Здесь обитают волки и гуси

Предновогодняя суета

Иван Иванович Иванов, хроно-журналист развлекательно-исторического межпространственно-временного журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины.» спал самым блаженным, желанным и восхитительным сном из возможных. Он спал на рабочем месте, закрыв дверь в кабинет, для надёжности подперев её тростью. Иван Иванович не забыл предварительно и без лишних уведомлений избавиться от различного рода способов кому-либо связаться с ним – через личный хроно-коммуникатор, хроно-компьютер, хроно-телеграф или голубиную хроно-почту. Лёгкое беспокойство вызывал небольшой сквозняк, проникавший внутрь помещения через приоткрытое окно, но Иван Иванович решил, что свежего зимнего воздуха ему как раз сегодня не хватает. К тому же в это время года вид на кольца Юпитера был особенно хорош.

Венцом наслаждения служила кипа бумаг, которую хроно-журналист использовал в качестве подушки. Это стоило ему немалого. Не так просто найти бумагу на работе, одна часть которой проходит в эпохи, когда бумага уже не используется, а другая происходит в эпохах, в которых её ещё не придумали, а если и придумали, то стоит она столько, что дешевле спать зарывшись носом в кипу королевских дочерей.

Так или иначе Иван Иванов был счастлив. Близился Новый год и сопутствующие торжества. Те самые деньки, о которых заранее думаешь: «В этот раз оно появится!» или «С самого детства оно ко мне не приходило, но в этот раз точно придёт», а также «Куплю себе ёлку и украшу — буду ловить на живца!».

Однако участь заразиться праздничным настроением Ивана Ивановича миновала, чему он тоже был несказанно рад, но уже по причине лени. Искать ёлку в конце декабря в окрестностях Юпитера — то ещё «приключение».

Но не об этом думал хроно-журналист, когда спал в тот день. Мыслями он был далеко — на Земле, в своём уютном домике близ Пскова. В хвойных лесах, круглый год пахнущих грибами. На берегу тихой речки, где летом так приятно рыбачить. Где сейчас было так хорошо и спокойно, ведь жена отправилась в командировку вместе с ним.

Иван Иванович, потревоженный неприятной мыслью, заворочался и перелёг на другую щёку. В связи с этим мыслепоток резко изменил свой ход. Вместо кирпичного домика на опушке бескрайней рощи теперь предстали рабочие будни. Те самые — одинаковые и невероятно скучные. Как это ни странно, мысли о них были очень даже приятными, ведь всё однообразие и скука остались позади.

До самого конца года требовалось закончить лишь маленькую статейку. Всего страниц на двести — дел меньше, чем на час. Тема тоже была несложной: те самые кольца, которые хроно-журналист мог бы наблюдать в приоткрытое окно, если бы проснулся и раскрыл глаза. Впрочем, таких ошибок он совершать не собирался. Кольца он всегда успеет посмотреть, а вот приятные до истомы сны — нет.

— Иван Иванович! — внезапно и без объявления войны раздался у хроно-журналиста женский голос над ухом.

«Коллеги! Точно! Про них то я и забыл. Надо было выпроводить их, прежде чем засыпать!»

— Иван Иванович! — повторили уже погромче и деликатно потормошили за плечо.

— Иду-иду, — невнятно буркнул хроно-журналист, надеясь выдать это за капитуляцию, ввести противника в заблуждение и поспать ещё немного: часика два или три.

— Иван Иванович, Борис Олегович вызывает вас! Говорит, срочно! — демонстрируя что угодно, кроме заблуждения, стоял на своём голос.

Повисла тишина. Иван Иванов тщательно обдумывал ответ и попутно тщательно анализировал сказанное. Ему хотелось найти какую-нибудь возможность уклониться от вызова. Неправильное выражение или оговорку. Он даже перевёл просьбу на несколько языков, включая один мёртвый, однако ничего не вышло. Так и так выходило, что нужно вставать, а затем, изображая бравую решимость, работать. Причём с таким видом, что если тебя начнут упрашивать этого не делать, суля всеми богатствами мира, то ты всё равно принципиально откажешься.

Ничем хорошим внезапный «вызов на ковёр» не грозил. Иван Иванович отлично знал, что ни в одном времени в истории человечества не существует такого начальника, который, вызвав тебя к себе посреди рабочего дня, особенно ближе к праздникам, говорил что-то вроде: «Ты молодец! Вот тебе куча денег, можешь идти домой. И возьми мою секретаршу с собой — давно она на свидания не ходила!»

