом.

— Хоть я и не являюсь прямым потомком великого Парацельса, поскольку у него не было детей, он мой предок по боковой линии. Я унаследовала все его сохранившиеся бумаги, о существовании которых мир даже не подозревает — да, все его записи, — и многое другое. Уверяю вас, на самом деле нет чёткой границы между наукой и алхимией, между алхимией и магией. Я сама повторила многие из его экспериментов. Я знаю это. Вы поступили мудро, придя ко мне, mein Herr.

— Вы мне льстите. — Он поклонился. — Да, я также пришёл к вам из-за вашей репутации практичного и проницательного человека. Вы понимаете, насколько деликатен — и опасен — этот проект. Если мы возьмёмся за него, то никак не можем рисковать, позволяя Папе Шиммельхорну работать дома или даже здесь, в Швейцарии...

— А! — перебила она. — Значит, вы слышали о моём убежище?

— Фройляйн, я слышал, что вы владеете небольшим островом в Средиземном море. Такое место было бы идеальным для наших целей. Шиммельхорн мог бы посвятить себя своим... хм... исследованиям без помех и не опасаясь слежки.

— Да, — сказала она, — у меня есть такой остров. Он находится недалеко от Крита. Как и это ожерелье, он достался мне от матери, которая была гречанкой по происхождению. — Её глаза снова стали бездонными. — Из очень древнего греческого рода. Там у меня есть... назовём это замком. В нём я создала лучшую в мире алхимическую лабораторию под руководством величайшего из ныне живущих алхимиков. Я предоставлю Шиммельхорну доступ ко всем работам Парацельса. Вы говорите, что даже если он не понимает многого из прочитанного, его подсознание впитывает это и воплощает в реально действующие процессы и устройства?

— Совершенно верно. Так мне сказал герр Фледермаус. Даже добившись успеха, Шиммельхорн толком не понимает, что он сделал и как — настолько, что, закончив работу, теряет к ней всякий интерес и никогда не может повторить процесс.

— Для нас, герр доктор, одного раза будет достаточно. — Её зубы в улыбке были белыми и крепкими. Готфрид Румплер на мгновение зажмурился, воображая, как страстно... — Сейчас я велю подать коньяк, — сообщила она, — чтобы мы могли выпить за наше сотрудничество и успех. — Она нажала кнопку. — Но сначала обсудим маленький вопрос о процентах.

Доктор Румплер, вырванный из своих грёз, забыл о пятнадцати процентах, которые изначально хотел предложить. И когда она сказала, что, по её мнению, партнёрство 50 на 50 будет справедливым, у него не хватило духу торговаться.

Вошла плотная молодая женщина с подносом, на котором стоял графин «Баккара» с превосходным коньяком и два бокала. Фройляйн фон Гогенхайм наполнила их и подняла свой бокал.

— За золото! — сказала она, и её глаза внезапно вспыхнули. — За всё наше золото!

Ещё полчаса они обсуждали детали, договорившись, что каждый из них по отдельности соберёт всю возможную информацию о Папе Шиммельхорне — особенно в том, что касается его поразительной мужской силы, — и тогда они решат, как к нему подступиться.

В ту ночь Готфрид Румплер спал один, и всю ночь ему снилось, что он преследует обнажённую Филиппу фон Гогенхайм в бесконечных лабиринтах из чистого золота и никак не может её догнать.

II. Папа, Мама и шпиль

Тщательно составленное письмо доктора Румплера дошло до Нью-Хейвена две недели спустя. Стоял погожий апрельский вечер, и Папа Шиммельхорн невинно коротал время в своей подвальной мастерской. Он обсуждал новый проект со своим старым полосатым котом Густавом-Адольфом, который подозрительно наблюдал за хозяином с огромного телевизора. Папа выглядел щегольски: очень тесные синие джинсы, такая же облегающая куртка с медными пуговицами (выгодно подчёркивающая мощные мышцы плеч), огромная белая борода и ярко-зелёная спортивная рубашка, украшенная алыми какаду.

Он был доволен собой. Среди обычного хлама на верстаке лежала вскрытая коробка с надписью «Набор юного электронщика» (от 9 до 12 лет), которую он успешно каннибализировал на запчасти. В руках он держал японские цифровые часы, над которыми только что закончил колдовать.

— Aх! Только посмотри, Густав-Адольф! — гордо воскликнул он. — Только предстафь! Неделю назад йа ничего не знал про эти микро-как-их-там-емы унд маленькие электронные чипсы, а теперь йа сделал то, чего не делал никто. Это прафда, Густав-Адольф. Йа гений!

В этот момент одни из многочисленных часов с кукушкой на стене над верстаком зашипели, дверцы распахнулись, и птичка прокуковала половину пятого. Густав-Адольф, который презирал любых птиц, если они не были тёплыми и съедобными, недовольно проворчал: «Мурр-р-а!».

— Не фолнуйся, теперь у нас есть кой-што получше! — Папа продемонстрировал часы. Прямо под дисплеем находился маленький прямоугольник, которого не было, когда они сошли с заводского конвейера. — Гляди!

Он нажал кнопку. Под дисплеем засветился крошечный прямоугольник, и на нём появилась миниатюрная, ослепительно яркая кукушка. Она открыла клюв и мелодично пропела: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» А затем ещё дважды.

— Йа! Четыре раза — по часу, унд тфа раза — тфе четферти. Перфые ф мире наручные часы с кукушкой! Но ты ишшо ничего не фидел.

Он подошёл к телевизору и включил его. Добродушная молодая домохозяйка в рекламе восторженно демонстрировала своим восхищённым детям суперсредство для чистки унитазов.

Папа отступил на шаг, нажал вторую кнопку на часах — и в тот же миг семья из рекламы исчезла, а на экране во весь рост появилась его кукушка в полном цвете и деталях. Её пение заполнило комнату.

— Ку-ку! — пропела она четыре раза, потом ещё два и ещё раз после этого.

— Ха! — торжествующе воскликнул их изобретатель. — Дер часы, дер четферти унд даше дер минуты! Это как прекрасный шфейцарский репетир от Одемар Пиге или Патек Филипп,

Он как раз собирался поведать Густаву-Адольфу, как после тщетных попыток применить все возможные любовные техники, магия часов с кукушкой наконец позволит ему сокрушить девичью скромность фройляйн Блатник, но в этот момент наверху раздался звонок в дверь.

Мама Шиммельхорн, как он знал, была на собрании женского благотворительного общества при церкви пастора Хундхаммера.

— Наферное, это просто муниты{1}, — проворчал он. — Но нам надо пойти унд посмотреть.

Он наклонился, чтобы Густав-Адольф запрыгнул ему на плечо, и они вместе направились к входной двери.

Это был почтальон — здоровенный, лохматый юнец с крошечными глазками, всем своим видом демонстрирующий абсолютное изнеможение.

— Вам письмо, папаша, — пробурчал он.

— А пошему бы не бросить его ф шшель? — спросил Папа Шиммельхорн. — Мошет, ты слишком устал, нихт вар? Йуноша, сколько раз йа долшен тебе пофторять? У тебя никогда не будет пороху, если ты не будешь бегать за хорошенькими кошечками! Хо-хо-хо!

Почтальон лишь печально посмотрел на него.

— Оно заказное. Нужно расписаться на бумажке.

Густав-Адольф свирепо посмотрел на него и зашипел, а Папа Шиммельхорн, нахмурившись, подписал квитанцию и взял конверт. Он взглянул на него и увидел, что письмо с его родины.

— Дер банк Румплера, — пробормотал он, глядя, как почтальон побрёл прочь по улице. — Это имя йа слышал. Но почему? Мошет быть, йа долшен денег кому-то ф Шфейцарии?

Затем ему пришла в голову более приятная мысль: возможно, какая-нибудь соотечественница, храня нежные воспоминания о прошлом, упомянула его в своём завещании.

Он вернулся в дом, сел в гостиной под двумя родовыми портретами (его самого и Мамы Шиммельхорн в парадных китайских одеждах, полученных во время его межпространственного путешествия для Пенг-Плантагенета и вскрыл письмо перочинным ножом.

Письмо было весьма почтительно и сердечно подписано доктором Готфридом Румплером, президентом «Г. Румплер и К°».

Дорогой герр Шиммельхорн (прочёл он). Некоторое время назад ваш необычайный научный гений и достижения, которыми, мой дорогой сэр, по праву гордится каждый истинный швейцарец, привлекли наше внимание.

Поскольку мы, сотрудники "Г. Румплер и К°", готовимся к осуществлению чрезвычайно смелого и инновационного исследовательского проекта, для которого ваши таланты казались почти чудесным образом подходящими, мы позволили себе уточнить полученные нами благоприятные отзывы. Излишне говорить, что наши ожидания оправдались с лихвой.

Как вы, несомненно, знаете, банк Румплера является самым солидным из всех частных банковских учреждений Швейцарии, и для нас было бы честью и удовольствием, если бы вы согласились присоединиться к нашей захватывающей и амбициозной программе. Вы получите должность главного исполнительного директора и администратора отдела исследований. Вам будет предоставлено всё необходимое: идиллическое место для работы, любые книги и инструменты, самые способные технические помощники, а также дружелюбный и во всех отношениях привлекательный персонал.

Поскольку проект носит чрезвычайно важный и секретный характер, а ресурсы, необходимые для его реализации, как правило, труднодоступны, вам необходимо будет работать за границей, хотя и не на европейском континенте, и я прошу вас никому об этом не сообщать (кроме, разумеется, вашей жены). Мы можем тактично договориться о вашем отпуске на фабрике часов с кукушкой Людезинга, где вы являетесь весьма ценным сотрудником.

Уверяю вас, мы будем щедры. После вашего согласия аванс в размере 75 000 швейцарских франков будет выплачен на ваш номерной счёт в нашем банке, и эта сумма останется вашей независимо от того, добьётесь ли вы успеха или потерпите неудачу. Затем, когда вы добьётесь успеха — в чём я лично уверен — сумма как минимум в один миллион швейцарских франков, а возможно, и гораздо больше, станет вашей.

Кроме того, вы получите удовлетворение от оказания выдающейся услуги стране вашего рождения и вашим соотечественникам.

Примите уверения, дорогой сэр, в нашем высочайшем личном и профессиональном уважении. Искренне надеемся на скорейшее начало нашего сотрудничества.

Папа Шиммельхорн, нахмурившись, прочитал его один раз, перечитал во второй, и наконец презрительно хлопнул по бумаге.

— Што за чушь! — воскликнул он. — Сумасшедшие банкиры, они фезде одинакофы, даше шфейцарские — бизнес, бизнес, бизнес, деньги, деньги, деньги унд глюпые титулы — глафный феликий исполнительный администратор! Ба! Гофорю тебе, Густав-Адольф, мне это не нушно. У меня есть хорошая работа у Хайнриха Людезинга. У меня есть мой милый «Стэнли Стимер» с антиграфитацией от китайцефф. Унд теперь у меня есть прелестные часы с кукушкой, унд даше с телефизором — унд скоро, о-хо-хо-хо! — чюдесная малютка Клотильда!

— Мррр-яу! — выразительно согласился Густав-Адольф, что на кошачьем означало: «Так их, приятель!».

Папа Шиммельхорн почесал ему за ушами. Он скомкал письмо герра доктора Румплера и бросил его вместе с конвертом в корзину для мусора под маленьким письменным столом Мамы Шиммельхорн.

— А теперь, — сказал он, — мы ишшо немного поработаем с часами, прешде чем назначим сфидание крошке Тильде.

Вернувшись в мастерскую, он, посмеиваясь, ещё несколько раз проверил часы с кукушкой, и каждый раз они казались ему ещё более совершенными, чем прежде. Затем звонок телефона снова вызвал его наверх.

— Йа? — ответил он.

— Ты чертовски прав, йо! — Это был его сосед с юга, отставной полицейский. — Шиммельхорн, какого дьявола ты мешаешь мне смотреть бейсбол своей проклятой кукушкой? Ты что, получил лицензию от общества Одюбона{2} или что-то в этом роде? Она на всех каналах — и не вздумай отрицать — я знаю, что это ты!

Искренне изумлённый, Папа Шиммельхорн пробормотал извинения: ему ошень шаль, он фнесёт настроечки...

Сосед повесил трубку, невнятно ворча, и тут же телефон зазвонил снова. На сей раз это была соседка с севера, толстая миссис Клаузевиц, которая недолюбливала Папу и была закадычной подругой его жены по чаепитиям. Она тоже была возмущена: никому не должно быть позволено прерывать её любимый сериал про врачей и

Папа Шиммельхорн слушал её, не перебивая, не желая усугублять ситуацию. Он даже не осознавал, что Мама Шиммельхорн вернулась домой, пока не услышал её властные шаги у входной двери.

Он быстро попрощался с миссис Клаузевиц и воскликнул: «Как мило! Мама, ты уше дома!» пытаясь изобразить радость, что у него не очень-то получалось.

Она зловеще промолчала. Папа поднял глаза. Высокая и суровая в своей чёрной шляпе и строгом чёрном платье, сжимая в руках жёсткий чёрный зонт, она смотрела на него, как Торквемада в юбке на особо сочного еретика. Он попытался снова, со слабой улыбкой:

— Ты... ты пришла рано, йа?

— Ф гостиную! — скомандовала она, взмахнув зонтиком. Он нехотя подчинился, Густав-Адольф последовал за ним. — Унд сядь!

Папа сел. Она тоже. Густав-Адольф тут же покинул его и, мурлыча, прыгнул к ней на колени,.

— Так! — прошипела она. — Теперь ты расскашешь мне фсё про эту мисс Клотильду!

Папа Шиммельхорн заёрзал, ухмыльнулся и попытался притвориться, что не понимает.

— Не фри! Грязный старик! Её папа, герр Блатник, рассказал католическому сфященнику, тот рассказал дер раффину, тот своей шене, а та — миссис Хундхаммер ф дер магазине. Ах, тебе долшно быть стыдно! Ф фосемьдесят с лишним лет...

Мама принялась вспоминать длинную историю его измен, упоминая лишь самые яркие моменты, вроде голых танцовщиц на выставке в Сан-Франциско в 1915 году, венского женского струнного квартета и дюжины других случаев. Она фыркнула.

— Мошет быть, на Бетельгусе йа софершила большую ошибку — надо было отдать тебя дер фетеринару! Шшёлк! — Она сделала соответствующий жест. — Как мы мошем ехать ф Шфейцарию на дер сфадьбу моей собстфенной фнучатой племянницы, Минны Швегельхаймер с таким хорошим молодым челофеком, у которого фся дер семья сфязана с церкофью? С таким старым козлом мне будет стыдно!

Папа Шиммельхорн понуро опустил голову.

— Мошет... мошет, мне лучше остаться здесь, в Нью-Хафене, унд присматрифать за Густавом-Адольфом? — нерешительно предложил он.

— Ха! — воскликнула она. — Штоб не спать по ночам, бегать за хорошенькими кошечками и пристафать к бедной фройляйн Блатник? Никогда! — Её глаза сузились. — Не беспокойся, на сей раз йа придумаю, как это испрафить.

И тут её взгляд упал на корзину для мусора.

— Что это? Письмо с шфейцарскими марками? Одна из твоих голых женшшин пишет тебе?

Он вяло пробормотал, что это просто реклама.

Мама посмотрела на него с презрением. Ручкой зонта она подтянула корзину к себе, достала конверт и уставилась на него.

— Дер банк Румплера! — воскликнула она с благоговением. Затем извлекла письмо, разгладила его и прочитала — сначала про себя, а потом вслух.

Жестоко улыбаясь, она посмотрела на него.

— Так значит, это просто реклама? Штош, на этот раз, гений, ты сам себя перехитрил. Это объяфление о найме, унд теперь у тебя есть дер работа! К телефону, думкопф. Мы зфоним герру доктору Румплеру прямо сейчас.

— Но Мама! — жалобно запротестовал Папа Шиммельхорн. — У меня уше есть хорошая работа у Хайнриха, унд у нас достаточно денег, унд у меня есть изобретения, над которыми йа работаю, унд...

— Заткнись! — приказала она с огнём в глазах. — Мошет быть, у тебя унд достаточно денег, но у нас — нет. Фесь день дамский софет гофорил о том, как нам собрать средстфа на нофый дер шпиль для дер церкфи. Сначала пастор Хундхаммер произнёс речь унд рассказал, что на фсех других церкфях, кроме мошет быть синагоги, есть прекрасные шпили, унд застафил нас фсех устыдиться. Так что ты будешь работать на знаменитый дер банк Румплера унд делать что-то полезное фместо машин фремени, унд мы смошем построить шпиль фыше чем у пресфитерианцев или методистов. Фсё решено. — Она угрожающе наставила на него острый конец зонта. — К дер телефону, иначе я фоткну эту дер парасолю тебе ф дер рёбра! Мы позфоним за их счёт. Йа буду слюшать по другой дер линии, так што никаких фокусофф.

Папа Шиммельхорн, зажатый в тиски с одной стороны скандалом с крошкой Клотильдой, а с другой — вполне реальной угрозой зонтика, заёрзал, испустил глубокий вздох и направился к телефону в прихожей. Его супруга, свирепо глядя на него и сопровождаемая преданным Густавом-Адольфом, отправилась снимать трубку в своей швейной комнате. Минутный порыв обмануть её, притворившись, что в Цюрихе уже слишком поздно, был мгновенно пресечён предупреждением Мамы о том, что в письме доктора Румплера был указан и его домашний телефон, а не только рабочий.

Папа Шиммельхорн вызвал международного оператора. Он сделал звонок за счёт абонента, слушая одобряющее бормотание жены. Телефон в Цюрихе звонил и звонил, наконец разбудив доктора Румплера от крепкого сна рядом с его petite amie. Когда оператор упомянул Папу Шиммельхорна, тот мгновенно проснулся, шикнул на свою подружку и принял звонок так сердечно, как принял бы его от любого процветающего нефтяного шейха из бывшего Договорного Омана{3}. Он был в восторге от звонка герра Шиммельхорна. Нет, конечно же, никогда не бывает поздно; он просто обсуждал с другом высокие финансовые дела.

Папа Шиммельхорн покорно сообщил ему, что принимает его щедрое предложение и приложит все усилия, чтобы угодить новому работодателю. И каков же, спросил он, будет характер его задания?

Доктор Румплер сообщил ему, что острая необходимость соблюдения секретности исключает любое обсуждение до того как Папа приступит к исполнению своих обязанностей, но может вновь твёрдо пообещать, что в отношении условий работы и помощников у него будет всё, что только может потребоваться.

— Абсолютно всё! — хихикнул он.

В этот момент Мама Шиммельхорн кашлянула. Это был довольно резкий, скрежещущий кашель, исполненный угрозы, и её муж поспешил объясниться. Это просто Мама, которая так много слышала о знаменитом банке Румплера и герре докторе и хотела бы познакомиться с ним хотя бы по телефону.

Доктору Румплеру, конечно, докладывали о Маме Шиммельхорн, и он растерялся лишь на мгновение. Он поздравил её с тем, что у неё такой выдающийся муж-гений, проигнорировал её приглушённое «Ах, этот старый козёл!» и принялся разливаться соловьём насчёт высокого качества технической помощи и исследовательского оборудования, предоставляемых за такие огромные деньги. Доктор вздохнул. Как жаль, сказал он, что из-за нагрузки на

Мама Шиммельхорн была смягчена. Она спросила, как долго Папа может отсутствовать, и ей ответили, что это непредсказуемо, но, судя по его прошлым успехам, это наверняка займёт не более нескольких недель. И когда же герр доктор планирует принять нового работника?

— Мой личный самолёт заберёт его послезавтра, как можно раньше. Вас это устраивает, фрау Шиммельхорн?

Она ответила, что это её вполне устраивает, так как это именно та дата, на которую запланирован её собственный отъезд на свадьбу Минны Швегельхаймер и, увидев шанс не только сэкономить немного долларов, но и продолжить надзор за мужем ещё какое-то время, сообщила, что, возможно, могла бы полететь вместе с ним.

Доктор Румплер колебался, но лишь мгновение. Её благосклонность, несомненно, стоила того, чтобы сделать крюк до Швейцарии. Папа Шиммельхорн застонал, но согласился. Когда всё было улажено, они завершили разговор, обменявшись многочисленными заверениями во взаимном почтении.

— Хорошо! — триумфально воскликнула Мама Шиммельхорн, возвращаясь в гостиную. — На этот раз йа уезшаю унд не беспокоюсь о голых девицах! У такого феликого шфейцарского банкира, как этот дер почтенный герр доктор, нет фремени на глюпости — только дела.

Она добродушно усмехнулась и села. Густав-Адольф с утробным «Мрр-яу!» запрыгнул к ней на колени. Она погладила его.

— Ты хороший кот, Густав-Адольф, — доверительно сообщила она ему. — Трудишься фесь день унд даше ночью, лофишь мышей, не то что некоторые наши знакомые... — Она вдруг выпрямилась. — Доннерветтер! Чуть не забыла! У меня для тебя есть подарок, чудесный подарок от миссис Лаубеншнайдер.

Мама пошарила в своём чёрном ридикюле, расшитом бисером.

— Она из этих, как их назыфают, пенсильфанских немцефф, унд знает фсё про федьм унд заклятия, а теперь смастерила моему Густаву-Адольфу отличный ошейник от блох.

— Ошейник? — фыркнул Папа Шиммельхорн. — Для Густава-Адольфа? Никогда! Он не станет его носить.

— Глюпости! — Она вытащила ошейник. Казалось, он был сплетён из разноцветных шёлковых нитей, конского волоса и тончайшей серебряной проволоки; в узор были искусно вплетены не менее дюжины колдовских знаков. — Фидишь, Густав-Адольф, сколько маленьких знакофф миссис Лаубеншнайдер сюда поместила? Они отпугифают фсяких призракофф унд чертей, а не только блох.

Она заманчиво подержала его перед Густавом-Адольфом. Тот обнюхал вещь — сначала подозрительно, затем с нарастающим интересом. Внезапно, с громким «Мрр-ау!», он сам просунул в него свою огромную морду и остался сидеть, громко мурлыча, пока Мама заканчивала возиться с застёжкой.

— Фидишь, как он горд? — проворковала она. — Он знает, щто это медаль за усердную работу унд лофлю фсех мышей.

С сожалением, но весьма благоразумно, Папа Шиммельхорн отложил свои планы по соблазнению мисс Блатник и решил приберечь свои часы с кукушкой для более благоприятного случая. Весь следующий день он провёл, готовясь к путешествию и выслушивая отточенные нравоучения Мамы Шиммельхорн о грязных стариках, которые упорно гоняются за неизменно голыми женщинами, когда им следовало бы думать о том, как попасть в рай после смерти.

Она сменила тему лишь дважды: сначала чтобы отчитать его за кражу «Набора юного электронщика» (для детей 9-12 лет), который должен был стать подарком на день рождения их малолетнему родственнику Вилли Фледермаусу, а затем чтобы доказать, как глупо с его стороны даже думать о том, чтобы брать с собой Густава-Адольфа. Она заявила, что кот должен остаться дома, ловить мышей и кормиться у миссис Клаузевиц. Впрочем, сама миссис Клаузевиц эффектно пресекла эту идею, позвонив и обвинив Папу Шиммельхорна в том, что он подсылает кукушек, чтобы портить её телепередачи. Когда же Мама Шиммельхорн притворилась, что ничего не понимает, та истерически закричала, что это она его подговорила.

В итоге Папа Шиммельхорн засунул в багаж трёх свежих игрушек-мышей с кошачьей мятой и спрятал ошейник от блох и порчи в карман куртки. Его супруга тем временем уложила кошачий лоток и большой мешок наполнителя в огромную сетчатую сумку, объяснив, что это для Густава-Адольфа в самолёте. Рано утром на следующий день элегантный реактивный «де Хэвиленд» забрал всю троицу в аэропорту и, несмотря на ругань и ворчание Густава-Адольфа, немедленно взлетел. Папа Шиммельхорн путешествовал по британскому паспорту, который когда-то выхлопотали для него Пенг-Плантагенет.

Вскоре Густав-Адольф уютно устроился в роскошном мягком кресле самолёта и самозабвенно принялся терзать одну из мышек с мятой, катаясь на ней и издавая вопли кошачьего экстаза. Мама Шиммельхорн порылась в саквояже, достала какое-то фиолетовое вязание и позволила стуку спиц расставлять знаки препинания в её бесконечных морализаторских рассуждениях.

Что касается её супруга, то ему удалось скрыть разочарование от того, что вместо двух-трёх хорошеньких стюардесс-кошечек на борту оказался лишь пухлый, румяный и крайне манерный стюард. Какое-то время он утешал себя тем, что разглядывал облака и вспоминал более приятные путешествия — например, полёт в Гонконг, где его так искусно развлекали прелестные и изобретательные мисс Киттикул и Мактавиш. Время от времени он вздыхал. Затем, забывшись, попытался развлечься, проверяя свои часы с кукушкой, пока не понял, что супруга перестала вязать.

— Фот значит как! — Пронзив его ледяным взглядом, она угрожающе постучала по ручке зонтика. — Значит, бедная миссис Клаузевиц, мошет, и не сумасшедшая фофсе? Ах, ну погоди...

В этот момент вышел второй пилот и пожаловался, что какой-то электронный прибор создаёт помехи для навигационных приборов.

Последовало долгое гробовое молчание. Стюард подал ланч. Время тянулось. Стюард подал полдник. Время шло ещё неохотнее. Густав-Адольф с презрительным видом воспользовался лотком, разбросав наполнитель по дорогому ковровому покрытию.

Стюард подал ужин, и Мама Шиммельхорн открыла пакет со свежей печенью, которую прихватила для кота. Она ела свой обед сурово; Папа Шиммельхорн свой — удручённо; Густав-Адольф сожрал печень и заорал, требуя добавки. Стюард начал убирать посуду.

Затем по внутренней связи раздался голос пилота, сообщивший на французском, что через десять минут они совершат посадку в Люцерне.

— Люцерн! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Это потому, что Минна шифёт так близко. Это устроил дер добрый герр доктор, который яфляется дшентльменом, ф отличие от тебя.

Она засуетилась, собирая вещи и читая мужу лекцию о том, что он должен беспрекословно выполнять всё, что скажет герр доктор.

— Ха! — добавила она напоследок. — Будь он ф сфоём уме, то запирал бы тебя ф подфал на ночь!

Стюард помог им с ремнями безопасности; самолёт коснулся земли; дверь открылась, выдвинулся трап. Почти сразу на

Папа Шиммельхорн скорбно наблюдал за тем, как жена бросила на него прощальный предостерегающий взгляд, поцеловала Густава-Адольфа и исчезла вместе с герром Грундтли за дверью. Следом за ними вышел стюард. Он видел, как она села в роскошный лимузин. Папа смотрел ему вслед, пока машина не скрылась из виду.

— И што теперь? — уныло произнёс он. — Густав-Адольф, мошет, она унд прафа. Мошет, герр Грундтли унд прафда запрёт нас ф подфале на ночь.

При этой мысли слёзы увлажнили его ярко-голубые глаза. Он всё ещё жалел себя, когда герр Грундтли появился снова, вежливо откашлявшись.

Папа Шиммельхорн поднял взгляд. Он вздрогнул. Его рот открылся. Герр Грундтли внезапно стал выглядеть гораздо более человечным, чем раньше. Кроме того, он был не один.

Позади него стояли две самые прелестные кошечки, каких только видел Папа Шиммельхорн.

Герр Грундтли с гордостью представил их: Эмми Хоогендейк из Амстердама и Ники Араманлис родом из Стамбула. Мисс Хоогендейк была очаровательно округлой и румяной, а мисс Араманлис — высокой, темноволосой и весьма пышной.

Жизненные соки Папы Шиммельхорна мгновенно взбурлили. Его густые брови подпрыгнули, усы затрепетали. Все страхи испарились. Он вскочил на ноги и, убедившись, что его модные джинсы выгодно подчёркивают мускулатуру, отвесил дамам галантный поклон.

Милые кошечки изумлённо уставились на него, и он поспешил их успокоить.

— А-а! — вскричал он. — Йа прочитал фаши мысли! Фы, наферное, ошидали уфидеть просто бедного старика без пороха в пороховницах? Хо-хо-хо! — Из кармана куртки он вытащил две шоколадки, ставшие слегка гибкими от тепла его эмоций, и протянул им. — Эмми и Ники, йа покашу фам, как можно фесело профодить фремя, софсем не так, как фы ошидали!

Слегка ошеломлённые, Эмми и Ники взяли шоколад, который он услужливо развернул для них. Они принялись грызть его маленькими острыми белыми зубками. Папа Шиммельхорн обнял их обоих за талии.

— Наш работодатель, — вполголоса сказал ему герр Грундтли, — распорядился, чтобы они были здесь. Он хочет, чтобы ваше путешествие оказалось как можно более приятным и, э-э, расслабляющим.

Затем он снова покинул самолёт.

Через пять минут милые кошечки уже прижимались к Папе Шиммельхорну, перебирали тонкими пальчиками его бороду, сидели у него на коленях, ласкали Густава-Адольфа и всячески старались выполнить обещание герра Грундтли. Папа развлекал их, демонстрируя часы с кукушкой и давая пощупать свои играющие мускулы. Он даже не заметил возвращения герра Грундтли, на этот раз в сопровождении Готфрида Румплера, который приехал на неприметном «фиате».

Герр Грундтли кашлянул, отчего девушки тут же вскочили на ноги и, почтительно улыбаясь, поспешили в заднюю кабину.

— Не беспокойтесь, — заявил он, увидев разочарование Папы Шиммельхорна. — Они вернутся, как только герр доктор Румплер — он поклонился своему нанимателю — введёт вас в курс предстоящей задачи.

Папа Шиммельхорн встал. Он посмотрел на внушительную фигуру Румплера. Сияя от удовольствия, он заявил, что никогда не осознавал, как глубоко заблуждался, считая всех банкиров сухарями, которые думают только о плюсах, минусах и о том, кто кому должен. Теперь он видит, что герр доктор, как и он сам, полон жизни и понимает, что именно не даёт мужчине стареть, несмотря на годы. Он жестом указал на заднюю кабину и подмигнул.

Доктор Румплер подмигнул в ответ.

— Герр Шиммельхорн, — усмехнулся он, — в швейцарском банковском деле всё не так просто, как кажется на первый взгляд.

Герр Грундтли усадил их и удалился к Эмми и Ники, оставив мужчин наедине.

Выразив восторг по поводу того, что у них есть такой гений для решения их проблемы, и ещё раз взяв с него клятву о полной секретности, доктор Румплер заговорщицки понизил голос и сообщил, в чём будет заключаться его задача.

— Мы хотим, чтобы вы выяснили, как превратить свинец в золото, — объявил он. — Вот и всё.

Папа Шиммельхорн громко рассмеялся. Возможно, сказал он, это будет не так уж и трудно. Пожалуй, даже легче, чем путешествия во времени или антигравитация. Подсознание в его голове уже начало многообещающе шевелиться. Что за славная забава выйдет, подумать только! Все эти свинцовые трубы, рыболовные грузила и все пули в ружьях! Он ласково хлопнул Готфрида Румплера по колену, и герр доктор ответил ему смешком, правда, довольно натянутым.

— Фройляйн фон Гогенхайм, мой партнёр в этом предприятии, — произнёс он, — владеет очаровательным островом неподалёку от побережья Крита, где она уже обустроила алхимические лаборатории под руководством мейстера Каспара Гансфляйша, величайшего из ныне живущих экспертов в этой области. Он будет тесно сотрудничать с вами и помогать во всём. Если вам что-то понадобится, только попросите. Разумеется, поскольку мы с моей коллегой постоянно находимся на виду у публики, я не буду поддерживать с вами прямую связь, но она, если получится сделать это незаметно, будет прилетать примерно раз в две недели, чтобы проконтролировать ход дел.

Папа Шиммельхорн немного обеспокоенно поинтересовался, полетят ли с ними мисс Хоогендейк и мисс Араманлис, и доктор Румплер пообещал, что да.

Тепло улыбнувшись, доктор встал.

— Теперь мне пора, — сказал он.

Папа Шиммельхорн вскочил и заключил его в свои могучие объятия.

— Ах, фам не о чем беспoкоиться! — прогремел он на английском. — Мистер банкир, фы получите фаше золото!

— Сегодня вы останетесь в Люцерне, — сказал ему доктор Румплер. — Завтра вылетите в Афины, а оттуда на Крит, где вас встретят и доставят на остров. Уверен, вы добьётесь успеха!

Они расстались в самых лучших отношениях. Вскоре тихо подкатил другой лимузин, и той ночью в люцернском «Хилтоне» Папа Шиммельхорн уютно спал между своими прелестными кошечками, совершенно измотанный трудами. Засыпая, он грезил, что слышит, как обе они (а также Густав-Адольф, свернувшийся у него в ногах) счастливо мурлычут.

III. Мейстер Гансфляйш

Масштаб и сложность стоявшей перед ним задачи ничуть не тревожили Папу Шиммельхорна. Он и не думал о тысячах блестящих и целеустремлённых умов, которые на протяжении веков бились над этой проблемой без малейшего успеха. Передав дело на откуп своему подсознанию, он полностью освободился для

Их поджидал высокий, суровый грек средних лет. Он поприветствовал герра Грундтли, лихо подкрутил ус и сверкнул грозными чёрными глазами на обеих красоток, которые в ответ лишь хихикнули. Таможенники, пасуя перед его авторитетом, пропустили их без задержек, даже не потрудившись открыть огромный саквояж Шиммельхорна или спросить, привит ли Густав-Адольф от бешенства.

Под лучами средиземноморского солнца их ожидало потрёпанное такси. Когда грек открыл дверцу, герр Грундтли попрощался с ними, сообщив, что дела вынуждают его вернуться в Швейцарию.

— Впрочем, — добавил он, — вы в надёжных руках. Герр Мавронидес — мажордом фройляйн фон Гогенхайм. Он позаботится о том, чтобы у вас было всё необходимое.

— Герр кто? — переспросил Папа Шиммельхорн.

— Мавронидес, — ответил грек. — Сарпедон Мавронидес.

Папа Шиммельхорн потянулся к нему и энергично затряс его руку.

— Хо-хо-хо! — воскликнул он. — Йа буду зфать тебя Зорба — так куда проще запомнить!

Герр Мавронидес улыбнулся.

— Хорошо, что вы говорите по-английски, — произнёс он, — потому что на Прин... на её острове мы не будем использовать никакой другой язык. Мой долг — доставить вас туда, всё объяснить и представить вас мейстеру Гансфляйшу, с которым, — на мгновение на его лице отразилось изрядное сомнение, — вам предстоит работать. Что касается имени Зорба, то я не обижаюсь. Я тоже видел это кино.

Он подождал, пока гости заберутся в машину, а затем запрыгнул на переднее сиденье рядом с водителем. Измученная трансмиссия издала жуткий протестующий вопль, и они тронулись. Одной рукой обнимая Эмми и держа на коленях Ники, Папа Шиммельхорн высунул голову в открытое окно и втягивал носом ветерок, развевающий его бороду.

— Только понюхай этот дер фоздух, Густав-Адольф! — восторженно вскричал он. — Козы, куры, чеснок унд, кашется, цфеты апельсина — как романтично!

Густав-Адольф, сидя у заднего стекла, одобрительно мяукнул.

— Ишшо бы, — сказал он по-кошачьи. — Местные мыши должны быть очень сочными.

Герр Мавронидес оглянулся через плечо.

— Мейстер Гансфляйш, — нерешительно произнёс он, — вряд ли будет доволен тем, что вы привезли кота.

— Унд почему это? — спросил Папа Шиммельхорн. — Мошет, он состоит ф этом... общестфе любителей дер афтобанофф? Густав-Адольф ошень редко лофит птичек, потому што у него перья застрефают ф зубах.

— Он очень милый котик! — преданно заступилась Ники, а Эмми энергично закивала в знак согласия, как и подобало членам местного фан-клуба Папы Шиммельхорна.

Они продолжали путь через окраины города; такси повернуло вдоль берега залива. Папа Шиммельхорн с энтузиазмом комментировал все виды, звуки и запахи, что им встречались, изредка прислушиваясь к детальным наставлениям Мавронидеса.

— Причина, по которой мы будем говорить только по-английски, — сообщил ему Мавронидес, — такова: все слуги происходят либо от греков, которых семья мисс фон Гогенхайм спасла от турок, либо от турок, спасённых от греков. Кроме того, есть такие, как я, кто служит её семье... вечно. Вы понимаете? Вот почему все так верны, послушны и готовы защищать её до смерти. Как и её остров Малый Палеон, куда мы направляемся. Там говорят по-турецки и по-гречески, а сама она многих научила немецкому. Но английским владею только я. Поэтому, так как ваша работа секретна, мы должны использовать именно этот язык.

Папа Шиммельхорн, отвлёкшийся на любовную гимнастику двух осликов на соседнем поле, попросил повторить эту информацию, что Мавронидес и сделал с большим терпением.

— У вас будут собственные комнаты, — сообщил он затем, — у вас и ваших очаровательных спутниц. — Его глаза сверкнули, он снова подкрутил усы, и Папа Шиммельхорн начал подозревать, что за манерами мажордома скрывается человек, близкий ему по духу. — Там вам будут подавать еду, за исключением, возможно, тех случаев, когда прин... когда мисс фон Гогенхайм будет находиться здесь. Тогда, может быть, она разок пригласит вас отобедать с ней. Ни при каких обстоятельствах, — он заметно содрогнулся, — вам не придется делить трапезу с мейстером Гансфляйшем.

Папа Шиммельхорн нахмурился.

— Ах, герр Зорба, — осведомился он, — этот мейстер Гансфляйш — он не есть хороший человек, нихт вар?

— Я и так сказал слишком много, — ответил Мавронидес. — Мне больше не следует ничего говорить. Скоро вы сами сможете составить о нём суждение. В любом случае вы будете находиться радом с ним только в процессе работы. В остальное время он не любит бывать с людьми, только со своим фамильяром, чьё имя... — он сотворил знак против сглаза — переводится как Твитчгиббет{4}.

— Ой, как захватывающе! — пискнула Ники. — Прямо как в «Изгоняющем дьявола»!

— Што это есть — дер фамильяр? — спросил Папа Шиммельхорн. — Мошет быть, какой-то призрак? Или гоблин?

— Я больше ничего не скажу. Увидите сами.

Папа Шиммельхорн пожал плечами. «Ну, — подумал он, — что бы там ни было, меня и Густава-Адольфа так просто не напугать». И снова переключился на созерцание пейзажа.

Такси свернуло на мощёную улицу, идущую вдоль каменной набережной, и остановилось у небольшого причала, где их ждал сияющий чистотой моторный катер. Они поднялись на борт, где были церемонно встречены по-турецки обветренным шкипером фройляйн фон Гогенхайм и вышли в море. Катер обогнул мыс, выйдя на пологие волны синего Эгейского моря, и в трёх-четырёх милях впереди они увидели остров Малый Палеон. Папа Шиммельхорн, тут же забыв о мейстере Гансфляйше и его фамильяре, обратил внимание на кружащих над головой чаек (одну из которых он уверенно опознал как того самого Джонатана Ливингстона) и на пару дельфинов, следовавших за ними по правому борту. Он интимно пощекотал Ники, ущипнул Эмми за пухлую розовую попку и пообещал обеим, что нынче же ночью поведёт их купаться в этой чудесной водичке — и раз никто не будет смотреть, им даже не придётся надевать бикини.

Лодка обогнула миниатюрный маяк на краю каменного волнореза и вошла в защищённую бухту, где стояли на якоре несколько рыбацких судов; другие лежали на берегу, суша сети и паруса, а кряжистые рыбаки и просолённые рыбачки неспешно занимались своими делами. Шкипер

— Этого человека, — сказал Мавронидес, указывая на водителя, — зовут Исмаил. Мисс фон Гогенхайм получила его от одного араба, с которым вела дела. Тот сделал его... сотрудником гарема. Вы понимаете?

Папа Шиммельхорн сочувственно застонал, показывая, что понимает это слишком хорошо. Две его хорошенькие кошечки взвизгнули. Исмаил ухмыльнулся им, сверкнув удивительно белыми зубами.

— Но сейчас он не чувствует себя несчастным, — добавил Мавронидес.

Оставив деревню позади, они проехали через несколько аккуратных оливковых рощ и зелёных полей, где паслись жирные овцы и козы и резвились влюблённые ослики. Малый Палеон был крошечным островком, но невысокие холмы скрывали резиденцию фройляйн фон Гогенхайм, пока машина не достигла гребня. И вдруг она предстала перед ними во всём своём странном и грозном величии.

— Разве это не прекрасно? — воскликнул Мавронидес, представляя замок широким жестом.

И в самом деле, хотя любому архитектору было бы крайне трудно определить все эпохи, стили и культуры, которые внесли свой вклад в это сооружение на протяжении веков, у здания был свой характер и красота. При ближайшем рассмотрении выяснилось бы, что фундамент покоится на древнем известняке и мраморе, что большая его часть, включая как минимум две стены и две угрюмые башни, досталась ему в наследство от крепости крестоносцев, а остальное было достроено несколькими поколениями учёных князей эпохи Возрождения и виртуозов XVIII века. Большое количество мрамора украшало фасад с обильной резьбой; колокольня в итальянском стиле также был отделана мрамором и порфиром. Они въехали через огромные ворота в вымощенный плитами двор и остановились перед мраморной лестницей, ведущей к двум величественным бронзовым дверям, украшенным интимными сценами из жизни греческих богов и богинь, которые сразу же очаровали Папу Шиммельхорна.

Слуги с поклонами впустили их, и Мавронидес провёл гостей в огромный зал с балочными перекрытиями и панелями на стенах. Там несли свою безмолвную вахту доспехи, фамильные портреты, мечи и боевые секиры украшали стены, старинные знамёна висели в ярких контрастных лучах света и тенях, падающих из высоких многостворчатых окон. И там их ждал мейстер Каспар Гансфляйш. Когда они вошли, он словно развернулся к ним всем телом. Он был чрезвычайно длинным и тощим. Кожа его была серой и покрытой волосами, и почему-то казалось, что у него слишком много рук и ног, будто в его родословной не обошлось без тарантула. Его одежда выглядела так, словно её сшил портной-самоучка в захолустном немецком городке во время особенно ужасной войны.

Мавронидес представил их. Мейстер Гансфляйш уставился на них немигающим, злобным взглядом глаз-бусинок. Он очень официально поклонился, затем улыбнулся, и его зубы напомнили Папе Шиммельхорну об опоссуме, с которым его однажды познакомили. Густав-Адольф, припавший к широкому плечу Шиммельхорна, посмотрел на него и с отвращением зарычал. Папа Шиммельхорн шикнул на него и сказал, что нельзя рычать на хорошего человека, который будет с ним работать.

— Это не есть хорошие манеры, — заявил он. — Он не финофат, што так фыглядит. — И добавил, что уверен: они с мейстером Гансфляйшем замечательно проведут время вместе.

Улыбка Гансфляйша исчезла; брови сошлись на переносице. Высоким, сухим, скрипучим голосом он сообщил, что приветствует герра Шиммельхорна, о талантах которого его известила фройляйн фон Гогенхайм. Он выразил надежду, что они сработаются. Мистер Мавронидес сейчас покажет им покои и устроит их поудобнее, а сам он ждёт герра Шиммельхорна в лаборатории сразу после завтрака.

— Дас ис гут, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа тоше хочу приняться за работу. Но, — он рассмеялся, — фсё фремя гофорить «мейстер Гансфляйш»? Мошет, лучше йа буду зфать тебя просто Гасси?

— Я первый среди алхимиков Европы и всего мира! — холодно заявил мейстер Гансфляйш. — Пожалуйста, обращайтесь ко мне по имени и титулу.

— Ладно, — охотно согласился Папа Шиммельхорн. — Но я не протифф, если ты будешь зфать меня Папа.

Его замечание проигнорировали.

— Где вы изучали алхимию? — потребовал ответа его новый коллега.

— Йа не изучал. Йа просто гений, — скромно сообщил ему Папа Шиммельхорн.

Мейстер Гансфляйш издал странный, сухой, ржущий звук, и Густав-Адольф снова зарычал.

Воцарилось долгое холодное молчание. Наконец Гансфляйш произнёс:

— Что ж, посмотрим. Но, — он уставился на Густава-Адольфа, в волнении потирая руки, — этого кота я больше не желаю видеть. Я не могу практиковать герметическое искусство в присутствии кошек. Вы должны держать его в своих покоях, и он не должен оттуда выходить. Вы понимаете?

Папа Шиммельхорн пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он, — но йа думаю, што бедный Густав-Адольф не будет счастлифф

Мейстер Гансфляйш развернулся на каблуках и вышел без единого слова. Когда он уходил, Ники издала испуганный писк.

— Смотрите! — прошептала она. — Поглядите на карман его пиджака!

Они посмотрели. Из кармана высунулась голова с маленькими красными блестящими глазками — голова огромной чёрной крысы.

— Готт ин химмель! — ахнул Папа Шиммельхорн. — Што это есть?

— Это, — ответил Мавронидес, — Твитчгиббет, его... его фамильяр. — Он снова сотворил знак против дурного глаза. — Сэр, это не то существо, которое стоит злить.

— Майн готт! Крысы ф дер кармане! Неудифительно, что Густав-Адольф рычит. Йа фам скашу, што не так с мейстером Гасси. Фы только посмотрите на него! Он даше не заметил здесь Эмми унд Ники! Ф нём софсем нет перца. Фозмошно, он за фсю сфою шизнь ни разу не гонялся за милыми кисками. Подумать только! Просто сидит со сфоей крысой унд, мошет, играет сам с собой. — Он печально покачал головой.

— Пожалуйста, не обращайте на него внимания, — извиняющимся тоном произнёс Мавронидес. — Уверяю вас, он очень старался быть вежливым. Как видите, в нём живёт некая горечь — вежливость не в его натуре.

Папа Шиммельхорн снова пожал плечами.

— Ну, ф любом слючае, раз тут ф карманах носят крыс, лутше йа надену на Густава-Адольфа дер ошейник от блох прямо сейчас. — Он выудил из кармана ошейник, и Густав-Адольф благодушно позволил Ники нацепить его на себя через усы.

На самом деле в своём суждении о мейстере Гансфляйше Папа Шиммельхорн проявил к алхимику вопиющую несправедливость. Этот человек был истинным аскетом.

Теперь, в уединении своих покоев высоко в южной башне крепости крестоносцев, он поглощал свой одинокий ужин, почти не чувствуя вкуса еды и изредка переговариваясь с Твитчгиббетом, который, припав к скатерти по правую руку от него, с гораздо большим аппетитом грыз кусок мяса.

Твитчгиббет представлял собой один из редких триумфов Каспара; он призвал его после серии тёмных ритуалов, предписанных в средневековом гримуаре, украденном из румынской библиотеки, и заставил служить себе с помощью грозных заклинаний. Уже тогда он понимал, что вызванный им бес не обладает ни высоким рангом, ни великим могуществом — в адской иерархии Твитчгиббет котировался не выше ефрейтора, — но тот оказался полезен. Он не только составлял компанию магистру Гансфляйшу в его самые одинокие и отчаянные минуты, но и служил сторожевым псом сокровищ своего господина, не давал слугам — особенно служанкам — докучать ему и был крайне полезен в мелких магических операциях. А поскольку его разговорные способности в теле крысы были довольно ограниченными, он обычно был ещё и хорошим слушателем.

Покои магистра Гансфляйша отличались почти монашеской строгостью. На голых стенах висели всего две картины: одна с Парацельсом, другая с каким-то безымянным арабским колдуном с пугающими глазами. Там был огромный камин с перегонным кубом внутри; стояли древние тома в переплётах из белой свиной кожи, дублёной квасцами, из телячьей кожи и пергамента, а также один или два (по слухам, когда-то находившихся в библиотеке Елизаветы Батори) в человеческой коже. Книги громоздились на каминной полке, на стульях, в тёмном высоком книжном шкафу. У окна стоял длинный латунный телескоп, через который он время от времени наблюдал за звёздами. В двух железных сундуках хранились самые ценные принадлежности: рукописи, восходящие к Золотому веку алхимии и предшествующим ему Тёмным векам; бронзовый ключ (о краже которого не знала даже фройляйн) от одной из самых страшных дверей на острове и — самое ценное — настоящий гомункул по имени Хамфри, первоначально созданный доктором Джоном Ди во времена правления Елизаветы I и передававшийся из рук одного алхимика в другие на протяжении последующих столетий. По слухам, он был создан по рецепту, разработанному и записанному самим великим Парацельсом{5}, и сосуд, в котором он был заключён, надёжно хранился в большом сундуке. Это был секрет, который магистр Гансфляйш тщательно скрывал от фройляйн фон Гогенхайм, ибо подозревал, что гомункул всё ещё хранит в тайне многое из того, что его не сумели заставить раскрыть: как приготовить универсальный растворитель, как создать философский камень, возможно, даже рецепт вечной молодости — любой из этих секретов (как он тщетно надеялся) мог бы смягчить сердце фройляйн.

Магистр Гансфляйш отодвинул тарелку и уставился на нетронутый бокал вина.

— Что же нам делать, Твитчгиббет? — простонал он, хлопнув обеими ладонями по бледному лбу. — Что мы можем сделать? Принцесса настроена решительно. Она верит, что этот жалкий Шиммельхорн — истинный гений, и… и я боюсь, что она может быть права! Ты же видишь, что этот человек — сама невинность! Он не жаждет власти. Он не стремится к богатству. Он не знает ни ненависти, ни зависти, ни ревности. Поэтому он опасен. К тому же — он вздрогнул, — у него есть кот.

Маленькие глазки Твитчгиббета вспыхнули, как раскалённые угли. Он оскалил жёлтые зубы.

— Да не парься ты, шеф, — пропищал он. — Не бывало ещё кота, которого я не мог бы вывернуть наизнанку. Только скажи слово!

— Нет, нет! Принцесса просто не потерпит этого — по крайней мере, сейчас. — Он принялся в смятении расхаживать взад-вперёд по комнате. — Помни, она сама обладает ужасающей силой! Веками её семья хранила обряды и тайны, которые даже я не осмеливаюсь постичь. Нет, мне следует терпеть нестерпимое. Я должен оказать этому мужичине любую помощь, какая ему потребуется.

