Здравый смысл

Глава 1

Профессор Майлз Хайнсман с утра пребывал в мрачнейшем расположении духа. Ни завтрашние лекции на кафедре прикладной механики Кенсингтонского университета, к которым он обычно готовился вдохновенно, всякий раз предвкушая восторг аудитории, ни вкусный обед из трех блюд и любимого десерта с рапсовым медом, ни даже предстоящая четверговая встреча с сыном и его семьей не радовали ученого.

Дело в том, что вот уже третью неделю подряд профессор откладывал одно Очень Важное Дело, а о нем с завидной регулярностью осведомлялись все подряд — и домашние, и студенты, и аптекари, и даже местные фермеры.

От постоянных напоминаний характер профессора, и без того не слишком-то легкий и безоблачный, испортился настолько, что он теперь откровенно сторонился людей, а подышать свежим воздухом выходил только в пасмурные ночи, которых, впрочем, в Кенсингтоне всегда было в избытке.

Если же приходилось пробегать по улочкам Кенсингтона днем — профессор Хайнсман тщательно укутывался в свой черный кожаный плащ, поднимал его высокий воротник к самым ушам, да еще и нахлобучивал пониже любимый цилиндр, на котором всегда висели большие очки-консервы.

Казалось бы, такая маскировка могла спасти от нелепых и возмутительных расспросов — видно же, что человеку, во-первых, некогда, а во-вторых, не хочется общаться, — но, как назло, добрые соседи никак не могли угомониться, и, едва профессор оказывался в зоне досягаемости, как со всех сторон неслось:

— День добрый, господин профессор! Как вы, не решились еще?

— Приветствую, старина Майлз! Когда пойдешь?

— Сэр ученый, здравия желаю! Вам, может, пособить чем, а? Я ж могу, вы только рукой махните али свистните, и я его мигом, одним махом!

— Папа, ну, это уже ни в какие ворота! Давно пора было решить вопрос!

— Соседушка, ну, как оно все? А гвоздику не пробовали еще? Вы скажите, я сынишку пришлю!

Понять сочувствующих было нетрудно — внешний вид профессора прямо-таки взывал о вмешательстве. Но увы и ах, великий ученый и талантливейший изобретатель никак не реагировал на все призывы, мольбы и даже угрозы.

Он действительно был ужасно, кошмарно, невероятно занят. С утра до вечера, сидя в своей любимой башне с небольшим маяком наверху, он скрипел пером, лихорадочно исписывая все новые страницы.

В соответствии с планом работ у господина профессора не было ни минуты свободной. Еще бы — ведь внимания великого ученого терпеливо ждали, во-первых, новый трактат о лекарственных травах и способах их применения, во-вторых, дневник наблюдений за испытуемым и его реакциями, в-третьих, тщательный график уровня интенсивности вышеуказанных наблюдений, и, наконец, в-четвертых — давно полученные, но пока что даже не разрезанные экземпляры заказанных в столице книг.

На столе, скромно ожидая своей очереди, поблескивали золотом корешков труды известных ученых — коллег профессора: «Новейший атлас анатомии головы человека», «О природе страдания», «Некоторые аспекты свободы воли как философской категории», «Сравнительная неврология людей и вервольфов», «Народные средства от сильной боли: шарлатанство или панацея?» — не считая трех ровных стопок ежедневных газет с несорванными бандеролями и пачки неотвеченных писем.

Ни один житель Кенсингтона не мог бы упрекнуть ученого в пустой трате времени. Видно же было, что темой своего исследования он проникся всерьез и надолго. А то самое Очень Важное Дело? Понятно, что и его он когда-нибудь точно сделает. Обязательно и всенепременно.

Вот только был в Кенсингтоне один человек, который так не считал. И именно сегодня человек этот встречал профессора в его укромной и хорошо спрятанной от всех комнате для научных размышлений.

Профессор, с трудом переводя дух, добрался до верхней площадки башни — и насторожился. Из-под двери, тщательно запертой не далее, как сегодня утром, пробивался свет. Да и замок на щеколде был небрежно сдвинут в сторону и висел на одной петле.

Профессор вздохнул, поплотнее закутал щеку углом воротника и обреченно шагнул через порог.

— Деда! Наконец-то ты пришел! — рабочее кресло старого Майлза развернулось само. В нем, болтая ногами в полосатых чулках, сидела белокурая девчушка лет восьми. В руке она держала розовый листок бумаги, густо заполненный буквами, с лиловой печатью и размашистой подписью.

Профессор закатил глаза и виновато промямлил, держась за щеку:

— Сэмми… А может, не сейчас, а?

Вихрь в вельветовом синем сарафане крутанул кресло, закружил профессора, затеребил его плащ и потащил к дверям:

— Именно сейчас, деда! И именно со мной за ручку! Вот твое направление к доктору Фурье! Я прекрасно знаю, что сам-то ты ни за какие коврижки не пойдешь лечить этот свой несчастный зуб!