— Иду-иду, — повторил хроно-журналист уже куда внятнее и, шурша бумагой, поднял голову.

— А, ещё прилетел голубь из музейного отдела. Очень просили вернуть им «Апостола». Говорят, что…

— Они про любую бумажку так говорят, — перебил раздражённый внезапной необходимостью проснуться Иван Иванович.

— Да, но ведь раритет — первая печатная книга на Руси, оригинал как-никак…

— Дочитаю, тогда верну, — твёрдо подвёл итог хроно-журналист и встал.

Обведя кабинет мутным взглядом, первое, что он сделал, с мыслью «Так не доставайся же ты никому!» — закрыл окно. И шторой тоже. Затем посмотрел на группу людей, сбившихся в кучку возле дверей, и нехотя вынул из механизма, обеспечивающего их работу, свою трость. Раздался гул облегченных вздохов — похоже, что многие тут стояли не первый час.

«Ничего без меня не могут! НИ-ЧЕ-ГО!» — скорее с удовлетворением, чем со злобой подумал Иван Иванович, дожидаясь, пока проход освободится.

Правда, затем он вспомнил, что эту трость — сплав урана и титана — его с самого утра заставила взять с собой жена, дескать, полезно иногда походить с тяжёлым в руке. Оказалось, что полезно это в основном для тех, у кого было желание причинить ему побольше неудобств или даже боль.

«Моя мымра что-то там про сосуды ещё говорила. Но что?» — задумался хроно-журналист. — «Может, я должен разбить какую-то вазу? Сдать анализ на наркотики? Или…»

Дальнейшие размышления прервались тем, что он, наконец, двинулся в путь. Идти по юпитерианскому офису журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины.» без крайней степени сосредоточенности было опасно. При строительстве этого места использовали неевклидову геометрию, из-за чего оно снаружи выглядело значительно больше, чем внутри, а строители определённо сэкономили на причинно-следственных связях. Из-за последнего, в частности из некоторых помещений ты мог выйти раньше, чем зайти, а другие до сих пор существовали исключительно в виде чертежей несмотря даже на то, что стройка закончилась ещё десять лет назад.

«Юпитерианских лет, что важно!» — мысленно поправил сам себя Иван Иванович и едва слышно чертыхнулся: задумавшись, он едва не наступил в гипотетическую дыру в полу.

Такое было чревато самому перейти в разряд гипотетических сущностей — это означало в первую очередь перевод на гипотетическую зарплату с весьма негипотетическими требованиями к работе.

Таких объектов, не существующих сейчас, но того рода, что непременно возникнут в отдалённом будущем, в здании было очень много. Помимо дыр, шкафчиков и цветов с растениями имелись целые отделы и этажи, полные диковинных новшеств: лаборатория, изучающая будущее; раздельные туалеты; верфь для парусных кораблей; причальная мачта для дирижаблей; оранжерея кактусов; аргоновая баня; бесплатная столовая.

Ловко избегая различного рода опасности и соблазны, хроно-журналист добрался до цели путешествия — неприметной лестницы, которая уходила куда-то вниз. Дальше были технические туннели, где свет не работал уже тридцать лет; вентиляция, в принципе лишенная радостей освещения; несколько канализационных стоков; один скотомогильник и, наконец, приёмная офиса Бориса Олеговича Приходова — главного редактора журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины.».

Борис Олегович мог гордиться собой: журнал при нём процветал. В прямом и переносном смысле: вот уже тридцать лет ассоциация садоводов и дачников Солнечной системы ежегодно выбирала именно его в качестве лучшего материала для удобрений. Нередко журналу доставались почётные и призовые места среди номинаций вроде «лучшая растопка», «лучший материал для оригами», а также довольно спекулятивной номинации «самое популярное украшение уборной».

Непосвящённому могло показаться, что ничего хорошего в таких наградах нет и быть не может. Особенно если речь идёт про серьёзный хроно-исторический журнал. Однако когда твоя аудитория — это в массе своей пенсионеры-дачники и им сочувствующие, либо их невольные попутчики, на первый план выходят именно такие характеристики, как непромокаемость, горючесть, наличие лунного и солнечного календаря огородника на обороте, обязательная страница в конце с анекдотами, судоку и кроссвордом.