— А нельзя просто притвориться? — услужливо предложил Твитчгиббет.

— Не выйдет — она поймёт мгновенно.

— Или, возможно, шеф, ты мог бы обменять меня на кого-нибудь посильнее? Я ж говорил тебе, когда ты меня сцапал: всё, что нужно — это подписать контракт.

Магистр Гансфляйш прекрасно знал, что для получения услуг любого демона более высокого ранга ему придётся продать душу, подобно своему более безрассудному предшественнику Фаусту.

— Никогда больше не говори мне об этом! — рявкнул он. — Эта тема под запретом.

— Ладно, — пискнул Твитчгиббет. — Дело твоё. Валяй, помогай ему во всём, раз приспичило, но продолжай копаться в своих книгах — может, найдёшь какой-нибудь трюк, который его сразит. И ещё, как насчёт того, чтобы достать Хамфри из кладовки и спросить у него? Нет смысла держать гомункула, если ты его не используешь.

Магистр Гансфляйш застонал.

— Хамфри очень стар и немощен. К тому же мне пришлось бы рассказать ему, что происходит, а я боюсь это делать, потому что он меня ненавидит, и единственный способ давления, какой у меня есть — это угроза лишить его питания. Если он подумает, что может погубить меня, даже это может не сработать. Нет, если я и хочу получить помощь от Хамфри, то это должно быть сделано хитро, с помощью уловок. Тут ты можешь мне помочь. Ты должен перестать мучить его, когда охраняешь, даже если это доставляет тебе удовольствие. И иногда ты должен шептать ему, что я желаю ему добра, что… что я испытываю угрызения совести из-за того, как я с ним обращался.

— Ну,

Ещё час или два алхимик продолжал ходить по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы заломить руки или поискать в книгах какой-нибудь обнадёживающий отрывок. Расхаживая, он произносил монолог, обращаясь то к самому себе, то к своему фамильяру, то, умоляюще, к отсутствующей фройляйн. Наконец он решительно остановился и позвонил ей домой в Цюрих.

— Что тебе нужно, Каспар? — требовательно спросила она. — Мавронидес уже сообщил мне, что Шиммельхорн и его друзья благополучно прибыли, а я вообще-то занята.

Каспар Гансфляйш рассыпался в извинениях. Он говорил, что никогда бы не позвонил, если бы знал, что прерывает её; разумеется, ей известно, что её удобство всегда на первом месте в его мыслях; разве он не её преданный слуга? Но… но он чувствовал, что ей следует это знать. Шиммельхорн приехал туда с котом.

— Ну и что с того? — Голос его нанимательницы был ледяным.

— Но… но проводить спагирические операции, когда поблизости присутствуют коты, совершенно немыслимо, о… о чём вы, несомненно, и так прекрасно знаете.

Ответом в трубке была смертельная тишина.

— К-кроме того, — сказал магистр Гансфляйш неубедительно, — у… у меня на них аллергия.

— Не говори глупостей! Ты не будешь обращать внимания на этого кота. Не станешь предпринимать попыток навредить ему. Если потребуется, ты возьмёшь его на колени и будешь с ним играть. И будешь продолжать в том же духе, пока я не приеду, вероятно, через несколько дней. Это ясно?

Прежде чем он успел заявить, что подчинится ей беспрекословно, связь прервалась.

К этому времени солнце уже давно село; взошёл прекрасный полумесяц. Магистр Гансфляйш, пошатываясь, подошёл к окну и уставился на море. На мгновение он замер у своего телескопа; затем он подумал, что созерцание какой-нибудь далёкой туманности или галактики принесёт ему утешение. Каспар наклонился и заглянул в окуляр. Но он не увидел величия небес. Он оставил телескоп направленным на залитый лунным светом пляж, на тёплый, искрящийся, ласковый прибой.

И там, в ярком круге его зрения, поднимаясь из моря подобно отцу Нептуну, был Папа Шиммельхорн в чём мать родила, не считая бороды, мускулов и прочих украшений, которыми его наделила природа. Он обнимал за плечи обеих своих нереид и явно наслаждался жизнью.

Магистр Гансфляйш с хриплым рыданием отвернулся от прибора и в ту ночь, впервые за много лет, выпил мощное снотворное собственного приготовления.

На рассвете Папа Шиммельхорн проснулся чудесно отдохнувшим после тех разнообразных нагрузок, которым предавался накануне. Он довольно потянулся в своей огромной кровати с балдахином. С любовью похлопал по гладкой тёмной головке подруги и приласкал обе половинки розового зада. Его покои, хоть они и находились в другой башне замка, были совсем не такими непривлекательными, как у магистра Гансфляйша: их дорого обставил сибаритствующий предок фройляйн в восемнадцатом веке, наполнив редкой эротикой. Роскошные гобелены и великолепные итальянские зеркала украшали стенные панели; повсюду стояли столы и туалетные столики работы Буля{6} с фантастическими изгибами и инкрустацией; фарфоровые фигурки Каподимонте и Мейсена жеманно улыбались с полок изящных шкафчиков, в которых кое-где имелись потайные отделения — стоило только как следует их поискать. В роскошной современной ванной комнате наличествовало не только обычное оборудование, но и старинная фарфоровая сидячая ванна, украшенная нимфами и сатирами, которую Мавронидес приспособил под кошачий лоток для Густава-Адольфа. Наконец, на почётном месте, куда он поставил его после распаковки своего саквояжа вечером, стоял маленький цветной телевизор, который Папа Шиммельхорн захватил с собой, чтобы убедиться, что сможет продемонстрировать свои часы с кукушкой всем и каждому.

Наслаждаясь солнечным светом, он помог своим спутницам принять душ, с восхищением наблюдая, как они одеваются. Они все вместе съели плотный завтрак, который подали две хихикающие служанки. Затем в дверях появился Мавронидес, чтобы проводить его вниз в лабораторию, где ему предстояло работать вместе с магистром Гансфляйшем.

Поцеловав своих милых кошечек и наказав им хорошенько присматривать за Густавом-Адольфом, он позволил увести себя. Часы с кукушкой озвучивали часы и минуты, пока они шагали по тёмному, увешанному портретами коридору и спускались по винтовой лестнице.

Лаборатория находилась в главной башне, но этажом ниже покоев. Мавронидес молчал, пока не подошёл к огромной дубовой двери, обитой железом. Там он остановился.

— Пожалуйста, не обращайте внимания, если магистр Гансфляйш будет вести себя оскорбительно, — сказал он тихим, напряжённым голосом. — Пошумит и перестанет, только и всего. Скажу вам вот что — фройляйн сама по праву является принцессой. Она знает много древних тайн. Он всегда будет повиноваться ей, поскольку не посмеет поступить иначе. И она дала ему строгие указания. Позже я расскажу вам больше.

— Не беспокойтесь, герр Зорба! — Папа Шиммельхорн весело похлопал его по спине. — Если он не будет фести себя как следует, то фозмошно, йа позфолю Густаву-Адольфу позабафиться с ним. Хо-хо-хо!

Мавронидес трижды резко постучал в дверь. Они подождали. Вскоре послышался звук отодвигаемых засовов и поворачивающегося большого ключа. Дверь медленно и тяжело распахнулась.

За ней стоял магистр Гансфляйш, выглядевший довольно помятым. Вместо своего лучшего костюма теперь он был облачён в испачканную чёрную мантию со странными знаками. Он уставился на посетителя налитыми кровью глазами и ничего не ответил на громогласное приветствие Папы:

— Гутен морген, герр мейстер Гасси! Ты, наферное, не спал фсю ночь? Штош, когда мы немного поработаем фместе, йа обешшаю, у тебя будет ишшо много пороха!

Он отпрянул, когда Папа Шиммельхорн вошёл в комнату, и как только Мавронидес ушёл, поспешил запереть дверь на три засова.

Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, причём Папа Шиммельхорн печально качал головой. Затем, сделав усилие, алхимик начал свою вводную лекцию.

— Мой долг, герр Шиммельхорн, — заявил он, — п-показать вам всё в этой лаборатории. Вы должны понимать, что она имеет долгую и очень интересную историю...

— Мошет, лучше йа присяду, — сказал Папа Шиммельхорн, отодвигая флакон с мутной зеленоватой жидкостью, чтобы освободить место на старинном столе.

— Если вам угодно, — нахмурился магистр Гансфляйш. — Я постою. Эта лаборатория была основана более трёхсот лет назад прямой предшественницей фройляйн фон Гогенхайм, которая сама была способным алхимиком и тауматургом. По материнской же линии она является прямым потомком Палеологов, представителей династии византийских императоров. Так что с обеих сторон она происходит из алхимиков. Её отец, профессор Ульрих Бомбаст фон Гогенхайм, унаследовал все книги, рукописи и лабораторное оборудование своего знаменитого родственника, о котором даже вы,

— Йа, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа слышал. Йа читал его книшки, когда работал на Пенг-Панфлажолета унд китайцефф. Ф его слофах не было никакого смысла.

— Никакого смысла?! — чуть не закричал от возмущения магистр Гансфляйш. — Вы понимаете, кого критикуете? Парацельса, гения, сделавшего тысячи несравненных открытий в алхимии и медицине, первого человека, прописавшего лечение сифилиса ртутью!

Папа Шиммельхорн хихикнул.

— Мошет, мне просто пофезло. Предстафь себе — за фсю жизнь ни разу не поймал! — Он пожал плечами. — Ты долшен быть терпелифым со мной, мейстер Гасси. Когда йа гофорю, что книги Пара-как-его-там не имеют смысла, то имею ф фиду только себя. Ты долшен понимать это так ше хорошо как герр доктор Юнг, который гофорил мне, што йа гений только ф подсознании, а ф дер ай-кью софсем не вумный.

Алхимик с трудом взял себя в руки.

— Что ж, — сказал он. — Я покажу вам всё, с чем мы работаем. И постараюсь объяснить простыми словами. Для начала осмотрите горны...

Папа Шиммельхорн изо всех сил старался слушать внимательно. «В конце концов, — убеждал он себя, — это всё ради Мамы унд шпиля церкви, унд к тому же, пока я тут не работаю, у меня получается отлично проводить время. Так что пусть герр Гасси себе болтает, а пока моё подсознание как-то ищет способ делать золото, я буду думать о своих милых кисках».

Мейстер Гансфляйш расхаживал перед ним взад-вперёд; его волосатые руки так и мелькали, словно жвала насекомого, когда он указывал на горны и тигли, мехи, щипцы и клещи, объяснял назначение слитков неизвестных металлов, огромных стеклянных колб и бутылей с таинственными и, по-видимому, сильнодействующими жидкостями, а также банок с редкими и пахучими мазями; когда разъяснял смысл каббалистических символов, выгравированных на бронзовых ступках и пестиках, оглашал названия и содержание фолиантов и тетрадей, унаследованных от Парацельса и его преемников, и наконец — хоть и с явным неодобрением и неохотой — когда демонстрировал разнообразные современные приспособления, добавленные фройляйн, начиная от неонового освещения под потолком и заканчивая тем, что Папа Шиммельхорн, припомнив свои времена работы дворником в Институте высшей физики, определил как электронный микроскоп.

Лекция продолжалась всё утро, прерываясь лишь изредка, когда Папа Шиммельхорн не мог удержаться, чтобы осведомиться у своих часов с кукушкой, сколько сейчас времени. В такие моменты Твитчгиббет неизменно высовывал свою уродливую чёрную голову из кармана мантии, оскаливал зубы и гневно таращился на нарушителя тишины — на что Папа Шиммельхорн всякий раз отвечал тем, что старался сделаться похожим на Густава-Адольфа и корчил свирепые рожи за спиной мастера Гансфляйша.

В полдень Мавронидес снова постучал в дверь, чтобы пригласить их на обед, и Папа Шиммельхорн с благодарностью вернулся в свои покои для двух часов заслуженного отдыха и развлечений, которыми воспользовался по полной программе. Затем он провёл в лаборатории остаток дня, стоически перенося в ней всё то, что было описано выше, при этом обращая как можно меньше внимания на своего наставника, развлекаясь своими часами и тайком поддразнивая Твитчгиббета. Время от времени он задавал вопросы, которые подсказывало ему подсознание: некоторые из них мастер Гансфляйш игнорировал, на другие отвечал свысока, используя самые простые слова, а один или два, казалось, ввергли его в кратковременный шок, будто Папа Шиммельхорн своим любопытством нарушил высшую алхимическую тайну.

К концу рабочего дня алхимик был совершенно измотан. Когда Папа Шиммельхорн поблагодарил его, заверив, что сам он получил массу удовольствия и с нетерпением ждёт завтрашнего сеанса, тот сухо ответил, что насчёт завтра он совсем не уверен. Попытки объяснить что-то человеку, абсолютно неспособному к пониманию, слишком его утомили, у него болит голова и к тому же сейчас он проводит несколько критически важных экспериментов...

Папа Шиммельхорн велел ему не беспокоиться. Подмигнув, он сказал, что у него и самого есть планы на парочку маленьких экспериментов, над которыми он хочет поработать со своими милыми кисками.

— Мошет быть, — с надеждой предложил он, — если мы станем работать через день, этого будет достаточно?

Мейстер Гансфляйш поспешно выпроводил его за дверь, где ждал Мавронидес, торопливо задвинул за ним засов и рухнул на верстак. Несколько минут он просто сидел, тяжело дыша, затем налил себе изрядную порцию какого-то жуткого варева из мензурки, хранившейся в запертом шкафчике. Глаза его закатились, он содрогнулся и расправил узкие плечи, на одно из которых взобрался Твитчгиббет.

— Я величайший алхимик Европы или нет? — риторически вопросил он. — Ну! Человек я или мышь?

— Хороший вопрос, босс, — пропищал Твитчгиббет, скрежеща зубами. — Но вы только послушайте, что этот старый мерзавец со мной вытворял.

— Да что он мог тебе сделать?

— Он корчил мне кошачьи рожи каждый раз, как вы отворачивались! Босс, разве мало того, что мы чуем запах его проклятого кота по всему этому дурацкому замку? Неужели мы должны смириться с тем, что он обращается со мной как с какой-то обычной крысой? Вот именно — человек вы или мышь?

— А ну, брысь в карман! — прикрикнул хозяин.

— Но, босс...

— Не спорь! Я сделаю всё, что в моих силах.

Он встал, налил себе из мензурки ещё одну порцию для храбрости, затем вышел из лаборатории по потайной лестнице и медленно поднялся в свои комнаты. Вскоре он набрался духу, чтобы сделать ещё один звонок в Цюрих и доложить о событиях дня своей нанимательнице.

Хотя она его не перебивала, он чувствовал, как во время их разговора температура в трубке стремительно падает. Тем не менее в конце концов он заявил, что, по его мнению (а оно, как ей известно, является экспертным), Папа Шиммельхорн — это угроза не только для него самого, но и для искусства и науки алхимии, для её проекта, её замка, её слуг, репутации её семьи и всего, что ей дорого. Более того, он ленив — теперь он хочет работать только через день. Он убеждал её и даже умолял немедленно отправить старика обратно в Соединённые Штаты.

— Это всё? — осведомилась фройляйн. Он признал, что всё. — В таком случае, — произнесла она голосом, живо вызвавшим в памяти образ готовящейся к броску кобры, — ты продолжишь делать ровно то, что тебе было сказано, мой маленький Каспар. Если Шиммельхорн не желает работать каждый день, ты будешь работать с ним тогда, когда он

В трубке раздался решительный щелчок, но он ещё какое-то время просто сидел, глядя на телефон.

— Твитчгиббет, — прошептал он, — ответ на наш вопрос получен. Там, где дело касается её, я — мышь.

— Я тоже, — пискнул в ответ Твитчгиббет. — Но послушай, босс, а нельзя ли мне связаться с кем-нибудь из, ну, вышестоящих ребят там, внизу? Среди них полно таких, кто мог бы разобраться даже с тем, что у неё в этом Лабиринте.

Мейстер Гансфляйш не ответил. Он положил трубку. Затем снова спустился по потайной лестнице, прихватил с собой мензурку и провёл следующие несколько часов, допивая её содержимое. Его отчаяние не рассеялось, но отступило на задний план сознания; и Твитчгиббет, прислушиваясь к нему, с удовлетворением отметил, что страх, гнев и обида начинают порождать мрачные планы и отчаянные замыслы.

За весь вечер алхимик ни разу не прильнул к своему латунному телескопу — и, пожалуй, к лучшему, ибо если бы он сделал это, то вполне мог бы стать свидетелем интересного эксперимента, который Папа Шиммельхорн и Ники проводили за залитым лунным светом холмиком на пляже, в то время как Эмми лениво обмахивала их старинным французским веером из расписного шёлка и резной кости, позаимствованным по этому случаю из коллекции сибаритствовавшего предка фройляйн.

IV. Списки покупок

Пока происходили эти события, Мама Шиммельхорн, избавленная от мужа и забот, вовсю наслаждалась свадьбой своей внучатой племянницы. Ей было приятно видеть, что из всех родственников мужа был приглашён только один — его почтенный кузен Алоис, известный своим мастерством игры на фаготе; ещё больше ей льстило, что к ней относятся как к непогрешимому кладезю мудрости во всех вопросах, касающихся мужчин и брака (вероятно, из-за её многолетнего опыта и долготерпения); и она была в восторге от возможности важно качать головой и прикладывать палец к губам, когда кто-нибудь спрашивал, чем занят Папа Шиммельхорн. Верная своему слову, она лишь тонко намекала на некие тайные дела огромной важности, искусно уклоняясь от того, чтобы хоть капельку утолить чужое любопытство. Прошло больше недели, прежде чем она довольно неохотно позвонила доктору Румплеру и попросила организовать её возвращение домой.

Тот сделал это без возражений. Фройляйн фон Гогенхайм проинформировала его об успехах Папы Шиммельхорна, предусмотрительно удалив все упоминания о тревогах мастера Гансфляйша — не потому, что хотела его обмануть, а из убеждения, что мужчине, как существу низшего порядка, незачем об этом знать. В самом деле, несмотря на два отчаянных звонка алхимика, она ни в коей мере не испытывала опасений. Даже не прибегая к унаследованной ею власти и престижу, она всегда умела эффективно и быстро справляться с любым мужчиной, и теперь не видела причин ожидать, что события пойдут по какому-то иному сценарию, кроме как намеченному ею. В Цюрихе она занималась обычными делами своего процветающего «Швейцарише Фрауэнбанка», посмеиваясь над тем, как основательно пробила брешь в банковском деле, этом доселе мужском оплоте, и время от времени выделяя время на деликатные наведения справок о запасах свинца, которые можно было бы выгодно приобрести.

Для Папы Шиммельхорна время текло приятно и незаметно. Теперь во время каждого сеанса с мастером Гансфляйшем он знал, что впереди его ждёт целый день игр и забав без единого хмурого взгляда наставника или писка Твитчгиббета. Это не означало, что он забыл о своих обязательствах перед доктором Румплером, Мамой или церковным шпилем пастора Хундхаммера. Напротив, каждое свободное утро он проводил, нежась в роскошной постели, рассеянно играя со своими кисками и штудируя различные учёные труды, которые привёз в саквояже: некоторые сохранились ещё со времён его работы в «Пенг-Плантагенет», другие же были поспешно подобраны его подсознанием в публичной библиотеке Нью-Хейвена незадолго до отъезда. Тут были два любимых тома 11-го издания «Британники», инструкция к набору «Юный электронщик» Вилли Фледермауса, различные работы Нильса Бора и Эрвина Шрёдингера, в которых на сознательном уровне он не понимал ровным счётом ничего, биография Николы Теслы, написанная пятистопным ямбом, экземпляр «Путеводителя Азимова по Шекспиру» и разнообразные книги по теории чисел, химии в Древнем Китае и НЛО как источнику загрязнения воздуха. Кое-что он просматривал сам, другие книги и брошюры Ники и Эмми читали ему вслух; и судя по возникавшему в результате этого ощущению самодовольства и благополучия он понимал, что его подсознание впитывает знания в неимоверных количествах.

После каждого такого утра интенсивной учёбы Мавронидес, по его просьбе, приносил полную корзину для пикника и сопровождал их в исследованиях Малого Палеона, его флоры, опьянённой весной фауны и древних руин. Лишь одна область казалась запретной — огромный курган на краю острова, окружённый рощами и увенчанный ещё бо́льшим количеством руин, которого Мавронидес избегал как чумы, да и сам Папа Шиммельхорн тоже ни разу не заинтересовался этим местом.

Жители острова, поначалу относившиеся к нему с большим подозрением, в конце концов приняли его с распростёртыми объятиями после того как он подружился со всеми их детьми, продемонстрировал свои часы с кукушкой, рассказал им чудесные истории (при посредничестве Ники и Мавронидеса как переводчиков) о своих приключениях во времени и пространстве и с немалым весельем перебросил через плечо двух неразумных юношей, решивших, что смогут его побороть. Даже первоначальное неодобрение его вечерних купаний нагишом со своими кисками пропало после того как он спас безрассудного внука Мавронидеса, который едва не утонул, а затем, чтобы малец усвоил урок, отшлёпал его по мокрой заднице на глазах у всех. Вскоре они также выяснили, что мастер Гансфляйш относится к нему враждебно. Ничего больше не требовалось, чтобы Папа стал желанным гостем для всех слуг фройляйн.

Что касается алхимика, то он был в отчаянии. Каждый следующий сеанс казался ему всё более удручающим. Папа Шиммельхорн выслушивал его разглагольствования и объяснения, а затем задавал вопросы, лишённые всякого смысла, или просто сидел и играл со своими часами. Наконец, будто этого было мало, он начал просить на время редкие старинные книги: одни на греческом, другие на арабском, третьи на древних версиях более распространённых современных языков. Сначала мейстер Гансфляйш отделывался отговорками или поспешно переводил

— Это бесполезно! Вы не умеете читать ни по-гречески, ни по-арабски!

Папа Шиммельхорн весело признал своё невежество.

— Найн, йа не умею читать по-гречески, — сказал он, мечтательно закрыв глаза. — Но мисс Ники умеет, унд она будет читать мне ф постели. Так мило! А для арабского йа пошлю за Исмаилом.

— И-и-исмаил? — заикаясь, переспросил алхимик. — Евнух? Он же не умеет читать!

— Йа, йа! Он сам выучился. Предстафьте — раз нет грифеля ф карандаше, чем ему ишшо заниматься? Будет точь-ф-точь как Дуглас Фалентино унд дер Шейх из Багдада{7}.

Далее он принялся пространно рассуждать о воображаемых радостях гаремной жизни и о том, как печально, что бедный Исмаил был так жестоко их лишён. Затем во всех подробностях поведал о том, как после того, как их с Мамой похитил космический корабль с планеты, где доминируют женщины, ему удалось вернуть утраченную мужественность тамошним угнетённым мужчинам, и сентиментально задумался, не сможет ли он, применив свой гений, оказать подобную услугу несчастному Исмаилу. В этот момент, заметив, что его замечания расстраивают собеседника, который скрежетал зубами, сжимая и разжимая серые костлявые руки, Папа деликатно сменил тему. Он заявил, что глубоко заинтересовался алхимией, в которой мастер Гансфляйш так сведущ, и теперь просто не может дождаться возможности покопаться в личных бумагах господина Парацельса.

— Мошет, сегодня унд начнём? — с энтузиазмом предложил он. — Если старый йазык окашется слишком трудным, мы сядем прямо сдесь, унд ты смошешь почитать мне фслух унд объяснить фсё, штобы йа понимал.

— Бумаги великого Парацельса?! — истерически вскричал мастер Гансфляйш. — Никогда! Я... я хочу сказать, не сейчас. Вы ещё не готовы, герр Шиммельхорн! Это было бы слишком... слишком опасно. Вместо этого я... я позволю вам взять некоторые книги из тех, что вы просили. Да-да.

Он принялся снимать книги с полок и складывать их в подставленные руки Папы Шиммельхорна, в то время как Твитчгиббет злобно сверкал глазами из кармана.

— Берегите их пуще глаза, — предупредил алхимик, сверкая глазами не менее злобно. — Я дам вам одну на арабском и подробно объясню Исмаилу, как с ней обращаться. Это книга силы, очень редкая, которая пугает даже меня! Прежде чем взяться за неё, во время чтения и после, нужно соблюдать определённые церемонии и ритуалы. Я проинструктирую Исмаила.

— Не фолнуйся, — заверил его Папа Шиммельхорн. — Нам это ни к чему. Моё подсознание фсегда подсказыфает мне, как поступать. Йа буду беречь их, ф точности как книги из дер библиотеки Нью-Хафена. Йа их даше спрячу, штоб Густав-Адольф на них не уселся. Ф любом слючае, софсем скоро — мошет, как дочитаем этого Парацельса — йа начну строить машину.

— Машину? — взвизгнул мейстер Гансфляйш.

— Натюрлих, мою машину, штоб делать золото из сфинца.

— Но... но вы... вы неуч! Золото нельзя делать с помощью машины! Смотрите, смотрите, смотрите! — он неистово замахал руками в сторону загромождавшего лабораторию инвентаря. — Вот как мы делаем золото. Философский камень, Арканум, это... это...

— Найн, — вежливо возразил Папа Шиммельхорн. — Моё подсознание сейчас планирует дер машину. Тебе не понять — это слишком глюбоко для тебя. Но ты уфидишь!

Издав стон, мейстер Гансфляйш поспешно закончил грузить книги, уронив пару-тройку из них. Затем, бормоча себе под нос на неизвестном, но явно бранном языке, он выставил незваного ученика за дверь. Было поздно, прохрипел он, слишком поздно, чтобы работать сегодня дальше.

— Ауфвидерзеен, — сказал Папа Шиммельхорн, скорчив кошачью рожу Твитчгиббету, когда дверь за ним захлопнулась, и бодро зашагал прочь со своей ношей.

Внутри лаборатории алхимик несколько минут в исступлении мерил комнату шагами. Он искал утешения в наполненном кубке. Посидел, выпил, снова зашагал. Он ужасно стонал.

— Машина! — повторял он. — Машина! Он идиот! Безумец! Золото нельзя делать с помощью машины! Почему принцесса не понимает опасности? Твитчгиббет, о Твитчгиббет, как мне, чёрт возьми, его остановить?

Твитчгиббет, который выбрался из кармана, как только они остались одни, вскарабкался по мантии к нему на плечо и пропищал на ухо:

— Ты велел мне не давать тебе дельных советов, так что я просто напомню — ты же чернокнижник. Почему бы тебе не разделаться с этим кошатником так же, как те арабы разделались со стариком Исмаилом? Хе, это бы живо подрезало крылышки его подсознанию! — Твитчгиббет зашёлся в хихиканье. — А что, круто бы вышло!

Его хозяин резко замер. В тусклых глазах на мгновение вспыхнул огонёк надежды.

— Я... я уверен, что смог бы, — произнёс он. — Возможно, не… э-э, хирургическим путём, но результат был бы тот же. — Затем так же внезапно огонёк погас. — Нет, нет, — уныло заявил он. — Нельзя. Принцесса...

Твитчгиббет выдал нечто столь грубое и интимное в адрес принцессы, что хозяин немедленно приказал ему убраться обратно в карман. Затем, несмотря на глубокое уныние и не осознавая своих действий, мейстер Гансфляйш принялся осматривать полки с банками, бутылями, кувшинами и склянками в поисках какого-нибудь злого дистиллята или тонкой эссенции, способной произвести рекомендованный эффект на его противника.

На самом деле Папа Шиммельхорн сильно упрощал, называя «машиной» устройство, рождавшееся в его подсознании. Он знал, что в него придётся включить некоторые механические элементы: латунные и стальные шестерни, которые планировал извлечь из старых стиральных машин и часов; эксцентрики странной формы, на которых будут установлены ещё более странные кристаллические структуры; несколько больших плоских пружин, которые можно было бы удобно заводить, а также один-два насоса и напорных бака, функции которых были ему не совсем ясны. Однако в нём должны были присутствовать и высокотехнологичные компоненты из электронного конструктора Вилли Фледермауса, и бесчисленное множество неописуемых элементов, берущих своё начало не только в европейской, но и в китайской алхимии и тауматургии.

Этому способствовали занятия Папы с Каспаром Гансфляйшем, а также куда более приятные и эффективные сеансы с его кошечками. Позже в тот же день, когда он с наслаждением развалился на подушках, положив голову на пышные колени Эмми и слушая как Исмаил зачитывает арабский текст древнего тома, переводя его на турецкий для мисс Ники, которая изо всех сил старалась переложить услышанное на английский, Папа поздравлял себя с той уникальной формой, которую принял его гений.

«Просто машина! — говорил он себе.

Исмаил, широко улыбаясь, читал формулы и заклинания высоким, мягким, приятным голосом. Время от времени посмеиваясь, он переводил их. Ники внимательно слушала. Изредка она краснела, но чаще вздрагивала или вскрикивала при упоминании ингредиентов и процедур. Тем не менее она не сдавалась, и хотя её английский перевод, вероятно, оставлял желать лучшего в плане точности, Папу Шиммельхорна это устраивало: он полностью доверял способности своего подсознания отсеивать любые ошибки или пропуски.

— Уф! — поёжилась она. — Просто не представляю, как плесневелые жабы, сваренные в черепе раба вместе с испорченным гашишем, крысиными мозгами и... и всем прочим, могут оживить труп «нечистого неверного» и зачем это вообще кому-то нужно!

— Йа тоше этого не понимаю, — сказал Папа Шиммельхорн, утешительно поглаживая её по бедру. — Но мейстер Гансфляйш гофорит, что чтение этого, фозмошно, помошет мне ф моей работе. Фечером пойдём купаться унд забудем обо фсём.

Он позволил Исмаилу продолжать ещё около часа. Затем объявил, что на сегодня пищи для подсознания достаточно. Какое-то время они просто сидели, слушая откровенные рассказы Исмаила о том, что творилось в почти королевском гареме, где он провёл детство и юность, и истории Папы Шиммельхорна о его приключениях — научных и внебрачных. Бедного Исмаила особенно заинтриговал рассказ о том, как с помощью мутировавшей кошачьей мяты Папа вернул утраченную мужскую силу населению целой планеты.

— Эфенди, — тоскливо спросил он, — как вы думаете... эта волшебная трава, если бы я смог её достать, могла бы что-нибудь сделать для меня?

И Папа Шиммельхорн пообещал ему, что, несомненно, могла бы — хотя, учитывая тяжесть его увечья, это может занять больше времени, чем обычно.

— Но ты не фолнуйся, Иззи. Когда йа фернусь домой ф Нью-Хафен, то пришлю тебе немного. Хо-хо-хо! Йа тебе скашу, што, думаю, от моей мяты даше у змеи фырастут шары как у быка!

Исмаил выглядел встревоженным. Опасливо оглянувшись через плечо, он заверил своего потенциального благодетеля, что вполне удовлетворится гораздо более скромным оснащением. Затем откланялся и вышел из комнаты, задержавшись лишь для того, чтобы прошептать, что если Папа Шиммельхорн действительно сможет исправить нанесённый ущерб, он охотно станет его рабом до конца жизни.

— Как странно! — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Почему он так испугался, когда я загофорил про быка? Как-нибудь спрошу герра Зорбу, мошет, он знает.

И за ужином действительно задал этот вопрос Мавронидесу, к своему изумлению, вызвав этим очень похожую реакцию. Нервно заикаясь, Мавронидес ответил, что, возможно, бык напал на бедного Исмаила, когда тот был маленьким — кто знает? Или, может, восприняв слова Папы Шиммельхорна слишком буквально, просто испугался перспективы замены утраченных органов чем-то столь чудовищно заметным — какой мужчина не пришёл бы в смятение от такой идеи? Затем он поспешно сменил тему, бормоча, что есть вещи и поважнее. Нравится ли герру Шиммельхорну и его барышням кухня? Удобно ли им? Стал ли мейстер Гансфляйш более сговорчивым? И так далее.

Папа Шиммельхорн не стал настаивать, но его любопытство было задето. На следующем занятии с алхимиком он затронул эту тему, как ему казалось, довольно тонко.

— Скаши мне, мейстер Гасси, — осведомился он, — почему здесь фсе так боятся быкофф? Йа только сказал Исмаилу...

Ему не дали закончить. Реакция была такой, будто он без предупреждения влил в собеседника крепкое пойло с небольшой глубинной бомбой. Алхимик вскочил, его редкие волосы взметнулись, глаза страшно расширились. Пока Твитчгиббет пищал из кармана, он стоял, напряжённый и дрожащий, гневно размахивая указательным пальцем под носом у Папы Шиммельхорна.

— Никогда! Никогда! Никогда больше не упоминай быков в моём присутствии! — визжал он. — Это замок принцессы, жрицы! Я её слуга! Ты... ты бабуин! Ты простофиля! Здесь никто не смеет так легкомысленно говорить о быках!

Задыхаясь и внезапно обессилев, он снова сел, и Папа Шиммельхорн благоразумно оставил эту тему. «Ах, — сказал он себе, — так, может, вот почему у него нет пороха! Может, ему тоже что-нибудь отрезали, как бедному Исмаилу, унд потому он завидует быкам. Только... — он задумчиво нахмурился, — у моего друга Зорбы вроде нет такой дер проблемы. Ну, может, это унд неважно...»

На самом деле нервозность Мавронидеса была вызвана не только вопросом Папы Шиммельхорна о быках. Уже несколько дней он всё больше беспокоился о мейстере Гансфляйше. Многие слуги фройляйн сообщали, что видели, как алхимик мечется по крепостным стенам, делая театральные жесты вызова и отчаяния, и постоянно, то умоляюще, то с необычайной яростью разговаривает на чужом языке, которого они не понимали, то ли с самим собой, то ли с Твитчгиббетом. Его также видели стоящим в амбразуре своей башни и грозящим кулаком башне напротив, которую занимал Папа Шиммельхорн со своими кошечками.

Сарпедон Мавронидес оказался в затруднительном положении. Разумеется, он был беспредельно предан фройляйн, но вместе с тем проникся симпатией к Папе Шиммельхорну, не говоря уже о том, что был в долгу перед ним после спасения жизни внука. Поведение мейстера Гансфляйша всегда было эксцентричным, теперь же, по его мнению, оно стало просто опасным. Ещё день он терзался, пытаясь решить, что делать. Затем позвонил фройляйн фон Гогенхайм в Цюрих, кратко, но подробно изложил ей события, заявил, что просто не знает, как быть дальше, и умолял её немедленно вернуться на Малый Палеон.

Фройляйн была раздосадована, так как надеялась остаться в Швейцарии, где у неё было более чем достаточно дел, ещё хотя бы на несколько дней. Однако Мавронидес служил ей всю жизнь, и она знала, что его суждениям обычно можно доверять. Она пообещала, что прибудет завтра рано утром и быстро положит конец любым глупостям, которые может замышлять мейстер Гансфляйш.

— Не беспокойся об этом, Сарпедон, — сказала она. — Этого проклятого Каспара нужно приструнить, причём жёстко. Очевидно, он ревнует к герру Шиммельхорну, и, полагаю, не по одной причине. Что ж, я скажу ему, что у него есть ещё один шанс — и только один. Иначе... в Лабиринт.

От её тона у Мавронидеса по спине пробежал холодок.

— Да, госпожа. Благодарю вас, госпожа, — смиренно проговорил

Она повесила трубку. Затем позвонила Готфриду Румплеру, сообщила, что завтра утром отправляется в первый раз проверить, как идут дела у Шиммельхорна, и затребовала его джет для перелёта в Афины. Он не стал задавать лишних вопросов, лишь вежливо выразил надежду, что всё идёт успешно, а когда она пожелала ему спокойной ночи, погрузился в грёзы, в которых они с ней резвились, подобно самым раскованным античным нимфам и пастухам, на берегах синего Эгейского моря...

Когда на следующий день она прибыла на Крит, Мавронидес и Исмаил уже ждали её. Папа Шиммельхорн, объяснили они, ещё в постели — занимается со своими... ну, со своими юными леди. К тому времени, когда она достигла замка, на её многочисленные вопросы были даны ответы, и картина происходящего сложилась. Она оказалась не в пользу мейстера Каспара Гансфляйша. Папа Шиммельхорн, как сообщили ей оба, был чрезвычайно жизнерадостным, неизменно милым стариком, вежливым со всеми, особенно добрым к детям, любящим кошек и сильным как бык, а единственным его недостатком был пылкий и на диво активный интерес к мисс Ники и мисс Эмми.

В замке её встречала свита, застывшая в торжественном ожидании. Она улыбнулась им, выделила двух своих личных горничных и в сопровождении Исмаила, нёсшего её ручную кладь, поднялась в свои покои.

— Переоденусь во что-нибудь более подходящее, — произнесла она, уходя. — Затем пообедаю. После этого, Сарпедон, я займусь делами по телефону. А в четыре часа приведи ко мне Гансфляйша в большой зал.

— Подготовить трон? — спросил Мавронидес.

— Да, — приказала она. — И обязательно поставь рядом двух самых дюжих лакеев. Ах да, и пусть они пойдут с тобой, когда будешь забирать его. Вели им хмуриться и игнорировать всё, что он попытается сказать.

— Да, ваше высочество, — прошептал Мавронидес, низко кланяясь.

Ровно в четыре, исполнив её приказы до последней буквы, он и двое мрачных лакеев подвели мейстера Гансфляйша к трону. Позолоченный, резной, увенчанный балдахином из парчи, он стоял на возвышении в дальнем конце большого зала. Там она заставила его бормочущего, дёргающегося и переминающегося с ноги на ногу, ждать более двадцати минут.

Наконец она величественно вошла. Филиппа и впрямь была одета более чем подобающе. Её платье цвета кобальта, украшенное жемчугом и замысловатым золотым кружевом, было сшито одним из ведущих и самых дорогих кутюрье Италии в духе XVI века; такое вполне могла бы носить Лукреция Борджиа. Наряд демонстрировал изумительное декольте, предоставляя её прекрасной минойской груди опасную степень свободы, а стянутая талия подчёркивала пышную плавность бёдер. На безупречной шее красовалось то самое золотое ожерелье, что приковало взгляд доктора Румплера, а на голове, над роскошными сияющими кольцами волос, возвышалась строгая тиара из изумрудов, бриллиантов, жемчуга и платины.

Все затаили дыхание, когда она взошла на трон. Подняв руку в призыве к тишине, Филиппа нахмурилась, глядя сверху вниз на несчастного алхимика. Сама Лукреция не справилась бы лучше.

— Говори, — произнесла она.

Тот, шевеля губами, смотрел на неё со страхом и вожделением.

— П-принцесса, — прохрипел он. — К-кто на меня донёс?

Она промолчала. Выражение её лица не изменилось.

— Принцесса! — взвизгнул он. — Я уже несколько лет у вас на службе и никогда, никогда не давал вам повода усомниться во мне. Ведь так? Так?!

Она лишь презрительно посмотрела на него.

— Принцесса! Принцесса! — В голосе его звучало отчаяние. — Я изо всех сил старался обучить этого... этого типа Шиммельхорна самым сокровенным тайнам алхимии. Это невозможно! Он кретин! Он... он думает, что золото можно делать с помощью машины. Смотрите! Смотрите! — Алхимик выхватил из кармана бумажку и неистово затряс ею. — Вот что он мне дал — список покупок! Он хочет, чтобы я, мейстер Каспар Гансфляйш, ходил для него по лавкам, покупая этот... этот хлам! Это невероятно! Послушайте: «шестерни от семискоростного французского велосипеда, небольшой рентгеновский аппарат вроде тех, что раньше стояли в обувных магазинах{8}, восемь квадратных метров медной сетки (самой тонкой), шведская швейная машинка с электромотором (можно б/у), три ртутные лампы (тоже можно б/у)» и... и...

Голос его сорвался, и фройляйн прервала его.

— Дальше не читай, — жёстко произнесла она. — Тебе следует купить это для него. Я уверена, он знает, что делает.

— Но, принцесса, — вскричал алхимик, — это ещё не всё! Вы не понимаете. Он... он чудовище... он сексуальный маньяк! Он проводит время, развращая этих бедных юных девушек, и не только ночью в постели, но и вечером в кустах, на пляже! Я сам наблюдал за ними в телескоп...

Один из лакеев хихикнул.

— В восемьдесят с лишним лет! Это непристойно! Это демониакально! Ваш благородный предок, Парацельс, говорил, что половая распущенность всегда препятствует успеху в алхимии! Делайте что хотите, но я обязан предупредить. Если вы и дальше будете использовать Шиммельхорна, то должны сначала сделать с ним то, что арабы сделали с Исмаилом. Иначе из-за его похоти и невежества на волю могут вырваться ужасные силы. Вы сами окажетесь в страшной опасности. Вы, принцесса, происходите от великих императоров, древних королей, жрецов и жриц, на протяжении веков передававших вам грозные тайны, которые вы поклялись хранить! — Мейстер Гансфляйш уже почти бредил, а Твитчгиббет в его кармане издавал жуткий писк. — Вы сами жрица! В-вы должны выбирать! Вы...

Взмахом руки Филиппа заставила его замолчать.

— Послушай, Каспар, — сказала она, и в её голосе послышался режущий лязг топора палача, — всё, что ты говоришь — правда. Я принцесса и жрица. Но, — она сделала паузу и наклонилась вперёд, впиваясь в него взглядом, тем самым, что произвёл столь глубокое впечатление на герра доктора Румплера, — это только с одной стороны. По отцовской линии я швейцарка, и в моём роду был знаменитый Парацельс. Прежде всего я швейцарка, но самое главное — швейцарский банкир. Никогда не забывай об этом. Ты понимаешь?

Он издал сухой всхлип.

— Так вот, как швейцарский банкир, я очень сомневаюсь, что ты способен изготавливать золото. Как швейцарский банкир, я имею все основания полагать, что Шиммельхорн может это делать. Поэтому, как швейцарский банкир, я даю тебе ещё один шанс: работать с ним, не создавая проблем, ходить для него за покупками и всячески ему помогать. В противном случае, — она выдержала паузу, чтобы слова дошли до адресата, — я снова стану принцессой и жрицей, и ты закончишь свои дни в Лабиринте. —

Филиппа подождала, пока всхлипывающий мейстер Гансфляйш удалится. Затем скомандовала:

— Приведите ко мне этого Шиммельхорна. И, пожалуй, его девиц тоже.

Мавронидес замялся.

— Ваше высочество, — произнёс он извиняющимся тоном, — возможно, его не получится привести немедленно. Он... он может быть занят своими любимыми, э-э, упражнениями. В таком случае ему... ну, потребуется время, чтобы одеться.

Она тонко улыбнулась.

— Очень хорошо. Приведите их в мои покои ровно через час.

Мавронидес оказался совершенно прав в своей оценке деятельности Папы Шиммельхорна. Он тактично постучал в дверь, подождал, пока хихикающая Эмми чуть приоткроет её, объявил, что их вызывает принцесса, и сказал, что зайдёт за ними позже.

Когда он вернулся, все уже были готовы. Ники и Эмми скромно облачились в свои лучшие парижские костюмы, Папа Шиммельхорн надел облегающие джинсы, сандалии-хуарачи, ярко-красную рубашку с вышитыми кактусами, осликами и спящими мексиканцами, и свои наручные часы с кукушкой. На его плече, освобождённый по этому случаю из-под домашнего ареста, восседал Густав-Адольф. В бумажном пакете Папа нёс одни из своих особенных часов с кукушкой, припрятанные в саквояже. В них было трио кукушек, которые не просто выкрикивали банальное «ку-ку!», а мелодичным йодлем выпевали часы на фоне заснеженного Маттерхорна.

— Ах, Густав-Адольф, — провозгласил он, — для фройляйн-принцессин это будет отличный подарок. Она смошет их слюшать пока сидит, шьёт и смотрит телефикторины или читает маленькие готические романы, как Мама.

Каким-то образом, ни разу не спросив описания внешности фройляйн фон Гогенхайм, и зная, что она пользуется определённым авторитетом, Папа нарисовал себе образ женщины зрелых лет, возможно, чуть моложе его жены, чуть менее решительной, но, вероятно, с очень похожими взглядами на людей, манеры и жизнь в целом.

Пока они шли за Мавронидесом по лестницам и бесконечным коридорам, он мысленно репетировал приветственную речь. Подобно своему деду, водившему многих коронованных особ по альпийским дебрям, он сначала поклонится — грациозно, но независимо, как подобает истинному швейцарцу, — затем пробормочет: «Целую ручку, фаша сфетлость», и если она протянет руку, исполнит это столь же аристократично, как любой эрцгерцог.

Увы, но все эти благие намерения пошли прахом. Они вошли в крыло замка, напоминавшее пышное венецианское палаццо с примесью Нойшванштайна, миновали последний коридор, уставленный бюстами на пьедесталах, прекрасными обнажёнными статуями античных времён и великолепными гобеленами. Подойдя к огромной полированной двери, Мавронидес деликатно постучал. Дверь тут же распахнулась, и он жестом пригласил их войти.

— Принцесса Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм! — провозгласил он.

Папа Шиммельхорн увидел гостиную, которую влюблённый король мог бы обставить для Лолы Монтес{9}, но не обратил никакого внимания на обстановку. Перед ним, в ярком свете, льющемся из высоких окон, полулёжа на кушетке в стиле ампир, всё ещё в парадном облачении и с потрясающим декольте, выставленным в самом выгодном свете, находилась фройляйн.

Он замер на месте. Дар речи на мгновение покинул его.

— Майн готт ин химмель! — выдохнул он, скорее для самого себя, чем для всех остальных. — Какая роскошная кошечка!

Папа даже не почувствовал, как Мавронидес пнул его в голень, и не услышал удивлённых вздохов своих спутниц. Он просто стоял, вытаращив глаза и глупо ухмыляясь, пока принцесса поднималась и плавной походкой приближалась к нему.

— Йа, йа! — пробормотал он, тщетно пытаясь проникнуть рентгеновским взглядом сквозь её наряд. — Герр доктор Румплер был прафф! Ф шфейцарских банках скрыто гораздо больше, чем кашется на перфый фзгляд.

Фройляйн, казалось, не расслышала. Вместо этого она рассматривала Густава-Адольфа.

— Ваш кот в самом деле красавец, герр Шиммельхорн, — сказала она. — Но не думаю, что ему понравится, если вы будете называть его кошечкой. — Она почесала подбородок Густава-Адольфа, и тот ответил страстным «мррроу», идеально выразившим чувства хозяина. — Идёмте, присаживайтесь вместе с вашими прелестными подругами, и мы поговорим сразу после того, как нас представят должным образом.

Папа Шиммельхорн промолчал, поскольку Мавронидес снова пнул его. Их подвели к креслам в стиле ампир. Фройляйн, ставшая теперь истинной принцессой, приступила к расспросам. Удобно ли им? Предоставили ли слуги всё, что может им потребоваться? И не находят ли они климат Малого Палеона совершенно божественным? Ники и Эмми с энтузиазмом благодарили за гостеприимство, а Папа Шиммельхорн, всё ещё ослеплённый, отделывался кивками, смешками и невнятным бормотанием.

Наконец, когда она перешла от светской беседы к делам, поймав стальной взгляд Мавронидеса, он сумел выдавить, что фсё идёт прелестно; что йа, он мошет работать с мейстером Гасси, от которого толку софсем немного, унд он фечно фоняет горшками унд дымит огнём, унд что он не перешифает нашшот этого, поскольку ф подсознании он гений. Всё ещё не до конца придя в себя, он продемонстрировал работу своих часов с кукушкой, объяснив, что никто другой не смог бы такое изобрести, и презентовал поющие йодлем часы.

— Фаше фысочестфо, — солгал он, — йа сделал это специально для фас. Фозмошно, фы пофесите их в ванной, штоб маленькие кукушки фидели, как... — Он осёкся, хихикая про себя и даже покраснев от представшей перед глазами картины.

Фройляйн знаком велела служанке забрать часы. Она поблагодарила его за внимание, похвалив сообразительность, и велела спутницам беречь Папу, ведь он, в конце концов, гений. Мавронидес взял его под локоть и развернул к выходу.

— До свидания, герр Шиммельхорн, — сказала Фройляйн. — Ауфвидерзеен.

— Ауфвидерзеен, фаша сфетлость, — отозвался Папа Шиммельхорн. «Филиппа Теофраста Бомбаст фон унд так далее, — думал он, пока Мавронидес выталкивал его за дверь. — Может, когда мы узнаем друг друга получше, я буду звать тебя просто Филли».

На обратном пути Мавронидес сообщил ему, что никогда прежде не видел принцессу столь милостивой, снисходительной и терпеливой. По правде говоря, это было выше его понимания, и он предостерёг старика, чтобы тот не вздумал этим пользоваться и не позволял себе ни малейшей дерзости.

Папа Шиммельхорн хлопнул его по спине.

— Герр Зорба, — заявил он, — она добра ко мне, потому што йа гений. — Но в голове у него крутилась совсем другая мысль. «Может быть, — говорил он себе, — она такая же, как другие женщины и видит, что у меня ещё полно пороха в пороховницах...»

Тем временем принцесса развернулась от двери к своей служанке.

— Клянусь богами Греции! — воскликнула она. — Всеми сатирами клянусь! Самим Минотавром! — Она расхохоталась. — Ниоба, а я-то думала, что

— Меня, госпожа? Он на меня и не смотрел.

Принцесса нахмурилась. Её смех оборвался.

— Должно быть, смотрел, — отрезала она. — Это просто мужлан. Он бы никогда не посмел так смотреть на меня! — Она вернулась на кушетку. — Ниоба, принеси мне графин хорошего бренди и бокал.

Она подождала, пока Ниоба нальёт. Затем улыбнулась, глядя в бокал с бренди, и эта улыбка была родом из второго ледникового периода.

— Пусть развлекается! — пробормотала она. — Даже с Ниобой, если хочет. Если он и впрямь может превращать свинец в золото, то кому какое дело до этого?

V. Принцесса и простец: Увертюра

Ники и Эмми довольно быстро заметили, что Папа Шиммельхорн утратил свою обычную, брызжущую через край жизнерадостность. Теперь он, казалось, совершенно не замечал ни их присутствия, ни Мавронидеса — разве что когда ему об этом настойчиво напоминали. На обратном пути в их покои в цитадели его буквально приходилось направлять на поворотах. Время от времени он закрывал глаза, таинственно улыбался и облизывался. Даже Густав-Адольф, встревоженный, не раз тёрся усами о волосатое ухо хозяина и издавал жалобно-вопросительное «мяу?»