— Почему так долго? Иван Иванович, я вызвал вас час назад! — вскочив на ноги, возмутился редактор, стоило хроно-журналисту войти.

— Вы же знаете, сколько тут идти!

— Сколько тут идти из СОСЕДНЕГО кабинета?!

«Это по прямой! Кто я такой, чтобы ходить к тебе по прямой? Мальчишка-стажёр, что ли?!» — чуть было не ответил Иван Иванович, но сдержался.

— Загулялся. Погода, знаете ли…

— Да-да, зима и так далее. Знаю-знаю, — Борис Олегович, довольно объемный в некоторых частях талии, грузно плюхнулся обратно в своё кресло и вдруг принюхался. — Чем это пахнет?

Если хроно-журналист и растерялся, то не более чем на мгновение:

— Это мой новый парфюм, жена заказала с Венеры, нравится?

— Конечно же нет! Воняет просто ужасающе. Как будто вы побывали в вентиляции, упали в канализационный сток, а затем ползли по скотомогильнику!

— Да, моя, мы… кхм, жена — большой эксперт по экзотическим сочетаниям ароматов. Она ведь у меня спец по ядам, — с гордостью рассказал Иван Иванович. — Полагаю, в данном случае это смесь дуриана, сюрстрёмминга и столетних яиц.

— Кхм, в следующий раз попросите купить вам что-нибудь попроще. «Тройной», например. — Борис Олегович прокашлялся. — Так или иначе на повестке зима. Именно из-за неё вы здесь.

— Чтобы поговорить о погоде? — изображая святую наивность, переспросил хроно-журналист.

— Не прикидывайтесь святым! — простонал редактор. — Вы знаете Лёву Андрона? Раньше работал в отделе язычества и концептуализации непознанного.

— Как же, как же, должен мне два… нет, сегодня уже три рубля! — припомнил Иван Иванович с трудом, ведь он не был скрягой.

— Почитайте! — Борис Олегович не без труда поднял с пола и бросил на стол глиняную табличку внушительных размеров, на вид — довольно древнюю.

— Какая-то пьеса, судя по почерку, древнеримская. — Хроно-журналист поднапрягся и прочитал: — Кхм: «Кто съел мою кашу?! — вопросил вождь галлов, облачённый в медвежью шкуру». Что это за…

— Это первая, ну то есть теперь первая древнеримская пьеса! За авторством некоего Ливия Андроника, — редактор недобро сощурился. — Это имя появилось в исторических документах, если верить нашему хроно-якорю, не далее как на прошлой неделе. Понимаете, что это значит?

— Мда, не ожидал от него такого, — Иван Иванович поцокал языком. — Из-за трёх рублей добровольно остаться в древности, и главное где? В Древнем Риме! Какая банальность!

— Да при чём тут ваши рубли! — вспыхнул как свечка Борис Олегович. — Он статью должен был сдать. Ещё вчера! На тему Нового года, традиций сквозь века и всего такого! У меня сроки горят!

Он махнул рукой в сторону окна. Там и вправду что-то горело, но из-за клубов чёрного дыма понять, что именно: сроки ли или же автомобильные покрышки, которые палили бастующие ИИ-специалисты, невозможно.

Бастовали они уже давно, но крайне решительно. Поводом служило то, что в последнее время редакция предпочитала замещать ИИ-специалистов живыми людьми, труд которых стоил заметно дешевле. Нравилось это далеко не всем, и по этому поводу оживился профсоюз, начавший забастовку и выдвинувший список требований. Иван Иванович, изучив их в целом, был солидарен с коллегами. И даже более того, два раза приходил на манифестацию, по такому случаю представляясь всем и каждому как ИИван ИИванович ИИванов.

«Откуда они взяли покрышки? А главное как они их жгут в безвоздушной среде?» — задумался на мгновение Иван Иванович, но, тряхнув головой, отогнал эти мысли — имелись дела поважнее.

— И всё же, мне кажется, что статья — это лишь формальный повод, чтобы уклониться от уплаты…

— Так или иначе, — властно перебил редактор, — теперь это ваша забота! Статья, разумеется. На всё про всё у вас три, м-м-м, нет, два часа!