Мавронидес, впрочем, не беспокоился. Поначалу его встревожила первая реакция Шиммельхорна на фройляйн, но позже, как и она сама, пришёл к выводу, что поскольку подобная дерзость по отношению к ней просто немыслима, взбудоражить его кровь должна была Ниоба — несомненно, являвшаяся прелестной кошечкой. Он успокаивающе обратился к Ники и Эмми. Папа Шиммельхорн, сказал он им, в конце концов, впечатлительный пожилой джентльмен; как только первое впечатление поблёкнет, всё вернётся в норму. И вообще, им не стоит позволять малютке Ниобе — всего лишь простой служанке, минутному увлечению — расстраивать их.

Они почувствовали облегчение. Но когда странное настроение Папы Шиммельхорна не прошло и во время ужина — он лишь вяло ковырялся в еде, рассеянно глядя в неведомые дали и отвечая на их попытки заговорить лишь невнятным мычанием, — в конце концов сдались. Заверив друг друга, что через час-другой он снова станет прежним энергичным собой, они сообщили ему, что собираются прогуляться по берегу, возможно, искупаться или пособирать ракушки.

Они оставили его во власти грёз, но эти грёзы не были мирными и созерцательными. Какое-то время он прилежно пытался дать полную волю своему талантливому подсознанию, ибо знал, что даже сейчас оно из всех сил работает над проектом сложного устройства, которое, по некоторым намёкам его внутреннего голоса, безотказно превратит свинец в золото; в частности оно пыталось определить точную форму и пропорции конструкции из новеньких, чистых проволочных вешалок, на которой должен был быть выращен ужасающе сложный кристалл. Папа Шиммельхорн пытался запечатлеть эти хитросплетения зелёным фломастером на куске коричневой упаковочной бумаги. Однако внутренние голоса то и дело прерывали его. Один из них, тихий и предостерегающий, твердил, что фройляйн-принцессин — это однозначное табу, и что ему следует довольствоваться теми двумя прелестными кисками, которыми его уже наградила судьба. Единственная проблема заключалась в том, что голос этот подозрительно напоминал голос Мамы Шиммельхорн; в нём слышалась саркастическая острота, в то время как другой голос — определённо его собственный, вещающий с гормональной настойчивостью — твердил, что все женщины, независимо от их социального положения, одинаковы. Он напомнил ему об одной бельгийской баронессе, с которой Папа когда-то провёл несколько бурных недель, и об интересной смуглой даме, утверждавшей, что её предки принадлежали к бразильской знати времён дона Педру{10}. Предостерегающий голос шептал, что ему должно быть стыдно — ах, какой грязный старикашка! — тогда как второй прямо заявлял, что, как писал дер поэт Рудьярд Тфейн, Чуди О’Греди унд супруга герра оберста станофятся родными сёстрами, стоит им только снять дер исподнее{11}.

Наконец, после двухчасовой моральной борьбы, он с глубоким вздохом позволил себе убедиться в том, что прогулка по берегу и, возможно, освежающий заплыв помогут решить его проблемы. Он разоблачился до пёстрых трусов в зелёный, розовый и жёлтый горошек и сандалий-хуарачей, накинул махровый халат и отправился в путь, инстинктивно возвращаясь путём, который вёл к апартаментам самой принцессы. «Ничего плохого не случится, — убеждал он себя, — если я просто пройду мимо её двери…»

Приближаясь к цели, он почувствовал, что сердце забилось чаще, дыхание стало глубже, а в корнях бакенбард покалывает. Он замер перед дверью. Та была приоткрыта — совсем чуть-чуть. Именно так влюблённая дама могла бы оставить дверь открытой, приглашая любовника. Точно так же, по правде говоря, не раз и не два двери оставляли приоткрытыми специально для него.

Предостерегающий внутренний голос пробормотал невразумительный аргумент. Но у него не было ни единого шанса. Папа толкнул дверь чуть шире. Осторожно постучал. Никто не ответил. Тишина. Он вошёл. Комната была пуста, но в дальнем конце огромного зала ещё одна дверь была приоткрыта на дюйм-другой, маня к себе. Массивной поступью он на цыпочках пересёк великолепный персидский ковёр. Заглянул внутрь.

Принцесса сидела перед резным золочёным флорентийским туалетным столиком спиной к нему. Она расчёсывала свои сияющие волосы, теперь свободные от шпилек. И, как он увидел, была великолепно обнажена.

У него перехватило дыхание. Папа легонько постучал в дверь.

— Входи, Ниоба, — бросила принцесса через плечо. — Заходи, девочка, не стой там!

— Ку-ку! Йа тебя фишу! — игриво проревел Папа Шиммельхорн.

Принцесса резко обернулась. Откинув волосы, она встала… Папа Шиммельхорн уставился на неё. Мгновение он просто стоял, вытаращив глаза и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Никогда, никогда за всю свою долгую жизнь он не созерцал столь прекрасного зрелища. Его предостерегающий голос слабо пискнул и затих.

— Ах, фаша сфетлость! Ах, майне прелестная маленькая Филли… ах, герр готт, как красифо! — Он широко раскинул руки, словно желая обнять весь мир. Его халат распахнулся, явив взору не только мускулистую грудь и яркие трусы в горошек, но и поразительную степень его впечатлённости. — Вундершон! Послюшай, маленькая фаша светлость, на улице шпринг, унд фсе эти прелестные зфёзды, унд мы мошем

Он увидел, что она медленно приближается к нему. Впервые он перевёл взгляд с ошеломляющих прелестей на её лицо. Несомненно, это было не то лицо, которое подошло бы участнице описанной им идиллии. Её чёрные брови были сдвинуты, образуя крайне пугающую маску Медеи; она была бледна как сама смерть; её несообразно алый рот кривился, изрыгая слова на языке, который он не мог опознать — хриплые, резкие слова, похожие на пронзительный визг циркулярной пилы. Очевидно, это не были слова любви.

Папа неловко переступил с ноги на ногу. Смущённо запахнул свой злополучный халат.

Она продолжала наступать. В волнении он отступил на шаг, потом на два.

— Н-но, фаша сфетлость, — пробормотал он, — быть мошет, йа сделал маленькую ошибку, найн? Просто фы такая…

Теперь её странные слова хлынули на него потоком, заглушая его собственные оправдания. Она остановилась. Ткнула ужасающим пальцем в сторону двери. И Папа Шиммельхорн наконец заглянул ей в глаза. Как и герр доктор Румплер в Цюрихе, но гораздо, гораздо сильнее, он содрогнулся.

Бормоча, что ему очень жаль, и он просит прощения, Папа попятился к выходу.

— Окей, — сказал он, — йа знаю, когда мне не рады! Йа ухошу. Просто йа был так полон энтузиазма — хо-хо! Теперь йа пойду много работать унд, мошет быть, префрашшу сфинец ф золото.

Где-то на заднем плане часы с кукушкой бодро пропели час.

Мгновение спустя он уже был в коридоре, дверь за ним плотно захлопнулась. Всё ещё потрясённый, он побрёл прочь — но Папа Шиммельхорн был человеком в высшей степени отходчивым. К тому времени, как он дошёл до следующего поворота коридора, он уже начал жалеть фройляйн, которая просто не понимала, что теряет. «Как грустно! — подумал он. — Наверное, это что-то как у герра доктора Фрейда, в дер подсознании. Когда она была маленькая, кто-то её пугал, может быть, змеёй. — Эта мысль его подбодрила. — Так что, возможно, завтра она уже не будет сердиться. Но это позор — такая красота пропадает впустую, унд такая прелестная кошечка, даже если она принцесса. — Он пожал плечами. — Ах, ладно, в дер море полно других рыбок».

Спустя четверть часа он, Эмми и Ники уже весело гонялись друг за другом по пляжу, иногда ловили друг друга и даже плавали с дельфинами. Когда, в конце концов, он улёгся спать между ними, этот эпизод был уже подшит в архив его памяти как ещё одна из многих упущенных и растраченных возможностей долгой и активной жизни.

Принцесса, разумеется, ничего подобного не сделала. Какое-то время она бурно расхаживала по спальне, проклиная всё на свете на неведомом языке и обещая себе, что Папа Шиммельхорн жестоко поплатится за свою дерзость. Она пыталась придумать пытки, которые были бы достаточно дикими и изощрёнными. Перебрала в памяти те, что веками изобретали турки, практиковали римляне, карфагеняне и другие не слишком добрые народы. Вспомнила методы своих собственных предков. Ничто не казалось ей достаточным — пока наконец принцесса не вспомнила свою последнюю беседу с мейстером Гансфляйшем. Она замерла. Её внутреннее смятение мгновенно улеглось. Холодно и практично она оценила ситуацию со всех сторон, ведь, в конце концов, на кону стояла не только месть. Фройляйн вызвала Ниобу, которая вошла со страхом, понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Принцесса позволила привести свои волосы в порядок и накинула чёрно-золотой пеньюар.

— А теперь, — приказала она, — приведи ко мне мейстера Гансфляйша.

Она вышла в салон, снова откинулась в кресле и закрыла глаза, представляя себе судьбу, которую готовила Папе Шиммельхорну. Тем временем Ниоба — с неохотой, ибо боялась алхимика — пробиралась к его покоям в башне. Она робко постучала в его тёмную дверь.

— Уходи! — отозвался хриплый голос. — Кто бы ты ни был, убирайся!

Ниоба постучала снова, ещё более нервно.

— Н-но мейстер Гансфляйш, я… я от принцессы. Она зовёт вас. Вы должны прийти немедленно!

Наступила тишина, прерываемая бормотанием и возмущённым писком.

— Хорошо, — крикнул мейстер Гансфляйш, — если она приказала, я приду. Но мне нужно несколько минут, чтобы приготовиться. Жди меня.

Ниоба ждала, прислушиваясь к доносящимся изнутри шорохам и писку. На самом деле, она пришла в критический момент. После последней встречи с нанимательницей алхимик, охваченный отчаянием и унынием, наконец поддался на уговоры Твитчгиббета и согласился последовать примеру Фауста, если его фамильяр сможет связать его с соответствующими инстанциями. Твитчгиббет был в восторге: он знал, что эта сделка принесёт ему повышение — по крайней мере, до ранга, на котором ему больше не придётся вселяться в столь низкое существо, как крыса, а возможно, его даже переведут в вербовочный отдел. Он возбуждённо носился кругами, пока его хозяин рылся в поисках необходимых фолиантов, чёрных свечей и прочей всячины, слов власти и защитных заклинаний. Он злился на свою крысиную неспособность помочь в начертании сложной пентаграммы, которой требовала церемония, и вот, в самый последний момент, когда приготовления были практически завершены, раздался стук Ниобы.

Он продолжал возмущённо пищать, пока мейстер Гансфляйш приводил себя в порядок, мыл руки и убирал коллекцию сушёных глаз ящериц, фрагменты тел повешенных преступников и другие мелкие инструменты колдовства. Он даже осмелился ослушаться хозяина и продолжал протестовать после приказа замолчать. Когда алхимик вышел к Ниобе в коридор, крысодемон пропищал:

— Ты ещё пожалеешь, тупица! Вот увидишь!

Затем он присел у бутыли с несчастным гомункулом, скалясь на него сквозь стекло и обещая устроить ему по-настоящему невыносимую жизнь, как только можно будет рассчитывать на долгое отсутствие мейстера Гансфляйша.

Сам мейстер Гансфляйш не мог отделаться от ощущения, что он получил хотя бы временную отсрочку приговора. Он вовсе не горел желанием отдавать права на свою бессмертную душу, и только обещание Твитчгиббета, что в этом случае дьявол отдаст ему принцессу так же верно, как отдал Елену Троянскую Фаусту, заставило его согласиться. Он взволнованно следовал за Ниобой, гадая, что на уме у фройляйн, надеясь, и в то же время почти не смея надеяться.

Она ждала его в кресле. Холодно кивнула, когда он вошёл. Жестом отпустила служанку. Указала ему на стул. Он послушно сел.

— Каспар, — сказала она, пронзая его взглядом, — ты много раз высказывал своё мнение, когда тебя не спрашивали. Часто оно было абсолютно непочтительным и

Сердце Каспара Гансфляйша пропустило удар.

— Я очень внимательно изучила ситуацию, — продолжила она, и он заметил, что при этих словах её губы натянулись, обнажив острые зубы. — Сексуальные аппетиты и наклонности Шиммельхорна совершенно не поддаются контролю. У меня есть… ну, другие, весьма надёжные отчёты. В точности как указывал ты и как говорил мой великий побочный предок, они мешают алхимическим исследованиям и процессам, которыми ты занят. Поэтому я решила, что мы должны принять определённые меры… — Она сделала паузу. — Помнишь, как ты упоминал о том, что арабы сделали с Исмаилом?

Мейстер Гансфляйш вздрогнул. На его лице появилась кривая улыбка. Он облизнул губы.

— Да, да, принцесса! — ответил он. — О, безусловно, да. Конечно, помню. И у меня есть чудесный острый нож, ваше высочество — всё закончится в одно мгновение, истинно так! — Он снова облизнулся. — Или, может быть, мы просто дадим Твитчгиббету укусить…

Она властно заставила его замолчать.

— Не будь ещё большим дураком, чем ты есть, — отрезала она. — Я не могу допустить насилия над ним. Мы достигнем той же цели, но вполне законным образом и гораздо более изощрённо. Среди самых секретных формул Золотого Доктора, из тех, что я никому не показывала, есть одна, которая превосходно послужит нашей цели. Сначала мне нужно сделать кое-какие необходимые приготовления, но я хочу, чтобы в твоей лаборатории всё было готово. Вернись сюда ровно через полчаса, и я дам тебе подробные инструкции. Даже если тебе придётся работать до рассвета, я хочу, чтобы всё было готово к моему пробуждению завтра. Ты понимаешь?

Мастер Гансфляйш возбуждённо потёр руки. Он ответил, что прекрасно понимает, что она может на него рассчитывать, и что это доставит ему удовольствие. Он попятился к выходу, кланяясь, и почти вприпрыжку пустился по коридору, хихикая и посмеиваясь про себя.

Фройляйн фон Гогенхайм подождала, пока он скроется из виду. Затем подошла к телефону и позвонила герру доктору Румплеру. Это претило её натуре, но швейцарский здравый смысл подсказал ей, что, в конце концов, они оба в этом деле, а ставки слишком высоки, чтобы рисковать.

— Готфрид… — произнесла она голосом, настолько тёплым, мягким и женственным, насколько это было возможно. — Ты… ты ведь не против, если я буду называть тебя Готфридом?

Она никогда раньше не называла его по имени, и теперь почти физически почувствовала, как он затрепетал на другом конце провода, пылко заверяя её, что совсем не против.

— Готфрид, друг мой, боюсь, у меня для тебя плохие новости касательно... касательно этого человека, Шиммельхорна.

— С ним что-то случилось? — тревожно спросил доктор Румплер, внезапно представив, как золотые горы обращаются в ничто.

Фройляйн сообщила ему, что Папа Шиммельхорн цел и невредим, но его внепрофессиональная деятельность приняла пугающие обороты. Ему уже недостаточно Эмми и Ники; он донимает всех хорошеньких кошечек на Малом Палеоне, и местные парни начинают поглядывать на него с ненавистью в сердце.

Готфрид Румплер горячо заверил её, что полностью доверяет её способности справиться с Папой Шиммельхорном и защитить его от ярости туземцев.

— Ах, Готфрид! — ответила она. — Ты не понимашь. Сам Парацельс со всей определённостью заявлял, что сексуальные излишества делают алхимические исследования невозможными.

— Но, дорогая фройляйн, — его тон предполагал, что в конце концов мальчишки есть мальчишки, — излишества Шиммельхорна, э-э, никогда не мешали его прошлым достижениям. Более того, его внучатый племянник Антон Фледермаус — весьма обаятельный и надёжный молодой человек — утверждает, что они абсолютно необходимы для его успеха.

Она понизила голос.

— Сейчас на Малом Палеоне всё иначе, — напряжённо и внушительно заявила принцесса. Папа Шиммельхорн почти полностью забросил алхимию. Даже мейстер Гансфляйш, этот добрый и терпеливый человек, в отчаянии. Необходимы немедленные и решительные меры.

— Так-так, — встревожился доктор Румплер. — Если это действительно так, то какие меры вы предлагаете предпринять, дорогая леди? Полагаю, я мог бы прислать... ну, подкрепление. То есть ещё...

Фройляйн позволила себе фальшивый, но вполне убедительный всхлип.

— Я... я надеялась, Готфрид, что вы, как мужчина, сможете придумать что-нибудь практичное. Отправка новых молодых женщин только ухудшит ситуацию.

— Тогда что, чёрт возьми, мы можем сделать?

— Готфрид, дорогой друг, — ответила она, — боюсь, есть только один путь. Мы должны лишить его если не желания, то хотя бы возможности.

Она услышала, как её компаньон ахнул от ужаса.

— Но... но мы не можем этого сделать! Это... это было бы незаконно! И такая жестокость! Моя дорогая фройляйн...

— О, Готфрид, Готфрид! — прервала она его. — Из всех людей только тебе не нужно называть меня фройляйн — для тебя я Филиппа. — Она снова всхлипнула. Затем пообещала ему, что они не причинят вреда Папе Шиммельхорну. И рассказала ему о формуле Парацельса — совершенно безвредной и исключительно временной, так как существует безотказное мгновенное противоядие. — Вы, дорогой Готфрид, должны позвонить фрау Шиммельхорн; она поймёт и даст нам своё разрешение.

Перемена в её поведении, явное желание укрыться за его сильной мужской натурой — это были веские аргументы, но он всё ещё колебался.

Она всхлипнула в трубку.

— О, пожалуйста, — взмолилась она, — только попытайтесь понять. Готфрид, он приставал даже ко мне!

Внезапно доктор Румплер увидел Папу Шиммельхорна в новом свете.

— Это возмутительно! — вскричал он. — В это невозможно поверить! Этот человек — просто животное! Моя Филиппа! Моя дорогая Филиппа! Я немедленно позвоню фрау Шиммельхорн! А потом перезвоню вам.

Он разорвал соединение, и фройляйн положила свою трубку на рычаг. «Думкопф! — подумала она об уже не слушавшем её докторе. — Какое счастье, что ты такой мужской шовинист! Если бы не это, моя маленькая пьеса не прошла бы так блестяще. — Она злорадно рассмеялась. — Что ж, после того как формула подействует на Шиммельхорна, мне, вероятно, придётся применить её и к тебе тоже. О, дорогой Готфрид, я прямо-таки жду не дождусь этого».

Улыбаясь себе в предвкушении столь приятной перспективы, она откинулась на спинку кресла, ожидая звонка Румплера.

Тот последовал раньше, чем она ожидала. Мама Шиммельхорн была дома,

Доктор Румплер мрачно ответил: он искренне надеется, что церковь не останется без обещанного, но весьма обеспокоен происходящим, и кроме того, разве банк Румплера и его партнёры не имеют права на скромную прибыль от своих инвестиций? С этим она полностью согласилась — унд не хочет ли герр доктор, штоб она немедленно фылетела ф Цюрих для принятия дисциплинарных мер?

Он поспешно заверил её, что в этом нет необходимости, и есть более простой способ исправить её мужа, чем крутить ему уши и тыкать зонтиком в грудину. Затем он изложил предложение фройляйн: один из величайших швейцарских врачей изобрёл некую тонкую субстанцию, которую предполагалось использовать для этого случая. Она была тщательно проверена, и мгновенная обратимость эффекта гарантирована.

— Значит, Папе не будет от этого больно? — спросила она. — Это фаше средстфо только на фремя фынимает грифель из дер карандаша, так што он станет как старый Генрих Людезинг унд больше не смошет гоняться за голыми женшшинами? Ну штош, мошет, это проучит старого козла!

Затем, поздравив господина доктора с его проницательностью, она дала официальное разрешение на деактивацию Папы Шиммельхорна. Он пожелал ей доброй ночи, а её смешки всё ещё звучали у него в ушах жутковатым эхом.

— И вы записали разговор, Готфрид?

— Натюрлих, дорогая леди!

— Ах, Готфрид, — прошептала она, — ты так находчив! Не знаю, что бы я без тебя делала...

Мейстер Каспар Гансфляйш вернулся в свою башню в прекрасном расположении духа. Он бодро вошёл внутрь, два или три раза крутанулся на месте от восторга, не обращая внимания на Твитчгиббета и, напевая немелодичный, но торжествующий мотив, принялся стирать почти законченную пентаграмму, посредством которой должна была совершиться продажа его души.

Твитчгиббет понял, что, как он и боялся, его надежды на быстрое повышение испарились. Стараясь не скрежетать своими жёлтыми зубами, он умолял алхимика передумать.

— Хозяин, — заныл он, изо всех сил стараясь казаться искренне смиренным, — за что вы так со мной? Ладно, я всего лишь мелкий бес, а не какая-нибудь шишка вроде Мефистофеля и прочего высокого начальства, но ведь и у меня есть права, не так ли? Разве я не делал всегда всё, что вы говорили, как того требовал контракт? А? Ну разве нет?

Мейстер Гансфляйш не обращал на него внимания. Он закончил стирать пентаграмму и начал убирать чёрные свечи и прочий хлам, который приготовил для церемонии.

— Вы только послушайте меня, хозяин — меня, вашего верного слугу, — пищал Твитчгиббет, не меняя плаксивого тона. — Не говорите потом, что я вас не предупреждал. А теперь вы позволили этой... как её там... принцессе схватить вас за яйца...

— Молчать, паразит! — взревел мейстер Гансфляйш.

Твитчгиббет мгновенно притих, но пробормотал под нос:

— Ну погоди, старый умник. Думаешь, ты так же меня зацапал, как та девка тебя, но ещё не бывало контракта, в котором не нашлось бы лазейки. Поживём — увидим...

Алхимик закончил уборку. Он переоделся в более официальное одеяние, вышел и запер за собой дверь. Ровно через полчаса он постучал в дверь принцессы. Ниоба впустила его.

Он прошёл вперёд, подобострастно кланяясь, и принцесса холодно, снисходительно кивнула ему. Она снова полулежала в кресле, держа на коленях старинную книгу в переплёте из тиснёной белой свиной кожи, закрытую на медные застёжки.

Фройляйн открыла её и жестом велела подойти ближе.

— Вот, — сказала она ему, — та самая формула, о которой я говорила, написанная рукой самого Парацельса. Садись вон за тот стол и перепиши только её. Затем я сверю твою копию с оригиналом. После этого мы проделаем то же самое со следующей формулой, которая отменяет действие первой. Ты не будешь сидеть ко мне спиной и не станешь пытаться заглянуть на другие страницы рукописи. Надеюсь, это понятно?

Мейстер Гансфляйш, который с радостью заложил бы свою едва спасённую душу за возможность прочитать книгу от корки до корки, подтвердил, что всё так и есть.

— Очень хорошо, — сказала она. — Начинай.

Дрожащей рукой, пока фройляйн следила за ним как ястреб, он переписывал неразборчивую латынь рукописи. Едва скрывая волнение, он зачитал ей готовый текст. То же самое он проделал со следующей формулой.

Принцесса закрыла книгу.

— Теперь, — командным тоном произнесла она, — ты вернёшься в свою лабораторию и немедленно примешься за изготовление достаточного количества каждого из этих средств. Как тебе известно, я достаточно разбираюсь в тайных науках, чтобы понимать, что у тебя есть все необходимые ингредиенты, и вся операция не должна занять более двух, от силы трёх часов. Поэтому, когда закончишь, ты немедленно принесёшь их мне, в какой бы час суток это ни случилось.

— Конечно, ваше высочество, конечно! — радостно прокудахтал алхимик. — О, я прямо-таки жду не дождусь увидеть выражение лица этого старого распутника, когда... когда...

— Я уверена, — сказала она ему с мимолётной улыбкой, — что зрелище будет вполне вознаграждающим. Но, — выражение её лица стало жестоким, — злорадствовать ты будешь очень тихо и только про себя. Ты ни в коем случае не должен показать Шиммельхорну своё торжество. Будешь относиться к нему с особым почтением и исполнять любые просьбы, касающиеся его работы. У меня есть деловые встречи в Цюрихе, на которых мне необходимо присутствовать, и я останусь здесь лишь настолько, чтобы убедиться в эффективности нашего лечения. Меня не будет как минимум неделю. В течение этого времени, если Шиммельхорн выдаст тебе то, что ты называешь его списками покупок, ты отправишься в Афины и добросовестно закупишь всё, что ему потребуется.

Мейстер Гансфляйш начал было протестовать, но принцесса властно оборвала его.

— Тише! — приказала она. — На данный момент ты должен довольствоваться тем, что собираешься сделать с этим человеком. Позже — что ж, увидим.

Она сделала отпускающий жест. Мудро поклонившись, он начал пятиться к выходу.

— Я изготовлю это... это снадобье, хе-хе! О да, принцесса! Приготовлю его быстро и со всем моим искусством. — В своём воображении он снова увидел лицо Папы Шиммельхорна, каким оно станет в первый ужасный момент осознания. —

Она решительно указала на дверь, и, сжимая в руках копии формул, он спиной вышел в коридор. Ниоба закрыла дверь.

— Что за отвратительное существо! — заметила принцесса. — Ниоба, пойди и приведи ко мне Мавронидеса. Будет отрадно поговорить со столь простым, честным и преданным человеком.

Пока она ждала, фройляйн, как обычно в таких случаях, чтобы занять себя, просматривала комментарии и инструкции Парацельса, в мыслях отмечая те из них, которые могли бы пригодиться ей либо как принцессе-жрице, либо как влиятельной особе в мире швейцарских банков. Когда Ниоба появилась с Мавронидесом, она почти с неохотой отложила книгу.

— Сарпедон, — сказала она, величественно улыбаясь ему, — садись и внимательно слушай, что я скажу.

Затем, не стесняясь в выражениях, подробно рассказала ему всё, что произошло, о безмерной наглости Папы Шиммельхорна и о том, что по этому поводу предпринимается.

— Мейстер Гансфляйш, — сообщила она, — принесёт мне сегодня готовые снадобья. Я хочу, чтобы ты дождался, пока я пришлю Ниобу с тем средством, которое предназначено для Шиммельхорна. Его нужно подмешать ему в завтрак, и ошибки быть не должно. Поэтому я поручаю это задание тебе. Ты должен положить его в блюдо, которое будет есть только он, и подать его ему лично. Это ясно?

Пока она говорила, на лице Мавронидеса отразились сначала шок и недоверие при известии о невероятной дерзости Папы Шиммельхорна, а затем покорность, порождённая преданностью всей его жизни.

— Ясно, — ответил он. — Госпожа, Шиммельхорн получит это утром.

VI. Грифель в карандаше

На следующее утро, когда служанки пришли с завтраком для Папы Шиммельхорна и его кошечек, их церемонно сопровождал совершенно безрадостный Мавронидес, который присматривал за накрытием стола и лично снимал колпаки с дымящихся блюд. Самую большую порцию яичницы-болтуньи, маленьких сосисок, ветчины и жареного картофеля — любимого блюда Шиммельхорна — он поставил перед своей жертвой.

— Фы чем-то расстроены, герр Зорба? — прорычал Папа Шиммельхорн, с аппетитом принимаясь за еду. — Мошет, что-то не так? Садитесь унд фыпейте кофе, а йа расскашу фам о том, как мне удаётся сохранять такой задор!

Мавронидес нехотя сел и неохотно отхлебнул из чашки кофе, который налила ему Ники. Он сообщил Папе Шиммельхорну, что нет, ничего не случилось; просто ему скоро нужно приступать к своим обязанностям; так много дел, так много проблем. Он вздохнул, и Папа, который к этому времени начинал подозревать, что он сам мог стать причиной проблем своим необдуманным заигрыванием с фройляйн, решил расспросить его поподробнее, когда они останутся наедине. Когда Мавронидес наконец ушёл, он не предпринял никаких попыток задержать его.

— Бедный Зорба! — заметил он, опустошив свою тарелку и стащив у мисс Эмми сосиску. — Фсегда одни обязанности! Фот што ему нушно, так это отпуск. Йа скашу ему, што он долшен ехать ф Шфейцарию унд, мошет быть, фзобраться на Альпы. — Он снял с себя салфетку и встал. — Ладно, уфидимся позше. Теперь йа долшен идти работать с мейстером Гасси.

Он был удивлён не только присутствием Мавронидеса за завтраком, но и его мрачной торжественностью. Теперь же его ждал ещё один сюрприз. Мейстер Гансфляйш в своей лаборатории больше не был таким грубым, угрюмым и желчным, как обычно; напротив, он улыбался, похлопывал коллегу по спине, задавал множество заботливых вопросов о его здоровье, говорил, как хорошо тот выглядит, какой он сильный и бодрый, и, казалось, делал всё возможное, чтобы помогать, а не мешать ему.

«Что такое? — подумал Папа Шиммельхорн. — Неужто мейстер Гасси вдруг стал дер синей птицей счастья? Ладно, так будет проще работать, ну и хорошо».

Весь день они сотрудничали в полной гармонии. Папа Шиммельхорн установил решётку из вешалок, на которой должен был расти его кристалл, в огромный стеклянный сосуд, к которому алхимик раньше не позволял ему даже прикасаться; он наполнил его ядовитыми жидкостями собственного приготовления, смешанными с веществами, которые мейстер Гансфляйш предоставил без единого слова протеста. Папа добавлял в свой список покупок пункт за пунктом — батареи, генератор, множество диковинных электронных компонентов, — и это не вызвало ни малейшего возражения. Каждый пункт был бодро записан, а те немногие вопросы, что возникали у алхимика, задавались явно лишь для того, чтобы окончательно прояснить все неясные моменты. Твитчгиббета нигде не было видно.

Папа проработал до позднего вечера, после чего объявил, что задачи на сегодня выполнены и ему пора спешить, чтобы до ужина успеть сделать свои упражнения для тонуса — хо-хо-хо! — которые поддерживали в нём молодость и мужскую силу, несмотря на годы.

К его очередному изумлению, мейстер Гансфляйш, казалось, был искренне рад. Чуть ли не пританцовывая, он проводил своего врага до двери, кудахча о том, как сильно завидует, и желая ему всех удовольствий, которые сулит компания таких хорошеньких кисок. Лишь когда он запер дверь на засов, выражение его лица изменилось. На нём проявилась маска злорадства. Он трижды обернулся вокруг себя противусолонь и хлопнул в ладоши. Откупорив свою любимую флягу, он осушил её до дна, провозгласив грандиозный тост за обезвреживание Папы Шиммельхорна. Затем, так быстро, как только мог, поспешил обратно в свою башню, чтобы проверить, не покажет ли его телескоп в ближайший час-другой какое-нибудь драматическое свидетельство его триумфа.

Что касается Папы Шиммельхорна, то он, ничего не подозревая, тоже вернулся в свои апартаменты, представляя на ходу, с каким теплом его встретят киски. Он нашёл их одетыми подобающим образом для забавы, которой они собирались предаться; они кокетливо прятались за дверью спальни. Когда он вошёл, обе поцеловали его. Затем Ники, хихикая, повела его к кровати, игриво толкнула на неё и принялась расстёгивать пуговицы на рубашке, в то время как Эмми более интимно занялась его ширинкой. Через несколько минут игр и забав на нём не осталось ничего, кроме волос на могучей груди.

И ничего не произошло.

Хорошенькие киски постарались чуть сильнее, и Папа Шиммельхорн забеспокоился.

— Как странно! — пробормотал он. — Никогда, с тех пор как мне было лет фосемь...

В течение следующего полчаса Эмми и Ники, которые были очень талантливы, применяли всю свою хитрость, все свои уловки и ухищрения, чтобы возбудить его — безрезультатно. Впервые в жизни он не откликался. Впервые «порох» подвёл его.

Наконец, в шоке, он сел на краю кровати, и слеза скатилась по его щеке в

— Ах, это бесполезно! — простонал он. — Теперь йа просто бедный старик, как Хайнрих Людезинг. Йа как Исмаил, только без фсякого «чик-чик».

— Может, ты просто устал? — утешающе промурлыкала Эмми.

— Ты точно не бегал по острову за местными девчонками? — более практично предположила Ники.

— Найн, — простонал он. — Йа был паинькой фесь день, с самого утра, ишшо до зафтрака. Фсё, што йа делаю — это работаю с мейстером Гасси, как фам и гофорил. — Он медленно покачал головой, словно то был погребальный колокол. — Найн, это фсё потому, што теперь йа старик унд ни на што не годен.

Внезапно он представил себя сосланным в какой-нибудь дом престарелых в Нью-Хейвене, ковыляющим с тростью или даже в инвалидном кресле, хихикающим с другими немощными стариками, которых жалостливо навещают дамы из церкви пастора Хундхаммера, принося мелкие гостинцы и назидательную литературу. Папа трагически застонал.

Ники и Эмми, уязвлённые в своей профессиональной гордости, удвоили усилия, но снова безрезультатно. Его мрачность усилилась, а размышления о собственном состоянии становились всё более удручающими. Наконец они сдались, но продолжали пытаться его подбодрить: мол, к утру всё придёт в норму; возможно, он просто перенапряг своё подсознание; вероятно, всё, что ему нужно — это тонизирующее средство...

— Найн, найн, — сказал он им. — Йа чуфствую это фсем сфоим телом. Ишшо один или тфа года, унд — пуф! — нет больше Шиммельхорна. Фсё, на што йа теперь годен — это работать с мейстером Гасси унд, мошет быть, сделать ишшо несколько часофф с кукушкой, когда фернусь домой. Но фы — прелестные киски, молодые и полные пороха. Фы не долшны тратить фремя с бедным стариком, когда на острофе так много прекрасных молодых йуношей. — Он душераздирающе зарыдал, и Густав-Адольф запрыгнул к нему на колени, издавая сочувственные кошачьи звуки. — Теперь йа долшен быть храбрым, унд гладить моего Густава-Адольфа фместо маленьких кисок, унд побыть одному, штоб забыть, што у меня больше нет грифеля ф в карандаше, унд... унд просто быть гением. Так што, Ники и Эмми, идите погуляйте по берегу моря, как мы раньше делали, послюшайте фолны, поплафайте с дельфинами, унд когда фернетесь к ужину, йа, фозмошно, буду пофеселее.

Они поцеловали его, приласкали и помогли одеться. Затем послушно сделали то, что им было велено — а мейстер Гансфляйш, наблюдая за ними в свой латунный телескоп, торжествующе вскрикнул и немедленно отправился доложить принцессе, что её формула подействовала.

Следующие несколько дней для Папы Шиммельхорна были наполнены мучениями. Мало того, что ему приходилось нести ужасное бремя своей немощи, так ещё и население Малого Палеона, до сих пор столь дружелюбное, внезапно стало замкнутым и почти боязливым; несколько раз он был уверен, что дети, видя, как он бредёт мимо с поникшими плечами и мрачным лицом, тайком делали знаки от сглаза. Только Исмаил, скрытно и с безопасного расстояния, изредка бросал на него сочувственный взгляд товарища по несчастью. В отчаянии он составил радиограмму Маме Шиммельхорн, не слишком тонко умоляя её немедленно прислать ему немного его мутировавшей кошачьей мяты «для друга», и подкупил критского рыбака, чтобы тот отправил её с большого острова. Ответа он не получил — Мама Шиммельхорн прочитала его послание, часто фыркая и посмеиваясь.

Тем не менее его работа продвигалась; необычный кристалл, погружённый в странные, пузырящиеся, перемешивающиеся жидкости, начал расти даже без электрических токов, которым он собирался его подвергнуть. И всё же, казалось, ничто не шло как надо. Преувеличенная забота мейстера Гансфляйша о его здоровье, всегда выражаемая в самый неподходящий момент, неизменно вызывала у него самые яркие грёзы о хорошеньких кисках и о тех великолепных подвигах, на которые он всегда был способен.

Ники и Эмми, исполняя свой долг перед банком Румплера, изо всех сил старались утешить и подбодрить Папу. В свободное время днём они пытались уговорить его поиграть на пляже или в воде, или хотя бы проявить интерес к древним руинам острова, его домашней фауне или многочисленным легендам, которые они слышали от жителей. По ночам они тесно прижимались к нему в огромной постели, пытаясь утишить его беспокойство и успокоить трагические вздохи. Но всё было напрасно. Невинные игры слишком горько напоминали ему о волнующих прошлых временах, руины заставляли задуматься о его собственной ветхости; фауна, казалось, не думала ни о чём кроме воспроизводства себе подобных, а легенды, как назло, неизменно повествовали о соблазнах олимпийцев. Всё чаще и чаще он отсылал девушек гулять одних, пока сам либо работал в одиночестве, либо, почти так же часто, апатично предавался отчаянию. Густав-Адольф был его единственной компанией.

Наконец, хватаясь за соломинку, он поймал за пуговицу Сарпедона Мавронидеса, который тщательно избегал его, и доверил ему все свои беды.

Мавронидес слушал, зловеще хмурясь.

— Ах, готт! — закончил свой рассказ Папа Шиммельхорн. — Йа не понимаю, герр Зорба! Фсё фдруг — фот так просто! Никогда раньше за фсю мою шизнь такого не было, никогда! Што не так?

На мгновение чёрные глаза Мавронидеса пронзительно уставились на него. Затем, оглянувшись через плечо, очень тихим и опасливым голосом он произнёс:

— Боги наказали вас. Вам же говорили: фройляйн фон Гогенхайм — принцесса и жрица! Она хранительница наших священных тайн. Она... она сама священна. А вы... вы осмелились делать ей грязные предложения! Стоит ли удивляться, что мстительные боги лишили вас мужественности? Вам ещё повезло, что они вас не уничтожили — что она не приказала отправить вас в... в Лабиринт!

Не сказав больше ни слова, он повернулся и ушёл, оставив Папу Шиммельхорна в ещё большем унынии, чем прежде.

Печально тянулись часы и дни; всё чаще он ловил себя на сентиментальных мыслях о доме и Маме, о своём глубоком басе, доминирующем в хоре на службах пастора Хундхаммера, о работе у Генриха Людезинга и за своим верстаком в подвале, но даже эти ностальгические блуждания в дебрях памяти неизменно вызывали другие воспоминания — о хорошеньких мисс Киттикул и Мактавиш в постели с ним по пути в Гонконг, об обтягивающих брючках Доры Гроссапфель и о том, как легко их можно было снять, о... Это было почти невыносимо.

Однако работа продолжалась, и на пятый день после отъезда фройляйн мейстеру Гансфляйшу пришло время отправиться в Афины за покупками.

Алхимик получал огромное удовольствие. Часто, наблюдая, как Папа Шиммельхорн шаркает по лаборатории, он с огромным

Каждый день в уединении своей башни он злорадствовал перед бедным Твитчгиббетом, восхваляя собственную хитрость и проницательность и ясно давая понять, что по-настоящему компетентным тауматургам не нужны Силы Тьмы, и особенно такие низшие бесы адской иерархии, как его фамильяр.

Твитчгиббет, чьи планы на будущее (своё и Гансфляйша) были разрушены, гневно наблюдал за ним своими глазами-угольками, лишь изредка ограничиваясь крысиным писком, перебирая в уме пункты контракта, связывавшего его с алхимиком, приказы, которым он должен был подчиняться, и все способы обойти их, чтобы получить хотя бы удовлетворение от мести. «Я должен быть вежливственным с этим тупым гомункулом, когда выпускаю его покормить, — ворчал он про себя. — И вроде как мне следует быть обходительным с этим чортовым кошаком. Но никто ж не говорил, что я не могу защищаться, если этот котяра полезет на меня, если он заберётся в то окно и накинется на... О, а это уже кое-что! Я скажу, что он ворвался и набросился прямо на Хамфри! Вот что я скажу этому старому пердуну, когда он вернётся домой. Думает, он может обойтись без нас, а? Ну, я его проучу. А уж те, кто там, внизу, будут просто в восторге, когда я им всё растолкую!»

Мейстер Гансфляйш облачился в свой плохо сидящий костюм, почистил поношенные жёлтые туфли, убедился, что всё слишком секретное надёжно спрятано и все окна заперты.

— Меня не будет как минимум два дня, — сообщил он Твитчгиббету, — в зависимости от того, сколько времени понадобится, чтобы найти тот хлам, который заказал этот дурак Шиммельхорн. Обязательно корми Хамфри раз в день, слышишь? И не позволяй ему отходить от бутыли дальше чем на фут. Ты будешь отвечать за это, и просто помни — он весело хихикнул, — что если оплошаешь, то я пожалуюсь руководству.

Взяв старомодный плетёный чемодан и надев древнюю бесформенную шляпу, он ушёл, заперев за собой дверь на два замка.

Как только Твитчгиббет, который всё это время сидел скорчившись рядом с бутылью, в которой находился Хамфри, убедился, что теперь точно остался один, он подошёл к окну, о котором упоминал в своём монологе. Находящееся в ближайшем к парапету углу башни, оно было высоким и узким, состоящим из трёх откидных секций в свинцовых переплётах, которые открывались по отдельности; и он, поэкспериментировав с ним заранее, знал, что сможет повернуть защёлку своими проворными крысиными лапками и распахнуть его. Он также знал, что под окном, на расстоянии гораздо меньшем, чем понадобилось бы коту для прыжка, проходит свинцовый водосточный жёлоб, до которого можно добраться и с зубчатых стен, где Густав-Адольф, хоть и отрезанный от остальной части замка, нежился на солнце, потягивался и принюхивался к ветерку. Он знал также, что Густав-Адольф прекрасно осведомлён о его местонахождении, ибо не раз слышал, как тот прыгает с парапета в жёлоб и на подоконник, втягивает носом запах крысы, тихо ворча, и затем сердито уходит, обнаружив, что дальше ходу нет.

Мейстер Гансфляйш всегда был крайне осторожен и не пускал вредный для здоровья свежий воздух в свои жилые помещения, но он никогда не отдавал прямых приказов на этот счёт, поэтому Твитчгиббет чувствовал себя совершенно свободным, собираясь открыть окно. «Надо быть начеку, пока я не увижу, что этот котяра чешет в мою сторону, — сказал он себе. — Нужно глядеть в оба. Скорей всего, он ничего не предпримет до позднего вечера, но рисковать я не намерен». Он перебежал к окну, выходящему прямо на парапет, из которого его хозяин следил за башней Папы Шиммельхорна в поисках улик, и принялся терпеливо ждать.

Густав-Адольф выходил два или три раза в течение дня: один раз — чтобы опорожниться, что предпочитал делать на открытом воздухе, и ещё раз — чтобы вздремнуть часа два под тёплым послеполуденным солнцем. Наконец он снова вышел, с наслаждением потянулся и сказал несколько утешительных слов на кошачьем Папе Шиммельхорну, который, сокрушённый унынием, безучастно смотрел на море. Затем кот вальяжно зашагал по самому краю парапета навстречу к поджидавшей его ловушке.

Будучи демоном в крысиной шкуре, Твитчгиббет — как он сам хвастался мастеру Гансфляйшу — никогда не испытывал проблем с убийством кошек. Он запищал, стараясь подражать звукам до смерти напуганной крысы, и с ликованием заметил, как Густав-Адольф поднял голову, прижал уши и распушил свой длинный полосатый хвост. Демон поспешил назад к гомункулу.

— Ну, Хам, — рявкнул он, — давай вытащим тебя оттуда.

Насколько это было возможным, он помог Хамфри выбраться из бутыли — что тот сделал с большим трудом — и усадил его в маленькое креслице рядом.

— Сиди тут, засранец мелкий, — бросил он. — Я сейчас устрою тебе представление, натуральное шоу!

План его был прост. Он собирался оставить окно открытым, притаиться за ним, впустить Густава-Адольфа, а затем захлопнуть створку и запереть её на щеколду, прежде чем жертва поймёт, что имеет дело не с крысой, а с крысодемоном, и успеет в панике сбежать. Он метнулся к окну и приготовился.

Густав-Адольф, ничего об этом не подозревая, шёл на врага так же, как в годы своей кошачьей юности на борту скандинавского торгового судна атаковал портовых крыс Порт-Саида и Марселя, пакгаузных крыс Сингапура и всю их родню от Рио до Нового Орлеана. Коты — существа терпеливые, и выслеживать крысу было весело, даже зная, что добраться до неё не удастся. Он спрыгнул в водосточный жёлоб, поднял глаза и к своему восторгу и изумлению увидел, что окно распахнуто настежь.

— Опа, чё деется! — проворчал он и прыгнул.

Он приземлился точно на подоконник, наполовину внутри, наполовину снаружи. Замер на мгновение, пока глаза привыкали к сумраку жилища мейстера Гансфляйша. Открытая створка преграждала путь слева, поэтому он повернул направо, чтобы разведать обстановку, припав к деревянной раме и помахивая хвостом.

И тут Твитчгиббет стремительно захлопнул окно. Густав-Адольф крутанулся на месте, но опоздал. Щеколда, с которой его собственные лапы никогда бы не справились, защёлкнулась. Они оказались лицом к лицу. Кот уставился в красные глаза Твитчгиббета, на его длинные зубы. Это была поразительно крупная крыса.

— Кот, — прошипел Твитчгиббет, напрягаясь для прыжка, — щас ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь!

Он облизнулся, уже предвкушая вкус кошачьей крови.

Густав-Адольф посмотрел на него совершенно невозмутимо.

— Ты чё, шутишь, шпанёнок? — прорычал он.

Твитчгиббет злобно хихикнул.

— Думаешь, я просто крыса? Я демон из Преисподней! Понял, тупица? У тебя нет ни единого...

И именно в это мгновение Твитчгиббет впервые разглядел знаки, которые фрау Лаубеншнайдер вплела в противоблошиный ошейник Густава-Адольфа — и осознал, что это очень мощные обереги, гарантированно способные удержать на расстоянии демонов куда крупнее и сильнее него.

— Для меня чёртова крыса — это чёртова крыса! — взревел Густав-Адольф, яростно хлеща хвостом.

Твитчгиббет издал какой-то совершенно крысиный писк и бросился наутёк. Он даже не успел коснуться пола, как Густав-Адольф сцапал его. Мощные зубы вонзились в шею, достигли позвоночника и с неумолимым хрустом сомкнулись. Густав-Адольф свирепо трепал его до тех пор, пока крысиное тело, в которое вселился демон, окончательно не обмякло. Демон, бывший истинным Твитчгиббетом, задержался лишь на секунду; затем он почувствовал, как некая сила, против которой он был бессилен, внезапно потащила его назад — навстречу тому, что, как ему было известно, станет если и не трибуналом, то уж точно суровым дисциплинарным взысканием. Он полностью исчез, оставив после себя резкую серную вонь, от которой Густав-Адольф сморщил свои чувствительные ноздри.

«Что ж, ещё один день — ещё один бакс! — подумал Густав-Адольф. — И не вздумайте мне втирать, будто на свете есть крыса, которую я не смог бы укокошить!»

— Я пришил крысу! Огромную, жирную, грязную крысищу! — горланил он, как это делают все коты, желая оповестить мир о своём триумфе. — Заявляла, что она демон из самого ада, панимаешь...

В этот момент Густав-Адольф осознал, что он не один. С другого конца комнаты, со стола, раздался тоненький, крошечный голосок:

— О, славно исполнено, Грималкин! Истинно славно! Ты сразил поганую крысу мага, его гнусного демона! О, господь благословит тебя за это, обещаю тебе!

Густав-Адольф вытаращил глаза. Никогда в жизни он не видел такого крошечного человечка. Он пересёк комнату, запрыгнул на стол и обнюхал его. От него пахло совершенно по-человечески и он казался крайне дружелюбным. Крошечной ручкой малыш почесал Густава-Адольфа за ухом.

Густав-Адольф замурлыкал. Затем решил, что раз уж он не может притащить добычу Папе Шиммельхорну, то должен хотя бы известить его о победе, и принялся снова громко распевать свою песню, то у двери, то у окна. Его голос был столь же могучим, как и у хозяина, а исполнение ещё более напористым.

— Я убил крысу! Прародителя всех грязных и поганых крыс! Я...

Он подтащил останки крысы к двери и начал заново.

Папа Шиммельхорн был так погружён в свои мысли, что прошло немало времени, прежде чем до него стал доходить смысл происходящего. Он знал, что Густав-Адольф вышел на парапет, и что обычно оттуда ему некуда было деться. Но его голос звучал странно далеко и глухо.

Папа Шиммельхорн сам вышел на парапет и обнаружил, что теперь слышит всё более отчётливо, а звуки доносятся из башни Гансфляйша. Он нахмурился. «Густав-Адольф поймал мауса, — сказал он себе, — или крысу, но как?..» Он резко оборвал мысль. Папа знал только одну крысу в округе, и это была крыса алхимика — а Твитчгиббет не был обычной крысой.

— Майн готт! — вскрикнул он. — Што происходит? Мошет, Густав-Адольф ранен! Мошет, он попал ф лофушку ф доме мейстера Гасси!

Он поспешил к другой башне и обнаружил, что все окна плотно закрыты. Но теперь стало совершенно ясно, что Густав-Адольф находится внутри.

Забыв о собственных горестях, он мгновенно принял решение.

— Ах, — пробормотал он, — даше если у меня будет ишшо больше проблем, йа долшен его спасти! Хорошо, што старый дядя Георг был слюсарем, унд научил меня открыфать замки.

Поспешив обратно, он порылся в своём саквояже, нашёл небольшой аккуратный свёрток со старыми инструментами, сбежал по лестнице в коридор под крепостной стеной и поднялся по лестнице на другом конце.

— Подошди немношко, Густав-Адольф! — крикнул он. — Не дафай крысе себя кусать! Через несколько минут йа фыташшу тебя оттуда!

Он принялся возиться с огромными древними замками, надеясь, что никто не услышит ни его, ни Густава-Адольфа, и убеждая себя, что слуги всегда стараются держаться как можно дальше от мейстера Гансфляйша и его подручного. С первым замком проблем почти не возникло; он открыл его за три минуты. Со вторым пришлось повозиться дольше. Он работал под аккомпанемент громогласного кошачьего хвастовства за дверью и время от времени просил Густава-Адольфа, пошалуйста, быть гут малшиком унд потерпеть. Раз или два ему показалось, что к хору добавился тоненький-претоненький голосок, но он был слишком занят, чтобы обращать на это внимание.