У Ивана Ивановича по этому поводу имелась масса вопросов, но Борис Олегович был из тех людей, которые, взявшись за дело, напрочь теряли чувство такта. Например, начинали без предупреждения и вопроса «позвольте мне…» отвечать на вопросы до того, как их успевали задать вслух. Чувствовался богатый опыт управления редакцией — он начал карьеру ещё до того, как открыли письменность.

— А…

— Вот пропуск в ангар хроно-зондов. Командировочных не будет. Праздники!

— А…

— Никаких особых привилегий и разрешений, стандартное невмешательство класса: «не влезай — убьет!». Праздники!

— А…

— Никаких премий и авансов. Праздники!

— А…

— Никаких банкетов. Праздники! — поняв, что перегибает, Борис Олегович немного смягчился, скорее для вида. — Вот сдадите статью про Новый год, традиции сквозь века и всё такое, а также свой должок про юпитерианские кольца — тогда и банкет, — он громко хлопнул по столу, поставив своеобразную точку в разговоре. — До свиданья, Иван Иванович. Желаю трудовых успехов!

После такого хроно-журналисту не оставалось ничего кроме как демонстративно, сильно стуча тростью по полу, отчего на плитке оставались заметные выбоины, удалиться. На этот раз через обычные двери. Как-никак время поджимало. Конечно, само путешествие с точки зрения стороннего наблюдателя займёт не больше секунды, и то исключительно из-за особенностей человеческого восприятия, но остального-то никто не отменял!

Нужно было взять личные вещи, дойти до ангара, оформить все бумаги, не забыть взять стандартный комплект хроно-путешественника, перекинуться парой-тройкой фраз с Людочкой из диспетчерской, отстоять очередь в столовой — нечего путешествовать на пустой желудок — а также… О самом важном в этом списке Иван Иванович старался думать с особой тщательностью. Он уже прошёл полпути, но до сих пор не имел ни малейшей идеи о том, куда именно направиться для написания статьи.

Это был чрезвычайно важный вопрос. Ведь как именно надо отмечать Новый год знает каждый, и в этом проблема. Попробуй рассказать, как на самом деле надо праздновать, и будь готов — в редакцию нескончаемым потоком полетят претензии в стиле «а вот в нашей местности никогда не подают икру к столу!» или «да вы вообще видели цены на мандарины?!». Тогда как Борис Олегович к претензиям относился просто: кому они были адресованы — тот на них и отвечал, в деталях и максимально развёрнуто. Меньше всего на свете Ивану Ивановичу хотелось провести следующие несколько месяцев, доказывая всем и каждому, что не имел в виду чего-то плохого, когда предлагал подать к столу белое полусладкое, сопровождая его порцией свежих яблок.

Тогда как способы отпраздновать смену времён года или просто окончание какого-то особо сложного периода жизни в человеческом прошлом читать нравилось всем. Кроме того в этом почти никто не разбирался, и писать можно было что угодно. В этом случае писали претензии разве что историки, однако в несоизмеримо меньшем количестве ввиду явного вымирания профессии. Да и к тому же кто их будет слушать?

«Может быть, рвануть к ацтекам? Помнится, у них на летнее солнцестояние были какие-то сборища по типу карнавала. Красивые юноши и девушки поднимались на вершину пирамиды к алтарю и жрецу… Не помню, что там было дальше, но выглядело точно впечатляюще!»

«Или, может быть, на Гавайи, в век эдак восемнадцатый? У них такая замечательная, необычная кухня. Особенно по случаю визита гостей. Конечно, многовато мяса — поджелудочная спасибо не скажет, но кто ж из нас не любит хороший стейк?»

«Или, например, середина четырнадцатого века, сорок восьмой год, Париж. Совершенно забыл, в чём там обстояло дело и по поводу чего весь город стоял на ушах, но кухня — м-м-м, более изысканной не сыскать! Как они готовили тех голубей… Лучше них были только улитки!»

«Нет, это всё не то. Везде потребуются деньги, оплата, а командировочных же нет. Не погуляешь!»

И тут в голову Ивана Ивановича влетела идея, мгновенно занявшая в списке первое, а также второе, третье и все остальные места разом. Он понял, как одновременно отправится в прошлое и при полном отсутствии финансов неплохо там проведёт праздничные дни, заодно набравшись материала для статьи.

«Ну Лёва, держись!»

«Но сначала отправлю-ка я одну СМС-ку, всё же моветон навязываться в гости без приглашения, даже к Лёве!»