Наконец, второй замок уступил его мастерству. Он толкнул дверь. Осмотрелся.

— Фу-у, ну и вонишша! — воскликнул он. — Похоше, што мейстер Гасси унд его крыса не приучены к порядку.

Он окинул комнату взглядом в поисках притаившегося Твитчгиббета. Густав-Адольф совершал победный марш взад-вперёд, тёрся о его ноги, мурлыкал и всячески пытался привлечь внимание к своей жертве.

— Доннерветтер! — ахнул Папа Шиммельхорн, посмотрев вниз и увидев тушку. — Ты убил крысу!

— Ты чертовски прав! — ответил Густав-Адольф по-кошачьи. — Сдохла как миленькая!

— Штош, ты вумный кот, — он хмуро покачал головой, — но йа думаю, што мейстер Гасси будет ошень зол на нас, унд, фозмошно, принцессин тоше. Лутше нам избафиться от неё поскорее, а потом снофа фсё запереть, штоб никто не узнал. — Он поднял Твитчгиббета за голый хвост. — Мы долшны поспешить!

Внезапно прямо за его спиной раздался очень тонкий голосок:

— Прошу вас, добрый и милостивый господин, не ругайте своего почтенного кота. Это благородное существо. В одиночку он сразил гнусного демона, который служил злому Каспару Гансфляйшу и мучил меня долгие годы.

Папа Шиммельхорн выронил крысу и обернулся. В маленьком креслице на столе он увидел существо ростом в десять или одиннадцать дюймов, облачённое в поношенную и выцветшую одежду елизаветинской эпохи: миниатюрный колет, панталоны и крошечный брыжжевый воротник. У него были едва заметные усы и бородка, точь-в-точь как у Уильяма Шекспира, а белые волосы и бледные впалые щёки свидетельствовали о глубокой старости.

— Й... йа никогда не фидал такого малыша!

— Без сомнения, без сомнения! — ответил человечек. — В моём нынешнем обличье меня зовут Хамфри, и я тот, кого тауматурги и некроманты называют гомункулом. Я был свободным духом, заточённым магическими искусствами в это маленькое

Ошеломлённый Папа Шиммельхорн пододвинул стул, и Густав-Адольф прыгнул к нему на колени. Он слушал, как его новый крошечный знакомый рассказывал о своём появлении на свет, прервав его лишь дважды: один раз, чтобы заметить, что это зфучит не ошень фесело — не то что делать детишек, — и второй раз, чтобы недоверчиво спросить, неушто Хамфри дейстфительно прошил четыреста лет фнутри этой бутыли?

— Унд софсем один? — спросил он. — Даше без хоть иногда одной маленькой симпатичной хом-ункл-юсной деффачки?

Хамфри печально кивнул. Он описал свои месяцы и годы, проведённые в жидкости, наполнявшей бутыль, без которой он мог прожить лишь несколько часов. Он объяснил, что, к счастью, она обычно погружала его в сонное состояние, от которого он мог очнуться лишь с огромным трудом, за исключением тех случаев, когда его вынимали для кормления или чтобы послужить таинственным целям тех, в чьё владение он попадал на протяжении столетий. Он рассказал о докторе Ди, который обращался с ним учтиво и достаточно доброжелательно, о хищности и жадности алхимиков и принцев, о предательствах, замышляемых высокопоставленными мужчинами и женщинами, о жестокостях, которым подвергали его маленькую персону бесчисленные шарлатаны и ещё более порочные практики тёмных искусств.

— Но худшим из всех, намного превзошедшим остальных в своей жестокости, — заявил он, — был этот Гансфляйш. Если бы я, сударь, поведал вам хоть малую толику того, что он и его демон творили со мной, уверяю вас, это вызвало бы слёзы на ваших добрых глазах. Но теперь ваш редкостный, героический кот спас меня от крысодемона — к моему величайшему изумлению, ибо я видел, как это существо с особой жестокостью убивало множество обычных кошек! И я умоляю вас, сударь, когда вы будете уходить, возьмите меня с собой и спасите от его хозяина.

Сердце Папы Шиммельхорна дрогнуло. Внезапно он вспомнил о потайном отделении, устроенном предком фройляйн в мраморной облицовке камина — о нём он не рассказывал ни Ники, ни Эмми. Он понял, что его вполне хватит для Хамфри в бутыли. «А почему бы унд найн? — спросил он себя. — Мы избавимся от дохлой крысы, я здесь запру всё в точности как было, унд маленький Хом Хамфри будет в полной безопасности в своей дер бутыли. Когда мейстер Гасси вернётся из дер поездки, он, возможно, подумает, что дер Тейфель — как это говорят про подержанные авто? — реквизировал Твитчгиббета, может быть, потому что тот не вносил платежи, а также украл маленького Хома Хамфри».

— Густав-Адольф — гут кот, — объяснил он Хамфри, — но йа думаю, што он смог убить крысу благодаря ошейнику для блох фрау Лаубеншнайдер. Хорошо, мы фозьмём тебя с собой, когда уйдём, унд иногда ты будешь рассказыфать мне истории про магицианофф, а йа расскашу тебе про симпатичных кисок и про то, какой йа гений.

Пока Хамфри с изумлением слушал и наблюдал, Папа сверился со своими часами с кукушкой, чтобы посмотреть, сколько времени осталось до возвращения девушек к ужину. Обнаружив, что в запасе у него есть как минимум два часа, он принялся за работу, убрав все следы битвы Густава-Адольфа и завернув останки крысы в выброшенный пластиковый пакет. По совету Хамфри он поднял его вместе с креслицем и осторожно опустил обратно в бутыль. Её содержимое издавало слабый аромат, и он удивился тому факту, что хотя это несомненно была жидкость, она не намочила ни Хамфри, ни его собственные руки. После того как Густав-Адольф запрыгнул ему на плечо, он вынес бутыль в коридор, поставил её и снова запер дверь своими инструментами. Затем подхватил бутыль и пакет с крысой, и через несколько минут, никем не замеченный, вернулся в свои покои.

Там он снова вынул Хамфри, поставил его на стол у камина и сел рядом.

— Вы действительно добрый и очень великий маг! — пропищал Хамфри, не отрывая крошечных глаз от часов с кукушкой. — И я безмерно благодарен за убежище, которое вы мне предоставляете. Но теперь скажите мне, сударь, чего вы хотите от меня? Мы, гомункулы, существа слабые, даже в юности, а я, как вы знаете, очень стар и устал от жизни. Если бы не питательная жидкость, с которой не смею расставаться более чем на час или около того в день, я бы недолго задержался в этом мире. Поэтому молю вас: не просите у меня того, что истощило бы меня окончательно.

— Но, герр Хом-ункл-юс, — в недоумении ответил Папа Шиммельхорн, — мне от фас ничего не надо.

— Что? — Хамфри коснулся его крошечной рукой. — В вашу доброту невозможно поверить! Все маги чего-то хотят от нас.

— Йа не магициан, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа просто гений, который делает часы с кукушкой унд иногда антиграфитацию унд машины фремени.

— Тогда я должен вознаградить вас без всяких просьб. Благородный гений — если вы действительно таковы, как себя называете, — из подслушанного мною от Гансфляйша и его демона я узнал, что они сделали с вами. Не обманывайтесь! Ваше внезапное бессилие не было делом рук Судьбы. Вовсе нет! Это был злой умысел. Сам Гансфляйш предложил это принцессе, когда та была в гневе, и именно он в ту самую ночь изготовил снадобье по рецепту, который она ему дала, и на следующее утро его поднесли вам. О, я слышал, как он злорадствовал по этому поводу со своим дружком-демоном, рассказывая, что также приготовил противоядие, которое сейчас находится у неё и которое она поклялась утаить от вас!

Папа Шиммельхорн испустил замогильный стон. Знание о том, что существует противоядие — вещество, способное вернуть ему былую мощь, — но ему в нём отказано навсегда и, вероятно, бесповоротно, внезапно сделало его грустное положение ещё более печальным.

— Но... но, герр Хамфри, неушели у фас нет антидота, который... ну, фозфращает дер грифель ф дер карандаш? — безнадёжно спросил он.

Гомункул снова коснулся его руки.

— Нет, мейстер Шиммельхорн, этого у меня нет. Но, полагаю, я могу предложить вам нечто получше. Я открою вам секрет самого могущественного приворотного зелья в мире, составленного графом Калиостро для Августа Сильного, курфюрста Саксонии и короля Польши — того самого снадобья, что позволило ему управиться с матерями всех своих трёхсот пятидесяти двух признанных бастардов. Приготовить его чрезвычайно просто, и я не

— О, йа не знаком с этими греческими обычаями, — подозрительно проворчал Папа Шиммельхорн.

— Это всего лишь метафора, — пояснил Хамфри, — из пьесы мейстера Уилла. Но я утомлён. Наклонитесь ко мне, чтобы я мог вам её нашептать...

Папа Шиммельхорн послушно склонился, и Хамфри встал на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха. Он прошептал формулу, повторив её трижды.

— Помните, — настойчиво произнёс он, — что мощь его не поддаётся измерению. Последний ингредиент следует добавлять непосредственно перед тем, как вы плотно закупорите флакон. И сами ни в коем случае не вдыхайте ни капли. Используйте его, когда вы с принцессой будете совсем одни, или, по крайней мере, когда она будет смотреть прямо на вас, ибо на неё оно подействует так же, как на новорождённого гусёнка, только что вылупившегося из яйца!

Папа Шиммельхорн пообещал соблюдать строжайшую осторожность, от всей души поблагодарил его, нежно вернул в бутыль и надёжно спрятал в тайнике.

Затем он поспешил вниз в лабораторию и немедленно принялся за работу.

В груди его затеплилась надежда, но он держал себя в руках. Первым делом Папа убедился, что трупик Твитчгиббета полностью испепелён в самой жаркой из печей мейстера Гансфляйша, а пепел аккуратно спущен в уборную. Затем он с жадностью принялся обыскивать полки и шкафы алхимика в поисках веществ, указанных Хамфри. Через несколько минут Папа нашёл их все до единого. Волнуясь, он наливал и взвешивал, смешивал и отмерял. Некоторые вещества явно были органическими, довольно сомнительного происхождения, другие же минеральными; некоторые из них дымились и шипели при соединении. В итоге в его флаконе оказалось около рюмки жидкости — на вид разочаровывающе густой, серовато-зелёного цвета. Хамфри предупреждал, что в неё нельзя добавлять более одной капли последнего ингредиента — жидкого фиолетового флюида из пипетки.

Некоторое время Папа созерцал сосуд, держа пипетку над флаконом в правой руке, а специальную пробку — в левой. «Значит, герр Хамфри сказал только одну капельку, — подумал он. — Унд, возможно, он прав. Но он такой масенький, может, он думает, что одна капелька — это в самый раз для хом-ункл-юсов. Принцесса, может, унд не такая рослая, как Мама, но всё же довольно крупная девушка...»

Решив не рисковать, он задержал дыхание, быстро капнул три капли и вогнал пробку. К его изумлению, жидкость во флаконе перестала быть мутной; теперь она была кристально чистой. Он уставился на неё, и его непогрешимое подсознание подало голос: «Папа, — заявило оно, — эта штука сработает! Очень скоро — хо-хо-хо! — дер грифель вернётся в дер карандаш, совсем как в былые времена».

Эта мысль так его вдохновила, что он пробыл в лаборатории до самого ужина, работая над деталями своей золотопроизводящей машины и позволяя фантазии вновь блуждать среди хорошеньких кисок, которых он знавал в прошлые годы, и тех многих, с которыми он надеялся познакомиться в будущем. Изредка он даже вспоминал о принцессе.

За ужином Ники и Эмми нашли его очень похожим на прежнего себя, и сначала даже подумали, будто он уже чудесным образом исцелился, попытавшись немедленно заманить его в постель. Но он был вынужден дать им понять, что ничего подобного не произошло, и уговорить их отправиться на прогулку в деревню, как они и планировали, чтобы местные юноши — он картинно вздохнул — могли показать им живописные руины Малого Палеона при лунном свете.

Папа ответил на их прощальные поцелуи, обнял каждую с теплотой любящего дедушки и наказал им не делать ничего такого, чего бы не сделал он сам. Затем, убедившись, что они ушли, достал бутыль Хамфри из тайника и снова извлёк его на белый свет.

— Ах, мейстер Шиммельхорн, — сказал проснувшийся гомункул, — удалось ли вам сварить зелье?

Папа Шиммельхорн вынул флакон из кармана и показал ему.

— И оно надёжно запечатано?

— Йа, натюрлих.

— И вы были осторожны и не добавили больше той малой доли последнего ингредиента, как я вас предупреждал?

Солгав, Папа Шиммельхорн сообщил, что добавил ровно одну каплю.

— Но теперь у меня дер проблема, — продолжил он. — Принцесса меня ненафидит. Как мне устроить так, штобы мы оказались софсем одни? Или штоб мы были рядом унд она смотрела только на меня, когда фдохнёт дер зелье?

Крошечный лоб Хамфри сморщился в раздумье.

— Разве у вас нет друзей в этом замке? — спросил он. — Я слышал, как Гансфляйш говорил о некоем греке по имени Мавронидес, которого он недолюбливает и который, по слухам, имеет большое влияние на принцессу.

— Йа, это герр Сарпедон Мавронидес, дер майор-дом, только йа зофу его Зорба. Он был моим другом, пока йа не стал ухлёстыфать за ней. С тех пор он сердится на меня унд не разгофарифает. Ишшо есть Исмаил, которого арабы чик-чик, когда он был маленьким малшиком, штобы позфолить ему работать ф дер гареме.

Хамфри кивнул.

— А как продвигаются ваши изыскания? Дошли ли вы до того момента, когда можете превратить хотя бы чешуйку тусклого свинца в яркое золото? По моему опыту, такой успех мог бы стать более веским доводом в вашу пользу, чем любые попытки взывать к милосердию или здравому смыслу, ибо золото способно быстро менять мысли принцев и принцесс. Будь я на вашем месте, мейстер Шиммельхорн, я бы отправился прямиком к этому Сарпедону и сообщил ему, что вы находитесь на грани достижения результата, который её интересует. А затем скажите, что вас самого глубоко мучит совесть, что вам искренне стыдно за ваше прискорбное покушение на её августейшую особу, — он взглянул на него и едва заметно подмигнул, — и что единственное ваше желание — покорнейше просить её королевского прощения.

— Гут, гут! Герр Хамфри, фы вумный хом-ункл-юс. Йа попробую. Но не сегодня,

После этого они беседовали около часа. Папа Шиммельхорн узнал, что помимо питательной жидкости в бутыли, которую нужно менять раз в сто лет, Хамфри требуется лишь напёрсток хорошего бренди с мёдом в день, и заверил, что обеспечит это при первой возможности. Он также узнал, что гомункул смертельно устал от своего долгого существования и жаждет вернуться в естественное состояние вольного духа, но искусственно выращенное тело, в котором он заперт, крепко держит его магическими узами — до такой степени, что даже если тело умрёт, он останется привязан к нему, пока оно не будет полностью уничтожено. Это давало некромантам и тауматургам почти безграничную власть над ним. Был лишь один способ освободиться — вырваться из оков земного притяжения и достичь глубокого космоса, бывшего его прежней средой обитания.

Папа Шиммельхорн слушал его с огромным интересом, сочувственно бормоча.

— Ах, — пробормотал он, — ошень шаль, што сейчас поблизости нет этих здорофенных баб с Бетельгуся, потому што у них есть космические корабли унд они могли бы подбросить тебя бесплатно. Но не беспокойся. Предоставь это Папе Шиммельхорну. По части дер IQ йа тупофат, но ф дер подсознании йа гений. Как-нибудь йа фсё это улашу.

Затем, пока Хамфри не утомился и его не пришлось возвращать в бутыль, Папа рассказывал ему истории о том, как его, Маму и Густава-Адольфа похитили огромные космические бабы-феминистки с девятой планеты звезды, которую Мама окрестила Бетельгусем. Он рассказывал об их приключениях по пути туда и обратно и описывал необычайных обитателей других планетных систем, которых великанши встречали в своих странствиях. Не страдая от ложной скромности, он, разумеется, поведал и о том, как сам спас обитателей Бетельгуся от вымирания их вида.

И Хамфри, перед тем как отправиться ко сну, восхищённо заметил, что странствия мейстера Шиммельхорна, несомненно, были куда более примечательными, чем даже путешествия сэра Джона Мандевиля.

VII. История любви

Весь следующий день Папа Шиммельхорн, исполненный надежд, весело трудился в лаборатории, радуясь повороту событий и продолжающемуся отсутствию мейстера Гансфляйша. Первым делом — очень, очень осторожно задерживая дыхание — он подготовил крошечную пластиковую ампулу с любовным зельем, которую можно было мгновенно и незаметно раздавить между пальцами, когда придёт время. Затем с воодушевлением закончил сборку сложного основания, на котором должен был крепиться кристалл, и начал подготавливать причудливый набор приспособлений, скопившихся у него. К этому моменту он уже точно знал, куда пойдут детали, которые отправился закупать мейстер Гансфляйш, откуда они будут черпать энергию и — в общих чертах — как будут действовать те колоссальные силы, которые он собирался высвободить.

Папа работал почти без пауз, время от времени посмеиваясь, когда подсознание рисовало ему картины грядущих явлений и реакции алхимика на них.

— Хо-хо-хо! — посмеивался он. — Ну погоди, мейстер Гасси, фот уфидишь дер фиолетовый луч унд услышишь этот стон... — Он забавлялся, имитируя соответствующие звуковые эффекты. — Унд как заскрешешшут фсе дер шестерёнки, а фоздух так и затрешшит от дер электричестфа. Мошет, он подумает, што за ним пришёл дьявол, потому што Твитчгиббета больше нет!

Он закончил работу в середине дня, сделав всё что было в его силах и возможностях до прибытия нового оборудования, и вернулся к себе. Там Папа обнаружил, что Ники и Эмми добросовестно принесли ему из деревни маленькую бутылочку бренди и баночку мёда, оставив их вместе с двумя сэндвичами с ветчиной и сыром. Он вызволил Хамфри, и они вместе насладились лёгким обедом, беседуя в приятном и оптимистичном ключе. Хамфри уверял, что ещё с восемнадцатого века, когда он гостил несколько месяцев у знаменитого графа Сен-Жермена, изобретателя зелья, у него не было столь приятной и учёной компании.

— А теперь, герр Хамфри, — заявил Папа Шиммельхорн, бережно опуская его обратно в бутыль, — йа сделаю, как ты сказал: найду герра Зорбу унд скашу ему, как мне шаль, што йа был такой швайн, унд, мошет, йа смогу поцелофать ногу принцессы, изфиниться унд пообещать, што больше никогда не буду таким плохим. — Он продемонстрировал маленькую ампулу. — Унд, мошет, когда она придёт, у меня уше будет золото из сфинца, штоб показать ей.

— И в этот момент, — пропищал Хамфри, — вы раздавите своё стёклышко под её прелестным носиком, и... и... О, как бы я хотел там быть, чтобы это видеть! Да, истинно так, и узреть лицо этого мерзкого Гансфляйша, когда он узнает, что она влюблена в вас!

Папа Шиммельхорн пообещал немедленно и во всех подробностях доложить ему обо всём и отправился на поиски Мавронидеса, которого нашёл во внутреннем дворе замка, надзирающим за садовниками.

Мавронидес печально и неодобрительно посмотрел на него, и поначалу, когда Папа Шиммельхорн со всем смирением спросил, может ли он поговорить с ним наедине, ничего не ответил. Однако когда просьба была повторена самым вежливым образом, отрывисто кивнул и жестом велел своему былому другу следовать за ним. Под тенистым портиком он остановился.

— Герр Шиммельхорн, — сказал он, — вы были моим другом, и я всё ещё в долгу перед вами за спасение жизни моего дорогого внука. Но вы тяжко согрешили. Поверьте, я бы скорее сразился с Мино... — он осёкся на полуслове. — Неважно. Достаточно сказать, что я скорее пожертвую жизнью, чем хотя бы помыслю о подобном поступке.

Папа Шиммельхорн покаянно склонил голову, переминаясь с ноги на ногу с видом глубочайшего смущения; он горячо заявил, что совесть не даёт ему покоя, что по ночам его преследуют мрачные сны о своём недостойном поведении и божественном наказании. Он страстно клялся, что осознал всю глубину своего нечестия, и что у него нет никакого способа загладить свою вину, ибо даже всё золото, которое он теперь знает, как получить, не сможет искупить совершённый им проступок. Единственное его желание — увидеть принцессу, преклонить перед ней колено и принести свои грубые, но искренние извинения от всего сердца.

Сарпедон Мавронидес нахмурился.

— Вы уверены, что можете превращать свинец в золото? — спросил он.

Папа Шиммельхорн поклялся, что всё обстоит именно так, что, вероятно, уже завтра он сможет закончить машину, и после этого получение первого золота станет делом всего нескольких часов.

На мгновение Мавронидес умолк, погрузившись в раздумья. Затем произнёс:

— Возможно, это возымеет некоторое действие. Я знаю, что принцесса никогда вас не простит, но она милостива

Не говоря больше ни слова, он повернулся к своим садовникам, а Папа Шиммельхорн ушёл в свою комнату, чтобы рассказать об этом Хамфри.

Лишь к полуночи следующего дня мейстер Гансфляйш наконец вернулся домой. В сопровождении Исмаила и ещё одного слуги, тащивших пакеты и коробки Папы Шиммельхорна, он направился прямиком в свою лабораторию. Приказав оставить всё у дверей, он дождался, пока слуги уйдут, и лишь тогда затащил вещи внутрь. Бегло оглядевшись, он отметил, что Папа Шиммельхорн и впрямь трудился не покладая рук. Гансфляйш злорадно хихикнул: мысль о том, что старик корпит над работой лишь потому, что теперь неспособен на иные, менее тайные забавы, была ему крайне приятна. Затем так быстро, как только позволяли ноги, поспешил в свою башню.

Он отпер дверь, вошёл и включил свет. Всё, казалось, было в порядке, но он мгновенно почувствовал: что-то не так. Чего-то определённо не хватало. Он нервно нахмурился, снова опасливо огляделся — и вдруг понял.

Твитчгиббета, его вечного спутника, нигде не было видно.

Он топнул ногой.

— Явись, крысиный бес! — скомандовал он.

Ни ответного писка, ни шороха. Только тишина.

— Явись! — пронзительно закричал он. — Предстань передо мной! Именем всех Сил Тьмы, — он перечислил несколько самых авторитетных имён, — заклинаю тебя! Явись немедленно!

В мёртвой тишине, послужившей ему ответом, он огляделся и понял, что исчез не только Твитчгиббет — пропал и гомункул Хамфри. А вместе с ним и его бутыль.

Алхимик впал в неистовство. Он метался по комнатам, проверяя каждое окно, каждую дверь. Всё было в точности таким, как до его отъезда. Он обыскал каждый закуток, каждый шкаф и чулан. Он вышвыривал книги с полок и перерыл всю постель. Добрых полчаса он переворачивал всё вверх дном, прежде чем осознал: ничего не спрятано, ничего не тронуто. Его сокровища были целы: древние книги, бронзовый ключ от одной из семи запретных дверей Лабиринта. В голове роились безумные мысли и дикие догадки: Папа Шиммельхорн со своим котом как-то пробрались сюда, украли его фамильяра с Хамфри и испарились. Но эта мысль была слишком нелепой даже для него — Твитчгиббет превратил бы в фарш любое количество котов. Или, может быть, принцесса приказала убрать их, чтобы лишить его силы? Или сам Твитчгиббет переметнулся к врагу? Нет, исключено — Твитчгиббет связан с ним контрактом.

И тут его озарила новая догадка — та самая, что уже пришла в голову Папе Шиммельхорну.

Он сел, вспоминая, как дерзко бросил вызов Силам, даровавшим ему фамильяра; как заявил, что любой чудотворец его уровня обойдётся и без их помощи; как презрительно аннулировал купчую, которую собирался подписать.

Очевидно, в этом и было всё дело. Твитчгиббета просто конфисковали, а Хамфри утащили вместе с ним в наказание человеку, осмелившемуся пренебречь самим Адом. Если задуматься, то в воздухе и впрямь отчётливо пахло серой. Эта мысль была пугающей и в то же время странным образом льстила его самолюбию. Ясно же, что руководство Твитчгиббета ценит мейстера Гансфляйша. Что же касается потери гомункула, то от Хамфри всё равно никогда не было особого толку — тот всячески давал понять, что не одобряет почти ни один из проектов алхимика.

Всё ещё взбудораженный, но с восстановившейся самооценкой, он приготовился отойти ко сну, предварительно тщательно начертив несколько мощных диаграмм и нараспев произнеся дюжину действенных защитных заклинаний на случай, если кто-то из подельников Твитчгиббета вздумает зайти в гости. Засыпая, он строил планы: что предпринять, если Папа Шиммельхорн — вопреки всякой вероятности — преуспеет в своих изысканиях. Как приписать его заслугу себе и каким образом окончательно избавиться от нежелательного коллеги. Грезя наяву, он улыбался во сне. Ему снилось, будто он сидит на поганке, а прекрасная фея-крёстная касается его своей палочкой, и он мгновенно превращается в прекраснейшего из принцев. И вот она — фройляйн-принцесса-жрица — раскрывает ему свои объятия...

Папа Шиммельхорн провёл день в завидной праздности. Он разок заглянул в лабораторию, чтобы проверить дела и внести последние правки, поиграл в прятки с Густавом-Адольфом на крепостных стенах, а после обеда они с Хамфри очень мило и познавательно побеседовали. Гомункул снабдил его массой сведений — сплошь пренеприятных — касательно прошлого мейстера Гансфляйша. Он взял с Хамфри обещание ни в коем случае не доверять алхимику, потребовал принять меры предосторожности против заклятий и ядов и быть особенно осторожным после того как он даст принцессе зелье.

— Ибо видите ли, добрый мейстер Шиммельхорн, — вещал Хамфри, — этот гнусный скот сам без ума от неё. И когда он узнает, что она влюблена в вас — а помяните моё слово, так и будет! — то не остановится ни перед чем, чтобы покончить с вами. Да, и её тоже уничтожить, и весь мир, если потребуется!

Мысль о том, что Каспар Гансфляйш лелеет в своей костлявой груди такую страсть, показалась Папе Шиммельхорну в высшей степени нелепой, о чём он и заявил, изумлённо качая головой. Ему даже стало немного жаль алхимика — что Хамфри мгновенно подметил своим зорким глазом. Получив суровое предупреждение не поддаваться столь благородным чувствам, Шиммельхорн сыграл с гомункулом партию в шахматы, закончившуюся дружеским патом. Наконец, после ужина, он отправился поплавать со своими кисками, которые любезно сообщили ему, что даже в своём нынешнем прискорбном состоянии он им гораздо милее, чем юнцы с Малого Палеона. Он лёг рано и спал крепко, просыпаясь лишь изредка, чтобы немного помучиться вопросом: сработает ли зелье? Удастся ли ему незаметно его подсунуть? И — самое главное — подействует ли оно на фройляйн достаточно сильно, чтобы она захотела дать ему противоядие? Затем он гадал, не слишком ли мало положил того самого, последнего, критически важного ингредиента, тревожился минуту-другую и снова засыпал.

Если бы он знал, что тем же вечером Сарпедон Мавронидес позвонил фройляйн, доложил о его якобы муках совести и объявил, что долгожданная трансмутация вот-вот будет достигнута, то тревожился бы ещё сильнее. Ведь фройляйн недвусмысленно заявила: хотя она вернётся, чтобы стать свидетелем триумфа и соизволит выслушать его рабские извинения, ни при каких обстоятельствах она не простит его проступка. «Противоядие он получит, — сказала она себе, — но не раньше, чем окажется очень, очень далеко от Малого Палеона. А потом... — она тонко улыбнулась,

Ничего не зная об этом, Папа Шиммельхорн сразу после завтрака поспешил в лабораторию и обнаружил там мейстера Гансфляйша, который выглядел весьма потрёпанным. «Хо-хо, мейстер Гасси! — подумал он. — Значит, ты вернулся дер ночью унд обнаружил пропажу Твитчгиббета унд хом-ункл-юса! Унд, может, когда-нибудь мы узнаем, не думаешь ли ты, что за ними пришёл сам дер Тейфель. Ладно, пока ты не обвиняешь Густава-Адольфа, всё в порядке».

Он шумно поприветствовал коллегу, хлопнул его по спине и отпустил несколько сальных шуточек про хорошеньких кошечек в Афинах. Алхимик изо всех сил старался делать вид, будто ничего не случилось. Он выдавил из себя несколько кислых улыбок, пытаясь унять нервную дрожь в руках, и настоял на том, чтобы сверить список покупок Шиммельхорна с тем, что он привёз.

Всё было в порядке, сообщил ему Папа Шиммельхорн, и тут же принялся за дело. Он устанавливал батареи, генераторы, катушки Теслы; запускал чудовищные потоки электричества в бурлящие вокруг кристалла жидкости; соединял шестерни, которые для непосвящённого глаза казались абсолютно бесполезными. На глазах рождалось устройство, которое выглядело так, будто его придумали Дали и Пикассо в сговоре с Энрико Ферми, Эли Уитни и Томасом Эдисоном. В два часа дня он объявил, что кристалл созрел, и с неохотной помощью мейстера Гансфляйша извлёк его из чана, вытер и установил в пазы между клеммами. Кристалл был многогранным, состоял из множества частиц и напоминал тессеракт в состоянии белой горячки. То, что он продолжал вибрировать, тихо стонать и испускать пульсирующий синий свет, отнюдь не успокаивало расшатанные нервы Гансфляйша.

Папа Шиммельхорн впаял в схему старый рентгеновский аппарат из обувной лавки, произвёл ещё кучу дополнительных соединений — частью из проводов, частью из водопроводных труб — и объявил, что всё готово к запуску. На панели был большой диск со шкалой от 0 до 100; он осторожно выставил его на 12.5 и нажал на вызывающе красную кнопку. Моторы взвыли; шестерни угрожающе заскрежетали; яростные молнии с грохотом располосовали воздух над дрожащими катушками Теслы — и внезапно синий свет от кристалла сфокусировался в луч сечением три на три дюйма, стал тёмно-фиолетовым и с ужасающим стоном упёрся в слегка приподнятую керамическую платформу прямо под кристаллом.

— Ах! — вскричал Папа Шиммельхорн. — Какая красота! Мошет, это лазер? Ох, если б я ишшо хоть што-то ф этом понимал!

Он нажал другую кнопку и выключил аппарат.

Алхимик, терзаемый страхом и предвкушением, ёрзал на месте.

— Герр Шиммельхорн! Герр Шиммельхорн! — взвизгнул он. — Неужели это возможно? Оно правда сработает? Эта... эта штука и впрямь превратит свинец в золото?

— Натюрлих, — ответил Папа Шиммельхорн. — Мейстер Гасси, сколько раз мне пофторять? Йа гений.

— Ну так давайте испробуем! — прохрипел мейстер Гансфляйш. — Немедленно! Сейчас же! Мы должны быть уверены, прежде чем показывать принцессе! Подумайте, как она расстроится...

Под кнопками включения была замочная скважина, из которой торчал маленький ключик. Папа Шиммельхорн повернул его и вытащил.

— Нам не нушно пробофать, — сказал он. — Йа уше сказал тебе, што фсё работает. — Он спрятал ключ в карман рубашки. — А теперь йа фыключил зашигание, чтобы никто не флез унд не поранился. Шдём приезда принцессин.

Пиротехника машины медленно угасла; шум стих; плотный фиолетовый луч рассеялся, снова став бледно-голубым. Только кристалл всё ещё казался живым.

Мейстер Гансфляйш, который твёрдо намеревался прокрасться обратно в лабораторию, как только Папа Шиммельхорн уйдёт, и опробовать всё самостоятельно, почувствовал, что его мысли предательски прочитаны. Втайне поклявшись отомстить, он притворно смирился. Стискивая руки за спиной, он скрежетал зубами — точь-в-точь как Твитчгиббет, — скрывая всё это за мученической гримасой. Он даже ответил на «бай-бай» Папы Шиммельхорна, ограничившись тем, что вонзил взгляд-кинжал в его широкую удаляющуюся спину. Затем он поспешил к Мавронидесу, чтобы в красках описать дьявольское устройство. Он заявил, что, хоть и страстно надеется на получение золота, с этой штукой нужно быть не менее осторожным, чем с ядерным реактором, и выразил опасение, что она может нарушить экологию и загрязнить чистый воздух Малого Палеона.

Мавронидес, разумеется, тут же позвонил фройляйн и пересказал отчёт алхимика. Он согласился с ней, что отчёт, несомненно, предвзят, и получил известие, что завтра она прибудет на свой остров.

За ужином он сам сообщил новость Папе Шиммельхорну, посоветовав тому завтра выглядеть как можно более смиренным и надеть свой лучший наряд, после чего довольно мрачно пожелал ему удачи.

— Молите богов, чтобы ваша машина действительно сработала, — сказал он, — ибо тогда ваши шансы... ну, избежать наказания, окажутся гораздо выше. Я тоже буду молиться за вас.

— Наказание? За што? Даше если она принцессин, то при этом фсё равно шфейцарский банкир унд сифилизофанный человек.

Мавронидес издал глухой смешок.

— В Швейцарии она банкир, это правда. Но я же говорил вам: здесь, на Малом Палеоне, она принцесса и жрица, и в её руках власть над жизнью и смертью. Даже власти Крита не смеют вмешиваться.

Позже, при первой возможности, Папа Шиммельхорн обсудил это с Хамфри. Гомункул сообщил, что хоть он и слышал совсем мало подробностей о тайнах острова, всё указывало на то, что они древние, тёмные, жестокие и наверняка кровавые. Он посоветовал своему другу быть крайне осторожным, не рисковать понапрасну, особенно в вопросах этикета, и обязательно использовать любовное зелье в точности так, как его научили. Папа Шиммельхорн, хоть и не стал молиться богам, как советовал Мавронидес, мысленно поблагодарил своё подсознание и счастливую звезду за то, что догадался усилить это самое зелье.

Фройляйн-принцесса-жрица Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм прибыла в свои владения вскоре после полудня следующего дня. Её сопровождали Сарпедон Мавронидес, подобострастный мейстер Гансфляйш и свита слуг. С помощью горничных она облачилась в придворное платье для официального приветствия подданных в тронном зале, куда Папу Шиммельхорна с его кошечками не пригласили. Когда церемония окончилась, она величественно поднялась; её волосы сияли под драгоценными камнями тиары, а фигура великолепно смотрелась в жемчугах и кобальтово-синем наряде.

— Доставьте этого Шиммельхорна в лабораторию! — холодно приказала она. — Мы посмотрим, чего он достиг или не достиг.

Она проигнорировала протест мейстера Гансфляйша о том, что присутствие изобретателя вовсе не обязательно и что он сам прекрасно справится с машиной, если Шиммельхорна заставят отдать ключ. Два лакея были отправлены за «гением» в его башню.

Фройляйн не спешила. Она дала слугам достаточно времени, чтобы выполнить поручение,

Папа Шиммельхорн стоял у своей машины. Увидев принцессу, он рухнул на одно колено, склонил голову и скорбно пробормотал:

— Фаша сфетлость, фаша сфетлость!

— Велите этому человеку встать, — распорядилась она.

— Встаньте, герр Шиммельхорн, — скомандовал Мавронидес.

Папа Шиммельхорн поднялся, и тут же из-за его спины выскочил мейстер Гансфляйш. Оттолкнув старика в сторону, он зашарил в кармане своего халата.

— Смотрите, ваша светлость! Смотрите, что у меня для вас есть! — Он с жаром протянул маленькую свинцовую статуэтку с пышной грудью, солидными бёдрами и обвивающими её змеями. — Это антикварная вещь, ваша светлость. Ваша собственная богиня со змеями! Я выбрал её специально. Это символично!

Она отмахнулась от него.

— Полагаю, сойдёт не хуже любого другого предмета, — сказала она и указала на Папу Шиммельхорна. — Отдай ему!

Сердито облизывая сухим языком кривящиеся губы, мейстер Гансфляйш исполнил приказание.

Папа Шиммельхорн принял крошечную фигурку и установил её точно в центре керамической плиты. Принцесса жестом указала Мавронидесу:

— Включайте машину.

Папа Шиммельхорн нажал большую красную кнопку. Моторы взвыли; шестерни со скрежетом вгрызлись друг в друга; воздух прорезали вспышки и светящиеся шаровые молнии; синий луч потемнел, стал дико-фиолетовым и с жутким стоном залил статуэтку своим мрачным светом.

Мавронидес быстро отступил на шаг, сотворив защитный знак. Мейстер Гансфляйш испуганно отпрянул. Только Папа Шиммельхорн и принцесса не сдвинулись с места.

Целых пять минут, в течение которых старик не сводил глаз со своих часов с кукушкой, шум и ярость продолжали нарастать. Когда настало время, никто не услышал тихого голоса кукушки. Он нажал кнопку выключения. Постепенно фиолетовый луч истончился и побледнел, грохот утих, электрические разряды погасли.

Статуэтка всё так же стояла на плите. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Но она больше не была тусклой и свинцовой. Она сияла. Не было никаких сомнений — абсолютно никаких — в том, что теперь она состояла из чистейшего золота.

Папа Шиммельхорн взял её. Благоговейно держа её в обеих ладонях, словно подношение божеству, он повернулся к принцессе, стоявшей всего в футе от него. С усилием — ибо её изумительное декольте притягивало взгляд, как магнит, — он поднял глаза на неё.

— Фаша сфетлость, — прошептал он, — фот фаше дер золото!

И одновременно его правый большой палец ловко раздавил крошечную ампулу. На мгновение он затаил дыхание...

Внезапно зрачки её огромных глаз расширились, выражение лица преобразилось до неузнаваемости, перестав напоминать что-либо, что ему доводилось видеть прежде. Но она смотрела не на статуэтку. Её взор был прикован к самому Папе Шиммельхорну.

Фройляйн приняла золотой предмет, даже не взглянув на него; и когда она заговорила, её голос был медленным, очень нежным и удивительно мелодичным.

— Вы хорошо потрудились, — промурлыкала она. — Вы очень хорошо потрудились...

— Да-да, именно так! — затараторил мейстер Гансфляйш. — Вы и представить не можете, как тяжело я работал. Я...

Она даже не взглянула на него.

— Сарпедон, — сказала она, — вели этому... существу уйти. Пусть смердит и разводит свою грязь в какой-нибудь другой день.

Она подождала, пока Мавронидес без лишних церемоний выпроводил его за дверь.

— А теперь, — добавила она, — я удалюсь в свои покои. Мне нужно о многом... подумать. Через час пришлите ко мне герра Шиммельхорна.

То, что произошло с фройляйн фон Гогенхайм, было настолько внезапным и ошеломляюще всеобъемлющим, что она едва могла вообразить, а тем более поверить в то, что ещё совсем недавно чувствовала и думала совершенно иначе. Перед ней стоял Папа Шиммельхорн, которого, как ей вдруг стало ясно, она никогда по-настоящему не видела, и, глядя на него так впервые, фройляйн осознала, что раньше не знала даже саму себя. Как могла она всю взрослую жизнь верить, что страстно ненавидит мужчин, когда на самом деле — теперь-то это ей было известно — она ненавидела лишь презренную ничтожность всех тех, кого встречала? Она, швейцарский банкир, принцесса-жрица, священная хранительница ещё более священных тайн, светская правительница этого древнего острова, духовный пастырь его народа! Женщине такой власти и талантов — и к тому же пугающе красивой — не нужен обычный мужчина. То, чего тайно требовала её душа, по чему она всегда томилась, был герой классического образца. И вот он стоял перед ней: с бородой, как у Зевса, высокий, как титан, с мышцами Геракла, старый, как Приам, но сохранивший всю силу юности и благородную простоту гомеровских страстей!

«Боги! — подумала она. — Что я наделала? Что я с ним сотворила?» Повернувшись к Мавронидесу, она отдала ему инструкции и, изо всех сил стараясь скрыть внутреннее смятение, вылетела из лаборатории, поспешив в свои покои. Там она быстро позвала Ниобу, скинула свои борджианские доспехи, облачилась в целомудренный пеньюар из золотого ламе{13} и распустила свои великолепные волосы. Раздвинув полог, опустилась на колени подле своей огромной кровати с балдахином и поцеловала подушки и покрывала.

Она снова вбежала в салон и обнаружила Ниобу, которая смотрела на неё, разинув рот.

— Не стой столбом, дитя! — воскликнула она. — Принеси мне прекрасного белого вина, самого лучшего, как следует охлаждённого! Принеси два бокала на ножках — из лучшего хрусталя. Затем позови ко мне Исмаила. Я составлю меню для банкета — ах, как мы будем пировать сегодня! — и Исмаил подаст нам его здесь; он знает правила этикета. Проследи, чтобы стол был накрыт на двоих. О, но конечно — я же тебе не сказала! Сегодня, Ниоба, у меня открылись глаза. Боги заговорили со мной. Впервые я разглядела герра Шиммельхорна таким, какой он есть. Он подлинный олимпиец! Таких мужчин не существовало со времён античных героев. А теперь спеши, спеши, спеши!

Она возбуждённо захлопотала, накрывая маленький столик рядом с раскладным креслом: два хрустальных кубка, две маленькие дамастовые салфетки, и наконец достала дрожащими руками маленький флакон с антидотом, приготовленным мейстером Гансфляйшем. Пришёл Исмаил, с поклонами и улыбками (он уже слышал от Ниобы о её преображении), и получил меню банкета для передачи шеф-повару.

Когда всё было готово, принцесса попыталась успокоиться и ожидать с достоинством, подобающим принцессе. Но не смогла. Она мерила комнату шагами, заходила

Наконец, ровно через час, она услышала деликатный стук Мавронидеса в дверь. Пока Ниоба открывала, Мавронидес прошептал на ухо Папе Шиммельхорну:

— Скоро вы узнаете свою судьбу! Не думаю, что принцесса сейчас очень сердится, но всё же помните: вы должны быть по-настоящему смиренным и раскаявшимся.

— Принцесса желает, чтобы вы вошли к ней один, герр Шиммельхорн, — сказала Ниоба. Она проводила Мавронидеса, который, поклонившись, удалился, помедлив лишь столько, чтобы легонько подтолкнуть Папу Шиммельхорна и закрыть за ним дверь.

Папа Шиммельхорн нерешительно двинулся в комнату, опустив глаза и приняв подобающе смиренный вид. Он был так занят изображением раскаяния, что даже не видел лица фройляйн. Медленно он приблизился к ней и довольно неуклюже опустился на колени.

— Целую руку, э-э, фаша сфетлость, — начал он. — Ах, йа хотел бы дер изфиниться — тойсть...

Он осёкся. Она стояла перед ним и протягивала ему обе руки.

— Не вы должны извиняться, майн герр! — страстно промурлыкала она, — а я! Подумать только, что я с вами сделала! Но пойдёмте, возьмите меня за руки! Постойте здесь мгновение со мной. Я всё исправлю...

Он взял её за руки с некоторой опаской.

— Просто я не узнала вас — того, кем вы являетесь на самом деле. Всю свою жизнь я, жрица Минотавра, ждала героя — Ахиллеса, Одиссея, Тесея! Вы пришли — а я не узнала вас. Я совершила в отношении вас ужасную несправедливость. Это было непростительно. Но, к счастью — ах, к какому счастью! — это поправимо. Мы вместе выпьем вина, и через несколько минут вы будете исцелены!

Папа Шиммельхорн поднялся на ноги. Он заглянул в её глаза. Они больше не были ледяными колодцами, способными поглощать жертвенных дев; теперь это были глубокие, тёплые, сияющие омуты, в которых любовник мог бы с радостью утонуть.

Она усадила его. Своими руками налила вина и, добавляя антидот ему в бокал, поцеловала его в губы. Затем села рядом и подняла свой бокал.

— Мой принц! — прошептала она. — Любовь моя! Я слишком долго ждала тебя.

Они выпили, глядя друг другу в глаза, и повторили. Папа Шиммельхорн, переживая одно изумление за другим и только сейчас осознав, насколько эффективным на самом деле оказалось любовное зелье Хамфри, обнаружил, что почти лишился дара речи. Он почувствовал, как по нему пробегают знакомые электрические токи и с восхищением уставился на принцессу.

— Ах, майн готт! — воскликнул он. — Какая красота! — А затем воскликнул: — Пьём до дна! — и осушил бокал.

Она рассмеялась девичьим смехом, тронутая его простотой. Взяла его за руку и повела в спальню, усадив на край огромной кровати. Медленно повернулась перед ним, а затем подошла ближе.

— А теперь, мой принц, — приказала она, — раздень меня!

Как и всегда, Папа Шиммельхорн оказался на высоте положения.

Совершенно неудивительно, учитывая ужасный шок от внезапной утраты мужской силы, горькое страдание от необходимости это терпеть и всепоглощающий восторг от мгновенного и полного выздоровления, что вторая половина дня прошла для Папы Шиммельхорна радостно и бурно. И, учитывая, что за всю свою жизнь она никогда прежде не познавала глубин собственной страсти и не находила достойного её объекта, вовсе не удивительно, что фройляйн упивалась им и своим новообретённым «я» с таким же энтузиазмом.

В своё время он познал немало милых кисок всех размеров и мастей, темпераментов и способностей: одни были жеманными, застенчивыми и неопытными, другие — наглыми и искушёнными, как гостиничные матрасы. Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм была совсем другого поля ягодой, и если бы он был в состоянии соображать ясно, то даже тогда мог бы понять, что в постели он оказался, образно говоря, вовсе не с милой кошечкой, а с гораздо более крупным и совершенно диким представителем того же семейства. Принцесса была, мягко говоря, тигрицей — прекрасной тигрицей, нежной тигрицей, пылко любящей, но всё же тигрицей, — к тому же получившей мощную сверхдозу, несомненно, самого эффективного любовного зелья во всей истории. Однако в своей наивности Папа Шиммельхорн просто решил, что она суперкиска, поздравил себя с удачей и воспользовался представившейся возможностью на все сто.

Их разговоры на протяжении всего дня были обрывочными — краткие выражения взаимного желания, взаимной покорности, взаимного обладания; малозначащие тонкие нотки рядом с безмолвной, но куда более бурной музыкой, которую они творили.

Наконец, когда день стал клониться к вечеру и подошло время ужина, по её предложению они вместе приняли роскошную ванну. Она, теперь сияющая, снова надела свой золотой пеньюар и принесла ему великолепный парчовый халат, сшитый полтора века назад для её всемирно известного предка; принцесса заявила, что этот наряд лишь подчёркивает его царственную осанку и героическую стать. Вызванная Ниоба принесла им ещё одну бутылку прохладного белого вина, и за ним они вели лёгкую беседу — разговор новоиспечённых пылких любовников, в котором слова кажутся почти бессмысленными, а чувства правят безраздельно.

Папа Шиммельхорн, совершенно ослеплённый, почти не вслушивался в её слова. Она говорила о скрывающихся под землёй тайнах, о секретах, которые со временем раскроет ему. Рассказывала о древних мистериях и церемониях, в которых не участвует никто, кроме её верных подданных на Малом Палеоне; о богинях со змеями и жрицах; о юношах и девушках, которые, смеясь и рискуя жизнью, танцуют с быками; о том, как мало на самом деле знают глупые археологи, раскопавшие Кносс на главном острове, об истории и мифах Крита. Но вместе с тем она пела ему песни о любви, время от времени прерываясь, чтобы предложить Папе свой бокал вина и ласково поцеловать.

Внезапно она вздохнула.

— Любовь моя, любовь моя! — воскликнула она. — Я была в восторге, я была околдована! Но мне нельзя забывать — и ты сам не должен позволять мне забывать, — что у меня есть обязанности! Перед банкетом я должна повидать Сарпедона и дать ему инструкции по хозяйству. Он самый верный из моих слуг, и будет обижен, если я пренебрегу им. Кроме того, — она снова поцеловала его, — я должна рассказать ему о нас, чтобы и он мог порадоваться и начать планировать подобающие торжества. Так что одевайся, мой обожаемый, ибо у тебя тоже есть обязанности.

— Йа, — с сожалением ответил Папа Шиммельхорн. — Мне нушно фернуться унд покормить моего Густава-Адольфа. Он храбрый кот. Никакой другой кот не смог бы

На мгновение в нём поселилось сомнение — стоило ли об этом упоминать? Но она лишь восхищённо рассмеялась.

— Убил Твитчгиббета? — воскликнула она. — Неудивительно, что Каспар Гансфляйш выглядел сегодня таким кислым, когда ты делал для меня золото. Иди! Скорее покорми кота, а потом поспеши назад и расскажи мне всё об этом: как мы наконец избавились от этой мерзкой крысы!

— Йа поспешу, фаша сфетлость...

Она тут же заставила его замолчать, приложив палец ему к губам.

— Как ты можешь называть меня так? Я же сказала — ты мой принц. Для тебя я всегда должна быть Филиппой, твоей любовью, твоей душечкой — о, называй меня как хочешь, лишь бы я была твоей!

— Хорошо, сладенькая, — сказал Папа Шиммельхорн, натягивая штаны. — Йа поспешу унд покормлю Густава-Адольфа, унд, мошет быть, почищу дер кошачий лоток, унд скашу моим кискам, что сегодня фечером не фернусь.

На мгновение её глаза сузились. Затем она рассмеялась — тем смехом, которым могла бы рассмеяться Гера, услышав о внеолимпийских похождениях Зевса, и сделала в уме пометку добавить ещё одно распоряжение к тем, что готовила для Сарпедона Мавронидеса.

Они поцеловались ещё раз, и он поспешил к себе, с облегчением обнаружив, что Ники и Эмми ушли. Его встретил лишь Густав-Адольф, причём без всякого энтузиазма.

— Где тебя черти носили, приятель? — проворчал он по-кошачьи. — Впрочем, можешь не отвечать. — Он принюхался. — Будто сам не знаю! А я тут торчу один, и хоть бы одна завалящая трёхцветная кошечка для компании появилась. Ха! Если это вся твоя благодарность, то с этого дня сам лови своих проклятых крыс!

Папа Шиммельхорн изо всех сил старался его умаслить: вновь повторил, какой он великолепный героический кот, и объяснил, что сама принцесса со временем придёт погладить его и сказать ему это лично. Затем скормил коту огромную порцию сырой печёнки, почистил лоток и вызволил Хамфри из бутыли.