Драматургическая суета

Урождённый одессит Лёва Дрон, широко знакомый читателям журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины.» как хроно-журналист Лёва Андрон, волею исторической подмены ещё более известный как Ливий Андроник — первый римский драматург. Пребывая в своей последней ипостаси, в тот вечер он был чрезвычайно занят: неторопливо прохаживался по балкону своей усадьбы, ища в звёздном небе источник вдохновения или хотя бы подсказку, что ему делать дальше. Подошло бы что угодно — даже подмигивание морзянкой, гласящее «займись делом!». Однако звёзды безмолвствовали.

Лёва уже переложил на античный манер «Сказку о трёх медведях», «Красную шапочку» и «Чипполино». Но после этого титанического, иначе и не назвать, труда возник творческий затык. Публика же тем временем непрерывно требовала новинок! Строго говоря, она только их и желала видеть. С точки зрения добропорядочных римлян, поставить два раза подряд одну и ту же пьесу тянуло на оскорбление богов и каралось ими же. Это было страшнейшей угрозой — оно означало провести всю жизнь до самой смерти в ожидании неминуемой, несомненно страшной и мучительной гибели. Например, от ревматизма.

Чтобы не оказаться в столь щепетильной ситуации, требовалось непрерывно творить новое. Либо путешествовать. Второй вариант Лёву не устраивал от слова «совсем». Он пробыл в Риме достаточно, чтобы узнать, что там — за пределами городских стен — лежит бескрайний, полный ужасов и страданий мир. К тому же населённый худшими из людей — неримлянами, а изредка даже греками. Одних только рассказов о всех этих страхах хватило бы на сотню пьес. Вот только жанр «хоррор» пока ещё, в ближайшие две тысячи лет, не пользовался особой популярностью.

Тогда как запас сказок, которые помнил Лёва, подошёл к концу. Конечно, это были далеко не все книги, чей сюжет он знал более-менее хорошо, однако с переложением, например, «Мастера и Маргариты» возникли определённые сложности. Объяснить римлянам, кто такой прокуратор, у него ещё худо-бедно получилось. Почему раб, управляющий делами хозяина, судит людей в предалёкой Иудее — тоже, хоть уже и с трудом. Остальное же, особенно всё, связанное с христианством и почему-то Третьим Римом, напрочь не желало помещаться в головах типичного римского обывателя второго века до нашей эры.

Также совсем недавно по самой неожиданной причине провалился показ «Калигулы», переименованный, дабы сгладить острые углы и противоречия в «Тарквиния Гордого». Лёва ожидал каких угодно обвинений — в плохом сюжете и постановке; предательстве Рима и его нравов; звенящей пошлости; растлении малолетних; работе на спецслужбы англосаксов или даже пропаганде эллинизма. На деле же его работу восприняли ровным счётом никак. Публика собралась, отсидела всё представление, а затем, зевая, обсуждая политику, разошлась по домам. Такое поведение являлось нонсенсом: добропорядочные римляне обсуждали дела государства вне Сената только тогда, когда других тем для разговора не оставалось от слова «совсем».

— Ну да, примерно так царский период и выглядел, а то мы не знаем! — объяснил Лёве один доверенный критик. — Не понимаю, чем вы кого-то хотели этим удивить.

— Но как же небывалый разврат, насилие? — удивился тогда драматург.

— Публике неинтересно видеть такой разврат и такое насилие.

— А какой интересно?

— Такой, какой им бы самим хотелось творить. Достопочтеннейший Ливий, в этом городе вы не найдёте ни одного человека, который бы был против царей, но не желал побыть им хотя бы час.

Поняв, что это тупик, Лёва взялся за «Властелина Колец». Он бы рад, как и автор оригинала начать с «Хоббита», только вот стихи у него получались не очень. Так или иначе история Средиземья ложилась на древнеримские реалии куда как лучше. Пришлось, конечно, изменить пару имён, вернее, все имена без исключения, но во-первых, это не к нему возникнут вопросы по части авторских прав, а во-вторых, порой эти замены давались так ловко, что спустя какое-то время начинал путаться уже сам Лёва. Например, у него из головы напрочь вылетело, как там в оригинале звали главного злодея пьесы — Ганнибала, и что же он такое пытался заполучить, как не золотое кольцо всадника, которое требовалось расплавить в огне Карфагена.