Гомункул сгорал от любопытства, желая узнать, как подействовало зелье. Он подался вперёд в своём крошечном кресле, пока его друг-великан излагал ему лишь слегка сокращённый, почти поминутный отчёт о случившемся. Малыш хлопал в ладоши, услышав о создании золота и посрамлении мейстера Гансфляйша, и буквально подпрыгивал на месте, когда Папа Шиммельхорн описывал, как раздавил ампулу под носом у принцессы. Однако по мере того, как повествование перемещалось из лаборатории в салон, а из салона в спальню и в постель, гомункул начал проявлять явные признаки беспокойства. Наконец, когда рассказчик сделал паузу между описаниями любовных раундов, он вставил тревожный вопрос.

— Простите меня, добрый мейстер Шиммельхорн, — сказал он, — но сколько именно капель последнего ингредиента вы добавили в зелье?

— Ну, три, — бодро ответил Папа Шиммельхорн. — Поскольку принцессин не такая маленькая, как деффочка хом-ункл-юс, йа дал ей побольше.

— Кровь господня! — вскричал Хамфри. — Сударь, чудо, что она вообще выжила! Этого хватило бы — да что там, даже с лихвой! — чтобы вернуть к жизни бедную мёртвую Клеопатру! Молю вас, будьте осторожны, ибо теперь бог весть, что она выкинет, в чём я вас искренне заверяю! Я трепещу при одной мысли об этом. И ради всего святого, никому не говорите обо мне — даже ей, о, особенно ей! Никогда не забывайте, что она языческая жрица!

— Не беспокойся! — усмехнулся Папа Шиммельхорн. — Йа обешшал не гофорить, так што никто не знает. Но принцессин — милая деффушка, разфе што ф ней многофато перцу, но ф постели это даше хорошо. Ф любом слючае, ничего не случится — мошешь поферить Папе Шиммельхорну. Йа гений.

— Полагаю, тот доктор Фауст, о котором писал Кит Марло, тоже так считал, — уныло отозвался Хамфри.

Папа Шиммельхорн дал ему напёрсток медового бренди, чтобы подбодрить, снова пообещал, что волноваться не о чем, вернул его в бутыль и поспешил обратно к своей принцессе.

Когда он пришёл, Сарпедон Мавронидес как раз собирался уходить. Он почтительно отступил в сторону, пропуская Папу Шиммельхорна. Сарпедон отвесил обоим глубокий, низкий поклон.

— Ваше высочество, — произнёс он, — я позвоню герру доктору Румплеру, как вы приказали, и сообщу ему, что машина по производству золота работает успешно. В остальном, согласно вашим указаниям, я не скажу ему ничего, кроме того, что ему не следует пытаться связаться с вами в течение трёх дней. Остальные ваши распоряжения я выполню немедленно. — Затем, снова поклонившись и пятясь к выходу, он пробормотал: — Доброй ночи, ваши высочества, — и мягко закрыл за собой дверь.

Принцесса тут же обвила руками шею возлюбленного, притянула его к себе так, что их губы соприкоснулись, и прошло немало времени, прежде чем он смог снова глотнуть воздуха.

— Майн готт! Филли, сладенькая, ты слышала, как этот герр Зорба меня назыфает? Софсем как тебя — фысочество. Это што ш получается? Кёниглихе хохейт{14} Шиммельхорн дер Перфый? — Он зашёлся от смеха. — Предстафь только! Фысочество, которое делает часы с кукушкой!

Её смех вторил его хохоту, пока она вела Папу к столу, где их ждала первая смена блюд для банкета, приготовленного Исмаилом. Она усадила его и снова сама налила вино.

— Любовь моя! — прошептала она. — Мой дорогой, бесценный! Конечно, Сарпедон назвал тебя высочеством, ведь отныне ты мой принц. Но нет, ты не можешь быть Шиммельхорном Первым — это было бы неправильно. Как я — принцесса Филиппа, так и тебя должны знать по имени. Ну же, скажи мне, как тебя зовут? — Она снова рассмеялась. — Уж точно ты не можешь быть принцем Папой, и я не могу называть тебя Папой в нашей постели.

Папа Шиммельхорн покраснел. Он в сильном смущении ёрзал ногами под столом.

— Йа... йа не пользофался им с самого детстфа, — признался он. — Когда йа был молодым челофеком, фсе киски гофорили, что оно мне софсем не подходит. Йа... йа даше произносить его не люблю.

Она слегка подалась вперёд, демонстрируя декольте, которое он теперь знал так хорошо.

— Даже для меня? — прошептала она.

Он покраснел ещё гуще прежнего.

— Для тебя, солнышко... для тебя йа... йа его напишу.

Рядом лежал блокнот, в котором она записывала приказы для Мавронидеса. Филиппа передала его ему. Запинаясь, он нацарапал слово. Неохотно протянул листок ей. Она посмотрела на него.

— Произносится как Оугуст, — без всякой необходимости пояснил владелец имени.

—

Папе Шиммельхорну пришло в голову, что Мама, узнай она об этом, весьма скептически отнеслась бы к его внезапному облагораживанию, и особенно к его причинам. Но что-то подсказывало ему, что упоминать об этом было бы неосмотрительно. В прошлом ему всегда удавалось как-то проскользнуть мимо подобных моментов, а сейчас было гораздо проще расслабиться и наслаждаться приятными привилегиями принца.

Они славно пировали, попивая превосходные вина. Окружённые необычайно весёлым Исмаилом и счастливой, как птичка, Ниобой, они изысканно и тонко предавались любви — глазами, кончиками пальцев, шёпотом. Папа Шиммельхорн весьма драматично описал, как Твитчгиббет, должно быть, намеренно оставил окно открытым, надеясь поймать Густава-Адольфа, и как магические знаки миссис Лаубеншнайдер позволили коту обернуть дело в свою пользу. Он рассказал, как вскрывал замки, как убирал улики, и поведал — к её бесконечному удовольствию — о том, что, по его мнению, мейстер Гасси, верно, списал всё это на визит самого дьявола. Однако, помня своё обещание, ни словом не обмолвился о гомункуле.

— Что ж, теперь Каспар Гансфляйш нам больше не нужен, — сказала она. — С тем золотом, что ты нам наделаешь, мы сможем купить весь мир! Этот человек давно мне противен, и теперь мы можем от него избавиться. Но это мы оставим на потом. — Она коснулась его щеки. — Давай предадимся более сладким материям, тем самым, которые — о, так жестоко! — долг заставил нас прервать сегодня днём.

Они ещё посидели за ликёром, пока Ниоба убирала со стола, а Исмаил уносил посуду. Затем, с радостным кличем, принц подхватил свою принцессу на руки и под её чарующий смех отнёс обратно в постель.

На следующее утро, перетерпев завтрак как ещё одну досадную помеху, они снова заперлись до полудня. Они принимали ванну, одевались, уединённо обедали — лишь Ниоба и Исмаил тихо сновали туда-сюда. Затем наступило время первой за день аудиенции — с Сарпедоном Мавронидесом, который радостно сообщил им, что в замке и на острове все в восторге от известия, что принцесса нашла своего героя, что люди с нетерпением ждут, когда он их примет, и уже сейчас готовят свои скромные подношения, а когда придёт время — и жертвоприношения.

Последнее замечание озадачило Папу Шиммельхорна, но так как принцесса выглядела довольной, он решил, что речь идёт о каком-то причудливом и безобидном местном обычае, и не стал задавать вопросов.

Мавронидес также отчитался о звонке доктору Румплеру. Тот, по его словам, сначала пришёл в неописуемый восторг от новостей и предложил немедленно вылететь на Малый Палеон, но в итоге с явной неохотой смирился с волей фройляйн.

— Что касается остальных приказов, ваше высочество, — продолжал он, — я выполнил их в точности. Я сообщил мейстеру Гансфляйшу, что из-за его дурных манер во время трансмутации вы запретили ему вход в лабораторию до особого распоряжения. И хотя по его глазам было видно, как он меня ненавидит, я знал, что он не посмеет ослушаться. Наконец, как вы и просили, я выплатил двум молодым леди причитающиеся суммы вместе со щедрым бонусом, и сейчас они на пути обратно — кажется, в Амстердам.

У Папы Шиммельхорна отвисла челюсть.

— Молодые леди? — выдохнул он. — Ты имеешь ф фиду моих хорошеньких кисок?

— Да, любовь моя, — промурлыкала принцесса. — Думаю, ты согласишься, что они тебе больше не нужны. — Она утешительно провела рукой по его бедру. — А теперь пойдём делать золото вместе.

VIII. Принц Оугуст

Двое дюжих лакеев, которые когда-то притащили мейстера Гансфляйша на болезненную аудиенцию к фройляйн, теперь стояли на страже у дверей лаборатории, защищая вход от него самого. Их пост был усилен разнообразными знаками и символами, весьма похожими на те, что использовала миссис Лаубеншнайдер для защиты Густава-Адольфа от призраков и гоблинов. Они почтительно поклонились, когда принц и принцесса отперли дверь и вошли внутрь, и заверили их, что ни один лазутчик не пытался проникнуть в помещение. Все в безопасности, заявили они, и горячо пообещали, что так будет и впредь.

В течение следующих трёх часов, лишь изредка прерываясь на лёгкие ласки, Папа Шиммельхорн и фройляйн делали золото. Её ничуть не пугали жуткие завывания, сверхъестественные конвульсии и апокалиптические световые вспышки аппарата. Она в восторге хлопала в ладоши каждый раз, когда видела его в действии: предмет, бывший тусклым свинцом всего несколько минут назад, превращался в чистое золото.

— Но почему, — спросила она, — ты ставишь регулятор на такой минимум? Если ты повернёшь его на пятьдесят или, может, на сто, мы наверняка сможем получить гораздо больше золота?

— Ах, если йа это сделаю, — ответил он, — луч будет расходиться, унд... унд... — Описание сложных асимптотических кривых было выше его сил. — Мошет, он разойдётся на милю, мошет, на тфе. Унд то, што он наделает, тоше изменится, унд, мошет быть, это будет опасно. Позше йа сделаю регулирофки. Сейчас мы долшны начать с софсем малого.

Он начал с маленького мешочка с дробью, который нашёл в своей башне, и четырёх кусков свинцовых труб, позаимствованных у Сарпедона Мавронидеса. Затем переработал три свинцовые мортиры шестнадцатого века с таинственными надписями — они давно принадлежали мейстеру Гансфляйшу, и им приписывались магические свойства. Следом в переделку отправились свинцовая ложка и множество мелких свинцовых сосудов, предназначение которых ему было неизвестно, но которыми алхимик очень дорожил. Только когда принцесса лично убедилась, что в лаборатории не осталось ни грамма свинца, она согласилась закончить процесс.

Она восторженно обняла возлюбленного.

— Мой принц, мой король! — воскликнула она. — Своей силой, своей страстью ты очаровал женское естество в моей душе! Теперь же магией своего гения ты покорил во мне всё остальное — принцессу, минойскую жрицу и да, швейцарского банкира! Воистину, любовь и золото — универсальные растворители, и вместе мы создадим ещё больше и того, и другого — гораздо больше! Но скажи мне, не улетают ли часы? Не становится ли поздно, не зовёт ли нас долг?

— Йа, — ответил Папа Шиммельхорн; и часы с кукушкой по его велению пропели часы, минуты и секунды.

Принцесса

— О, пусть они говорят за нас! — сказала она. — Пусть молчат ночью и не прерывают наши бесконечные часы любви! Но теперь... теперь Сарпедон снова ждёт инструкций. Ты пойдёшь со мной?

— Ах, такая честь! — Он с сожалением покачал головой. — Но, крошка Филли, йа долшен пойти наферх покормить майне Густава-Адольфа, унд зайти ф туалет унд посмотреть, где йа могу найти ишшо сфинца на зафтра. — Ему пришла в голову шутка, что, по крайней мере, в «карандаше» его снова предостаточно, но он решил, что это будет неделикатно.

Она сказала, чтобы он не беспокоился о завтрашних запасах: Мавронидес достанет всё, что потребуется. Затем, в сопровождении лакея, нёсшего свежеизготовленное золото в одном из деревянных ящиков мейстера Гансфляйша, проводил её до её покоев. Там, у двери, она буквально влилась в его объятия. Они поцеловались. И он направился в свою теперь уже лишившуюся кошечек башню, где обнаружил, что все следы пребывания Эмми и Ники были тщательно удалены. Папа вспомнил о добрых временах, что они провели вместе. С тоскливым вздохом он потянулся к Густаву-Адольфу, который свирепо уставился на него.

— Значит, они остафили тебя софсем одного, бедный Густав-Адольф? — сочувственно произнёс он. — Ну, не перешифай. Теперь йа принц, скоро фсё наладится, унд ты смошешь убегать, драться с другими котами унд гоняться за хорошенькими черепахофыми кошечками. Но ты долшен остафаться здесь, пока мы не будем точно уферены, што мейстер Гасси для тебя не опасен.

Густав-Адольф отпрянул. Он зарычал и зашипел.

— Старый чёртов лицемер! — проворчал он. — Понравилось бы тебе торчать тут весь день? А если б всё было наоборот, и это я гулял бы по кискам, как мне и положено? И ты только глянь на это! — Он уставился на дверь, ведущую к парапету, которую кто-то по неосторожности оставил закрытой. — Тебе бы понравилось, если бы ты даже в уборную выйти не мог?

Папа Шиммельхорн, разумеется, не говорил по-кошачьи, но суть уловил. Он извинился перед другом и быстро выпустил его на парапет. В то время как сам хозяин уединился в ванной, Густав-Адольф яростно воспользовался своим лотком, вышвырнув наружу достаточно содержимого, чтобы гарантировать неизбежность генеральной уборки. Затем проследовал обратно со всем кошачьим достоинством и хмыкнул:

— Ну что, приятель, чего пожрать дашь?

Спустя полфунта съеденного стейка кот решил, что он отчасти смягчился, и запрыгнул на своё любимое место — на плечо Папы Шиммельхорна. «Но провались я на этом месте, если начну мурлыкать этому старому пройдохе, — подумал он. — Во всяком случае, не сейчас! Это будет ему наукой!»

К этому времени Папа Шиммельхорн уже выпустил Хамфри на дневную порцию медового бренди, и гомункул тревожно расспрашивал его о том, как продвигаются дела.

— Послушайте, мейстер Шиммельхорн, — обеспокоенно говорил он, — на данный момент вы и — если не обидитесь такому определению — ваша возлюбленная, принцесса, кажется, успешно справляетесь с этим мерзким Гансфляйшем. Но будьте осторожны! Ведь не прошло и двух недель с тех пор как он пытался продать свою бессмертную душу Сатане за дьявольское обещание заполучить её в свою постель. И только когда она рассердилась на вас и, казалось, выказала ему благосклонность, он стёр приготовленную пентаграмму, вообразив, что добьётся своего иными средствами — в чём вы, к своему прискорбию, и убедились. Будьте начеку, мой добрый друг!

Папа Шиммельхорн пообещал ему, что мейстеру Гасси ничего не сойдёт с рук. Со смешком он объяснил, что теперь он принц, унд, фозмошно, скоро смошет сам щёлкать пальцами унд гофорить: «Отрубить ему голофу!»

— О господи, спаси нас! — воскликнул Хамфри. — Сир, неужели вы не понимаете, что значит быть принцем на таком языческом острове? Вы хоть представляете, чего могут потребовать от вас их пагубные обычаи?

— Ну, йа слышал истории о том, што иногда у принца есть это, как его… прафо перфой ночи со фсеми этими прелестными кошечками. — Он снова усмехнулся. — Но, мошет, моей принцессин это не понрафится, найн?

— Jus primae noctis — ах, если бы только это! — Маленький Хамфри едва не опустился на колени. — Я умоляю и заклинаю вас — ни на мгновение не ослабляйте бдительность! Надеюсь, вы ещё не женились на ней?

— Шенился? — расхохотался Папа Шиммельхорн. — Не могу. Есть Мама. Мы шенаты уше больше шестидесяти лет. Она бы не одобрила.

В данный момент у него не было ни малейшего желания выпутываться из столь приятной ситуации, но ему пришла в голову мысль, что наличие Мамы в крайнем случае вполне может помочь ему сделать именно это, как он уже выпутывался из других подобных переделок в прошлом. Он изо всех сил старался успокоить страхи Хамфри и убедить его, что они беспочвенны; налил ему лишний напёрсток бренди, чтобы подбодрить, и сыграл с ним партию в шахматы, позволив ему выиграть. Наконец, когда Хамфри выразил обеспокоенность по поводу остатков любовного зелья, он пообещал, что, запечатав его в другую ампулу, надёжно спрячет её в потайное отделение, где Хамфри сам сможет за ним присматривать. Немного успокоившись, Хамфри попрощался с ним до завтра и сказал, что будет молиться о его безопасности. После этого Папа Шиммельхорн уложил его спать, оскорбил Густава-Адольфа, велев ему быть хорошим котиком, и отправился обратно к своей принцессе.

На полпути Папу, к его изумлению, перехватил Исмаил.

— Благородный эфенди! Высочайший и могущественный принц! — начал Исмаил, шепча и бросая осторожные взгляды через плечо, сопровождая их глубокими восточными поклонами и извинениями. — Вы говорили о веществе, которое, по вашему мнению, могло бы вернуть мне мужественность. Эфенди, не могли бы вы послать за ним без промедления, прежде чем… то есть, хотя Аллах милосерден, все люди смертны, и кто знает, что готовит будущее? Если что-то случится, и вы не сможете послать за ним… Вы понимаете, эфенди?

Папа Шиммельхорн, вспомнив, что его первая радиограмма Маме с просьбой прислать партию мутировавшей кошачьей мяты так и осталась без ответа, решил сменить тактику. Он попросил перо и бумагу, которые евнух извлёк из своих одежд.

— Йа напишу ишшо одну радиограмму, — сказал он, — моему фнучатому племяннику, Малышу Антону ф Гонконг. Лутше пусть он попросит Маму прислать дер мяту. — Он написал сообщение, велев Малышу Антону раздобыть мяту тайно и доставить её непосредственно Исмаилу; при этом он посоветовал последнему не беспокоиться о таможенных законах, учитывая огромный опыт

Дав евнуху достаточно денег на оплату радиограммы и предупредив, чтобы тот не отправлял её с Малого Палеона, он пошёл своим путём, чувствуя смутную тревогу. Почему, гадал он, бедный Исмаил так беспокоился, что ему может что-то помешать получить мяту? И почему, если на то пошло, мейстер Гансфляйш и Мавронидес так расстроились всего лишь из-за того, что он упомянул быков? И что имела в виду его маленькая Филли, когда говорила о жертвоприношениях? Но тревога длилась лишь несколько мгновений, уступив место эйфории, вызванной удовольствием, даруемым его княжескими привилегиями.

Так что в течение следующих нескольких дней принц и принцесса самозабвенно занимались любовью и делали золото. Они не обращали внимания на мейстера Гансфляйша, который выглядел ещё более измученным и затравленным, чем прежде. Изредка они встречали его в коридорах — фройляйн разрешила ему по утрам пользоваться лабораторией под строгим присмотром лакеев. Папа Шиммельхорн, будучи на седьмом небе от счастья, изо всех сил старался развеять растущую тревогу Хамфри, усмирял беспокойство Густава-Адольфа, подсовывая ему симпатичную трёхцветную кошечку, которую нашёл для него Мавронидес, и почти не задумывался о том, чем могут быть заняты другие участники драмы.

А другие участники, на самом деле, занимались много чем. Весть о любовной связи принцессы облетела замок в считаные минуты, а Малый Палеон — за считаные часы. Мейстер Гансфляйш, однако — что было мерилом его непопулярности, — ничего не слышал об этом целых два дня. Всё это время он мерил шагами башню, пил слишком много своих невероятных коктейлей, грыз ногти до мяса и гадал, что же он мог такого сделать, что заставило принцессу так внезапно и бесповоротно отвернуться от него. Затем, рано утром на третий день, спускаясь вниз, чтобы пожаловаться Мавронидесу на завтрак, он случайно услышал, как две хихикающие служанки обсуждают не саму связь, а поразительную мужскую доблесть нового принца. Он замер на месте, изумление и ярость захлестнули его тощее тело. С сердцем, бьющимся, как кузнечный молот, он вскрикнул абсолютно ужасным голосом:

— Несчастные женщины, вы говорите правду?

Маленькие служанки, которые позже клялись, что он угрожал им не просто проклятиями, но и живыми змеями, безмолвно кивнули, вскрикнули и бросились наутёк. Алхимик, словно одержимый, почти бегом бросился искать Мавронидеса, чтобы потребовать подтверждения и у него.

Сарпедон Мавронидес, глядя на него с холодным отвращением, отрезал, что это не его дело, и посоветовал ему благоразумно заниматься своими крысами и зловонными снадобьями.

— Ступайте обратно в свою заплесневелую башню! — приказал он. — И не смейте вмешиваться в дела тех, кто выше вас. Принцесса права. Герр Шиммельхорн — муж, подобный тем, кто ковал величие Крита в древние времена. Прочь!

Каспар Гансфляйш развернулся и сбежал. Оказавшись снова в своей башне, он в считаные мгновения решил, что должен делать. Ему нужны были союзники, и он точно знал, где их найти. Сейчас, сказал он себе, самое время завершить сделку, которую он ранее отменил. Он сел за стол и произвёл расчёты для выбора благоприятного часа. Затем достал всё оборудование, приготовленное заранее: чёрные свечи; перевёрнутый крест; черепа и другие реликвии казнённых преступников и самоубийц; особые части жаб; глаза утопленных кошек; а также мерзкие и септические субстанции, которые, по слухам, имели сильное влияние в церемонии, которую он готовил. Он достал свой гримуар — древнюю рукопись, настолько пропитанную злом, что он сам на ночь запирал её под замок. Потом с особой тщательностью начертил пентаграмму. Смело и чётко вписал слова силы и, окружавшие её ужасные имена. Затем, взяв себя в руки, уселся ждать. Принесли ужин. Слуга постучал и оставил его прямо за дверью. Гансфляйш занёс его внутрь, кое-как поковырявшись в еде. Наступила ночь. Он зажёг одну длинную чёрную свечу и при её свете очень тщательно отрепетировал процедуру, которой должен был следовать. Была почти полночь, когда он почувствовал, что наконец всё готово. Он зажёг свечи. С горящими глазами, облачённый в ризы с надлежащими знаками и символами, он начал призывать силы тьмы, выкликая имена, которые должны быть непроизносимыми, и произнося слова силы, которых страшился даже сам. Выкрикивая их всё более резким и властным голосом, он шагал вокруг пентаграммы. Так продолжалось пять минут, десять, двадцать, двадцать пять…

И ничего не произошло.

Демоны не выли. Проклятые души не визжали и не скулили. Никакая грозная сущность не появилась внутри пентаграммы. Даже малейшего облачка мефитического дыма не возникло в знак того, что силы, с которыми он пытался связаться, откликнулись на его призыв. Даже чёрные свечи горели ровно и тепло, вместо того чтобы чадить и мерцать, как им полагалось.

Впадая во всё больший испуг, гнев и истерику, он продолжал ещё четверть часа. Единственным ответом — и он даже не был в нём уверен — было периодическое ровное, прерывистое гудение, очень похожее на сигнал «занято» в телефоне.

Очевидно, там внизу никто не хотел с ним разговаривать.

Какое-то время он бушевал, громко виня во всём Твитчгиббета и собственную опрометчивую поспешность с отменой наполовину согласованного контракта. Затем задумался о других способах навредить Папе Шиммельхорну и отомстить женщине, которая — принцесса она или нет — осмелилась предать величайшего алхимика Европы. Магия, как он знал, почти наверняка окажется бесполезной против Филиппы Теофрасты Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм, учитывая её происхождение, знания и невероятный интеллект. То же самое касалось и таких средств, как яд — даже если направить его против столь незначительной персоны, как Густав-Адольф, — ибо её власть на Малом Палеоне была весьма реальной, и без мощной поддержки он не хотел сталкиваться ни с ней, ни с теми причудливыми древними обычаями, которые она контролировала.

Он бился над вопросом до рассвета — и его осенили два вдохновения. Первое было простым. Под предлогом покупки необходимых материалов для нового и очень прибыльного проекта (Каспар сказал себе, что всегда сможет что-нибудь выдумать, если его спросят), он отправится завтра на Крит и из безопасного телефона-автомата позвонит герру доктору Румплеру и расскажет ему о катастрофическом романе фройляйн и неминуемой угрозе финансовым интересам банка Румплера. А затем предоставит природе — швейцарской банковской природе — действовать своим чередом.

Второе вдохновение предполагало гораздо более сложные и тонкие меры. Мейстер Гансфляйш обхватил себя руками, думая об этом, и чуть ли не приплясывал, планируя дело. Значит, Сатана не хочет покупать его душу или ломается? Что ж, есть и другие силы, к коим можно обратиться, и которые

У Готфрида Румплера, тем временем, появились собственные проблемы. Когда фройляйн, к его великому изумлению, обратилась к нему за помощью в «деактивации» Папы Шиммельхорна и сама перевела их отношения на уровень обращения по имени и общения мужчины с женщиной, а не банкира с банкиром, он почувствовал, что если и не попал на седьмое небо, то хотя бы получил разрешение заглянуть во врата. С того момента и до тех пор, пока не позвонил Мавронидес — Мавронидес, а не фройляйн — с радостной вестью о том, что Папа Шиммельхорн добился успеха, и с шокирующим сообщением, что ему не следует звонить ей по крайней мере три дня, он давал волю своему воображению. По ночам, ложась в постель, он не мог думать о своей petite amie, так как его железы постоянно напоминали ему о глазах Гогенхайм, грудях Гогенхайм и всех прочих чудесах анатомии Гогенхайм. Он засыпал только для того, чтобы видеть во сне, как и прежде, что преследует её в бесконечных золотых лабиринтах — с той разницей, что теперь он её догонял. Дошло до того, что его Бригитта, дуясь и смертельно обижаясь, прямо заявила, что ему пора к психиатру. Но затем Мавронидес несколькими холодными словами разбил все его надежды.

В то время как мейстер Гансфляйш страдал и неистовствовал в своей башне, всё ещё не зная о том, что произошло, герр Румплер, в равной степени пребывая в неведении, испытывал муки, которые, будучи, возможно, менее драматичными, были не менее болезненными. Очевидно, что-то пошло не так. Он пытался убедить себя, что, возможно, она просто ждёт подтверждения первоначального успеха, и когда оно будет получено, сама позвонит ему так же тепло, как раньше, и вызовет на Малый Палеон, чтобы они могли разделить радость. Но он в это не верил. Совершенно обезумев, он даже совершил ошибку в простой деловой транзакции, чего никогда раньше не случалось, и начал беспокоиться, что, возможно, фройляйн теперь, когда золотовар и его устройство в её руках, планирует как-то захватить всё дело в свои руки. Это было почти выше человеческих сил.

Затем, на третий день, прежде чем он успел позвонить на Малый Палеон, ему самому позвонил Каспар Гансфляйш.

Мисс Экстром, которую всё больше беспокоило душевное состояние её работодателя, приняла звонок. Нет, она не уверена, что герр доктор свободен. Она узнает. Как его представить?

Мгновение она слушала.

— Это кто-то по имени Каспар как-то-там, — сказала она доктору Румплеру. — Звучит действительно странно, и он ужасно чем-то расстроен. Говорит, что звонит откуда-то с Крита. — Она поморщилась и посмотрела на трубку, которая, прикрытая её ладонью, всё ещё издавала звуки. — Хотите, я скажу ему, что вы улетели в Стокгольм или ещё куда-нибудь?

— Нет, нет! — вскричал банкир. — Я приму вызов. Только дайте мне мгновение, чтобы… чтобы собраться с мыслями!

Мисс Экстром снова взяла трубку, прервав утверждения мейстера Гансфляйша о том, что он величайший алхимик Европы и что с ним обходятся жестоко и несправедливо, и твёрдо сказала ему, что хотя герр доктор чрезвычайно занят, он скоро с ним поговорит.

Доктор Румплер, теперь убеждённый, что на Малом Палеоне произошло нечто по-настоящему ужасное, заставил себя откинуться в кресле и принять свой обычный величественный вид. Он подал знак мисс Экстром переключить звонок.

— Да, — сказал он, — это доктор Румплер, я слушаю. Вы хотели поговорить со мной?

На другом конце провода мейстер Гансфляйш издал странный звук — не то радостный визг, не то задушенное рыдание.

— Герр доктор, герр доктор! — вскричал он. — Вы даже представления не имеете, что произошло. Я расскажу вам — я, величайший алхимик Европы, да что там — всего мира! Это ваше трижды проклятое создание Шиммельхорн, это он посмел делать золото неортодоксальными методами!

— Но если он и вправду получил золото, — прервал его банкир, — то разве это имеет какое-то значение?..

— Значение? — взвизгнул Гансфляйш. — Имеет ли это значение? Я скажу вам, какое значение это уже возымело! Он соблазнил нашу принцессу, нашу жрицу, вашу коллегу, фройляйн фон Гогенхайм, потомка Золотого Доктора, Парацельса! Они уже три дня кряду валяются в её постели. Теперь она провозглашает его своим принцем, своим героем! Допустим, он — вероятно, обманным путём — произвёл немного золота. Что, по-вашему, станет с вашей финансовой долей теперь, герр доктор банкир Румплер? — Он издал жуткое хихиканье. — Где окажетесь вы, когда она возведёт его на трон здесь, на Малом Палеоне? Когда она выйдет за него замуж по своим гнусным языческим обрядам?

Доктор Румплер вцепился в телефонную трубку так, словно она могла извернуться и ужалить его.

— Нет, нет! — прохрипел он. — Замуж? Это невозможно! Это… это будет незаконно! Шиммельхорн уже женат! Я знаком с его супругой! Она этого никогда не допустит — никогда!

— Незаконно? — ответил ему сверхъестественный смех Гансфляйша. — Она не допустит? Герр доктор, такие вещи ничего не значат на Малом Палеоне, где наша принцесса правит столь же абсолютно, как любой цезарь или царь!

— Но… но как он мог соблазнить её? Неужели вы, мейстер Гансфляйш, забыли, что мы сделали его абсолютным импотентом? Вы ведь сами приготовили то снадобье?

— Да, — горько ответил алхимик, — да, я действительно это сделал. Но по её просьбе я также приготовил мгновенное противоядие, которое она забрала себе. А потом… потом… — Его голос сорвался. — Она сошла с ума, герр доктор, совершенно обезумела! Это единственное объяснение. Должно быть, это случилось, когда она впервые увидела золото, созданное этим монстром. Она безумна! Она считает его олимпийцем, полубогом! Особенно после того как дала ему антидот. Уже сейчас Мавронидес занят подготовкой всевозможных церемоний, на которых Шиммельхорн будет официально представлен всем её подданным! Что вы можете с этим поделать, герр доктор? А ну-ка, ответьте мне на это!

Доктор Румплер не мог ответить. Он хватал ртом воздух. Его глаза угрожающе выпучились. В мозгу вспыхивали сменяющие друг друга картины: Папа Шиммельхорн и его Филиппа, радостно отрабатывающие все приёмы любовной борьбы, и они же вдвоём, каким-то образом умудрившись обвести банк Румплера вокруг пальца и лишив его законной доли, радостно прибирают к рукам весь мировой рынок золота. Трудно было сказать, какая

— Что я буду делать? — взревел он, вскакивая на ноги. — Я скажу вам, Гансфляйш! Я, Готфрид Румплер, не просто банкир! Я ещё и полковник нашей швейцарской армии! Мне потребуется несколько дней, чтобы составить план — возможно, даже три или четыре, — и тогда я предприму немедленные меры. Я лично прибуду на Малый Палеон. Я возьму с собой своего адъютанта, герра Грундтли. А также привезу величайшего из наших швейцарских психиатров, ибо — как вы верно заметили — очевидно, что фройляйн потеряла рассудок, подхватила какое-то серьёзное душевное заболевание. Не бойтесь, мейстер Гансфляйш, всё будет… э-э… улажено. Да, именно так. Можете верить моему слову!

Мейстер Гансфляйш издал пустой смешок и повесил трубку, даже не попрощавшись, оставив доктора Румплера в состоянии полного смятения. Тот принялся мерить кабинет шагами. Что-то подсказывало ему, что Каспар Гансфляйш, каким бы сумасшедшим он ни казался, сказал чистую правду, и всё же Румплер не решался в это поверить. Он попросил мисс Экстром принести ему большой бокал коньяка и выйти из комнаты. Усевшись за стол, он набрал личный номер фройляйн. Ответила ему Ниоба, причём очень холодно. Да, она посмотрит, не пожелает ли принцесса поговорить с ним. Он ждал. На заднем плане слышался раскатистый мужской смех, вызывавший крайнюю тревогу. Ожидание затянулось, и когда фройляйн наконец подошла к телефону, он обнаружил, что весь взмок.

— Добрый день, дорогая Филиппа, — проворковал он, стараясь максимально придерживаться тона их предыдущего разговора. — Вы просили меня не звонить три дня, и я не звонил. Полагаю, к этому времени вы уже подтвердили подлинность великого открытия герра Шиммельхорна?

— О, герр доктор! — ответила она. — Так это вы. Нет, мы не нашли необходимости что-либо подтверждать, но зато потрясающе проводим время. Каждый день мы делаем золото, несколько образцов которого я вышлю вам в ближайшее время, но также, мой дорогой финансовый друг, ах! — также мы занимаемся любовью!

— Занимаетесь… э-э, любовью? — с трудом выдавил он, будто его не предупреждали.

— Да, майн герр, это идиллия. Днём и ночью! Никогда со времён Гомера, со времён великого древнего Крита не было столь грандиозных любовных утех! — За этими словами последовал её прелестный смех, которому эхом вторил весёлый мужской хохот.

— Но моя Филиппа! — в тоске воскликнул он.

— Я не ваша Филиппа, — презрительно ответила она. — Наше партнёрство носит чисто коммерческий характер, майн герр. Я — его Филиппа, так же как он мой принц, будущий супруг, с которым я стану править Малым Палеоном, и мой напарник-жрец в священных древних обрядах, которые я унаследовала и которые мы храним. Занимайтесь своей бухгалтерией, герр Румплер, и не суйте нос в мои частные дела, слышите? Золота будет предостаточно, чтобы вы были счастливы, я вам обещаю!

— Н-н-но вы же сами швейцарский банкир!

— Да, — сказала она. — Да, это так. Но прежде всего я женщина, а затем — принцесса и жрица, как вам хорошо известно. Когда-то я верила, что швейцарский банкир во мне стоит на первом месте, но теперь, — её смех зазвенел, и послышался отчётливый звук сочного поцелуя, — больше нет! Я прозрела, мой коллега!

Связь прервалась, и целую минуту доктор Румплер стоял, уставившись на трубку, словно под гипнозом. Затем он снова начал мерить кабинет шагами. Очевидно, алхимик был прав. Фройляйн действительно лишилась рассудка. Иметь (незаметно) маленькую интрижку или даже забавляться (ещё более незаметно) с какой-нибудь хорошенькой кошечкой — это одно. Но замужество! Замужество было столь же священным — или, по крайней мере, почти столь же священным, как номерной счёт в банке Румплера. К тому же она влюбилась не просто в человека недалёкого ума (каким бы гением он ни был в подсознании), не просто в дряхлую развалину (независимо от его хвалёной пылкости), а в человека, который для любого непредвзятого ума был во всех отношениях ниже Готфрида Румплера. Ей требовалось лучшее психиатрическое лечение, какое только можно получить за деньги. Но, разумеется — на этом моменте он прервался, чтобы вызвать мисс Экстром и потребовать бутылку бренди, — заставить её согласиться на это лечение будет задачей не из лёгких. Кроме того, наличие реально работающей машины по производству золота делало многие общепринятые процедуры решительно нецелесообразными.

В течение двух часов разум доктора Румплера боролся с угрозами и мрачными сторонами этой ситуации, придумывал один безумный сценарий за другим только для того, чтобы их отвергнуть, перебирал людей, которых можно было бы привлечь как союзников, и неизбежно нашёл единственный подход, дающий хотя бы слабую надежду на успех. Наконец, когда день уже клонился к вечеру, он прекратил борьбу и позвонил Маме Шиммельхорн.

Когда зазвонил телефон, Мама Шиммельхорн как раз усаживалась за тщательно приготовленный ланч, состоящий из консоме, лёгкого салата из морепродуктов, пюре из шпината, и пулярок, фаршированных артишоками, грибами и грецкими орехами. Она только что усадила прибывших к ней в гости миссис Хундхаммер и миссис Лаубеншнайдер, предвкушая порцию местных сплетен, хотя после отъезда мужа они казались какими-то пресными.

— Проклятый телефон! — проворчала она. — Фсегда зфонит, когда садишься за стол, нефашно где! Унд наферняка это опять кто-то хочет фсучить пылесос или страхоффку — предстафьте только, ф моём-то фозрасте!

Она дошла до аппарата и схватила трубку, полная решимости высказать всё, что о них думает.

— Йа! — рявкнула она. — Это миссис Шиммельхорн, унд йа ничего не хочу покупать… — Она внезапно замолчала, прислушалась, а затем совсем другим тоном произнесла: — Ах, герр доктор! Как мило, што фы зфоните. Мошет, сообшшите мне нофости о моём старом козле унд о том, как он себя федёт, — она злорадно хмыкнула, — с карандашом без дер стершня?

За обеденным столом миссис Хундхаммер и миссис Лаубеншнайдер навострили уши; Мама Шиммельхорн, догадавшись об этом, изящно прикрыла ногой дверь в прихожую. Она была поражена, услышав стон герра доктора Румплера.

— Што такое? — спросила она. — У фас што, несфарение?

Доктор Румплер застонал снова, подыскивая нужные слова.

— Дорогая леди, — сказал он, — моя дорогая миссис Шиммельхорн. О, если бы это было только оно! Должен сообщить вам, что мы столкнулись с серьёзными трудностями. Ваш муж добился успеха. Он получил золото…

— Это ошень хорошо! — вставила Мама Шиммельхорн. — Теперь мы смошем построить шпиль для церкфи, фыше, чем даше у методистофф.

— Да, да, он у

— Опять голые женшшины? — прошипела она. — Это нефозмошно! С карандашом без дер стершня, как он мошет?..

Мучительно напряжённый ум Готфрида Румплера выдал ему яркую, полноцветную картину одной совершенно особенной голой женщины. Он застонал ещё глубже.

— Дорогая леди! — воскликнул он. — Эта связь, предупреждаю вас, крайне серьёзна. Видите ли, речь идёт не об… э-э, островных девчонках. Это связь с моей коллегой, коллегой по банковскому делу, моей напарницей в этом проекте.

Мама Шиммельхорн была возмущена.

— Что за чушь! — вскричала она. — Фсю шизнь Папа гоняется за голыми женшшинами, но малшики?.. Йа фам говорю — никогда! Да ишшо шфейцарский банкир! Никто не поферит!

— Дорогая фрау Шиммельхорн, — простонал доктор Румплер, — вы всё ещё не понимаете… мой партнёр — женщина!

— Женшшина — шфейцарский банкир? — недоверчиво выдохнула она. — Шфейцарские банкиры — это фсегда только мушшины.

— Увы, уже нет! Со времён женской эмансипации всё изменилось. Она очень компетентный и успешный швейцарский банкир.

— Унд теперь мой старый козёл гоняется за ней, не так ли? Но как, без стершня-то?

— Дорогая леди, дело не столько в том, что он гоняется за ней. Это она безумно в него влюбилась. Она сама дала ему противоядие. Вы даже представить себе не можете, с какой ужасной ситуацией мы столкнулись. Мы должны как-то спасти и его, и её!

— Спасти его? — фыркнула Мама Шиммельхорн. — Дошдаться не могу, когда доберусь до него со сфоей парасолей!

— Значит, вы приедете и поможете нам? Сможете вылететь в Швейцарию прямо сейчас? Дорогая леди, мой самолёт заберёт вас завтра…

— Прямо сейчас? — рявкнула она. — Йа не могу уехать прямо сейчас. Йа не могу уехать, пока Малыш Антон не прибудет сюда. Через тфа дня он фылетает из Гонконга, унд йа обешшала ему быть здесь. Но, мошет быть, он поедет со мной ф Шфейцарию. Папа его любит, мошет, он чем-то помошет.

Готфрид Румплер хорошо помнил Малыша Антона. Он вздохнул почти с облегчением. Ему-то уж точно можно доверять — особенно теперь, когда фирма «Пенг-Плантагенет» стала клиентом банка Румплера. Он понял, что объяснить истинное положение дел Антону будет куда проще, чем Маме Шиммельхорн.

— Спасибо, дорогая леди, — пылко сказал он, сверяясь со своими сложнейшими наручными часами, выставив на них гонконгское время. — Это отличное предложение. На меня этот молодой человек произвёл большое впечатление, и я позвоню ему сегодня вечером и всё расскажу; тогда вы сможете обсудить это подробно во время полёта.

Он ещё раза два поблагодарил её, торжественно пообещал передать Папе Шиммельхорну угрожающее послание от неё и попрощался. Следующие несколько часов — до одиннадцати, когда, по его расчётам, было подходящее время для звонка в Гонконг, — он изводил себя беспокойством, воображая всевозможные болезненные сцены с участием фройляйн и её любовника. К счастью, он без труда дозвонился до Малыша Антона и гораздо легче, чем ожидал, объяснил суть дела. Впрочем, хоть Малыш Антон и хихикал над историей про «карандаш без стержня», восторженно присвистывал при описании Румплером фройляйн и проявлял живой интерес к истории и обычаям Малого Палеона, он не мог обещать ничего определённого, кроме того, что постарается приехать, если дела Пенг-Плантагенет не помешают ему в этом. Когда он попрощался с доктором Румплером и повесил трубку, в его голосе прозвучала мечтательная нотка.

— Принц Папа! — повторял он снова и снова. — Кто бы мог подумать? Вот уж точно, он всегда выходит сухим из воды!

Что касается Мамы Шиммельхорн, то она положила трубку с той железной решимостью, которую всегда проявляла в подобных обстоятельствах, и по выражению её лица две подруги поняли, что лучше ни о чём её не расспрашивать. Она пододвинула стул. Села. Изящно расправила салфетку.

— Ну, — наконец сказала она, — опять фсё то ше самое. Ишшо одна голая женшшина. Унд теперь Малыш Антон унд йа долшны ехать через фесь сфет ф дер Шфейцарию. Ну, Папа… погоди у меня! — Она мрачно улыбнулась про себя. — А теперь, миссис Лаубеншнайдер, фы собирались рассказать мне фсё про Дору Гроссапфель унд то красное бикини…

***

Тем временем мейстер Гансфляйш следовал планам, которые так тщательно подготовил накануне вечером. Сразу же после звонка Готфриду Румплеру он сделал ещё один, своему бывшему коллеге, трансильванцу. Тот ещё мальчишкой до войны серьёзно подозревался в вампиризме, во время войны был известным, внушающим страх коллаборационистом, а после того как его страна оказалась за железным занавесом, сумел пролезть на высокий пост главы государственного психиатрического учреждения. Этот звонок занял гораздо больше времени, а разговор пришлось вести в исключительно осторожных и завуалированных выражениях, чтобы многочисленные прослушиватели из секретной полиции не смогли разгадать его истинный смысл. К счастью, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами, трансильванец в своё время написал диссертацию, полностью опровергающую и осуждающую алхимию с позиций ортодоксального диалектического материализма. Делая тонкие отсылки к этой работе, мейстер Гансфляйш сумел сообщить ему — не вдаваясь в подробности, — что на горизонте маячат великие открытия и что он сам (исключительно из общеизвестной любви к социализму и диктатуре пролетариата, ну и, разумеется, за соответствующее вознаграждение) может гарантировать, что они никоим образом не пойдут на пользу капиталистическому империализму.

На этом этапе дело приняло более сложный оборот. Трансильванец прервал разговор, чтобы позвонить по другой линии, пока мейстер Гансфляйш нервно ждал. Затем он сообщил алхимику, что, как они оба согласны, всё это — суеверная чепуха и что ему следует избавиться от безумной мысли, будто такими средствами можно чего-то достичь. Возможно, предположил он, его старый друг Каспар слишком много работал, вдыхая ядовитые испарения своих печей и флаконов? И не будет ли отличной идеей взять короткий отпуск, всего на день-два, скажем, в Афины, где его знакомый гид — очаровательная девушка! — с радостью покажет ему чудеса Акрополя и Парфенона?

Мейстер Гансфляйш спросил, как он сможет её найти.

Трансильванец хмыкнул.

— Не беспокойтесь, дорогой мой. Просто будьте завтра утром на борту самолёта. Она встретит вас в аэропорту. Полагаю, вы всё ещё носите тот же костюм, верно?.. Хорошо, хорошо. Я опишу вас ей. Она без труда узнает. И не волнуйтесь. Ваш маленький отпуск окупится. Он пойдёт вам на пользу, обещаю.

Надеясь, что

Мавронидес, не проявив ни капли любопытства, высокомерно ответил, что его присутствия или отсутствия никто не заметит, предостерёг от безрассудных трат и велел не торопиться с возвращением.

Кипя от обиды из-за пренебрежения, но в восторге от того, как продвигаются дела, алхимик занялся нехитрыми приготовлениями. Работая допоздна, он постарался сделать как можно более точное описание золотодобывающей машины папы Шиммельхорна, перечислив все её части по памяти и на основании копий списков покупок, и дал максимально ясное словесное описание явлений, сопровождавших её работу. Он также извлёк из тайника маленькое, некогда бывшее свинцовым рыболовное грузило Мавронидеса, которое папа Шиммельхорн в рассеянности оставил на полу после трансмутации. Затем он для видимости составил собственный список покупок, упаковал свой жалкий саквояж, стряхнул пыль с жёлтых туфель и лёг спать, предвкушая месть. Во сне сам Сатана предлагал ему принцессу, полностью обнажённую и распластанную на выдубленной коже Папы Шиммельхорна.

Он проснулся рано, доехал с Исмаилом до пристани и уговорил ворчливого лодочника переправить его на главный остров как раз вовремя, чтобы успеть на первый рейс в Афины. Там он огляделся. Никого, кто подходил бы под описание «очаровательной девушки» его трансильванского коллеги, видно не было. Однако он заметил, что за ним пристально наблюдает очень крупная женщина неопределённых лет с волосатыми ногами и заметно выраженными вторичными мужскими признаками, которая больше походила на неприятного вида тюремную надзирательницу, чем на туристического гида. Вскоре её глаза сузились, и она, сделав почти незаметный жест двум коренастым, невыразительным типам — явно агентам секретной полиции в штатском, — подошла к нему. Она улыбнулась, обнажив рот, полный угрожающих зубов, и спросила:

— Вы есть милый турист, сэр? Да? Возможно, вы хотеть видеть Парфенон, Акрополь, а также те места, где греческие господа, может быть, прогуливали своих мальчиков?

Затем, уголком рта, прошептала:

— Мейстер Каспар Гансфляйш, да?

— Да, — ответил алхимик и назвал имя своего трансильванского друга.

— Тогда вам хотеть подкрепиться, не так ли? — заявила матрона. — Моё имя не важно. Можете звать меня Хульда. Мы идти в прекрасный ресторан, в частный дом. Вы даже не платить. Это — ха-ха! — за счёт заведения. — Она поманила пальцем своих спутников и схватила мейстера Гансфляйша за руку. — Теперь идём со мной, да. Кушать, кушать.

Алхимик не был голоден, но решил, что всё это, вероятно, входит в протокол заговора, и кроме того, он ничего не мог с этим поделать. Он пошёл следом. У терминала их ждало такси. Они сели внутрь. Другое такси за ними подобрало сопровождающих. Хульда бесцеремонно сжала его колено.

— Совсем скоро, — пообещала она, — у вас быть хороший полный живот, да, как у меня.

Водителю не нужны были указания. Он пробирался сквозь узкие улочки, мчался по широким бульварам и въехал в ту часть города, которая выглядела так, будто в своё время в ней укрывались спартанские шпионы и троянские террористы. Такси остановилось перед особенно зловещим заведением с мухами на витрине и треснувшей вывеской, гласящей, что внутри подают еду.

— У нас есть отдельный комната, очень мило, — провозгласила Хульда, вытаскивая его из машины.

Они вошли в царство запахов и теней; их провели через толпу едоков в комнату, отгороженную занавеской, где и сели. Затем пришли официанты, заваливая мейстера Гансфляйша бараниной и пловом, виноградными листьями и кислым вином, и прочим яствами, которые он даже не мог опознать. Хульда, чтобы подбодрить его, поглощала огромные куски этой снеди и настаивала, чтобы он делал то же самое, пока, наконец, не смог больше съесть ни кусочка. Гансфляйш несчастно рыгнул.

В этот момент, словно по сигналу, вошли ещё двое мужчин. Один был высоким, измождённым и жилистым, с бледными, пустыми глазами. Другой, с бритой головой, напоминал андроида из второсортного кино. Они сели за стол, уставившись на мейстера Гансфляйша.

Высокий мужчина подался вперёд.

— Рассказывай, — сказал он. — Всё.

И мейстер Гансфляйш, набитый едой, как страсбургский гусь, и вконец запуганный, сделал то, что ему велели. Он не говорил об алхимии, за исключением пренебрежительных упоминаний о ней как о хобби фройляйн. Он ложно подчёркивал, что его собственная подготовка — сугубо современная и научная, и внушал мысль, что хотя подсознательный гений Папы Шиммельхорна подлинен, он бы никогда не сдвинулся с мёртвой точки, если бы не солидные ноу-хау Гансфляйша. Что же касается странных обычаев Малого Палеона и жреческой роли фройляйн, он с презрением отмахнулся от них как от грубого суеверия, которое, впрочем, вполне может послужить полезной цели.

Время от времени, пока он говорил, высокий мужчина прерывал его острыми вопросами, а его спутник-андроид записывал всё на мини-диктофон. Но по-настоящему тот заинтересовался лишь тогда, когда мейстер Гансфляйш достал золотое грузило и передал ему для осмотра. Он потребовал полный список компонентов устройства Папы Шиммельхорна, затем принялся задавать дотошные вопросы о выращивании его основного кристалла, задействованных электрических величинах, измерительных приборах и механических устройствах, управляющих его работой, а также о явлениях, которые происходили при включении.

Каспар Гансфляйш, заикаясь, объяснил, что, хотя его роль в конструировании была решающей, Папа Шиммельхорн вёл себя настолько скрытно, что многие детали остались неизвестными даже ему.

Высокий мужчина впился в него взглядом.

— Что ж, это не важно, — заявил он. — Важно то, насколько оно велико и можете ли вы им управлять?

Алхимик ответил, что всё устройство смонтировано на изолированном пластиковом основании размером примерно четыре на семь футов, что ни в одной точке его высота не превышает пяти футов и что он является экспертом в управлении им, поскольку Папа Шиммельхорн обучил его и позволил наблюдать за всей процедурой. Он также неправдиво добавил, будто сам пользовался им в отсутствие изобретателя.

Они просмотрели все эти пункты несколько раз, пока, наконец, высокий мужчина не остался доволен. Он жестом указал своему спутнику, и тот дал мейстеру Гансфляйшу маленький будильник.

— Это не часы, — заявил он. — Это очень секретный, крайне эффективный прибор для связи с нами. Вы должны ждать, пока почти все в замке не уйдут. Это произойдёт ночью, в то время, когда вы точно окажетесь уверены, что они будут отсутствовать как минимум три

Мейстер Гансфляйш злорадно потёр руки.

— Понимаю, товарищ! — произнёс он. — О, я всё понимаю — и знаю то самое время. Это связано с фазами луны, когда они собираются провести самый важный из своих ужасных языческих фестивалей. И будут моменты, когда в замке никого не останется. В какой-то момент они окажутся на другом конце острова, где большой курган над... над Лабиринтом, со всеми этими руинами. Иногда они совершают туда паломничества и идут туда со своими жертвами. О, у нас будут возможности, товарищ, ещё какие! И когда придёт время, я притворюсь, что очень болен, и буду ждать вас. — Он оскалил зубы, как Твитчгиббет. — О, я едва могу дождаться!

— Вы будете ждать очень терпеливо, — отрезал высокий, — и я бы посоветовал вам не давать никому знать, что вы чего-то ждёте. Постарайтесь вновь втереться в доверие к этому человеку Шиммельхорну и к швейцарской капиталистке. На этом всё. А теперь Хульда покажет вам знаменитые достопримечательности Афин, и вы поднимете побольше шума вокруг своих покупок, чтобы никто не заподозрил неладное.

Мужчины вышли через заднюю дверь, и Хульда снова вывела мейстера Гансфляйша на улицу. Весь оставшийся день она таскала его от одной знаменитой руины к другой, из одного магазина в следующий, а когда настало время ужина, повела в новый ресторан, который был, пожалуй, ещё хуже первого. Наконец они отправились в отель, где алхимик отклонил её товарищеское предложение разделить постель.

На следующее утро, когда он проснулся, её уже не было; он провёл ещё несколько часов, нарочито расхаживая по магазинам, после чего сел на дневной рейс обратно на Крит.

«Ах, ах! — твердил он себе во время полёта. — Как же мне повезло, что я не смог продать душу в самом начале пути! О, я отомщу сполна. Товарищи щедро вознаградят меня. Они осыплют меня медалями и сделают академиком. Я стану всемирно известным! Разумеется, я стану директором собственной лаборатории. Вероятно...»

В аэропорту его ждал сияющий Исмаил. Он сообщил, что мистер Мавронидес прислал его специально, так как принцесса отдала приказ: после ужина все обитатели острова должны явиться во внутренний двор замка, где им будет официально представлен его высочество принц Оугуст, и где им позволят поднести дары и выразить своё почтение.

— Его высочество кто?! — глупо проворчал мейстер Гансфляйш.

Исмаил расплылся в широчайшей улыбке.

— Его высочество эфенди, — ответил он, — великий эфенди Шиммельхорн, который обещал вернуть мне мужскую силу. Идёмте, такси ждёт. Нам нужно спешить!

Церемония, на которой принц Оугуст должен был предстать перед своими восторженными подданными, была тщательно и с любовью подготовлена персоналом замка под присмотром Сарпедона Мавронидеса. Перед главными дверями, на помосте, возвышался трон принцессы; рядом с ним, лишь чуть ниже, стоял другой — не менее пышный и даже более массивный, извлечённый по такому торжественному случаю из кладовой. По обе стороны свисали гобелены и знамёна, а от самих тронов во двор, где предстояло собраться простому народу, тянулся пурпурный ковёр.

Принц и принцесса пировали вдвоём, попивая вино из золотых кубков, которые принц собственноручно изготовил этим же утром. Они целовались и шептали друг другу нежности. Наступила ночь.

— А теперь, мой герой, — сказала фройляйн, — нам пора ненадолго расстаться. Мой народ ожидает, что мы будем одеты в античном стиле, а Исмаил уже ждёт в твоей башне, чтобы помочь тебе одеться. — Она приложила палец к губам возлюбленного, пресекая готовый сорваться вопрос. — Нет, не волнуйся — ты будешь выглядеть великолепно. На тебе будет костюм, принадлежавший ещё моему прапрадеду, и я обещаю, он придётся тебе впору. Ступай! — И с последним поцелуем она спровадила его.

В башне его действительно ждал Исмаил. Там же был и костюм. К своему изумлению, Папа Шиммельхорн увидел, что наряд состоял из: (а) великолепно сработанного, позолоченного бронзового шлема с наносником; (б) такой же бронзовой кирасы и поножей; (в) тяжёлого прямого бронзового меча в серебряных ножнах с перевязью; (г) пары сандалий из козьей шкуры, подбитых серебряными гвоздиками; и (д) любопытной короткой юбки, сшитой, по всей видимости, из того же материала. Всё это, хоть и было явно античным по дизайну, выглядело как изделия эпохи Возрождения.

Он с сомнением оглядел всё это облачение.

— А где нишнее бельё? — потребовал он ответа.

Исмаил поклонился.

— Ваше высочество, — почтительно ответил он, — в минойские времена на древнем Крите не носили нижнего белья. Когда вы будете восседать на троне подле её высочества, ваши подданные должны иметь возможность взглянуть на вас и убедиться, что вы — настоящий мужчина!

Хоть он и поворчал, когда Исмаил вежливо настоял на том, чтобы тот снял даже свои трусы в горошек, но аргумент, что принцесса расстроится, если он не последует местному обычаю, оказался решающим. Вскоре Папа в великолепном облачении уже стоял перед зеркалом и обозревал себя. Он вспомнил греческие амфоры, которые когда-то видел: они были украшены изображениями славных воинов героического прошлого, и вынужден был со всей скромностью признать, что те и в подмётки ему не годились — мнение, с которым Исмаил был явно согласен. Один лишь Густав-Адольф отказался впечатляться.

— Будь я проклят, если это не цирк! — проворчал он своей маленькой трёхцветной кошечке. — Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

Затем развернулся своей полосатой спиной и наотрез отказался запрыгивать на плечо Шиммельхорна, как бы тот его ни подзывал.

Исмаил распахнул дверь. Он поднял огромный медный гонг и массивный молот с мягкой обивкой. Затем вручил Папе Шиммельхорну высокое копьё с длинным бронзовым наконечником. Спускаясь по ступеням башни, он нанёс громовой удар в гонг.

— Дорогу! Дорогу! — кричал он. — Дорогу его высочайшему могуществу, королевскому возлюбленному нашей принцессы, супругу нашей обожаемой принцессы! — Он ударил в гонг ещё трижды. — Дорогу! Дорогу!

И Папа Шиммельхорн, войдя во вкус, последовал за ним воинственной поступью, при каждом звоне гонга ударяя бронзовым древком копья о плиты коридора и свирепо взирая на портреты предков на стенах, мимо которых шествовал.

Вскоре, обзаведясь свитой из разинувших рты мальчишек, они вышли во внутренний двор замка, который теперь был заполнен сотнями островитян и освещён множеством факелов. Исмаил воодушевлённо продвигался вперёд, его гонг гремел, а возгласы «Дорогу!» звучали втрое

Принцесса, уже восседавшая на троне, поднялась и пошла ему навстречу. Папа — с лёгкой опаской вспомнив, что на нём лишь короткая юбка из козьей шкуры — увидел, что она тоже была в минойском костюме: её сияющие волосы уложены кольцами на гордой голове, а открытый лиф оставлял грудь вызывающе обнажённой. Когда Мавронидес вышел вперёд, чтобы забрать копьё, принцесса протянула Папе руки. Она подвела его ко второму трону, усадила на него с поцелуем и снова заняла своё место. Мгновенно зазвучала музыка: зазвенели серебряные кимвалы и арфы, запели флейты; затрубили бараньи рога и раковины. Крепкие молодые голоса вознеслись к небесам в ликующем гимне.

Затем принцесса подняла руку, и внезапно всё смолкло.

— Теперь, — торжествующе воскликнула она, — мой народ, я даю вам вашего истинного принца, того, кто будет править здесь со мной — даю вам мою любовь, моего героя, принца Августа Первого, который станет отцом моих сыновей!

Поскольку она говорила по-гречески, Папа Шиммельхорн не понял до конца смысла её слов, пока Мавронидес не прошептал ему перевод на ухо. Он сглотнул. Становиться отцом сыновей — это было то, о чём он решительно не помышлял. Но затем Папа снова взглянул на открытый лиф принцессы и подавил приступ паники. Разумеется, это замечание было просто частью ритуальной чепухи, необходимой в таких случаях, и его не стоило принимать всерьёз.

Толпа ликовала, и Сарпедон Мавронидес со своими помощниками начал направлять людей к помосту и тронам. Здесь были деревенские сановники с жёнами, земледельцы и рыбаки, женщины и дети, дедушки и бабушки; и все они несли дары: корзины сочного винограда, огромные кувшины сладкого вина, вели овец и коз, телят, доставляли лучшие образцы местных ремёсел, затейливые мозаики с изображением принцессы и её принца, сделанные специально для этого случая.

Они торжественно приближались. Мужчины и женщины опускались на колени перед принцессой, преклоняли колени перед принцем, целуя его протянутую руку в знак верности. Молодые девушки заглядывали под его короткую юбку, хихикая и подталкивая друг друга локтями от того, что они там видели или думали, что видели; а юноши стояли прямо и напрягали мускулы, чтобы впечатлить монарших особ своей силой и рвением.

Папа Шиммельхорн держался с истинно царственным достоинством и благосклонностью, бормоча слова похвалы и одаривая всех милостивыми взглядами. Тем временем слуги Мавронидеса принимали подарки, а принцесса, наклонившись, прошептала, что почти все они — кроме портретов и поделок — будут принесены в жертву во время празднеств в ближайшие несколько дней.

Очередь медленно тянулась, пока принц и принцесса исполняли свой королевский долг. В самом конце, к изумлению Папы Шиммельхорна, появился мейстер Каспар Гансфляйш, с крайне покаянным и пришибленным видом. Он упал на колени перед тронами и промокнул свои покрасневшие глаза грязным платком.

— Великий принц, — сказал он, — я должен покаяться и, если позволите, загладить вину. Несколько лет я верой и правдой служил вашей принцессе, но человек слаб и грешен. Когда стало ясно, что с помощью вашей чудесной машины вы совершите то, к чему мы, алхимики, стремились так долго, я был отравлен ревностью. Я оклеветал вас перед её высочеством. Пока мой фамильяр ещё был со мной, я даже вступал в заговор против вас с силами тьмы, не подозревая, что вы сами — величайший алхимик из всех. Теперь я молю лишь о том, чтобы вы и ваша благородная принцесса простили меня и позволили мне смиренно служить вам.

Папа Шиммельхорн быстро отдёрнул правую руку, которую мейстер Гансфляйш изо всех сил пытался поймать и поцеловать, и милостиво похлопал его по голове.

— О’кей, йа прошшаю тебя, мейстер Гасси, — сказал он. — Унд раз ты гофоришь, што у тебя теперь нет этого Тфичхиббета, то если будешь хорошо себя фести унд много работать, мошет, йа попрошу Густава-Адольфа поймать тебе когда-нибудь другую крысу.

Принцесса, не столь великодушная, пробормотала что-то угрожающее про Лабиринт и отослала его резким жестом. Кланяясь и шаркая, он отступил назад, и его тут же сменил старый греческий православный священник, который появился из-за трона, благословил королевскую чету, а затем и толпу. Принцесса снова прошептала на ухо своему супругу:

— Не обращай на него внимания, любовь моя! Он здесь просто для виду, но на самом деле один из нас.

Сарпедон Мавронидес поднял руку. Двор снова наполнили звуки музыки. Чинно и радостно толпа разошлась. Принцесса подождала, пока все уйдут. Затем она встала, и Папа Шиммельхорн последовал её примеру. Мавронидес вручил ему копьё.

— А теперь, — сказала она, — я вернусь в наши покои, где Ниоба подготовит меня ко сну — и к тебе, сердце моё, любовь моя! Ступай в свою башню, сними эти облачения и поспеши ко мне. Сегодня я должна многому тебя научить, тайнам, которыми могу поделиться только с тобой!

— Йа поспешу, — пообещал Папа Шиммельхорн. — Мне не нушно много фремени, чтобы переодеться, но мне ишшо надо покормить моего Густава-Адольфа унд ту маленькую кошечку — они такие милые вместе! — унд фымыть руки после того как йа трогал мейстера Гасси.

Принцесса наморщила свой очаровательный носик.

— Вымой их как следует, — рассмеялась она. — Мы не хотим, чтобы в нашей постели был хотя бы малейший след от него.

Появился Исмаил с гонгом и колотушкой.

— Дорогу! Дорогу! — закричал он.

Они торжественно прошествовали обратно по коридорам, но у дверей башни Папа Шиммельхорн отпустил его. Настолько быстро, насколько мог, он снял доспехи и юбку из козьей шкуры. Затем принял хороший горячий душ и надел свои джинсы. Густав-Адольф всё ещё не желал идти с ним на контакт, но маленькая трёхцветная кошечка мурлыкала и тёрлась об его лодыжки, и оба они приняли предложенного им жареного ягнёнка. Затем Папа Шиммельхорн достал Хамфри из его убежища, оживил его медовым бренди и выдал полный отчёт о событиях вечера.

Хамфри печально покачал головой.

— Не нравится мне это, добрый мейстер Шиммельхорн, — сказал он. — В этих языческих деяниях таится страшная опасность, о которой вы даже не подозреваете, и не только для вашего смертного тела. Ибо, хоть вы теперь и принц, существует угроза и для вашей бессмертной души! О, и не полагайтесь на сладкие обещания Каспара Гансфляйша и на его раскаяние. Смею вас уверить, эта жаба, уродливая и ядовитая, не несёт в своей голове никакого драгоценного камня.

Папа Шиммельхорн, живо представляя себе открытый лиф принцессы и то, что даже он к этому времени наверняка уже был снят, отогнал все смутные опасения, пообещал Хамфри, что непременно посоветуется с ним, прежде чем совершать что-либо опрометчивое, вернул его в бутыль и поспешил обратно к ждущей фройляйн.

Не говоря ни слова, она поцеловала его. Без единого слова сняла с него джинсы и трусы в горошек. И так же молча увлекла в их постель. Там они предавались любви без слов, и принц Оугуст забыл все свои робкие сомнения. Теперь он чувствовал себя сильным, мужественным, непобедимым, как и подобает истинному принцу.

Она нежно погладила его.

— Любовь моя, — сказала принцесса, — пришло время поделиться с тобой нашим величайшим, нашим самым священным секретом. Ты слышал о Минотавре?

— Йо! — громыхнул Папа Шиммельхорн. — Йа знаю фсё про это — про дер Грашданскую фойну, унд ту большую битфу с «Мерримаком».

Она залилась смехом.

— Дорогой, — воскликнула она, — с твоей стороны это смело — так шутить, но наш Минотавр не повод для шуток. Наш Минотавр не миф и не древняя фреска на осыпающейся стене, как в Кноссе. Здесь, на Малом Палеоне, в своём Лабиринте, наш Минотавр — единственный Минотавр — всё ещё жив! И мы, на Малом Палеоне, живём в ужасе перед ним!

IX. Минотавромахия

Папа Шиммельхорн имел лишь самое смутное представление о том, кто таков Минотавр, и, по правде говоря, в данный момент любое подобное существо, живое или нет, находилось совершенно вне сферы его интересов, которая не простиралась дальше кровати и её соблазнительной обитательницы. Однако он решил, что было бы недостойным принца не ответить.

— Сладенькая, — спросил Папа, — если он постоянно сидит фнутри этого, как его, Лабиринта, почему фсе так его боятся?

Принцесса притянула его ближе. Словно опасаясь, что её подслушают, она понизила голос:

— Потому что он ужасен в своём могуществе. Он полубог. Его матерью была королева, а её отцом был бог. Она сошлась с великолепным белым быком, чудесным образом вышедшим из моря...

— Ах фот как! — сказал Папа Шиммельхорн. — Софсем как пастухи ф Нефаде, только наоборот.

— Это было тёмное и ужасное деяние. И он родился с огромным телом мужчины и головой громадного быка — да, и в других отношениях тоже, что ты сам можешь себе представить, он подобен быку. Но у него огромные когтистые пальцы вместо копыт, и, как любой человек, он ходит прямо; и в нём больше десяти футов роста. Цари в Кноссе делали вид, что держат его там, в своём фальшивом лабиринте. Они делали это, чтобы афиняне присылали ежегодную дань из юношей и девушек для принесения ему в жертву, но на самом деле он никогда не брал их; цари оставляли их для собственного удовольствия. Но он всегда был здесь, на Малом Палеоне, в истинном Лабиринте, и проявлял свою ужасную силу гораздо изощрённее: тех, кто осмеливался войти туда, он неизменно лишал рассудка, а тех, кто замышлял покорить Малый Палеон, прогонял, наводя на них страх и трепет. Даже нацисты, когда они были на Крите во время войны, никогда не заходили сюда. И поэтому мы почитаем его, и стремимся умилостивить его гнев нашими жертвами, и устраиваем наши великие танцы с быками и торжественные празднества в его честь, как делали это на протяжении четырёх тысяч лет и более. Как наш принц, ты тоже будешь нашим жрецом, так что это те вещи, которые ты должен знать. Завтра у нас начинаются четыре дня наших самых грозных и самых радостных обрядов. Они начнутся днём с танцев с быками здесь, в нашем дворе, а за этим, любовь моя, последует великолепный пир, танцы, выпивка и веселье. На второй день наши женщины совершат паломничество к месту, где находится Лабиринт — к тому огромному кургану на краю острова, где, по мнению чужеземцев, не осталось ничего, кроме руин и щебня, — чтобы молить его о плодородии. На третий день туда пойдут наши мужчины, чтобы он даровал им мужскую силу и богатый урожай. Каждый вечер будут продолжаться пиры. И ты, мой герой-принц, будешь возглавлять нас во всех этих упражнениях и молениях, блистая в своих доспехах, а я покажу тебе, как это делать.

— Ты хочешь сказать, — произнёс Папа Шиммельхорн в ужасе, — што йа долшен танцефать с быками?

Принцесса тихо рассмеялась. Она страстно целовала его везде.

— Разумеется, нет, любовь моя, — сказала она. — И тебе не придётся нянчиться со змеями, когда наступит время поклонения богине змей. Всё это для простого народа. Они получают от этого огромное удовольствие и у них действительно хорошо это получается — им приходится быть такими, иначе они долго не живут, потому что это в самом деле довольно опасно. Затем, на четвёртый день... Но нет, я не скажу тебе сейчас, потому что это самое важное. Это день, когда мы пытаемся успокоить его песнями и музыкой и умилостивить нашими жертвами. Это день, когда ты будешь в зените своей славы. Но хватит! Сегодня вечером у нас есть дела поинтереснее, чем разговоры. Давай погасим свет...

Их разбудила тихая музыка, затем служанки принесли завтрак в постель. Они занимались любовью. Затем потратили час или два на то, чтобы сделать немного золота, трансмутировав свинцовую статуэтку самого Минотавра, которую изготовил для них местный умелец. А после обеда Папа Шиммельхорн вернулся в свою башню, чтобы облачиться в боевой наряд и снова оказаться проигнорированным Густавом-Адольфом. Когда Папа воссоединился со своей принцессой, он был в восторге, увидев на ней минойское декольте, и они с большой церемонностью спустились в переполненный внутренний двор. Троны теперь стояли на платформе высоко над землёй, а за ночь была воздвигнута трибуна, очень похожая на те легкоразборные конструкции, что используют бродячие цирки. Круглая, хорошо посыпанная песком площадка в

Зазвенели цимбалы, заревели конхи{16} и бараньи рога, загудели гонги. Нетерпеливая толпа издала ликующий крик. Сарпедон Мавронидес поднял свой жезл. И из прохода под трибуной выбежали десять девушек и десять юношей — все гибкие, как пантеры, прекрасные и абсолютно нагие.

Глаза принцессы горели от возбуждения.

— Вот они! — воскликнула она, сжимая колено своего принца. — Плясуны с быками! О, как бы я хотела быть с ними — чтобы мы с тобой вдвоём могли противостоять быкам! — Она сокрушённо вздохнула. — Но подобные удовольствия не для нас — такова цена, которую мы платим за нашу власть и привилегии.

Папа Шиммельхорн подумал, что это весьма скромная и даже приятная цена, но был достаточно мудр, чтобы не произносить этого вслух.

Танцоры выбежали вперёд, прыгая, улыбаясь и держась за руки. Перед тронным возвышением они остановились, подняли руки в приветствии и отвесили поклон. Затем выстроились по обе стороны от открытых ворот арены.

— Смотри! Смотри! — Принцесса вскочила на ноги и указала на огромные ворота внутреннего двора, которые быстро открывались. — А вот и быки!

Их было шестеро, и это были самые огромные и свирепые на вид быки, которых Папа Шиммельхорн когда-либо видел: чёрные, с мощными загривками, красноглазые и с угрожающими рогами. Они ворвались внутрь, подгоняемые людьми с пиками. Танцоры прыгали и кружились в пируэтах, заманивая их и увлекая на арену. Ворота арены закрылись.

Затем, в течение следующих двух часов, если не считать коротких перерывов на музыку и прохладительные напитки, он созерцал абсолютно беспрецедентное зрелище сакрального атлетизма. Танцоры ждали, пока быки ринутся на них; они вскакивали им на спины, делали сальто, уворачиваясь от яростно бьющих рогов, украшали быков цветами и выстраивали человеческие пирамиды в качестве мишеней, чтобы мгновенно их рассыпать. Лишь двое из них были задеты рогами, причём один совсем несерьёзно.

Когда всё закончилось, ворота снова открылись, и быков, выглядевших теперь столь же раздражёнными, но куда менее агрессивными, выдворили обратно.

Танцоры снова подошли к тронному возвышению.

— Они идут к нам за наградой, — прошептала принцесса. — Юноши подойдут ко мне, девушки — к тебе. Смотри на меня и делай в точности то же, что и я. Но, — улыбаясь, она выразительно посмотрела на переднюю часть его короткой юбочки из козьей шкуры, — постарайся не хвалить ни одну из них слишком уж явно.

Она встала. Принц Оугуст встал вместе с ней. К ней подошёл первый юноша. Она положила ладони на обе его щеки и поцеловала в губы.

— Ты хорошо потрудился, — сказала она. — Танцевал красиво и храбро.

Юноша покраснел, низко поклонился и отошёл.

Тем временем Папа Шиммельхорн проделал ту же процедуру с первой из танцующих девушек, в точности повторяя слова принцессы.

К тому времени, когда все танцоры получили свои награды, он пришёл к выводу, что в древних минойских обычаях есть много достоинств. Он так и сказал принцессе, когда после церемонии толпа помогла разобрать трибуну и заменить её скамьями и длинными столами, а сами они удалились в её покои для употребления прохладного вина и любовных утех.

На последовавшем затем пиру за столами во внутреннем дворе, он председательствовал с немалым азартом. Откупоривались огромные бочки вина, мясо, рыбу и птицу всех видов, жареную или изысканно приготовленную, приносили из дымящих кухонь замка. На пиру царила музыка и веселье, и принц снискал огромный успех у народа, когда в конце банкета встал и своим мощным басом исполнил для них йодль, а затем под бурные аплодисменты продемонстрировал свои часы с кукушкой.

В ту ночь он постарался провести как можно меньше времени с Хамфри, который, как он начинал подозревать, смотрел на вещи излишне пессимистично.

На следующий день он и его принцесса возглавили женское паломничество к кургану Лабиринта. Они ехали в колеснице из золота и слоновой кости, запряжённой шестью молочно-белыми волами (несомненно, в честь папаши Минотавра), на каждом из которых восседал один из наиболее миловидных танцоров. Поскольку все молодые женщины в процессии были одеты, подобно своей принцессе, в минойские платья, принц нашёл происходящее вовсе не таким скучным, как ожидал, а на вечернем банкете и вовсе превзошёл самого себя.

На третий день колесница королевской четы снова возглавила процессию к кургану. Однако на этот раз паломничество было мужским, и Папа Шиммельхорн нашёл его куда менее интересным. Тем не менее он с удовольствием наблюдал за атлетическими состязаниями, вызвал нескольких крепких юношей на поединок по армрестлингу, щедро хвалил их всякий раз, когда побеждал, и с поистине царственным достоинством принимал похвалы принцессы. После последовавшего за этим пира он пел песни на немецком, французском, английском и ломаном итальянском. Его подданные были в восторге, и Сарпедон Мавронидес был особенно впечатлён всем увиденным.

— Её высочество говорила правду, — сказал он мадам Мавронидес. — Он истинный полубог. Наверняка сами боги послали его сюда, на Малый Палеон, чтобы он правил нами и направлял нас. — Он покачал головой так же зловеще, как это делал Хамфри. — Будем молиться о его спасении.

Папа Шиммельхорн на несколько коротких мгновений навестил Густава-Адольфа и Хамфри, раздосадовав первого тем, что взъерошил ему шерсть на спине, и обеспокоив второго рассказами о том, как «гут» он проводит время и что все страхи Хамфри беспочвенны. После чего поспешил обратно к своей принцессе, даже не потрудившись снять доспехи.

Она сама сняла их с него. Принцесса говорила ему о своей любви, о том, как гордится его величием и талантами. Когда они лежали в постели, Ниоба принесла им вино.

— Это, сердце моё, был самый великолепный из наших фестивалей, и именно ты сделал его таким. А завтра увидишь его кульминацию, ибо завтра — день жертвоприношения.

— Ты имеешь ф фиду жифотных? Офец, козочек унд ма-а-аленьких цыплят?

Она нежно погладила его.

— Ах, любовь моя, я читаю твои мысли. Ты боишься, что тебе придётся их убивать? Я знаю, что ты слишком добр и нежен, и слишком храбр для этого. К тому же мы перестали публично приносить их в жертву давным-давно, когда отказались от человеческих жертвоприношений, так что обо всём уже позаботились; повара всё подготовили. Завтра, поздно днём, мы отнесём их к одной двери, ведущей в Лабиринт, и оставим их там в зале с надлежащей церемонией. К утру они исчезнут. Минотавр примет их. А затем… затем наступит финал.

— Ах, йа могу подошдать! — хохотнул принц Оугуст, притягивая её к себе.

Для Готфрида Румплера эти дни прошли не так приятно, как для Папы Шиммельхорна. Вдобавок к его заботам, ему начали поступать тревожные звонки от младших офицеров «Швейцарише Фрауэнбанка», осведомлявшихся о местонахождении их президента. Действительно ли она на своём острове в Средиземном море? И если да, то почему она игнорирует все их звонки по делам исключительной важности? Мысль о том, что любой швейцарский банкир, будь то мужчина или женщина, может сознательно игнорировать подобные сделки, была немыслимой, и в обычных условиях любовь тут была ни при чём. «Нет, — говорил он себе, — не может быть никаких сомнений в том, что фройляйн фон Гогенхайм лишилась рассудка, и в своём безумии может не только довести их предприятие до полного краха, но и нанести непоправимый ущерб самому банку Румплера и моей собственной репутации». Вопрос заключался в том, сможет ли он со своими союзниками собраться, составить эффективный план и добраться до Малого Палеона вовремя, чтобы спасти ситуацию — и бедную помешанную фройляйн от самой себя.

Он бесконечно мерил шагами свой кабинет и дом; грубо огрызался на мисс Экстром и обошёлся со своей petite amie так бесцеремонно, что та разрыдалась и уехала на такси к себе домой. Он делал ненужные звонки Маме Шиммельхорн, умоляя её ещё раз подтвердить, что Малыш Антон действительно уже едет из Гонконга. Его личный самолёт находился в состоянии полной готовности, и он раз за разом обсуждал план полёта с пилотами и герром Грундтли. В сопровождении самого дорогого психиатра Цюриха, поклявшегося соблюдать строжайшую тайну, они должны были лететь прямиком в Нью-Хейвен, чтобы забрать там двух пассажиров. Затем в Лиссабон, где переночуют. Из Лиссабона прямо на Крит, где их будет ждать специально зафрахтованный вертолёт. Он и герр Грундтли будут вооружены автоматическими пистолетами «Зиг-Зауэр» скрытого ношения; он не имел чёткого представления о том, как будет применять это оружие, но был полон решимости не рисковать.

Бывают времена, которые испытывают души людей, и души швейцарских банкиров не застрахованы от этого. Доктора Румплера преследовали задержки. Малыш Антон, прибыв в Нью-Хейвен на день позже, позвонил ему и объяснил, что всё-таки не сможет сопровождать свою двоюродную бабку из-за срочных дел фирмы «Пенг-Плантагенет», но весьма подробно обсудит с ней ситуацию, чтобы она (как он выразился) не слетела с катушек в ту же секунду, как увидит Папу и принцессу. «Тише едешь — дальше будешь, как говорят у нас на Дальнем Востоке», — сказал ему Малыш Антон. Доктор Румплер, разочарованный потерей подкрепления, уныло согласился, что любая психологическая обработка Мамы Шиммельхорн, вероятно, пойдёт на пользу. Затем один из пилотов сообщил, что самолёт нуждается в ремонте, который займёт ещё несколько часов. Потом психиатра вызвали к постели известной мировой фигуры, у которой случился эффектный нервный срыв во время путешествия по Швейцарии. Ни одна из задержек не была слишком долгой, но к тому моменту, когда он наконец смог взлететь, Готфрид Румплер уже не был таким находчивым и грозным, как обычно. В последний момент он даже позволил герру Грундтли убедить себя, что разумнее будет отправиться безоружным.

Они подобрали Маму Шиммельхорн вскоре после того как принц Оугуст и его принцесса в своей колеснице повели мужчин Малого Палеона в паломничество к кургану Лабиринта. Мама Шиммельхорн немедленно принялась наводить порядок. Она пристрастно допросила герра Румплера о происхождении фройляйн, её предках и деловых качествах; о его собственной причастности ко всему этому; о том, почему Папе Шиммельхорну понадобилось работать на маленьком острове в Средиземном море, и о странном порыве, который мог заставить столь незаурядную женщину влюбиться в грязного старикашку, который не может убрать руки от хорошеньких кисок.

Доктор Румплер изо всех сил старался отвечать ей, обильно потея и налегая на бренди с содовой, несмотря на её предупреждения, что это не слишком полезно для него. Иногда он замечал, что уже обсуждал всё это с Малышом Антоном, который должен был ей всё рассказать, а она отвечала: «Нефашно, просто рассказыфай фсё сначала». Иногда ситуацию запутывал психиатр, доктор Нимфенбург, пускаясь в учёные рассуждения. Она продолжала играть роль инквизитора почти без перерыва на протяжении большей части полёта через Атлантику, и к тому времени, когда они достигли Лиссабона, знала о Малом Палеоне и его принцессе почти столько же, сколько сам доктор Румплер. Она узнала, что там практикуется какая-то странная языческая религия, что гостям там не рады, и что до появления Папы Шиммельхорна фройляйн имела репутацию убеждённой мужененавистницы. Всё это было крайне странно. Это совершенно не вписывалось в её представления о швейцарской банковской практике, о чём она и заявила.

Готфрид Румплер согласился с ней. Он сказал, что восхищается её проницательностью, но вежливо заметил, что трансмутация свинца в золото тоже не совсем вписывается в эти практики, а чрезвычайные предприятия требуют чрезвычайных мер.

Мама Шиммельхорн фыркнула. Она чует неладное, заявила она ему, и очень удачно, что он упросил её поехать с ним, потому что всякий раз, когда она чуяла подобное, ей всегда удавалось быстро взять ситуацию под контроль. Она указала на острый наконечник своего зонтика.

— Не фолнуйтесь! — провозгласила она. — Йа его шифо ф чувстфа прифеду — под рёбра этой парасолей!

На следующий день в Лиссабоне их снова задержали: шасси начало заедать, и пилоты не хотели рисковать, пока всё не будет исправлено.

Новая задержка произошла на Крите, где зафрахтованный вертолёт непростительно опаздывал. Готфрид Румплер, который надеялся приземлиться во дворе фройляйн ещё к обеду в день жертвоприношений (хотя он, конечно, не знал об этом), добрался до замка лишь далеко после девяти вечера. В ярком свете полной луны здание было отчётливо видно издалека, хотя всё казалось погружённым в тишину и светилось лишь два окна.

Пилот вертолёта спросил, садиться ли ему, и доктор Румплер рявкнул:

— Конечно! Конечно!

Они плавно опустились. Пилот выключил двигатели. Они высадились, причём Мама Шиммельхорн презрительно отвергла предложенную помощь.

Никто их не встречал. Гости ждали. Через несколько минут они увидели высокую одинокую фигуру, шагающую к ним через двор. Фигура остановилась, укоризненно посмотрела на них и сообщила по-гречески, что они вторглись в частные владения.

Пилот вертолёта перевёл эти слова.

— Вторглись?! — прокричал Готфрид Румплер своим полковничьим голосом. — Я деловой партнёр фройляйн фон Гогенхайм. Я работодатель этого человека, Шиммельхорна,

— Принцессы здесь нет. Она занята делами огромной важности в другом месте. Вы не можете с ней увидеться.

— Тогда мы требуем встречи с герром Шиммельхорном!

— Его вы тоже не можете видеть. — Голос Сарпедона Мавронидеса печально и зловеще упал на целую октаву. — Его светлость, принц Август, исчез. Он пропал сразу после ужина, через три часа после того как мы закончили с жертвоприношениями. Её высочество в отчаянии. Она ищет его, как и все остальные на Малом Палеоне, и до сих пор мы ничего не нашли. Все трепещут при мысли о том, что могло произойти!

— Мошет, он снофа сбешал унд гоняется за голыми женшшинами! — презрительно пробормотала Мама Шиммельхорн. Сарпедон Мавронидес посмотрел на неё так, словно она только что оскорбила величество, но, весьма точно оценив её потенциал, воздержался от ответа.

Никто из них не заметил другую фигуру, поменьше и пощуплее Мавронидеса, которая было метнулась из замковых ворот к вертолёту, но тут же поспешно осеклась и скользнула обратно, скрывшись из виду.

Мейстер Каспар Гансфляйш вовсе не искал своего пропавшего принца. И не ожидал прибытия вертолёта с доктором Румплером, Мамой Шиммельхорн и их спутниками. Как только принцесса приказала всем прочесать остров в поисках Папы Шиммельхорна, он активировал свой коммуникатор, замаскированный под будильник.

Он с нетерпением ждал совсем другого человека.

День жертвоприношений прошёл для Папы Шиммельхорна превосходно. Он и его принцесса предавались любви и играли в создание золота. Всё утро и начало дня их не отвлекали никакие церемонии, и когда ему наконец пришлось снова облачиться в доспехи, чтобы возглавить жертвенную процессию на колеснице, он чувствовал себя так, будто у него нет ни единой заботы в мире. Впереди, медленно и с великим достоинством, шагали шесть белых волов, на которых теперь символически восседали работники кухни; волы позвякивали серебряными колокольчиками, помахивая терпеливыми головами. За ними ехал Исмаил на универсале, таща огромный прицеп-платформу, доверху заваленный жертвенными дарами. Следом двигался пикап с ещё одним прицепом и несколько повозок, запряжённых разной тягловой живностью, — и все были так же нагружены. Папа Шиммельхорн, ожидавший увидеть как минимум зарезанный скот и окровавленные туши, с огромным облегчением обнаружил, что всё было аккуратно упаковано — совсем как Мама Шиммельхорн упаковывала покупки из мясной лавки для морозилки.

— Ты удивлён, любовь моя? — засмеялась принцесса. — Не стоит. Легенда гласит, что в стародавние времена мы убивали животных прямо у его порога, а затем втаскивали их в чертог. Он принимал их, но это всегда приводило его в ярость. Спустя время он выбрасывал шкуры и прочие ненужные ему части, и тогда долгими часами нас терзали те жуткие звуки, что он издаёт, и весь Малый Палеон содрогался от его гнева. А вот от человеческих жертв он не оставлял вообще ничего, так что в конце концов мы решили, что они ему не по вкусу, и перестали их предлагать. Также мы стали упаковывать всё, что ему причиталось. Это казалось разумным решением.

Процессия двигалась очень медленно, оживляя путь песнями и весельем, и наконец достигла выступающего из холма известнякового портала с позеленевшей от времени бронзовой дверью. Там их ждал Каспар Гансфляйш с несколькими слугами. Он подобострастно преклонил колени, когда колесница остановилась перед ним, предложил принцессе свою спину в качестве подножки и вскрикнул от восхищения, когда Папа Шиммельхорн подхватил её на руки и спрыгнул на землю.

Милостиво кивнув ему, она подошла к двери, отперла её огромным бронзовым ключом и распахнула настежь. Собрание островитян встретило это действие благоговейным вздохом. Она заговорила, обращаясь к Минотавру высоким, чистым голосом. На архаичном греческом она превозносила его мощь и величие; молила даровать плодородие скоту, урожай полям и приплод семьям; просила защитить их от бурь и раздоров, вредителей и болезней; умоляла принять их скудные и смиренные дары. Сарпедон Мавронидес шептал на ухо своему принцу синхронный перевод.

Принц заглянул внутрь. Огромный зал был вымощен и облицован холодным известняком; из него во тьму уходили тёмные коридоры. Под руководством Мавронидеса островитяне начали разгружать подношения, занося их внутрь и аккуратно складывая вдоль стен.

Когда они закончили, принцесса заговорила вновь, повторяя всё сказанное ранее. Затем она закрыла и заперла дверь и, многократно кланяясь и пятясь, вернулась к колеснице. Радостный крик пронёсся в толпе, когда Папа Шиммельхорн вскинул её на сиденье, и процессия двинулась обратно тем же путём.

Близился вечер, дул мягкий, тёплый ветерок. Принцесса придвинулась ближе к своему принцу. Её рука заиграла краем его узкой юбки из козьей шкуры.

— Теперь, мой герой, — прошептала она, — теперь мы вернёмся. Мы ещё раз предадимся любви. Затем отужинаем, и я поведаю тебе о последней роли, которую ты должен сыграть — величайшей, благороднейшей и могущественнейшей из всех. Сегодня в полночь, когда взойдёт полная луна.

— Ах! — воскликнул Папа Шиммельхорн, и внутри него всё забурлило при мысли о тех ролях, что он уже успел исполнить. — Как трудно шдать!

Они вернулись в замок. Они занимались любовью, и ему показалось, что на этот раз фройляйн любила его с какой-то беспрецедентной даже для неё страстью: глаза её горели пылом, губы были в огне.

После она настояла, чтобы перед ужином он снова надел доспехи (кроме шлема, разумеется), и пока они ели и пили, была странно молчалива. Наконец, спустя долгое время, она пристально посмотрела на него и сказала:

— О, любимый, время почти пришло! В полночь начнётся четвёртый день, и все знамения были благоприятны. Теперь я могу открыть тебе, что ты должен совершить, как ты исполнишь величайшее деяние в долгой истории Малого Палеона!

Озадаченный, он вопросительно посмотрел на неё.

Она схватила его за руки. Вскочив, она потянула его за собой.

— Этой самой ночью, — воскликнула она, — мы вернёмся к порталу жертвоприношений в полночь, только ты, я и Сарпедон Мавронидес, и я снова отопру дверь и распахну её. И тогда, мой принц, мой герой-принц! Тогда ты шагнёшь вперёд во всей своей силе, как полубог, коим мы тебя считаем, и вызовешь мерзкого Минотавра на смертный бой!

У Папы Шиммельхорна отвисла челюсть. Он сглотнул, издав звук, похожий на кваканье лягушки-быка.

Она обняла его.

— За четыре тысячи лет, — торжествующе провозгласила она, — ни один человек

— Душенька, — прохрипел Папа Шиммельхорн, — ты... ты федь пошутила? Нихт вар?

Она выглядела немного озадаченной и даже обиженной.

— О, ты ведь наверняка шутишь, не так ли? — сказала она. — Если бы ты не должен был противостоять Минотавру и уничтожить его, как могла бы я позволить тебе стать отцом моих сыновей?

Он неловко переступил с ноги на ногу.

— Йа, йа, — пробормотал он, — йа... йа об этом как-то позабыл. Так, значит, это долшно быть сегодня ночью? — Он попытался выдавить подобие улыбки. — П-прешде чем мы ишшо полюбим друг друга?

— Сегодня! — отрезала она. — В эту ночь полнолуния! Мы выходим меньше чем через час! — Она протянула ему шлем. — Вот, надень это на свою благородную голову и возьми копьё.

До Папы Шиммельхорна начало доходить, что дама говорит совершенно серьёзно; она хочет, чтобы через час он предстал перед ужасным существом ростом более десяти футов, наделённым хитростью четырёх тысячелетий, с огромными острыми рогами, когтистыми пальцами и...

Он не был трусом. На машине времени, которую он построил для своего старого друга генерала Полларда, Папа наблюдал ужасное вторжение монголов на Запад и посещал кровавое поле Ватерлоо. Вместе с Мамой он пережил похищение властными женщинами-звездоплавательницами с планеты, которую она окрестила «Бетельгусь Девять», где он познакомился со странными обитателями других миров... но ни одно из этих приключений не было добровольным. Папа Шиммельхорн определённо был любовником, а не воином. У него не было ни малейшего желания связываться с Минотавром.

Он снова сглотнул и выпалил первое, что подсказало подсознание:

— Но, душенька, моя маленькая Филли, сначала йа долшен подняться ф башню унд присмотреть за моим Густавом-Адольфом. Он хороший кот, йа. Помнишь, как он убил того Тфичхиббета? Унд... унд... — он потянулся рукой, чтобы смахнуть слезу. — Если боги, как ты сказала, позфолят Минотафру победить, йа хочу, штоб он знал — йа о нём не забыл!

Она посмотрела на него с восхищением.

— Даже сейчас! — воскликнула она. — Даже когда ты идёшь рисковать жизнью ради меня и наших сыновей, твои мысли — о бедном коте. Как благородно! Как возвышенно! Это достойно тебя, любовь моя. Ну что ж, иди, пока я облачаюсь подобающим образом. Но поспеши назад, ибо, как я сказала, мы выходим меньше чем через час!

Папа Шиммельхорн поцеловал её со всей страстью, на которую был способен (хотя сейчас она была сильно ниже его обычного уровня), выскользнул в коридор и прибавил шагу, чтобы оказаться как можно дальше отсюда и как можно быстрее. Он понятия не имел, куда бежать. Гонимый инстинктом самосохранения, его разум начал подкидывать варианты. Броситься к морю, нырнуть и доплыть до Крита, где он, как иностранный принц, возможно, получит политическое убежище? Или просто попытаться найти в замке какую-нибудь каморку, где даже принцесса не догадается его искать? Скрыться в лесу? Или забиться в хлев к какому-нибудь бедному крестьянину? Ничего из этого не казалось практичным, и когда он метался по коридорам, ему вдруг вспомнилась просьба Хамфри. «А почему бы и нет? — подумал он. — Дер хом-ункл-юс очень старый и умный. Может, он даст хороший совет!»

Он поспешил на самый верхний этаж, промчался по коридору, заложил вираж на углу — и налетел прямо на мейстера Гансфляйша, который как раз закрывал за собой дверь на лестницу своей башни.

Когда Папа ударил по тормозам, алхимик отпрянул, отвешивая глубокий поклон.

— Великий принц! — пролепетал он голосом, сочащимся искренней тревогой. — Что привело вас сюда? Боже мой, вы выглядите встревоженным! О, весьма встревоженным! Могу ли я, ваш преданный слуга, ничтожный ученик, чем-то помочь вам?

Папа Шиммельхорн посмотрел на него. С момента своего публичного раскаяния мейстер Гансфляйш был чрезвычайно подобострастен и услужлив, из кожи вон лез, выполняя все поручения и предугадывая каждое желание монаршей особы. И вдруг Папа увидел в нём не бывшего смертельного врага, а хотя бы возможного временного союзника. Он напрочь забыл о совете Хамфри. Пытаясь отдышаться, он выложил всё как на духу.

Мейстер Гансфляйш слушал с недоверием, едва сдерживаясь, чтобы жестами и мимикой не выдать свой восторг и возбуждение.

— Унд фот, — закончил Папа Шиммельхорн, — йа пытаюсь уйти! Йа не хочу убифать бедного дер Минотафра, унд не хочу, штоб дер Минотафр убифал меня! Но как... куда мне идти? На острофе негде спрятаться. Моя крошка Филли найдёт меня фезде!

— Прошу вас, прошу, ваше высочество, ваша светлость! — Мейстер Гансфляйш потянулся, чтобы коснуться его руки, и Папа даже не отпрянул. — Я прекрасно понимаю ваши чувства. Минотавр разорвёт вас в клочья. — Он хитро прищурился. — Но, ваше высочество, вы были добры ко мне. Вы простили мою зависть и враждебность. Я могу показать вам, где спрятаться. В конце концов, это всего на несколько часов.

— А потом? — уныло спросил Папа Шиммельхорн. — Што будет, когда принцессин узнает?

— О, тогда это уже не будет иметь значения. Она может рассердиться, конечно — уверен, так и окажется. Но не забывайте, что она влюблена в вас, безумно влюблена! Она вас простит. И только в следующее полнолуние она сможет снова предложить вас Минотавру, а за это время вы, возможно, убедите её, что боги не хотят вашего поединка. Да, это блестящая идея, истинно так! Вы исчезнете, а когда всё утихнет, выйдете и скажете ей, что сами боги вознесли вас — скажем, на Олимп, — и кто усомнится?

— Но где? — взмолился Папа Шиммельхорн.

— Тсс! — Мейстер Гансфляйш приложил серый палец к губам. Он с преувеличенной осторожностью огляделся по сторонам. — Я знаю одно место — такое, где никто и никогда не додумается вас искать. — Он понизил голос. — Это на самом холме Лабиринта, с другой стороны, совсем недалеко. Вы легко доберётесь туда незамеченным, если быстро пройдёте по берегу под скалами, а затем подниметесь по тропе, что начинается под рощицей. Ключ есть только у меня, и я позволю вам его взять. — Он замялся, добавив в голос ещё больше подобострастия. — Но если я

Его высочество, который в тот момент пообещал бы что угодно за ключ от надёжного убежища, пылко заверил, что непременно всё исполнит.

— Тогда подождите секунду, всего одну крошечную секунду! — Мейстер Гансфляйш, едва сдерживая ликование от того, как оборачиваются дела, метнулся по лестнице наверх, поспешно извлёк бронзовый ключ из сейфа и — позволив себе лишь миг злорадного торжества — принёс Папе Шиммельхорну, который принял его со вздохом благодарности.

— Да, да! Мы доставим вас туда незамеченным! Хоть луна и взошла, будет много теней, в которых можно укрыться. Ваше высочество, идите прямо на пляж — вы ведь знаете дорогу?

Папа Шиммельхорн и впрямь её знал, поскольку не раз бывал там с Ники и Эмми.

— Йа, йа! — ответил он. — Эс ист гут! Ночью там никогда никого нет.

— И вы знаете тропу, о которой я говорил, что ведёт к роще?

— Йа, йа!

— Так вот, на самом верху резко поверните налево, сквозь заросли, и прямо перед собой увидите дверь. Отоприте её. Дайте ей закрыться за вами. Там будет темно — когда-то она была часовней отшельника — но вам это не помешает на несколько часов. Утром просочится достаточно света, чтобы вы могли увидеть дверь и снова её открыть.

Он вручил ключ Папе Шиммельхорну, который взял его со слезами на глазах, думая, что Хамфри был неправ, что у этой жабы в голове всё-таки есть драгоценный камень, и что он обязательно скажет ему об этом.

Две минуты спустя, тихо выскользнув через заднюю дверь замка, он уже был в пути.

Дорога заняла у него три четверти часа. Дважды или трижды ему приходилось прятаться в тени: один раз — от парочки влюблённых, слишком занятых друг другом, чтобы заметить его в любом случае, и ещё раза два от пьяных деревенских жителей, шумно пробиравшихся домой. Настолько быстро, насколько это было возможно, он взобрался по тропинке к роще и продрался сквозь тёмные заросли. Там, как и обещал ему мейстер Гансфляйш, находилась дверь, хорошо освещённая луной. Она тоже была металлической, из латуни или бронзы, но, к счастью, меньше той, что предназначалась для жертвоприношений. Папа вставил ключ в скважину. Повернул. Замок запротестовал, но поддался. Он вытащил ключ, вошёл, захлопнул дверь и услышал за спиной тяжёлый щелчок замка. Затем сделал два медленных шага вперёд, в темноту…

Без какого-либо предупреждения ноги его потеряли опору, и он полетел вниз по каменному жёлобу — гладкому, скользкому и почти отвесному. Инстинктивно Папа попытался за что-нибудь ухватиться, чтобы прервать падение. Его руки не касались ничего, кроме отполированного известняка. Затем, так же внезапно, он достиг дна, проскользил ещё футов двенадцать и был грубо остановлен невидимой стеной. Копьё, летевшее следом за ним, ударило его в зад пониже козьей юбки, к счастью, тупым концом.

Минуту или две он просто сидел там, позволяя глазам привыкнуть к темноте, и постепенно увидел, что темнота была вовсе не абсолютной. Впереди мерцало слабое, туманное свечение, исходящее от известнякового потолка туннеля, где он сидел; впереди виднелись разверстые зевы других туннелей, тёмных и неприветливых. Он медленно поднялся. Издалека, жутко отдаваясь от каменных стен, донеслась мешанина жутких звуков, стонов и визгов — как если бы Твитчгиббет со всеми своими большими и маленькими приятелями объединились с самыми отвратительными современными панк-рок группами, чтобы раздвинуть пределы дисгармонии.