Но даже так процесс шёл неровно. Чувствовалась усталость, в первую очередь моральная. Решив остаться в древнем Риме, Лёва думал, что всё будет просто. Простые времена, простые люди, простые нравы. Так и было первые часа два или три. Затем он по глупости женился, приобрёл себе усадьбу в городской черте, столкнулся с местной системой исчисления и пришёл в форменный ужас, осознавая, в каком аду оказался. Лёва потерял самое дорогое в жизни — возможность спорить до хрипоты на рынке. Ведь сложно спорить, когда ты даже не понимаешь, на сколько рублей тебя обманули! Затем он правда чуть-чуть пообвыкся, в частности купил себе продвинутый калькулятор по имени Афанасий, который сильно упростил расчёты с местными. Но путался до сих пор, особенно по части юриспруденции, представления о которой среди добропорядочных римлян вызывали у драматурга лёгкую оторопь — здесь виновным запросто могли назвать непосредственно преступника, даже если тот был готов дорого заплатить. Некоторые же, не иначе как городские сумасшедшие и волею недоразвитости медицины гуляющие на свободе, вовсе являлись с повинной!

Тряхнув головой, Лёва вернулся к прежним мыслям. Вот уже час он пытался сообразить, кем же должен быть в древнеримском переложении Саруман. Вариантов было два: тираном Сиракуз Гиероном Вторым, либо же Гасдрубалом правящим далёкой Испанией, но оба варианта драматургу не очень нравились.

«Сложные имена — это всегда плохо. Гиерон — тоже мне! Кто так детей называет? С другой стороны, если наоборот сильно переусложнить, хм, например: Гиерасдрубалон Второй Всецветный — звучит, между прочим! Как говорят: клин клином».

«Хм, а почему второй? Был первый или же…»

В этот момент размышления Лёвы прервали. На балкон ворвался тяжелодышащий, весь в поту старец. В вечерней полутьме не очень было видно одежду, зато одышку и солидный возраст — очень даже отчётливо. Это мгновенно выдавало в госте жреца-предсказателя. Возраст и определённые сложности по части телосложения в принципе являлись отличительной чертой римского жречества.

Всё дело было в богах, а вернее, в их количестве. Несмотря на то, что только-только начался второй век до нашей эры, и, соответственно, основная часть завоеваний была ещё впереди, римляне уже успели натащить к себе от всех соседей такого количества небожителей, духов и просто сверхъестественных сущностей, что чем-то напоминали религиозных клептоманов. Разумеется, любому уважаемому жрецу требовалось знать весь этот сброд поимённо наизусть.

Дошло до смешного: в Риме чрезвычайно сложно было найти предмет или явление, у которого не было бы своего бога или на крайний случай духа-покровителя. В последние годы по причинам недостаточно высокого темпа научно-технического прогресса, который не успевал вводить в оборот требуемое количество новых терминов и понятий, дошло до «назначения» свежезахваченных богов на комплексные понятия и даже целые процессы. Так появились покровители неторопливой походки со свитком в руках, торопливой походки со свитком в руках; беззаботной походки босиком по траве; беззаботной походки вдоль ночных дорог; торопливой походки к преподователю на так называемых «полусогнутых». Особенно выделялся, ставший по-своему знаменитым, дух «Праздноус», который отвечал за походку «чуть менее быструю, чем быстрая, свидетельствующую о глубочайшей степени удовлетворения идущего без конкретной цели или пункта назначения».

В среднем на изучение материала, учитывая регулярные обновления и уточнения списка, у среднего жреца уходило от пятидесяти лет и больше. Начинали обучение с малых лет, в некоторых случаях и вовсе с колыбельной. Поэтому любой жрец неизменно был стар, по причине сидячего образа жизни толст, а так как ему ни на что не хватало времени — ещё холост и не очень опрятен.

Гость, судя по характерному запаху скотобойни, был из числа гаруспиков, хотя сам старец несомненно клялся бы всеми богами, что он авгур, даже под угрозой смерти. Ни один добропорядочный римлянин ни за какие деньги не согласился бы быть гаруспиком. Хотя за гадание на внутренностях по этрускому обычаю платили много и куда как чаще, чем за занятие авгуров — наблюдение за полётом птиц и интерпретацией оного. Жрецы нашли выход — назывались «авгурами с расширенным ассортиментом услуг». Правда, схожим образом именовали себя и весталки, что регулярно провоцировало весьма щекотливые ситуации.