Он прислушался. Всё ещё пребывая в шоковом состоянии, огляделся по сторонам. Опасливо подошёл к первому зияющему туннелю, заглянул в него и увидел, что в него открываются другие туннели.

Внезапно он понял, что его предали, и осознал всю ужасающую степень этого предательства.

— Либер готт! — вскричал он голосом героя греческой трагедии. — Йа ф дер Лабиринте!

Его взгляд метался туда-сюда в поисках возможного пути к спасению. Его не было.

И тут, издалека, сквозь какофонию, он услышал звук куда более зловещий, бесконечно более пугающий: тяжёлые шаги, становящиеся всё ближе и ближе, отдающиеся гулким эхом, когда когтистые пальцы ног ударялись о каменные плиты. И вместе с этим звуком раздался другой — ужасный рёв, нечто среднее между рыком разъярённого льва и воем бензопилы.

Он обернулся, пробежал с десяток шагов и осознал тщетность бегства. Шаги и рёв становились всё громче, пока не заполнили собой весь проход.

Папа Шиммельхорн замер. Вытаращив глаза, он уставился в глубь известнякового туннеля.

Появился Минотавр. Сначала он просто вырисовывался, очертания его были нечёткими. Затем Папа Шиммельхорн увидел, что тот действительно выше десяти футов ростом, рогат и ужасающе клыкаст, а его огромные руки подняты, чтобы схватить жертву и сжать её, словно тисками. На нём была массивная перевязь, ярко украшенная драгоценными камнями, и больше ничего, а его мужское достоинство ужасало своими размерами.

Папа Шиммельхорн со всхлипом вспомнил о тех швейцарских копейщиках, что в былые времена сдерживали прославленных рыцарей Австрии и Испании. Готовясь подороже продать свою жизнь, он попытался вспомнить, как они держали свои копья.

Минотавр с рёвом наступал.

Папа Шиммельхорн снова взглянул на него — и копьё выпало из его рук.

X. Пропавший без вести

Почти ничего не зная о лабиринтах и минотаврах, но зато очень хорошо зная собственного мужа, Мама Шиммельхорн ничуть не удивилась и не испугалась известию о его исчезновении, а Сарпедон Мавронидес, сохранив присутствие духа, немедленно предпринял шаги, чтобы — по крайней мере, на время — упрятать её туда, где она не смогла бы ни схлестнуться с принцессой, ни узнать о том, что угрожает Папе.

Он повернулся к ней с глубоким поклоном.

— Милостивая госпожа, — сказал он, — этот остров полон опасностей. Утёсы его высоки и круты, а окружающие воды коварны. Принц — то есть, э-э, ваш многоуважаемый супруг любил гулять в одиночестве при лунном свете...

Мама Шиммельхорн хмыкнула.

...а также заплывать далеко в море, и хотя он человек могучего сложения, мы, естественно, опасались за его безопасность. Но в данный момент вы ничем не можете помочь ни ему, ни тем, кто занят поисками. Могу ли я проводить вас в его башню, в комнаты, которые

— Мне не нушно отдыхать, — заявила Мама Шиммельхорн.

— Но, дорогая фрау Шиммельхорн, — вмешался доктор Нимфенбург, вовремя сориентировавшись, — разве это не отличная идея? Когда они приведут вашего мужа обратно, то будут точно знать, куда его доставить.

Мама с неприязнью посмотрела на психиатра, не желая признавать, что в его словах, возможно, есть смысл. Опёршись на зонтик, она помедлила.

— Да, — сказал Мавронидес, — вы будете там, чтобы утешить его, особенно если он ранен. Одна из причин нашего беспокойства заключается в том, что сегодня он не покормил своего кота, чего никогда не забывал делать.

— Фы хотите сказать, што Густав-Адольф там, ф башне? — потребовала она ответа.

— Да, мадам.

Мама решительно стукнула наконечником зонта о камни.

— Грязный старикашка! — резко произнесла она. — Подумать только! Даше не покормил бедного Густава-Адольфа. Это фозмутительно! Ладно, йа пойду наверх унд подошду его. Унд йа бы хотела фпить немного чаю, мошет быть, с капелькой шнапса, а для Густава-Адольфа, фозмошно, немного сырой печёнки.

— Я провожу вас, — сказал Мавронидес. Он повернулся к доктору Румплеру, который кипел от негодования. — Герр доктор, примите мои извинения. Я немедленно вернусь. Возможно, вы и ваши ассистенты окажете принцессе любезность и поможете ей в поисках с помощью вашего прекрасного вертолёта?

Доктор Румплер нахмурился. Он сказал, что, разумеется, они будут рады помочь. Затем велел Мавронидесу поторапливаться.

— Возможно также, — добавил Мавронидес, — мы сначала попробуем найти саму принцессу, чтобы вы могли с ней поговорить.

Мама Шиммельхорн издала грубый звук, но когда он поклонился ей и попросил следовать за ним, то пошла без возражений.

Оказавшись в башне, Мавронидес позвонил на кухню, нашёл одну ещё работающую служанку и заказал чай, пирожные, шнапс и сырую печень. Мама Шиммельхорн, занятая тем, что ласкала Густава-Адольфа и выслушивала его жалобы на то, как он со своей хорошенькой подружкой-трёхцветкой оказался брошен на произвол судьбы, не удостоившись даже прощального слова, следующие несколько минут частично посвятила кошкам, а частично — тщательному осмотру башни в поисках признаков пребывания в ней женщин. Во дворе снова взревели роторы взлетающего вертолёта.

Принесли чай, и она велела девушке поставить его на столик, за которым Папа Шиммельхорн обычно вёл беседы с гомункулом. Мама прихлёбывала чай, ела пирожные, кормила Густава-Адольфа с его мурлыкающей подружкой и пространно рассуждала о бесчисленных прегрешениях своего мужа.

Она была так увлечена, что прошло некоторое время, прежде чем заметила, что её зовёт тоненький, слабый голос.

— Што это? — спросила она, нахмурив брови. — Мошет быть, Папа остафил где-то фключённое радио или телефизор?

Она внимательно прислушалась. Это действительно был голос, очень слабый голосок, и он совершенно отчётливо взывал: «Помогите! Помогите! Помогите!»

— Где фы есть? — спросила она, нахмурив брови.

Голос звучал так, будто исходил из-за камина, поэтому она достала из своей чёрной сумочки слуховой аппарат — прибор, который требовался ей лишь изредка, чтобы подслушивать за мужем через дверь или пол. Она прижала его к мрамору.

— Молю, помогите мне, добрая госпожа! — взывал слабый голос. — Милостью божьей, заклинаю вас! Я испытываю жажду, голод, и теряю силы. Принц, который доселе всегда относился ко мне с добротой, ныне бежал и оставил меня здесь!

— Ах фот как! — проворчала Мама Шиммельхорн. — Мало того, што он забыфает кормить ди катцен. А теперь мы находим кого-то ишшо!

— Моё имя Хамфри, добрая госпожа, — произнёс крошечный голос, — и я заперт за этим камином, где он оставил меня.

— Окей, — сказала Мама Шиммельхорн, — мы попробуем фас фытащить. Мошет, йа найду где-то молоток или лом унд сломаю фсё это.

— Ломать не нужно, хвала господу! — сообщил ей голос. — Я нахожусь здесь, в потайном отделении. Если вы нажмёте двумя пальцами на две точки на мраморе справа, он отодвинется и откроет моё убежище.

На мраморной плите действительно виднелись две точки. Она нажала на каждую указательным пальцем, и плита резко откинулась.

Заглянув внутрь, она увидела большой стеклянный сосуд явно древнего происхождения. А в нём обнаружила Хамфри. Бедный гомункул, стоя на своём стульчике, изо всех сил старался уцепиться за край бутыли.

— Ну надо ше, — заметила она, — маленький челофечек! Ишшо меньше, чем на Бетельгусе. Што дальше?

— Прошу, выньте меня! — проговорил человечек. — Жидкость, в которой я живу, не повредит вам и не испачкает рук. О, выньте меня и усадите на стул, ибо мне нужно многое вам поведать!

— Ладно, — сказала Мама Шиммельхорн. — Не кипятись.

Она с трудом вытащила бутыль и поставила её на стол. Опустив руку в жидкость, вытащила Хамфри, выловила его стул и усадила его.

Хамфри подался вперёд. Очень нежно он коснулся одного из её пальцев своими маленькими ручками.

— Прежде чем мы начнём разговор — о, не теряйте ни секунды, умоляю вас! — прошу, заприте дверь на замок и засов. Никто здесь, в этой языческой твердыне, где практикуются чёрные искусства и правит Она, не должен знать о моём существовании. Иначе я окажусь в смертельной опасности!

— Йа уше фсё заперла на замки и засофы, — ответила она. — Фсегда так делаю перфым делом в чуших странах.

Хамфри издал тихий вздох.

— Это ваш храбрый и великодушный супруг оберегал меня, — сказал он ей, — так же как ваш благородный кот первым спас меня от этого проклятого крысиного демона, Твитчгиббета...

— Подошдите минутку! Придершите коней! — перебила Мама. — Начинайте с самого дер начала. Никогда ф сфоей шизни йа не фидела такого маленького челофечка. Где фы были рошдены?

Хамфри снова вздохнул.

— Увы! — сказал он. — Добрая госпожа, я появился на свет, не будучи рождённым. Это злосчастное тело было создано магическим путём четыреста лет назад как ловушка для меня, и я не стану оскорблять ваши нежные чувства рассказом о том, как это было сделано. Я — то, что некроманты и им подобные называют гомункулом...

И он принялся рассказывать ей всю свою историю, почти так же, как уже рассказывал её Папе Шиммельхорну.

Она была очарована им: его выцветшим дублетом, поношенными, заштопанными штанами, помятыми брыжжами и миниатюрной бородкой. Сначала она слушала его с

— Готт ин химмель! — сказала она. — Такая долгая шизнь унд такая интересная! Когда мы фернёмся домой, мошет, фы пойдёте с нами и фыступите перед дамами из моей церкфи? Они бы ошень хотели фсё это услышать.

Хамфри ответил, что благодарен за её доброе мнение, но его единственное желание на земле — либо вернуться в Англию, где он был вызван к жизни, либо, что ещё лучше, как-нибудь найти путь в открытый космос, где его нежеланное тело больше не будет его удерживать.

— Но сейчас, — сказал он, — я должен рассказать вам гораздо больше, ибо это касается вашего мужа, мейстера Шиммельхорна, и моей больной совести. Это моя вина, а не его, что принцесса Филиппа, как её называют, влюбилась в него...

Со двора донёсся рокот вертолётных винтов — звук приближался, а затем перешёл в ровное медленное гудение. Хамфри оборвал речь, вздрогнув.

— Не беспокойтесь! — сказала Мама Шиммельхорн. — Если они придут сюда, йа фас сразу спрячу. За Папу йа не беспокоюсь. Он фсё фремя убегает из дома, но йа фсегда его лофлю, или он сам приходит назад. Просто продолшайте рассказыфать мне фашу дер историю.

Хамфри, который теперь казался заметно посвежевшим, но всё ещё выглядел немного обеспокоенным, продолжил свой рассказ. Он описал славную победу Густава-Адольфа, рассказал об унынии бедного Папы Шиммельхорна из-за утраченной мужской силы и о том, как он сам из благодарности дал ему любовное зелье; затем описал его катастрофическое воздействие на фройляйн-принцессу-жрицу.

— И теперь, — сказал он, — совесть будет мучить меня день и ночь, по крайней мере, пока он не будет найден. Я слышал шепотки, госпожа Шиммельхорн, что на этом острове живёт существо, получеловек-полузверь, древнее, как сам грех. Если с вашим мужем что-то случилось, я никогда, никогда не прощу себя. Воистину, я навеки останусь опозоренным и печальным.

Мама Шиммельхорн отмахнулась от разговоров об опасности и пожала плечами.

— Если они не найдут его сегодня ночью, — сказала она, — зафтра йа сама пойду его искать фместе с Густавом-Адольфом. Он ошень вумный кот унд часто ходит за Папой. Он его найдёт. А теперь расскашите мне побольше про это любоффное зелье, как оно дейстфует так быстро.

Хамфри не заставил себя долго упрашивать. Он рассказал, как граф Калиостро сварил это зелье для Августа Могучего, как оно мгновенно действовало, стоило лишь его понюхать, и если бы Папа Шиммельхорн добавил всего одну каплю этого критически важного ингредиента вместо трёх, проблем, вероятно, было бы куда меньше…

— Ха! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Старый дер козёл! Унд конешно, это чудо, што он не добафил шесть капель! Унд что теперь с этим зельем? Оно фсе кончилось?

— О нет, — сказал Хамфри. — Он израсходовал меньше половины. Остальное он запечатал в маленькую ампулу — из тех, что можно мгновенно раздавить пальцами.

— Ах да! Чтобы он мог использофать его немношко позше. Мошет быть, когда мы фернёмся домой. Какое бесстыдстфо! Унд где оно сейчас?

— Оно хранилось в полной безопасности там же, где и я сам.

— Тогда, мошет быть, будет лутше, если йа полошу его к себе в сумочку, — улыбнулась она, — где оно окашется ф исключительной безопасности. — Она проворно забрала ампулу. В её глазах блеснул расчётливый огонёк. — А оно дейстфует только на женшшин? — осведомилась она.

— Оно оказывает своё грозное действие на любое человеческое существо, — заверил её Хамфри, — и я не сомневаюсь, что даже на херувимов с серафимами, стоит им лишь вдохнуть его аромат. Всё, что нужно — это чтобы они в этот момент смотрели на человека, которого им следует полюбить. Никогда ещё не было создано другого эликсира столь мощного, столь пугающего и столь утончённо-молниеносного.

«Как раз то, что доктор прописал», — подумала Мама Шиммельхорн. Она аккуратно завернула ампулу в носовой платок и бережно спрятала её в кармашек своей сумочки.

— Дорогая, благородная леди, — в тревоге воскликнул Хамфри, — надеюсь, вы не планируете дать это ужасное вещество вашему супругу? Мужчине столь пылкого темперамента…

Она фыркнула.

— Папе? Никогда! Мне это без надобности. Он любит меня уше больше шестидесяти лет. Единстфенная дер проблема, как я уше гофорила, ф том, што он старый козёл. Ф любом случае, очень скоро мы полошим конец фсему этому дер безобразию с той фройляйн-принцессин, как-её-там, унд йа фозьму его за дер ухо, унд он фернётся со мной ф Нью-Хафен, где йа смогу запереть его ф дер подфале, унд кашдое фоскресенье он будет петь псалмы в церкфи.

Она налила себе ещё чашечку чая со шнапсом, а Хамфри — третий напёрсток медового ликёра. Затем откинулась на спинку стула.

— А теперь, — сказала она, — мошет, фы расскашете мне больше о фашей шизни, унд обо фсех местах, где фы быфали по фсему миру, унд обо фсех знаменитых людях, которых фы фстречали.

Она сидела, держа на коленях Густава-Адольфа с его маленькой трёхцветной подругой, которые дружно мурлыкали, и прекрасно поладили с Хамфри. Она рассказала ему о госпоже Лаубеншнайдер и о том, как защищала Густава-Адольфа от шпионофф унд дьяфолофф, а также обо всех бесчисленных проделках Папы Шиммельхорна. В ответ она слушала рассказы Хамфри о королях и кардиналах, эрцгерцогах и алхимиках, которых он встречал на своём веку, каждый из которых пытался использовать его знания ради удовлетворения собственной жадности и амбиций. Они сходились во мнениях практически во всём, и ни один из них не обратил ни малейшего внимания на то, как во дворе снова шумно взлетел вертолёт.

Вскоре и она, и Хамфри были уже слегка навеселе, и он сообщил ей, что не получал такого удовольствия с тех пор, как доктор Ди в отдельном кабинете таверны «Лебедь» представил его кое-кому по имени Бен Джонсон. Он ностальгически вздохнул и тонким, дребезжащим голоском грустно спел для неё «Зелёные рукава», а затем исполнил ещё две-три сентиментальные песни Томаса Кэмпиона{17}.

Из чувства верности Хамфри похвалил Папу Шиммельхорна как истинного друга, человека бесконечной доброты, и неоднократно выразил искреннюю надежду, что с ним не случилось ничего дурного; и каждый раз Мама его успокаивала. Спустя ещё час или два она

— Фсё ф порядке, герр Хамфри, фам ше не надо садиться за руль.

Вскоре они снова услышали стрекотание лопастей вертолёта, заходящего на посадку. На этот раз винты не просто замедлили ход, они полностью остановились. Наступила тишина.

— Ну, — сказала она, — интересно, нашли они его?

Хамфри зевнул. Прошло две-три минуты. И вдруг в дверь постучали.

— Кто там? — потребовала она ответа, быстро прошептав «Спокойной ночи» своему маленькому другу и возвращая его вместе со стульчиком обратно в бутыль.

— Фрау Шиммельхорн, — раздался голос Мавронидеса. — Мы не нашли его высоче… то есть, герра Шиммельхорна. Мы прочесали каждый дюйм Малого Палеона. Он испарился! Но её высочество принцесса Филиппа вернулась с нами и приказала мне привести вас к ней.

Мама Шиммельхорн быстро засунула бутыль с Хамфри обратно в тайник и задвинула панель.

— Окей, — крикнула она, — йа иду.

Она отодвинула засов и вышла к нему.

— Она ждёт вас во дворе, — сказал Мавронидес.

Принцесса во дворе сразу бросалась в глаза и была крайне взвинчена. Она со свирепым видом стояла в стороне от небольшой группки мужчин, каждый из которых изо всех сил пытался спрятаться за мужественной фигурой доктора Румплера. Глаза её сверкали, губы были пугающе открыты, демонстрируя прекрасные зубы. Она окинула Маму Шиммельхорн яростным взглядом, когда та подошла.

— Так вот кого вы мне привели — эту старую каргу! — почти завизжала она.

— Не смей так со мной разгофаривать! — отрезала Мама Шиммельхорн, наступая на неё. — А то как дам тебе дер парасолей прямо ф пупок!

Сарпедон Мавронидес в ужасе ахнул. Маленький доктор Нимфенбург пискнул.

Фройляйн стремительно повернулась к своему деловому партнёру.

— Как ты посмел, Готфрид Румплер? И это в ту самую ночь, когда мой принц, мой герой-принц исчез! Как ты осмелился привести это… это существо в наш замок, на наш остров?

Она стояла менее чем в футе от него, глядя ему прямо в глаза, и Мама Шиммельхорн без лишних слов сделала два быстрых шага вперёд и, затаив дыхание, правой рукой раздавила ампулу прямо у них под носами.

Фройляйн отшатнулась. На какую-то бесконечную долю секунды она замерла, покачиваясь. Затем, прижав руки ко лбу, на мгновение неистово закачалась взад-вперёд.

— О, что произошло? — раздался её мучительный крик. — Или мне это приснилось? Неужели пауки сплели свою волшебную паутину у меня перед глазами? Я была скована по рукам и ногам! Заколдована! О, Готфрид! О, дорогой Готфрид! Это был кошмар! Я была безумна! Безумна! Что же я наделала?

У доктора Румплера поразительно широко раскрылись глаза. Казалось, он никогда прежде не видел свою возлюбленную такой.

— Моя Филиппа! — вскричал он, протягивая к ней руки.

Рыдая, она бросилась в его объятия.

— Филиппа! Моя дорогая, ненаглядная Филиппа! Что бы ты ни сделала, это не имеет значения! Ничто не имеет значения, кроме того, что теперь мы вместе!

— Это… это, должно быть, проделки этого мерзкого Каспера Гансфляйша! — всхлипывала она. — Тварь! И теперь этот бедный старик — этот герр Шиммельхорн — пропал! Погиб! И все скажут, что это моя вина.

— Он не бедный, — строго прервала её Мама Шиммельхорн. — У него есть хорошая работа на фабрике часофф с кукушкой Хайнриха Людезинга, унд мы откладыфаем деньги.

Фройляйн повернулась к ней, её глаза были полны слёз.

— Моя дорогая фрау Шиммельхорн, я должна извиниться перед вами за то, что, должно быть, наговорила сейчас. Пожалуйста, поймите — я была сама не своя, во мне не осталось ничего от истинной швейцарки. Я… я уверена, что была околдована.

— Фсе ф порядке, дорогая, — успокоила её Мама Шиммельхорн. — Йа прошшаю тебя. Это была не тфоя фина.

«Ага, зелье-то работает! Малыш Хамфри будет доволен, — подумала она и тихонько хмыкнула про себя. — Надо было оставить немножко для Папы. Может, оно ему понадобится, когда он узнает, что больше не принц».

Сарпедон Мавронидес с разинутым ртом наблюдал за своей принцессой, думая про себя, что пути принцесс и жриц неисповедимы и совершенно непостижимы для ума простых смертных. Внезапно она подозвала его.

— Сарпедон, — приказала она, — к этому времени кто-то из твоих слуг уже должен был вернуться. Возьми троих или четверых из них и приведи Каспара Гансфляйша ко мне. О, он заплатит за то, что натворил! Закуй его в цепи, если придётся, но доставь сюда. А потом я решу, что с ним делать — скормим ли мы его акулам или втолкнём во Врата жертв на съедение Минотавру!

— Филиппа! — в ужасе воскликнул Готфрид Румплер. — Мы не можем этого сделать! Мы, швейцарцы, цивилизованные люди!

— Фот это по-нашему! — вставила Мама Шиммельхорн.

Фройляйн обняла своего возлюбленного.

— Отныне, Готфрид, ты будешь моей совестью. Моя единственная, моя истинная любовь, я знаю, что могу смело доверить такие вопросы твоему суждению! — Она повернулась обратно к Мавронидесу. — Но всё равно приведи его, — сказала она. — Я придумаю для него какое-нибудь цивилизованное наказание!

Мавронидес сделал знак только что вошедшим слугам и удалился вместе с ними.

Фройляйн подошла к Маме Шиммельхорн.

— О, я так рада, что вы понимаете! — сказала она. — Вы простили меня — а теперь скажите, что мы будем друзьями!

Она протянула обе руки, и Мама Шиммельхорн крепко пожала одну из них.

— Натюрлих, — ответила она, — мы, дефочки, долшны дершаться вместе. Мошет быть, зафтра мы попьём чайку, унд йа расскашу тебе, какой Папа старый козёл.

У фройляйн хватило такта покраснеть.

— Давайте все помолимся, чтобы завтра мы нашли его в целости и сохранности, — сказала она. — Сегодня уже слишком поздно продолжать поиски, но мы продолжим на рассвете. Мы… если придётся, даже заглянем в Лабиринт, хотя… Что ж, больше я ничего не смею говорить!

— Пфф! — ответила Мама Шиммельхорн. — Не фолнуйся. Если бы ты знала Папу так ше хорошо, как йа — ха! Фсякий раз, когда он сбегает, с ним случается одно и то ше…

Она принялась развлекать фройляйн рассказами об исчезновениях, блужданиях, проступках и жалких возвращениях своего мужа, а также о его неизменно нарушаемых обещаниях исправиться; и фройляйн слушала её с большим сочувствием.

— Герр доктор! — настойчиво зашептал он. — Позвольте мне предупредить вас! Не имейте ничего — абсолютно ничего общего с этой женщиной, этой принцессой или как там она называет себя в своих заблуждениях. Это классический случай — крайняя форма шизоидно-параноидального расстройства! Она опасна для вас и для самой себя! Говорю вам, её нужно поместить в лечебницу! Изолировать!

Готфрид Румплер посмотрел на него с ужасом.

— Что вы такое несёте? — взревел он, схватив его за плечи и хорошенько встряхнув. Затем, вспомнив, что фройляйн находится в пределах слышимости, понизил голос, но напора не убавил. — Значит, это правда! — прошипел он. — Психиатры все до одного сами сумасшедшие. Нести такую чушь! — Он повернулся и подозвал к себе герра Грундтли. — Герр Грундтли, — рявкнул он, — доктор Нимфенбург нам больше не нужен. Он слишком неуравновешен. Вертолёт немедленно доставит вас обратно на Крит. Позаботьтесь о том, чтобы его посадили на первый же коммерческий рейс до Афин. Также проследите, чтобы его гонорар был выплачен в полном объёме, с небольшим бонусом, гарантирующим его благоразумность.

Доктор Нимфенбург нахохлился, отошёл как можно дальше от Румплера и раздражённо пробормотал что-то насчёт медицинской этики, тайны исповеди и своей профессиональной репутации.

Никто не обратил на него внимания, и Готфрид Румплер, прежде чем повернуться обратно к своей фройляйн, прошептал на ухо герру Грундтли ещё одно указание:

— Слушайте внимательно! — сказал он. — Это дело крайней срочности. Вы должны немедленно связаться с Бригиттой. Скажите ей, что… что я больше не смогу навещать её. Если она заплачет, не обращайте внимания. Просто скажите, что когда она вернётся в Брюссель, ей будет выплачена компенсация, о которой мы давно договорились, со щедрой премией. Вы понимаете?

Герр Грундтли, чьё отношение к высшему руководству швейцарских банков было весьма схожим с отношением Сарпедона Мавронидеса к принцессам, ответил, что прекрасно понял и всё будет исполнено в точности.

Он препроводил доктора Нимфенбурга обратно в вертолёт, за ними последовали пилоты.

Готфрид Румплер вернулся к фройляйн и Маме Шиммельхорн и отвёл их на безопасное расстояние от машины. Вертолёт с рёвом запустил двигатель, лопасти заколотили по воздуху, он поднялся и перелетел через стены замка как раз в тот момент, когда снова появились Мавронидес и его лакеи.

Они бегом пересекли двор, а сразу за ними бежала служанка. Фройляйн уставилась на них.

— Где он? — холодно потребовала она ответа. — Почему вы не привели Гансфляйша?

Мавронидес остановился перед ней, кланяясь, бледный и запыхавшийся. Рядом с ним лакеи разве что не падали на колени; маленькая служанка, растрёпанная после бега, присела в глубоком реверансе.

— Ваше высочество, его там не было. Он тоже исчез!

— Тогда почему вы его не нашли?

— Ваше высочество, мы пытались! Обыскали его комнаты, но увидели там лишь полный беспорядок. Затем обошли крепостные стены. Потом спустились в его лабораторию — и… и… — Он запнулся. — Ваше высочество, я не знаю, как вам это сказать… но машина для изготовления золота тоже пропала!

— Что?! — вскричала фройляйн.

— Её там больше нет, — простонал Мавронидес, — и мы видели следы на полу и в коридоре. Думаю, это следы вилочного погрузчика.

— Вы хотите сказать, — воскликнул Готфрид Румплер, — что он её украл? Это невероятно! Куда он мог её увезти? Как мог вывезти её отсюда?

— Кто-то определённо украл её, ваше превосходительство. Но это не мог быть один только мейстер Гансфляйш. Нет. Вот эта девушка — её зовут София — оставалась совсем одна в замке, пока все мы искали прин… герра Шиммельхорна. Она работала на кухне. Говорит, что слышала, как во дворе садился вертолёт, пока нас не было. Хотя его звук казался намного громче, она подумала, что это вернулись мы, и не придала этому значения. Сказала, что он долго стоял с работающими на холостом ходу двигателями, но поскольку она не обращала на это внимания, то не знает, как долго. А потом он снова взлетел.

— Но кто? — лицо фройляйн превратилось в маску гнева. — Кто бы это мог быть?

— Любовь моя, — отчаянно ответил герр Румплер, — это мог быть кто угодно, с кем вступил в сговор негодяй Гансфляйш — иностранное правительство, террористы или даже гангстеры из Америки. Важно то, что прибор исчез. Они сбежали. Мы не можем поднять шум — сделать это означало бы рассказать всему миру о нашем секрете! Мы узнаем, кто это был, только тогда, когда они начнут разрушать мировую экономику — и мы сами дали им в руки такую силу. Любовь моя, всё пропало!

Она посмотрела на него, и ярость сошла с её лица. Затем подошла к нему и взяла его лицо в ладони.

— Нет, дорогой Готфрид! — страстно заявила она. — Отнюдь не всё пропало — мы никогда не должны так говорить! Мы есть друг у друга. Мы с тобой швейцарские банкиры! Не бойся, мы — как говорят американцы — выкрутимся. Кроме того, завтра мы можем найти герра Шиммельхорна. Он гений, как тебе известно. Возможно, он что-нибудь придумает.

Лицо Готфрида Румплера немного повеселело. Он нежно поцеловал её.

— Мы никогда не сдадимся! — сказал он ей. — Ты права. Мы объединим наши банки! Мы станем самым сильным частным банком в Швейцарии!

— И ты станешь отцом моих сыновей! — пообещала она ему. — Они тоже будут швейцарскими банкирами!

— Штош, — зевнула Мама Шиммельхорн, — теперь пора спать, так што не фолнуйся ты за эту золотую машину. Зафтра фместе с Густавом-Адольфом мы найдём Папу.

— Проводи фрау Шиммельхорн в её комнаты, София, — велела фройляйн служанке, — и посмотри, не нужно ли ей чего-нибудь.

Затем, после того как они пожелали друг другу спокойной ночи, фройляйн снова повернулась к Мавронидесу.

— Сарпедон, — сказала она, — позаботься о том, чтобы багаж его превосходительства перенесли в мои апартаменты, и сделай так, чтобы нас не разбудили слишком рано. Ты вполне можешь начать поиски без нас, я уверена. И Сарпедон, когда мы всё-таки найдём герра Шиммельхорна, я хочу, чтобы ты ему всё объяснил. Сделай это мягко и очень тактично, понимаешь? Насчёт изменений, которые произошли с тех

Готфрид Румплер посмотрел на неё и — по крайней мере, на время — совершенно забыл, что они с ней только что потеряли устройство, способное перевернуть все финансовые карты мира.

А Сарпедон Мавронидес, хоть и всё ещё был потрясён событиями дня, знаками приказал лакеям взять чемоданы доктора Румплера и пошёл за ними.

Что касается Мамы Шиммельхорн, то она попросила ещё немного чаю и шнапсу, которые София вскоре ей принесла. Затем, обнаружив, что спать ей на самом деле не хочется, сначала попыталась разбудить Хамфри и рассказать ему волнующие новости, но обнаружила, что он спит слишком крепко, и в итоге рассказала всю историю Густаву-Адольфу, заодно сообщив ему, что завтра у него будет очень ответственная работа — найти Папу.

— Грязный старикашка! — сказала она. — Гофорю тебе, Густав-Адольф, йа уше приготофила ему хорошую баню по пофоду этой принцессин. Если зафтра йа найду его с ишшо одной голой женшшиной — тогда йа его прибью!

Она огляделась. Внезапно она заметила, что в её отсутствие кто-то принёс джинсы Папы Шиммельхорна, его трусы в горошек, туфли, носки, и разложил их на кровати. Мама нахмурилась. Она проверила шкафы и ящики комода.

— Как странно! — сказала она. — Фся его одешда здесь. Интересно, ф чем ше он тогда ушёл?

И легла спать, беспокоясь не о безопасности своего мужа, а о том, что он может вытворить, будучи совершенно голым.

Мама Шиммельхорн проделала долгий путь и очень устала. Она крепко спала до начала девятого, пока Густав-Адольф не разбудил её, просясь выпустить его сделать свои дела. Она открыла ему дверь, проверила, как там Хамфри, просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и приняла долгую, освежающую ванну. Затем увидела возле кровати кнопку звонка и нажала на неё. Вскоре появилась служанка, и Мама заказала завтрак: бекон, два яйца всмятку, круассаны, чай и фруктовый сок. Вместе со всем этим служанка принесла записку от фройляйн, написанную накануне вечером. Она умоляла фрау Шиммельхорн не тревожиться понапрасну, сообщала, что прилагаются все усилия, чтобы найти её мужа, а также о том, что она и его превосходительство герр доктор Румплер будут ждать её на обеде в полдень в своих апартаментах. После этого, если герр Шиммельхорн всё ещё не будет найден, они все присоединятся к поискам.

Мама Шиммельхорн расслабилась. Она получала удовольствие. Позавтракав и одевшись, достала Хамфри из его отделения, разбудила его капелькой медового бренди и рассказала ему обо всём, что произошло.

Как она и предвидела, он был в восторге.

— Воистину, — воскликнул он, — одной проблемой меньше. Возможно, этот швейцарец — ибо большинство из них мужи великого благоразумия — отвадит её от диких языческих обычаев. Пойдёмте же, добрая и благородная леди, выпьем за это — и за благополучное возвращение вашего супруга!

Он поднял свой напёрсток. Мама Шиммельхорн подняла чайную чашку. Они выпили.

— А теперь, — сказал Хамфри, — прошу вас, верните меня в мою бутыль, ибо я охотно отдохнул бы эти часы, дабы сегодня вечером, когда вы вернётесь, быть может, с мейстером Шиммельхорном, у меня хватило сил разделить вашу радость и выслушать повесть о том, какие приключения — уповаем, что это будут не злоключения! — постигли его.

Неохотно она исполнила его просьбу, затем скоротала время, сочиняя открытки миссис Хундхаммер, миссис Лаубеншнайдер и ещё нескольким подругам, сообщая им, что Папа вёл себя очень скверно, и что она обо всём доверительно расскажет им, как только вернётся. К открытке миссис Лаубеншнайдер она добавила постскриптум, что благодаря её прекрасному ошейнику от блох Густав-Адольф смог загрызть крысу-чертяку без всякого вреда для себя.

Ниоба пришла забрать её, и они пошли по коридорам замка. Ниоба посматривала на неё с любопытством, но не осмеливалась задавать вопросы. Фройляйн и его превосходительство ждали её — или, по крайней мере, были там, сидя рядышком на кушетке, держась за руки, полностью поглощённые друг другом.

«Ну-ну! Настоящая любовь! — сардонически подумала Мама Шиммельхорн, когда Ниоба доложила о её прибытии. — Два маленьких неразлучника — как мило!»

Фройляйн и его превосходительство очнулись при её появлении. Они встали, чтобы поприветствовать Маму. Готфрид Румплер церемонно усадил её. Она благосклонно приняла маленький бокал вина.

Обед прошёл гладко, пока она развлекала их историями о своих путешествиях и необычайных приключениях с Папой, прекрасно понимая, что они слишком заняты любовными играми под столом, чтобы слушать её.

Наконец десерт был подан и съеден. Кофе был подан и отпит. Мама Шиммельхорн откинулась на спинку стула.

— Фы ничего не слыхали про этого Каспара Гансфляйша? — поинтересовалась она.

На мгновение их лица помрачнели. Они ответили, что нет.

— И не нашли Папу?

Они посмотрели на неё. Торжественно, с бесконечным сожалением, оба покачали головами.

Она встала.

— Ладно, — сказала она, — Папу мы найдём. Йа фозьму Густава-Адольфа, унд мы пойдём фсе фместе.

— Дорогая фрау Шиммельхорн, — нерешительно ответила фройляйн, — на всём острове осталось только одно место, где мы не искали — это Лабиринт Минотавра. Никто никогда не входил в него и... и не выживал в нём, или, по крайней мере, не выходил оттуда в здравом уме. Если герр Шиммельхорн действительно вошёл туда — о, у меня сердце разрывается, что я вынуждена говорить вам это! — то нет никакой надежды, что мы найдём его живым. Никакой, никакой!

— Фы не знайт Папу так, как знаю его йа, — сказала ей Мама Шиммельхорн. — Йа фозьму Густава-Адольфа. Он сразу поймёт, есть ли Папа там фнутри.

Фройляйн и её возлюбленный обменялись взглядами. Каждый без слов передал другому мысль, что, пожалуй, лучше ей потакать.

— Конечно, — сказала фройляйн. — Я велю Исмаилу подогнать универсал. — Подняв трубку, она отдала распоряжения. — Доктор Румплер проводит вас до вашей башни и приведёт обратно.

Несколько минут спустя в сопровождении Сарпедона Мавронидеса они уже ехали к кургану Лабиринта, к Вратам жертвоприношений, и если бы Папа Шиммельхорн мог видеть их, то решил бы, что процессии, которые они с принцессой возглавляли в своей колеснице из золота и слоновой кости, были гораздо более живописными.

Они вышли перед огромной бронзовой дверью. Мама Шиммельхорн опустила Густава-Адольфа на землю.

— Ты храбрый, вумный кот, — сказала она ему. — Теперь ты долшен найти Папу.

Густав-Адольф посмотрел на неё снизу вверх и проворчал

— Сама иди ищи его! Старого ублюдка не было целых два дня. Пусть себе теряется, сколько влезет!

— Понюхай у двери! — приказала Мама Шиммельхорн. — Нечего просто стоять унд кричать «Мяу!».

Густав-Адольф пожал плечами.

— Ой, да какого чёрта! — пробормотал он. — Ладно, я попробую, но только один раз.

Он тщательно обнюхал края двери. Внезапно, задрав хвост пистолетом, он повернулся кругом.

— Мрррау!

— Так-то! — сказала Мама Шиммельхорн. — Папа фнутри! Открыфайте дферь, унд мы его фыташшим.

Никто, казалось, не горел желанием это делать.

— Фы испугались этого, как его там, Минотафра? — насмешливо спросила она, размахивая зонтиком. — Ну тогда йа пойду сама!

Готфрид Румплер, чьё мужское достоинство было задето, выступил вперёд.

— Фрау Шиммельхорн, — заявил он, — мы пойдём все.

— Мой Готфрид! — прошептала фройляйн. — Ты настоящий герой, Арнольд фон Винкельрид{18}, Вильгельм Телль! Я горжусь тобой. Сарпедон, ключ!

Сарпедон Мавронидес вытащил его. Без малейшего энтузиазма он отпер дверь и толкнул её. Мама Шиммельхорн шагнула внутрь.

— Ну, — прокомментировала она, — по крайней мере, фнутри приятно унд прохладно.

Они встали там вместе с ней. Фройляйн громко воззвала на архаичном греческом языке, прося Минотавра внять их мольбам, выйти и отпустить бедного старика, который по полному неведению забрёл в его убежище.

Ответа не последовало, и через несколько минут Мама Шиммельхорн объявила, что идёт дальше.

— Фсё, што нам надо делать, — это идти за Густавом-Адольфом, — заявила она. — Он будет знать, куда.

— Н-но, фрау Шиммельхорн, — вмешался его превосходительство, — как же мы найдём дорогу обратно?

Она оглядела его с ног до головы.

— Для вумного банкира, герр Румплер, фы слишком глюпый. Йа принесла катушку ниток. — Она протянула её ему. — Фы прифяшете её здесь, унд когда мы захотим фыйти обратно, у нас не будет с этим проблем.

Фройляйн, которой это напомнило о Тесее и Ариадне, покраснела и ничего не сказала.

Они осторожно шли по Лабиринту, заглядывая в его ветвящиеся переходы. Вдруг Мама Шиммельхорн остановилась.

— Слюшайте! — прошипела она.

Они замерли. Прислушались. Из самых недр Лабиринта доносилась какофоническая музыка, которая так часто наводила ужас на крестьян Малого Палеона, и она становилась всё громче.

И вдобавок к этому, они услышали звук тяжёлых шагов, отдававшихся эхом от стены к стене и угрожающе приближавшихся.

Удерживаемые Мамой Шиммельхорн, они не сдвинулись с места. Невозможно было определить, откуда доносились шаги. Но они приближались, всё ближе, ближе...

Внезапно фройляйн вскрикнула.

— Смотрите, смотрите! — завопила она. Их взгляды последовали за её пальцем, испуганно указывающим на вход в один из коридоров, где вырисовывалась огромная фигура. — Вот он! Это Минотавр! Он... он схватил бедного герра Шиммельхорна! Он держит его в своих когтях!

XI. Ушедший, но не забытый

Когда Папа Шиммельхорн выронил копьё при первом взгляде на Минотавра, это произошло отнюдь не от страха. Это случилось от чистого изумления, ибо он мгновенно понял, что уже видел Минотавра раньше — его самого или его брата-близнеца — во время своего плена на Бетельгусе Девять. Ему показывали его полноцветное изображение в книге, написанной очень простым языком для мужчин и отсталых детей под названием «Странные существа других звёздных систем». Это воспоминание столь же отчётливо вызвало в памяти описание, сопровождавшее иллюстрацию: «Рост более десяти футов, невероятное долголетие, ужасающий внешний вид, но при этом исключительная преданность эстетическим идеалам и занятиям».

— Но... но ты не Минотафр! — с немалым облегчением выкрикнул он на бетельгусском языке. — Ты джекемзиг!

Громкие слова разнеслись эхом по Лабиринту, и Минотавр тут же прекратил свой рёв. Он опустил свои огромные ручищи и вытаращился на незваного гостя.

— Как-как? Что такое? — прогрохотал он на том же языке. — Невероятно! Вы говорите на цивилизованном... ну, почти цивилизованном языке планеты больших женщин!

— Йа, — сказал Папа Шиммельхорн. — Мама, йа унд Густав-Адольф были украдены большими женшшинами. Йа расскашу фам обо фсём...

— О, вы должны! Обязательно должны! — Минотавр был весьма взволнован. — Я ужасно рад. Да я не слышал этого языка уже... дайте-ка вспомнить, более четырёх тысяч пятисот ваших лет.

— Фы хотите сказать, што находитесь здесь так долго? — не поверил своим ушам Папа Шиммельхорн. — Унд софсем один? Как грустно! Фсё это фремя без единой леди-джекемзига!

Выражение лица Минотавра изменилось. Его черты действительно были бычьими, но любой мог был понять, что он является продуктом независимой эволюции, а не отпрыском уступчивой царицы и влюблённого быка. Он улыбнулся, обнажив свои зубы плотоядного существа.

— Дорогой мой друг, — прогрохотал он, — мне вовсе не было одиноко. Моя жена была со мной. Я просто не давал местным жителям узнать о ней. Видите ли... Кстати, вы одеты так, как одевались они, когда мы только прибыли, но надеюсь, вы ведь не один из них?

— Найн, — ответил Папа Шиммельхорн. — Йа шфейцарец, а теперь шифу ф Соединённых Штатах. Это ошень далеко отсюда.

— Что ж... — Минотавр покачал головой. — Они ужасно примитивны и жутко неотёсаны. Сначала я пытался войти с ними в контакт, но всё, что они делали, — это убегали и приносили мне человеческие жертвы. Представляете? Им потребовались века, чтобы понять, что мы, джекемзиги, не едим других разумных существ, даже если они не очень-то разумны. Они приняли меня за какое-то подобие божества, судя по их поведению — за бога плодородия. Моя жена была бы страшно смущена, вот почему её не видно. — Он посмотрел на своё собственное внушительное мужское достоинство. — Обычно я не хожу в таком виде, — добавил он, — и моя жена это осуждает, но на туземцев это действительно производит впечатление, и, в конце концов, все эти годы они снабжали нас провизией.

— Боги из открытого космоса! — изумился Папа Шиммельхорн. — Герру фон Дэникену следофало бы об этом узнать!

— Можно было бы подумать, что спустя почти пять тысяч лет они могли бы усвоить, что мы просто разумные существа, а вовсе не боги, верно? Но боюсь, они безнадёжны. После того как мы высадились, они начали строить этот Лабиринт, чтобы держать нас в нём — и поверь мне, мы были только рады этому! — Он вздохнул.

Папа Шиммельхорн кивнул.

— Ну тогда, если вы не торопитесь, почему бы нам просто не вернуться на корабль? Я надену какую-нибудь одежду, вы сможете познакомиться с моей женой, мы выпьем местного вина — я как раз вчера получил свежую порцию — и вы расскажете всё о себе и, может быть, ответите на несколько вопросов об этом варварском мире, а вам, возможно, захочется послушать мою историю.

Папа Шиммельхорн подумал о своей теперь уже, несомненно, крайне разгневанной принцессе и заявил, что никуда не торопится, совершенно не торопится, и с большим удовольствием выслушает его.

— Зачем фы прилетели? — спросил он. — Унд почему остафались здесь так долго?

— Мы прилетели, потому что мне нужно было уединение — я жаждал новой среды, вдохновения, того, что я считал первозданной невинностью первобытных обществ. — Минотавр снова вздохнул. — Вместо этого я нашёл лишь жестокую дикость. Но это не помешало мне работать, о нет! Позволь мне представиться. Я Зонгтур, а мою жену зовут Ксорксан.

— Йа Папа Шиммельхорн, но фы мошете зфать меня просто Папа.

— Очень рад. — Минотавр поклонился. — Да, я работал здесь, — продолжил он. — Я сочинил две тысячи девятнадцать симфоний, почти тридцать тысяч концертов и коротких пьес, несметное количество великолепных опер на самые трагические и романтические темы и бесчисленное множество песен. Моя последняя и величайшая симфония исполнялась, когда вы вошли — в электронной записи, разумеется. Она длится семь ваших лет — естественно, с антрактами. Хотите послушать?

— Мошет быть, как-нибудь ф другой раз, — вежливо сказал Папа Шиммельхорн. — Но почему фы остафались здесь так долго?

— Я и не собирался этого делать, — ответил Минотавр, — но с нашим космическим кораблём что-то случилось после того как мы совершили посадку. Когда мы попытались взлететь снова, он просто не завёлся. Все наши вспомогательные системы работают. Свет и остальные электрические штуковины включаются, как и защитные устройства, и всё такое прочее, так что ясно — дело не в силовой установке. Но когда я включаю зажигание, ничего не происходит. Привод вообще не реагирует. Это действительно очень раздражает — корабль был последней модели, довольно дорогой, и всё ещё находился на гарантии.

— Фы так и не починили его?

— Мой дорогой, э-э, Папа, — с явным удивлением посмотрел на него Минотавр, — я художник, композитор! Я не учёный и не инженер космического корабля. И всё, что у меня есть — это руководство по эксплуатации, которое я едва могу понять. Одному богу известно, когда мы сможем улететь!

— Мошет, йа смогу починить, — предположил Папа Шиммельхорн.

— Вы техник космического корабля? Наверняка нет! Только не на этой планете!

— Найн, — признался Папа Шиммельхорн. — Йа просто гений. Когда мы фернёмся ф корабль, то расскашу фам, што йа изобрёл.

Они с Минотавром продолжали приятную беседу весь оставшийся путь, пока наконец не подошли к чему-то, что выглядело как дверь из нержавеющей стали в известняковой стене. Его новый друг открыл её, кивком пригласил войти, и он увидел, что внутри всё было обставлено очень уютно, с несколькими странными музыкальными инструментами на заднем плане и множеством голографических портретов семейных групп джекемзигов тут и там.

— А это моя жена Ксорксан, — с гордостью сказал Минотавр, когда та вошла. — Дорогая, этот джентльмен родом со Швейцарии, планеты, находящейся далеко отсюда, и он бегло говорит на языке мира больших женщин! Это поразительно. Его зовут Папа Шиммельхорн, но он хочет, чтобы мы звали его просто Папой.

По сравнению со своим мужем Ксорксан была миниатюрной. В ней было едва ли восемь с половиной футов роста, вместо огромных загнутых рогов у неё были изящные маленькие бугорки, и Папа Шиммельхорн с облегчением увидел, что у неё всего две груди и что они находятся там, где им и положено быть. Она была одета в блестящее одеяние лавандового и серебряного цвета, скроенное точь-в-точь как домашние пижамы, которые предпочитали женщины-вамп в фильмах 1920-х годов.

— Я так рада, что вы пришли, — сказала она, протягивая ему руку, когти на которой были аккуратно подстрижены. — У нас не было гостей на протяжении долгих лет. Снимите же шлем и останьтесь с нами ненадолго. — Она махнула рукой, приглашая его устроиться на сиденье, куда он взобрался, и повесила позади него его шлем. — Я налью вина. Местного урожая, но ему много лет, и оно действительно вполне приемлемое. Мы можем поговорить, пока Зонгтур одевается. — Она немного косо посмотрела на козлиную мини-юбку Папы Шиммельхорна. — Что ж, — сказала она, — у разных народов действительно разные обычаи, не так ли?

— Йа, йа, — согласился Папа Шиммельхорн, — унд, как йа фсегда гофорил, разные обычаи делают шизнь более необычной.

Они болтали, сравнивая климат Земли и Джекема, пока не вернулся Зонгтур, на этот раз уже прилично одетый в прекрасно скроенный жемчужно-серый комбинезон, поверх которого были надеты украшенные драгоценными камнями пояса и подсумки.

Он принял бокал вина от своей супруги.

— За ваше здоровье! — сказал он и выпил. — А теперь, пожалуйста, изложите нам всю вашу историю. Мне не терпится услышать...

И Папа Шиммельхорн рассказал им о своём происхождении и достижениях, сообщив о том, что он является гением только в подсознании, и как он изобрёл гнуррпфейф, которая выманивала гнурров из всех щелей, и машину времени, которая выглядела точь-в-точь как игрушечная лошадка-качалка, и паровое устройство с использованием маленькой чёрной дыры, которое открыло путь в параллельную вселенную. Чтобы драматизировать свой рассказ, он продемонстрировал свои часы с кукушкой, объяснив, что в них используется действительно передовая электроника, которую он, её изобретатель, не мог сознательно понять.

Ксорксан восхищённо захлопала в ладоши со звуком, похожим на то, как дельфин бьёт хвостом по воде, а её муж в изумлении воскликнул, что разум Папы Шиммельхорна работает точно так же, как и его собственный.

— Мой дорогой сэр, — сказал он, — вы, как и я, настоящий художник! Со всеми моими учёными степенями в области музыковедения, со всеми моими веками обучения в наших самых престижных институтах, если бы не моё подсознание, я никогда не смог бы создать свои величайшие произведения.

— Я думаю, что это замечательно! — сказала Ксорксан. — Расскажите нам ещё.

Тогда Папа Шиммельхорн сообщил им всю историю своего похищения и о том,

— Но скажите мне, — сказал Зонгтур, снова наполняя бокалы всем присутствующим, — что вы делаете здесь после таких приключений?

Папа Шиммельхорн решил, что было бы не слишком разумным рассказывать им всю историю целиком, особенно про Ники и Эмми и его бурные постельные баталии с принцессой, поэтому он изложил им если не версию «Для общего просмотра», то, по крайней мере, вариант своей саги «С разрешения родителей», в конце концов объяснив, что принцесса сделала его почётным принцем, чтобы вознаградить за изобретение машины для производства золота, но успех вскружил ей голову, и она потребовала, чтобы он немедленно вызвал самого Минотавра на смертный бой — поступок, для которого он был слишком цивилизован. Он также рассказал им, как, пытаясь спрятаться от неё, он непреднамеренно наткнулся на тот самый Лабиринт, которого пытался избежать.

— Ну, — заметил Зонгтур, — вам определённо повезло, что вы не ворвались через парадную дверь. Мне пришлось бы включить защитное поле, то самое, которое не пускает шевеляшек, и это оказалось бы крайне неприятным для вас.

— Шефеляшек? — недоумённо спросил Папа Шиммельхорн.

Ксорксан вздрогнула.

— Это место кишит ими! Некоторые длинные и скользкие; другие жужжат и летают вокруг, или ползают на всевозможных ужасных лапках. И все они кусаются или жалят.

— Но поле действительно прекрасно удерживает их снаружи, — добавил Зонгтур. — И оно также очень хорошо действует на туземцев, почти так же хорошо, как моя музыка. Всё, что мне нужно сделать, это включить его с достаточной мощностью, и никто из них, особенно те, кто не живёт на этом острове, близко не подойдёт к этому месту. Иногда, в прежние времена, некоторые из них пытались проникнуть внутрь, но это всегда сводило бедняг с ума. Довольно часто, когда им угрожали захватчики, мне приходилось приходить на помощь. Смею сказать, это ещё одна причина, по которой они приносят мне жертвы. Как ты думаешь, Ксорксан?

— Я уверена, что так и есть, — сказала она. — Слава богу, сломался только привод, так что поле продолжало работать. Кроме того, я не знаю, что бы мы делали без света, горячей воды или морозильника.

— Что ж, — проворчал Зонгтур, — этим туземцам определённо потребовалось немало времени, чтобы понять, что мы не хотим видеть наши жертвы у дверей с перерезанным горлом и со всей шерстью. Прошло несколько веков, прежде чем я смог перестать сам заниматься чисткой, сдиранием шкур, разделкой туш и упаковкой для заморозки — только представьте себе всё это! — и нам удалось донести до них эту мысль только путём приглушения музыки и поля всякий раз, когда они приносили их полностью разрезанными и упакованными.

Они обсудили трудности жизни на космическом корабле, погребённом в центре Лабиринта на Малом Палеоне, а затем рассказали ему всё о Джекеме, их родной планете, где средняя продолжительность жизни составляла от семидесяти до ста тысяч земных лет, а художники и философы были аристократией. Папа Шиммельхорн узнал, что космические путешествия существовали у них так долго, что обычные люди принимали их как должное; он узнал, что они были неагрессивны, не вели войн, но прекрасно заботились о себе, когда того требовали обстоятельства. Он много услышал об их искусствах, университетах, философиях и теологиях. От Ксорксан он узнал, что мужчины и женщины джекемзигов принимали во всём равное участие, что сама она была гастролирующей артисткой и поэтому испытала здесь, на Земле, гораздо большее разочарование, чем Зонгтур. Он также узнал, что на Джекеме у них были домашние животные, в основном кошки, завезённые с планеты больших женщин.

— И мы ужасно тоскуем по дому, — сказала ему Ксорксан, — особенно когда думаем, что, возможно, никогда больше не вернёмся домой. Некоторое время, прежде чем стало очевидно, что народы этой планеты скорее уничтожат себя сами, мы думали, что они смогут продвинуться достаточно далеко, чтобы развить межзвёздные путешествия и либо починить наш привод, либо, по крайней мере, передать сообщение в АККД...

— АККД? Што это?

— Ассоциация космических кораблей Джекема. У них отличная аварийная служба, но у нас нет возможности связаться с ними с поверхности планеты, во всяком случае, на таком расстоянии.

— Папа думает, что, возможно, он мог бы починить наш привод, — сказал Зонгтур с некоторым сомнением.

— Ну, я не вижу причин, почему бы ему это не сделать, ведь он определённо гений, и к тому же художник. Зонгтур, почему бы тебе не отвести его в машинное отделение и не показать там всё, а я пойду с вами и принесу вино.

— Сначала позволь мне показать ему рубку управления, — сказал Зонгтур. — Возможно, это даст ему какое-то представление о том, как всё устроено, да и в любом случае нам придётся пойти туда, чтобы найти руководство по эксплуатации.

Корабль был разделён на множество отсеков, и они миновали несколько переборок, разделявших жилые помещения, прежде чем достигли рубки управления. Она впечатляла своей простотой. Перед панелью с ручными переключателями, индикаторами и видеоэкранами стояли два огромных кресла. Наличествовало несколько устройств, которые с виду не имели вообще никакого смысла. Никакие огоньки не мигали. Никакие циферблаты ничего не показывали.

— В наши дни всё автоматизировано, — заявил Зонгтур. — Большинство из этих переключателей никогда не используется, а если в этом возникает необходимость, компьютер говорит нам, как действовать. Штуковина просто работает сама по себе — когда она работает, конечно. Вы просто даёте ей команду показать вам нужные звёздные карты, говорите, куда лететь, и она доставляет вас туда. Затем, когда вы достигаете планеты, она сообщает вам, безопасно ли приземляться — пригоден ли воздух для дыхания и всё такое, и продвинулись ли коренные формы жизни достаточно далеко, чтобы быть действительно опасными.

Он взял руководство по эксплуатации и начал перелистывать его.

— К счастью, всё объяснено очень просто, — сказал он Папе Шиммельхорну. — Так что я, вероятно, смогу перевести это, даже если сам не пойму. Очень надеюсь, что правильно объясню все термины.

Наконец они добрались до машинного отделения, и сразу стало очевидно, что, независимо от того, работал привод или нет, сам корабль был очень даже живым.

— Здесь есть какая-то

Привод стоял совершенно обособленно посреди отсека и не разделял строгих дизайнерских характеристик остальной части корабля. Вместо этого он скорее выглядел так, будто его задумал и вызвал к жизни сам Папа Шиммельхорн. Будучи в два раза больше машины для производства золота, он обладал таинственными движущимися частями, не менее таинственными кристаллическими прозрачными элементами, демонстрирующими крайне сложные, предположительно электронные узлы. В него было встроено несколько огромных соленоидов, по-видимому, изготовленных из керамической проволоки.

Папа Шиммельхорн восторженно уставился на него, и его подсознание тут же поднялось на дыбы и зашептало ему на ухо: «Приятель, это будет проще пареной репы!»

Вдоль стены стояли верстаки, и Папа взобрался на один из них, свесив ноги и совершенно позабыв о своей козлиной юбке. Он жестом пригласил Зонгтура и его жену присоединиться к нему.

— Это феликолепно! — сказал он им. — Никогда йа не видел такого, кроме моего собстфенного, который был бы так — как фы это назыфаете?

— Эстетически приятный? — предположил Зонгтур.

— Йа! Унд моё подсознание гофорит, што если ничего не пропало, то йа смогу это починить — мошет быть, даше если... Ах, йа так рад, што пришёл сюда! Где инструменты?

— Инструменты? Ну, есть какой-то набор, который шёл с ним, когда мы его купили, но продавец сказал, что он нам никогда не понадобится. Должен быть где-то здесь...

Он начал рыться в ящиках и шкафах для хранения и наконец нашёл набор, спрятанный в шкафу вместе с тем, что казалось запасными частями для чего-то.

— Это оно? — спросил он.

Папа Шиммельхорн открыл его, и подсознание мгновенно подсказало ему, что это именно то, что нужно.

— Окей, герр Зонгтур, — весело сказал он. — Фы читайте книгу унд перефодите, штоб мне мошно было понимайт, а йа буду разбирать.

— Разбирать его? Но… но сможете ли вы собрать всё обратно?

Он заверил их, что, конечно же, сможет.

Затем в течение нескольких часов, пока Зонгтур и Ксорксан занимались переводом, он с удовольствием трудился, демонтируя конвертер космических лучей, разбирая симулакрон чёрной дыры на составляющие части и украшая палубу вокруг привода аккуратно разложенным рядом разнообразных штуковин.

Время от времени он удовлетворённо хмыкал, когда обнаруживалась какая-то неожиданная функция, или радостно вскрикивал от остроумности конструкции, поднимая ту или иную деталь и восклицая, что даже он сам никогда не смог бы изготовить это настолько хорошо.

Постепенно, по мере его работы, страхи хозяев улеглись, ибо было очевидно, что, по крайней мере, когда дело доходило до разборки вещей, он действительно знал, что делает.

Вскоре Ксорксан начала напевать отрывки из нескольких лёгких песен, сочинённых её мужем — она объяснила, что петь их целиком заняло бы слишком много времени, — а около трёх часов ночи приготовила для всех перекус из козьего сыра, лучшей колбасы Малого Палеона, свежих фруктов и вина.

Был уже почти рассвет, когда Папа Шиммельхорн с победным криком поднял замысловатый предмет из металла и керамики для.

— Только посмотрите! — взревел он. — Хо-хо-хо! Просто один маленький профодок фнутри отсоединился. Мошет быть, когда они стафили его, кто-то думал о своей маленькой леди джекемзиг, нихт вар?

— Значит, вы можете это починить? — затаив дыхание, спросил Зонгтур.

— Найн, — рассмеялся Папа Шиммельхорн. — Йа не стану чинить. Мы просто фыбрасыфаем это и кидаем другой профод ф обход клемм розетки.

— Выбросить это?

— Дизайнер, поставифший здесь это, был, фозмошно, не такой уш умный. Без этого, если хотите знать, фы мошете летать ф десять раз быстрее.

— Боже мой! — Ксорксан была впечатлёна. — Это было бы в семьдесят раз больше скорости света вместо всего лишь семи. Мы могли бы вернуться домой гораздо раньше.

— Вы уверены, что это сработает? — спросил Зонгтур.

— Йа, йа! Но только после зафтрака, унд ф любом слючае йа сделаю так, што если фы испугаетесь или фам не понрафится, то смошете фернуть фсё как было.

Пока Ксорксан готовила им завтрак, он прочно закрепил провод на месте, а затем перекинул ещё один провод через клеммы. Пункт за пунктом он показал Зонгтуру, как вернуть всё в прежнее состояние.

— Но, — добавил он, — йа думаю, фам это делать не придётся. Спросите у компутера. Он поймёт.

Они весело позавтракали, Папа Шиммельхорн — с отменным аппетитом, а двое джекемзигов — радуясь перспективе, что они, возможно, наконец смогут покинуть Малый Палеон и отправиться домой. После этого Папа Шиммельхорн немного вздремнул, заявив, что он на самом деле не очень устал, а затем провёл остаток утра, собирая привод обратно.

— А теперь мы профедём тест, — объявил он.

Они вернулись в рубку управления. Зонгтур уселся в одно из двух кресел. Он включил компьютер. На своём родном языке сказал ему, чего хочет. Компьютер ответил ему на том же языке.

— Што он гофорит? — спросил Папа Шиммельхорн.

— Он говорит: «Все системы в норме!» — ответил Зонгтур.

Он отрывисто отдал команду. Внезапно земля содрогнулась. Весь корпус корабля начал бороться с удерживавшим его грунтом и камнями. Так же внезапно всё прекратилось. Компьютер заговорил снова.

— Я… я не могу в это поверить! Он… он говорит, что наш привод теперь в десять раз эффективнее, чем был раньше!

— Разумеется, — сказал Папа Шиммельхорн.

— О, как нам отблагодарить вас? — Ксорксан наклонилась и чмокнула его в нос. — Наконец-то мы можем отправиться домой! Наконец работа моего Зонгтура получит признание, которого она заслуживает! Я прямо-таки слышу критиков! — Её лицо просияло. — Почему бы вам не полететь с нами? Вы можете остаться на тридцать или сорок лет, а потом мы вернёмся и привезём вас обратно.

— Мне очень шаль, — сказал ей Папа Шиммельхорн. — Йа бы с удофольстфием посмотрел на фашу планету, но мне нушно как можно скорее фернуться домой к Маме — если принцессин не слишком рассердится и отпустит меня. Но у меня есть маленький друг, фот такого роста... — он коротко рассказал им о Хамфри и его тяжёлом положении. — Фсё, чего он хочет, так это попасть ф открытый космос, штоб его дух мог осфободиться от тела. Мошет быть, фы его подфезёте?

— Конечно, — сочувственно

— Йа останусь на обед. Фы хороший пофар, прямо как Мама. Мошет быть, когда-нибудь я прибуду на Джекем и навещу вас.

Ксорксан потащила их обратно в столовую.

— Мы действительно должны отпраздновать! Я открою бутылку джекемского вина — она у нас почти последняя. — Она занялась приготовлением обеда на примыкающей кухне, пока Папа Шиммельхорн рассказывал Зонгтуру о своих сомнениях и опасениях по поводу собственного возвращения к принцессе.

— Я думаю, — сказал Зонгтур, — что вам не о чем беспокоиться. Если она влюблена в вас — особенно когда узнает, кто мы такие на самом деле, и увидит, как взлетает наш корабль, — то почему-то не думаю, что после этого у вас возникнут какие-либо проблемы.

— Фзлетает? — Папа Шиммельхорн был изумлён. — Но как… как фы фзлетите до того, как они раскопают фсе эти камни, скалы унд фсё остальное?

— Без проблем, — ответил Зонгтур. — Корабль просто раздвинет всё это в стороны.

За обедом они разговаривали о планетах друг друга, о мире больших женщин и о других любопытных местах, которые посещали джекемзиги. Они ели жареного ягнёнка и закончили замечательным десертом, который Ксорксан приготовила по собственному рецепту. Они пили знаменитое вино Джекема, которое Папа Шиммельхорн не счёл слишком хорошим.

Затем, как раз когда они заканчивали, пронзительно затрещал зуммер, и на стене загорелся один из семи красных огоньков.

— Ну надо же! — произнёс Зонгтур. — Это главная дверь, где они оставляют жертвы. Интересно, чего они хотят.

— Могу себе предстафить! — несчастным голосом ответил Папа Шиммельхорн. — Это принцессин преследует меня!

Зонгтур мягко похлопал его по спине, чтобы успокоить.

— Просто идите со мной, — сказал он, протягивая ему шлем. — Мы встретим их, и я всё объясню... Дорогая, — крикнул он Ксорксан, — включи мою симфонию, один из самых драматических фрагментов, но не слишком громко — по крайней мере, сначала.

Хорошо упорядоченную жизнь выдающихся швейцарских банкиров редко нарушают такие существа, как минотавры, или даже их точные подобия. Поэтому когда Готфрид Румплер впервые увидел Зонгтура, он думал только о безопасности своей Филиппы, равно как и она — о его собственной, что красноречиво свидетельствует об эффективности любовного зелья Хамфри. Жалея, что не взял с собой свой «Зиг-Нойхаузен»{19}, он попытался заслонить её своим телом.

Она попыталась сделать то же самое с ним. Но этот манёвр всего лишь ещё немного приблизил их к Минотавру. Сарпедон Мавронидес, который всю свою жизнь знал, что Минотавр находится там, но никогда его не видел, застыл на месте от ужаса. Только Мама Шиммельхорн сохраняла самообладание.

Точно так же, как и её муж, она сразу же узнала джекемзига.

— Што за глюпости! — воскликнула она. — Он не Минотафр. Он с планеты Джекем, далеко отсюда. Они ошень цифилизофанные, унд йа фстречала его родстфенникофф на Бетельгусе. И он не держит Папу в когтях.

В этом она, конечно, была совершенно права, так как Зонгтур просто дружески держал Папу Шиммельхорна под руку.

Момент первого узнавания пришёл и ушёл. Её глаза сузились.

— Но на нём ше нет штанофф! — строго заметила она. — Мошет быть, это грязный старик джекемзиг? — Она заметила странный наряд своего мужа. — Унд што это такое? Папа ф греческом обезьяньем костюме? Унд без нишнего белья, только маленькая юпка? — Она двинулась на него, держа зонтик наготове. — Джекемзиг без штанофф, а ты без нишнего белья! А ну-ка иди сюда сейчас ше. Йа одолшу тебе сфою шаль, штоб ты фыглядел прилично. Только погоди, пока мы фернёмся домой. На этот раз йа тебя проучу.

Папе Шиммельхорну потребовалось всего несколько мгновений, чтобы оправиться от первоначального шока, и тогда он c одного взгляда оценил всю ситуацию. Он увидел свою жену — чёрное платье, чёрный зонт от дождя и всё прочее. С замиранием сердца он узрел свою принцессу, цепляющуюся за Готфрида Румплера и смотрящую на него с выражением, теперь уже слишком, слишком знакомым. Он понял, что больше не является принцем с принцевыми привилегиями, и сразу догадался, что Мама Шиммельхорн встретила Хамфри, конфисковала оставшееся любовное зелье и использовала его с максимальным эффектом. «Что ж, — подумал он, повеселев, — может быть, это унд к лучшему. Иначе сейчас, когда на мне только маленькая юбка, чтобы прикрыться, унд Мама здесь... — Он содрогнулся при этой мысли. — Во всяком случае, теперь я сорвался с крючка принцессин».

Послушно, с глуповатой ухмылкой, он подошёл к Маме Шиммельхорн, взял шаль, которую она ему сунула, и скромно завернулся в неё.

Прежде чем он успел что-либо сказать, заговорил Зонгтур.

— Мадам, — прогудел он на бетельгусском, — я Зонгтур, композитор. Как я понимаю вам известно, что я уроженец планеты Джекем, и нахожусь на этом диком острове уже почти пять тысяч ваших лет.

— Ну, — отрезала Мама Шиммельхорн, — фы, по крайней мере, могли бы надеть штаны. На Джекеме люди так не ходят. Фашей шене это бы не понрафилось.

Зонгтур признал, что она совершенно права — его жена решительно это не одобряет. Затем он объяснил, что, вопреки своей воле, он подыгрывал тому, чего ожидали от него туземцы Малого Палеона, и это, казалось, их заводило.

Мама Шиммельхорн окинула взглядом мужа. Проницательным взглядом она посмотрела на доктора Румплера и фройляйн.

— Йа сдесь фсего один день, — сказала она, — но уше фсё понимаю. У меня нет другой шали, иначе йа бы одолшила её фам. Мошет быть, фы сумеете открыть парасолю унд дершать её перед собой.

Она протянула ему зонтик, и он принял его.

— А теперь, если фы подошдёте, йа перефеду, штоб фсе знали, што фы гофорите.

Она быстро изложила то, что знала о джекемзигах. Зонгтур зарокотал. Она переводила.

— Он гофорит, фы устанете стоять сдесь. Гофорит, почему бы нам фсем не пойти обратно фнутрь его дома, который яфляется космическим кораблём, не фыпить фина, унд не фстретиться с его шеной?

Фройляйн и её любовник, уставившись на неё с открытыми ртами, заколебались.

— Вы… вы уверены, что это безопасно? — спросил доктор Румплер. — Даже… даже если они вовсе

Мама Шиммельхорн усмехнулась.

— Папа находится фнутри со фчерашнего дня, — сказала она.

— Йа, — вставил Папа Шиммельхорн, — унд фрау Ксорксан отличный пофар унд ошень мила со мной. Они хорошие люди, почти как мы, шфейцарцы.

Зонгтур снова что-то пророкотал.

— Он гофорит, — перевела Мама Шиммельхорн, — што теперь, когда Папа починил космический прифод, они с шеной улетят на Джекем, мошет быть, сегодня фечером или зафтра утром, унд хотели бы принять фас ф качестфе гостей хотя бы один раз перед отбытием. Он гофорит, што это ф знак признательности за столько лет гостеприимстфа унд принесённых шертф.

Фройляйн посмотрела на доктора.

— О, мой Готфрид! — воскликнула она, обращаясь к нему. — Моя любовь! Мой дорогой, ненаглядный любимый! Это мой долг как принцессы — теперь наш общий долг. Я уверена, что они совершенно законопослушны, ведь фрау Шиммельхорн ручается за них. И если что-то случится — ну что ж, это случится с нами обоими. Мы умрём вместе! — Она повернулась к Маме Шиммельхорн. — Передайте ему, что для нас это будет большой честью, — заявила она.

Приказав Сарпедону Мавронидесу оставаться на месте и охранять дверь, она отважно двинулась вперёд. Доктор Румплер покровительственно держал её за руку.

Небольшая процессия повторила тот путь, по которому Папа Шиммельхорн и Зонгтур прошли накануне. И вновь Ксорксан выступила вперёд, и её представили новоприбывшим. Пугающую музыку снова выключили. Зонгтур вновь надел свой комбинезон, вернув Маме Шиммельхорн её зонтик, а Ксорксан подала вино. Они болтали. Постепенно все расслабились. Готфрид Румплер начал задумываться о возможностях развития прибыльной торговли между Землёй и Джекемом, а быстрый ум фройляйн принялся размышлять о переменах, которые принесёт Малому Палеону отбытие Минотавра, и о наилучших способах управиться с его населением.

Возможно ли, спросила она, чтобы жители острова стали свидетелями отбытия? Они бы устроили великолепную церемонию. Это положило бы начало совершенно новой традиции.

Зонгтур ответил, что они не имеют ничего против, лишь бы это их не задержало.

— На самом деле, — сказал он Папе Шиммельхорну, — я не представляю, как они могут не увидеть наш взлёт — особенно когда мы прорвёмся сквозь все эти камни и обломки, нагромождённые над нами.

Мама Шиммельхорн была постоянно занята переводом. В тех редких случаях, когда её муж пытался ей помочь, она неизменно поправляла его, и через некоторое время он оставил эти попытки, лишь изредка обмениваясь несколькими словами с Зонгтуром или Ксорксан.

В общем и целом, они прекрасно ладили, хотя доктор не мог скрыть своего разочарования, когда Зонгтур как можно деликатнее сказал ему, что, по крайней мере, в ближайшие несколько тысячелетий торговые и культурные контакты между Землёй и Джекемом будут нецелесообразны, поскольку жители Земли — за исключением присутствующих здесь, конечно, — ну, слишком отсталые. Напоследок Зонгтур подарил доктору Румплеру запись своей последней симфонии (которую не смог бы воспроизвести ни один инструмент на Земле) и дал фройляйн портативное устройство, которое, как он заверил, будет создавать то самое защитное поле против шевеляшек, что охраняло Малый Палеон на протяжении многих лет, во всех деталях показав ей, как им пользоваться. Ксорксан подарила Папе Шиммельхорну голографический снимок их троих, сделанный накануне вечером, на котором маленькая козлиная юбка выглядела весьма эффектно и Мама Шиммельхорн конфисковала его сразу же по их возвращении. Затем двое джекемзигов проводили их обратно тем же путём, каким они пришли, снова напугав до смерти бедного Мавронидеса, который и подумать не мог, что Лабиринт скрывает в себе больше одного Минотавра.

У дверей Папа Шиммельхорн, к счастью, вспомнил про Хамфри.

— Чуть не забыл, — сказал он Зонгтуру, — мой маленький друг...

— Принесите его сюда примерно через час, — сказал ему Зонгтур. — Мы будем рады взять его с собой. Я буду ждать здесь у двери.

Они попрощались и заперли за ними дверь. Когда они садились в универсал, к огромному облегчению бедного Исмаила, фройляйн задержалась, чтобы переброситься парой слов с Мавронидесом.

— Слушай внимательно, Сарпедон! — прошептала она. — Здесь, на Малом Палеоне, скоро произойдёт великое событие. Наш Минотавр, полубог, который защищал нас все эти годы, скоро вернётся в свои владения. Оттуда он продолжит присматривать за нами. В жертвоприношениях произойдут определённые изменения, но наши обряды и церемонии продолжатся в неизменном виде. Однако Малый Палеон больше не будет отрезан от внешнего мира, как это было раньше. Мы будем пускать сюда тщательно отобранных посетителей. И, Сарпедон, передай также людям, что Минотавр в своей неисповедимой мудрости решил взять с собой нашего великого принца Августа, а вместе с ним и эту пожилую женщину, которая приходится ему родственницей. Всё понятно?

— Всё понятно, ваше высочество, — послушно ответил Мавронидес.

— Тогда вели им собраться вокруг кургана Лабиринта после наступления темноты, чтобы бодрствовать, пока он не распрощается с нами. Передай им, что будут песни и пляски, еда и питьё. Он не хочет, чтобы мы печалились из-за его ухода, а напротив, преданно славили его. Ты понимаешь?

— Понимаю, ваше высочество. Я всё устрою.

Она присоединилась к остальным в универсале.

— Фрау Шиммельхорн, — мягко сказала она, — когда мы приедем в замок, я хотела бы переговорить с вами с глазу на глаз, прежде чем вы пойдёте освежиться или куда-либо ещё.

Универсал въехал во двор замка, и как только он остановился и все вышли, Мама Шиммельхорн велела мужу подняться в свою башню, надеть штаны и спуститься обратно туда, где она сможет за ним присматривать. Затем последовала за фройляйн в небольшую гостиную, где её любезно усадили на кушетку в стиле Людовика XIV.

Фройляйн села рядом с ней. Она осторожно положила руку на жёсткую чёрную ткань её платья и осторожно коснулась руки Мамы Шиммельхорн.

— Фрау Шиммельхорн, — сказала она, — вы женщина мудрая и опытная. Я ничего от вас не скрыла, а вы проявили доброту и всепрощение. Теперь есть ещё одна услуга, о которой я должна вас попросить. — Она покраснела. — Вы же понимаете, что при... при сложившихся обстоятельствах мои люди здесь, на Малом Палеоне, станут задаваться вопросом, что случилось с их принцем. Я поручила Сарпедону Мавронидесу сказать им, что он уходит вместе с Минотавром, что его забирают в обитель богов

Мама Шиммельхорн накрыла руку фройляйн своей.

— Не беспокойтесь, принцессин Филиппа, — сказала она. — Мы, женшшины, чашше оказыфаемся объектом греха, чем грешим сами, как йа фсегда говорила. Йа знаю, што фы хорошая шфейцарская дефушка унд умница. Сразу после ушина Папа, йа унд Густав-Адольф улетим на фертолёте. Только подошдите, пока йа приташшу этого старого козла обратно в Нью-Хафен! Ха!

Фройляйн поблагодарила её, пообещав, что когда-нибудь навестит её, и в течение нескольких минут они обменивались любезностями, а затем вернулись во двор как раз в тот момент, когда Папа Шиммельхорн, теперь уже в своих лучших джинсах, снова вошёл туда.

Готфрид Румплер ждал их там, выглядя так, будто его стукнули точно между глаз.

— Готфрид! Любовь моя, мой обожаемый! — Фройляйн в тревоге подбежала к нему. — Что случилось?

Он вытер лоб. Не говоря ни слова, он протянул ей лист бумаги. Она посмотрела на него.

— Это радиограмма! — прошептала она. — Из... из Москвы! Н-но мы там никого не знаем.

— Прочитай её, дорогая Филиппа, — уныло сказал доктор Румплер. — Она адресована тебе.

Я ПРИБЫЛ С ТРИУМФОМ! — прочитала она вслух. — МОИ ХОРОШИЕ ДРУЗЬЯ ДОСТАВИЛИ МЕНЯ СЮДА ЭТИМ УТРОМ. НАКОНЕЦ-ТО Я И МОЁ ВЕЛИКОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ ОЦЕНЕНЫ ПО ДОСТОИНСТВУ. ОНИ СДЕЛАЮТ МЕНЯ АКАДЕМИКОМ! У МЕНЯ БУДЕТ ДАЧА И ЛИМУЗИН! ДОЛОЙ ШВЕЙЦАРСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ!

КАСПАР ГАНСФЛЯЙШ.

Фройляйн выронила бумагу. На мгновение её глаза отчаянно забегали, словно в надежде на какое-то спасение в последнюю минуту.

— Ты понимаешь, что это значит? — простонала она.

— Слишком хорошо, слишком хорошо! — ответил доктор.

— Што такое? — спросил Папа Шиммельхорн, подходя к ним. — Што случилось с мейстером Гасси?

— Вчера вечером, пока все искали вас, — сказал Готфрид Румплер, — здесь приземлился вертолёт. Служанка, которая его слышала, сказала, что он оставался здесь довольно долго. Мы тоже вели поиски, на нашем собственном вертолёте, и не услышали его из-за шума наших двигателей и винтов. Когда мы вернулись, Каспар Гансфляйш исчез. Как и ваша машина для производства золота. — Он поднял радиограмму и протянул её Папе Шиммельхорну. — Прочитайте это!

Папа Шиммельхорн прочитал её дважды, шевеля губами. Затем отшвырнул её и покатился со смеху.

— Ах! Ах! — взревел он. — Мейстер Гасси не смог продать душу дьяфолу, поэтому он сбешал к русским! Хо-хо-хо-хо-хо! — Красный как рак, сотрясаясь от веселья, он держался за свои лопающиеся от смеха бока. — Ах, дофольно скоро фместо шаркого местечка, йа думаю, он, возмошно, попадёт ф холодное!

Готфрид Румплер схватил его за плечи и попытался потрясти.

— Боже мой, человече! Вы с ума сошли? Разве вы не понимаете, что это значит? Ваша машина работает. Она превращает свинец в золото!

— Неужели вы не понимаете? — истерически добавила фройляйн. — Он дал им власть скупить весь мир! Разрушить всю мировую экономику! Разве вы не видите? Мы обречены!

— Найн, найн! — сказал Папа Шиммельхорн, изо всех сил стараясь перестать смеяться. — Один раз, маленькая Филли — один раз, фройляйн принцессин, йа пытался фам сказать. Помните? Пошему йа фсегда стафил диск только на тфенадцать? Пошему? Потому што есть одна или тфе регулирофки, которые йа ишшо не сделал. Не знаю, как объяснить, но если его пофернуть слишком фысоко, луч становится шире — сначала софсем немного, потом ишшо немного, а потом сильно. Когда мы доходим, мошет быть, до пятидесяти, мы перестаём делать золото, унд луч станофится шириной, я думаю, ф сто или тфести футофф. Когда мы пофорачифаем на фосемьдесят, это уже почти миля — унд теперь машина работает по-другому. Теперь она... — тут он снова разразился смехом, — теперь она на какое-то фремя префращает золото ф свинец! А потом — потом она плафится! Йа думаю, мейстер Гасси унд русские такие шадные, што они узнают об этом на собстфенной шкуре.

— Будем молиться, — сказал Готфрид Румплер, — чтобы вы оказались правы.

— Не беспокойтесь, — сказал Папа Шиммельхорн.

— Ф любом слючае, — вставила Мама Шиммельхорн, — золотая машина пропала нафсегда. Так что теперь мы теряем деньги на шпиль!

— Конечно же нет, — сказала ей фройляйн. — Герр Шиммельхорн построил машину, и она работала. То, что мы не смогли её уберечь — не его вина. У нас с Готфридом не было бы никакой деловой репутации, если бы мы не сдерживали свои обещания. Деньги будут переведены на ваш счёт. — Она повернулась к доктору Румплеру. — Дорогой Готфрид, я чувствую, что то, что сказал герр Шиммельхорн, — правда: предатель Гансфляйш и его русские хозяева никогда не извлекут выгоды из его предательства! Что касается машины, она нам не нужна, ни тебе, ни мне. Мы швейцарские банкиры и можем превратить в золото всё что угодно! Кроме того, у нас есть Малый Палеон — и теперь, когда Минотавр уйдёт, нужно будет подумать о туристическом бизнесе.

XII. Горячая линия из Москвы

Фройляйн фон Гогенхайм извинилась перед Мамой Шиммельхорн за то, что не пригласила её на обед, сославшись на церемонии, которые пришлось так спешно организовывать, а Мама Шиммельхорн похлопала её по руке и сказала, чтобы та не беспокоилась — она всё понимает. Они обменялись прощальными добрыми пожеланиями, во время которых Папу Шиммельхорна подчёркнуто игнорировали все кроме доктора Румплера, который в некотором смущении пожал ему руку, сделал комплимент его новаторской алхимии и сказал, что ждёт фотографию шпиля, когда тот будет завершён. Затем чета Шиммельхорнов отправилась в башню, чтобы собрать вещи и рассказать Хамфри о событиях дня.

Папа Шиммельхорн вынул его из тайника, снова усадил на маленький стульчик, и ничуть не удивился, когда Мама Шиммельхорн поприветствовала его по имени. Он налил гомункулу, который выглядел очень усталым и встревоженным, напёрсток своего медового бренди, чтобы поднять ему настроение. Затем, с частыми поправками и дополнениями со стороны жены, доложил о событиях предыдущего дня.

Хамфри слушал в изумлении, время от времени восклицая, что ни Ариэль, ни скрюченный Калибан не смогли бы поведать ему о таких чудесах.

— Нет, только вы, милый мастер Шиммельхорн, могли так воспламенить мои надежды! — наконец вскричал он. — О, скажите мне — скажите мне правду! Этот Минотавр — этот джекемит, которого вы спасли после его многовековой корабельной аварии, —

— Йа, йа! Этим фечером он улетит, унд поэтому прямо сейчас йа отнесу тебя ф дер бутыли на дер курган, потому што он сказал, што фозьмет тебя с собой.

Бедный встревоженный Хамфри умолял его повторить, что это правда, и когда его заверили, что это действительно так, он был настолько потрясён, что на несколько мгновений расплакался. Мама Шиммельхорн погладила его по голове, утешая.

— Скоро фы окашетесь фнутри дер космического корабля, — пообещала она ему, — но Папа фас туда не повезёт. Папа, — она свирепо посмотрела на мужа, — останется прямо здесь, ф дер башне, где нет голых женшшин, унд займётся упакофкой фешшей. Йа сама отнесу фас к дер джекемзигам.

— Молю, не будьте к нему слишком суровы, дорогая, любезная леди! — взмолился Хамфри. — Он полон жизненных сил и поистине благороден в своём благодеянии! — Он вытер глаза крошечным носовым платком и высморкался. — Но всё же не важно, кто меня туда отнесёт. Достаточно думать о том, что скоро эта жалкая шелуха, это искусственное тело, державшее меня в своих ужасных путах столько лет, увянет, рассыплется и развеется на прекрасных космических ветрах. Да, оно исчезнет, как завтрашние одуванчики! Добрый мейстер Шиммельхорн, я обязан вам всем! Как, как мне отблагодарить вас?

Папа Шиммельхорн уже готов был попросить его повторить формулу любовного зелья, которую он так некстати забыл. Однако вовремя поймал взгляд жены.

— Фы уше сделали достаточно, маленький герр Хамфри. Если бы не фы... — Он снова поймал взгляд Мамы Шиммельхорн и замолчал. — Не беспокойтесь. Фсё ф порядке.

Пока они с Хамфри прощались с бурными выражениями сожаления, привязанности и уважения, Мама Шиммельхорн позвонила фройляйн, сказала, что у неё есть прощальный подарок для джекемзигов, и попросила одолжить ей Исмаила и универсал для поездки к кургану. Затем Хамфри попрощался с ней и с Густавом-Адольфом, который услужливо потёрся об него, мурлыча.

— А теперь, добрые друзья, — сказал он, — вы можете снова вернуть меня в эту бутыль, теперь уже совсем не отвратительную. Прощайте навсегда!

Мама Шиммельхорн сделала, как он просил; убедилась, что пробка забита плотно и положила бутыль в саквояж Папы Шиммельхорна вместе с фляжкой медового бренди.

— Собирай фсе свои пошитки, — скомандовала она. — Йа сейчас фернусь.

Она взяла саквояж, и мгновение спустя дверь за ней закрылась.

Папа Шиммельхорн был подавлен. Он чувствовал, что потерял друга и союзника. Даже Густав-Адольф косо посмотрел на него, угрюмо проворочав что-то на кошачьем. Не принесло ему утешения и то, что через несколько минут Сарпедон Мавронидес постучал в дверь, чтобы попрощаться с ним, пожелать ему всего хорошего и вручить памятный подарок о его недолгом правлении на Малом Палеоне — одну из огромных раковин, которые трубили при его инвеституре и на различных церемониях, в которых он принимал участие.

— Жизненные взлёты и падения следует принимать философски, — заявил Мавронидес. — На протяжении всей истории люди внезапно возносились, а затем так же внезапно оказывались низвергнутыми. — Он торжественно процитировал строки из греческой трагедии о падении принцев. — Вы не должны винить её высочество, которая непогрешима и потому не заслуживает порицания.

— Конечно нет, герр Зорба, — сказал Папа Шиммельхорн. — Это была не её фина. — Он с тоской вспомнил ночи в спальне принцессы. — Йа хорошо профёл это фремя, пока оно продолшалось.

Мавронидес удалился, пообещав приехать в гости в Нью-Хейвен, если позволит туристический бизнес, а Папа Шиммельхорн занялся сбором своих вещей, пока не вернулась жена, что она сделала как раз к ужину.

Служанки, принёсшие его, накрыли на стол и обслуживали их молча и вежливо. Над приготовлением этой трапезы изрядно постарались, и Мама Шиммельхорн дала девушкам на чай по швейцарскому франку каждой. Но за всё время еды она не проронила ни слова, и Папа Шиммельхорн с облегчением вздохнул, услышав в тот момент, когда они заканчивали, как во дворе опустился вертолёт.

Обратный путь в Нью-Хейвен не был для него приятным. Всю дорогу на реактивном самолёте Готфрида Румплера, который вместе с герром Грундтли ждал их на Крите, он не смел сказать ни слова хорошенькой кошечке, служившей там стюардессой. В ту ночь у Мамы Шиммельхорн и Густава-Адольфа была отдельная каюта, а на следующий день они чопорно сидели через проход от него, рассказывая герру Грундтли о грехах и проступках Папы.

Поэтому, когда аэропортовское такси наконец доставило их к дверям и Папа затащил чемоданы на крыльцо и в гостиную, он со значительным облегчением обнаружил ожидавшего их Малыша Антона. Ни он, ни Мама Шиммельхорн ничуть не удивились тому, что Малыш Антон проник в дом, так как они были досконально знакомы с талантами, которые помимо прочего обеспечили ему такой успех на поприще контрабанды. Мама Шиммельхорн была в восторге. Она была разочарована, когда он не смог сопровождать её в её миссии, и — поскольку ошибочно считала его честным, религиозно настроенным молодым человеком — с нетерпением ждала возможности заполучить его в качестве слушателя. Она настояла, чтобы он остался у них хотя бы на день-два.

Малыш Антон сказал ей, что с удовольствием останется на ужин, который по его настоянию принесли из китайского ресторана, но любой более длительный визит придётся отложить до его возвращения из Монреаля, куда он отправлялся в ту же ночь по делам Пенг-Плантагенета. Он пообещал, что вернётся очень скоро.

— Окей, — сказала она с сожалением, — зфони китайцам, а йа после этого позфоню миссис Хундхаммер унд дер пастору унд миссис Лаубеншнайдер унд сообшшу им дер хорошую новость. — Она свирепо посмотрела на Папу Шиммельхорна. — Убери шмутки, — скомандовала она, — унд будь полезен для разнообразия. Накрой на стол, штоб Малыш Антон мог сесть поушинать.

Папа послушно сделал то, что ему велели. Телефонные звонки были сделаны. Прибыл ужин — весьма достойный, благодаря опыту Малыша Антона и его китайским связям.

Они поели, и на протяжении всей трапезы Малыш Антон слушал крайне предвзятый рассказ о том, что произошло на Малом Палеоне. Зная своего двоюродного деда, он умел понимать невысказанное, и порой ему стоило больших усилий не прыснуть со смеху с возгласом: «Уи-уи-у!». При каждой возможности он подмигивал Папе Шиммельхорну, чтобы подбодрить его.

Затем, после ужина, пришли Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер, чтобы услышать радостную весть

Лишь три дня спустя, на обратном пути, он смог услышать от Папы Шиммельхорна гораздо более подробную и драматичную историю, и в течение этих трёх дней Мама Шиммельхорн лишь однажды ослабила свои дисциплинарные меры. В знак признания того факта, что ему действительно удалось превратить свинец в золото и следовательно, он заслуживает хотя бы части похвалы, она разрешила ему посетить торжественную службу в воскресенье, на которой пастор Хундхаммер произнёс проповедь о том, как добродетель, примером которой служат церковные шпили, может удивительным образом расцветать на самой неплодородной почве, и как даже в самом нераскаявшемся грешнике таится пусть и непреднамеренное, с трудом обнаруживаемое стремление принести какую-то пользу человечеству. Поскольку прихожане очень хорошо знали Папу Шиммельхорна, так как им не раз приходилось защищать от него своих жён и дочерей, сестёр, кузин и тётушек, слова пастора были встречены искренними и страстными «Аминь», и ни одно из них не прозвучало более впечатляюще, чем глубокое басовое «Аминь», произнесённое самим Папой Шиммельхорном.

В остальном же он оставался в изоляции, возясь в своей подвальной мастерской, иногда утешая себя созерцанием разнообразных моделей своих часов или нежными звуками часов с кукушкой. Он думал о принцессе, время от времени вздыхая и напоминая себе о философских утешениях Сарпедона Мавронидеса. Он думал о мисс Ники и мисс Эмми и о том, как они резвились в волнах. И беспокоился о своей золотоносной машине и о том, что мейстер Гансфляйш и русские могли с ней сделать. Ожидая возвращения Малыша Антона, он тщательно приготовил пакетик с мутировавшей кошачьей мятой, чтобы тот как-нибудь переправил его бедному Исмаилу.

Малыш Антон вернулся по расписанию, и Мама Шиммельхорн радостно встретила его.

— Ах, — сказала она ему, — у меня теперь плотный график. Пастор Хундхаммер назначил меня председательницей церкофного комитета по нофому шпилю, так што йа занята, занята, занята. Большую часть фремени меня не будет дома, унд, мошет быть, ты смошешь присматрифать за Папой, штоб у нас не было фокусов с другими голыми женшшинами.

Малыш Антон преданно пообещал ей, что действительно присмотрит за двоюродным дедом, и намекнул, что деликатно направит его на путь невинности; и как только она вышла из дома, он вытащил Папу Шиммельхорна из подвала и налил два стакана «Бристольского молока»{20}.

— Ну ладно, Папа, — сказал он, усаживаясь. — Рассказывай всё.

Папа Шиммельхорн был более чем готов услужить ему. Он был настроен гораздо оптимистичнее, чем раньше, поскольку в то утро Густав-Адольф не только принёс ему свежепойманную мышь в качестве примирительного подношения, но и вновь замурлыкал для него.

Он рассказал свою историю просто и драматично, не упустив ни одной важной детали; и Малыш Антон впервые услышал всю правду о Ники и Эмми, мейстере Гансфляйше и Твитчгиббете, ужасном эпизоде с варевом, которое «фынуло дер стершень из дер карандаша», Хамфри и любовном зелье, принцессе («Ах, готт! — с сожалением воскликнул бывший принц. — Никогда йа не знал такой женшшины!»), его избрании в качестве её супруга и языческих обычаях Малого Палеона, затем о её настойчивом требовании, чтобы он сразился с Минотавром, и наконец о том, как он сразу же распознал в грозном полубоге всего лишь джекемзига.

Малыш Антон был заворожён.

— Ну, — прокомментировал он, — по крайней мере, если не считать мою дорогую двоюродную тётю, ты вышел сухим из воды — как говорят здесь, в Америке. Жаль, правда, что ты никогда не можешь вспомнить конструкцию ни одного из своих собственных устройств, чтобы повторить их. Пенг-Плантагенет были бы на седьмом небе от счастья сделать тебя миллионером за этот твой золотой аппарат.

Лицо Папы Шиммельхорна погрустнело.

— Это одна из причин, почему йа беспокоюсь, Малыш Антон, — признался он, протягивая стакан, чтобы его снова наполнили. — Мошет быть, у мейстера Гасси больше ума, чем йа думал. На Малом Палеоне йа был уферен, што он пофернёт диск слишком сильно унд фсё угробит, но што, если йа ошибся? Если у русских будет золото, а йа не могу сделать машину снофа, фсе будут финить меня.

На мгновение Малыш Антон нахмурился, усиленно размышляя. Затем он вдруг едва не выронил стакан и вскочил на ноги.

— Божечки! — взволнованно воскликнул он. — Почему я не сопоставил два и два? По дороге сюда в самолёте я кое-что прочитал в газете. Подожди секунду, сейчас принесу — она у меня в комнате!

Он вышел. Через полминуты он вернулся с «Монреаль стар».

— Думаю, твоя проблема решена. Слушай! Это в колонке «Горячая линия из Москвы».

«Официальные представители, — прочитал он, — объявили сегодня, что бдительность советских органов безопасности “полностью сорвала западно-капиталистический империалистический заговор против художественного и культурного наследия России, поймав в ловушку секретного агента ЦРУ до того как он смог осуществить свои гнусные намерения”. Лазутчик, заявили они, выдавал себя за выдающегося учёного и невозвращенца из так называемого “свободного мира”. Они категорически опровергли упорные слухи о том, что этот агент до своего задержания сумел проникнуть в сам Кремль, уничтожив бесчисленные предметы искусства из драгоценных металлов и сжечь архитектурную ценность — здание Кремля, восходящее к временам Ивана Грозного».

— У меня такое предчувствие, — заметил Малыш Антон, улыбаясь, — что мы нашли твоего мейстера Гансфляйша и можем догадаться, что с ним будет дальше.

Папа Шиммельхорн издал глубокий вздох облегчения.

— Йа так рад, — сказал он. — Теперь это не тяготит мою душу. Иначе йа чуфстфофал бы себя финофатым фсю сфою шизнь.

Он откинулся на спинку стула.

— Йа, — сказал он, — Малыш Антон, это правда, йа никогда не могу фспомнить, как делаю мои штуковины, так што могу сделать их только один раз. Но... — он задумчиво посмотрел в свой стакан, — но, мошет быть, любофное зелье... ах, йа его не изобретал, так што если попробую... — Папа облизнулся и почувствовал старое знакомое покалывание. Его усы задрожали. Он поднял стакан. — Мы поднимаем тост! — прогремел он. — Пьём за... Но ты федь не знаешь её? Ты ишшо не фстречал маленькую Тильду Блатник? Ах, Малыш Антон — она

Комментарии

1

«Церковь объединения» — религиозная организация, основанная в Сеуле Мун Сон Мёном. Почитает Библию, Коран и другие писания как священные книги.

2

Американская организация, занимающаяся охраной природы, а также исследованиями в области орнитологии.

3

Объединение шейхств южного берега Персидского залива под протекторатом Великобритании, существовавшее в XIX—XX веках на месте современных ОАЭ до 1971 г.

4

Twitchgibbet — Висельный плясун (англ.).

5

*ГОМУНКУЛЫ. Человеческие существа могут появляться на свет без участия естественных родителей. То есть такие существа растут, не будучи развиты и рождены женским организмом; искусством опытного спагирика (алхимика). — Парацельс, «О природе вещей, том 1».

«Generatio homunculi (сотворение гомункулов) на протяжении долгого времени хранилось в самой оккультной форме и глубокой тайне, и публике было крайне мало об этом известно, в то время как среди древних философов не было ни малейшего сомнения касательно того, возможно ли для Природы и Искусства, чтобы человек был получен без женского тела и естественного чрева. Но я знаю, что подобные вещи могут быть достигнуты спагирическим искусством при содействии природных процессов. Дай человеческому семени разлагаться самостоятельно в запечатанном сосуде из тыквы, погружённом в лошадиный навоз в течение сорока дней, до высшей формы распада, либо же до тех пор, пока не начнет оно жить, шевелиться или приходить в движение каким-либо иным образом, что легко заметно станет. По истечении этого времени оно обретает форму и подобие человеческого существа, но будет прозрачным и тела лишённым. Если же теперь искусственно вскармливать оное терпеливо и осмотрительно с помощью arcanum sanguinis hominis (тайны человеческой крови), пока ему не исполнится около сорока недель, и если позволить ему оставаться в течение этого времени согреваемым в лошадином навозе при постоянно равной температуре, то получится затем настоящее человеческое дитя со всеми органами, развитыми, как у любого другого ребенка, рождённого женщиной; только оно будет гораздо меньше. Мы называем такое существо гомункулом, и его можно растить и воспитывать с величайшим старанием и усердием, как любого другого ребенка, пока он не станет старше и не обретёт разум и интеллект...»

Франц Гартман, «Жизнь Филиппа Теофраста Бомбаста из Гогенгейма», Лондон, дата изд. отсутствует, стр. 256 (Прим. автора).

6

Андре-Шарль Буль (1642–1732) — выдающийся французский краснодеревщик эпохи Людовика XIV, «ювелир от мебели», прославившийся уникальной техникой инкрустации («маркетри Буль»).

7

Тут Папа смешивает Дугласа Фэрбенкса, игравшего в «Багдадском воре» (1924) и Рудольфа Валентино из фильма «Шейх» (1921 г.), а заодно и названия обеих кинолент.

8

В обувных магазинах на Западе с 20-х по 70-е годы ХХ века устанавливались портативные рентгеновские аппараты (педоскопы) для удобства примерки обуви.

9

Ирландская актриса, танцовщица и авантюристка XIX века, фаворитка короля Баварии Людвига I.

10

Педру I — император Бразилии (XIX век).

11

Искажённая цитата из стихотворения Киплинга «Дамы» (The Ladies):

«Ведь и светская леди и Джуди O’Греди

В темноте сойдут за сестер!» (пер. Э. Ермакова). Папа также путает тут Редьярда Киплинга и Марка Твена

12

Отсылка к «Сну в летнюю ночь» Шекспира, где королева эльфов Титания под действием любовного сока влюбляется в ткача по имени Основа с ослиной головой. Дополнительная нотка скабрёзности происходит из имени Основа — Bottom что можно перевести как «задница» или «низ».

13

Тонкая ткань с металлическими нитями (обычно золотыми или серебряными), которая выглядит как жидкий металл.

14

Konigliche Hoheit – королевское высочество (нем.).

15

Требуется по этикету (фр.).

16

Ритуальный духовой инструмент, изготовленный из крупной раковины.

17

Бен Джонсон — английский поэт, драматург, актёр (1572-1637 гг.). Томас Кэмпион — английский врач, лирический поэт, композитор, теоретик музыки (1567-1620 гг.).

18

Легендарный швейцарский народный герой, борец за независимость от Габсбургов, живший в XIV веке.

19

Модель ручного пулемёта начала XX века.

20

Марка хереса.