Лёва и сам успел побывать в подобной. Решили они как-то с несколькими уважаемыми, добропорядочными римлянами заказать в баньку «авгура-плюс». По итогу явился неопрятный столетний дед, который два часа ковырялся в жареном гусе, затем заявил, что всех присутствующих в самое ближайшее время ждёт очищение тела и духа, взял вчетверо более условленного и удалился с величавым видом. Ничего поделать было нельзя: жрецов запрещено бить. Правда, об этом не знала тройка рабов, которая подкараулила того деда, но это уже совершенно другая история…

Гость Лёвы производил совершенно иное впечатление. Про него так и просилось сказать: «в бани точно не ходит». К тому же он явно сильно спешил, что вкупе с возрастом привело к весьма плачевному результату. Ещё немного, лишняя улица или две — и старец имел все шансы продемонстрировать свои теологические познания на практическом экзамене непосредственно богам. Такая спешка, конечно, могла быть связана с тем, что Лёва ещё утром заказал прогноз на тему: «Ожидает ли успех новую пьесу», но обычно результаты приходили не раньше премьеры. Зато отличались стопроцентной точностью.

— Достопочтенный, эм, авгур, к чему такая спешка? — вскинув бровь, удивился драматург, стараясь выражаться как пристало добропорядочному римлянину. — Неужели результат оказался настолько восхитительным?

В Риме ценилось два взаимоисключающих подхода к ведению бесед. Либо возвышенно-высокопарный, к тому же длинный, когда собеседника буквально топили в обилии слов. Либо по-спартански простой и что главное — короткий. Второе было несколько странно, учитывая, что сами спартанцы слыли невоспитанными грубиянами и что ещё хуже — греками.

Как правило, сложно выражаться Лёве не составляло труда. Тут ведь, как и в рыночном споре, самое главное всего лишь превосходить своего собеседника. Но в этот раз ему достался более чем серьёзный соперник:

— Премудрый Ливий Андроник, славный своими сладкими речами, мудрыми словами и удивительным пьесами, вам непременно нужно лично, своим взором лицезреть результат предсказания! — заламывая руку, истошно провозгласил жрец. — Мудрые боги дали знак, который, возможно, может понять лишь ваш непревзойденный ум!

— О премудрый! Скажите мне, глупцу, разве мудрые боги не дают вам знаки уже много лет и зим? — напомнил Лёва, подозрительно прищурившись. — Кхм, какие-то проблемы с интерпретацией, достопочтенный?

— Эм-м-м, ну как бы да-а-а-а, — жрец, разом растеряв всю высокопарность, откровенно замялся, не зная, как ему выйти из неловкого положения.

— В этот раз, видимо, знак особенно значимый, верно? — мысленно празднуя победу, снисходительно помог ему драматург.

— Да, именно так. Вам нужно увидеть его как можно скорее, премудрый Ливий, ведь он написан загадочными, запутанными рунами… — вновь начал старец.

— Ну идём, если надо, — согласился Лёва, гадая, что же там можно было увидеть запутанного, в голубиных внутренностях-то.

Согласился, да ещё так быстро, он из того расчета, что эта несомненно бессмысленная прогулка отвлёчет его, а может, даже настроит в конечном счёте на творческий лад.

К тому же идти до храма было не очень далеко. Для каждого римского квартала считалось нормой иметь у себя храм или даже два, а также хотя бы один рабовладельческий супермаркет. Без такого «набора минимум» никто даже не планировал стройку — знали, что не смогут найти среди добропорядочных римлян, желающих купить такое жильё.

Возле порога усадьбы было многолюдно, правда, совсем не из-за фанатов. Вот уже некоторое время Лёву преследовала группа рассерженных патрициев. Цель этого всего оставалась не до конца ясна, но они буквально упивались каждой неудачей драматурга. Не стал исключением и сегодняшний день:

— «Тарквиний Гордый» провалился! Полностью! — заявил их предводитель, скрестив руки на груди.

Впрочем, Лёва не обращал на них никакого внимания, ни ранее, ни тем более сегодня. К тому же путь им со жрецом преградил совсем не рассерженный патриций, а торговец из числа тех авантюристов от мира меркантилизма, что предпочитали торговать с рук:

— Достопочтеннейший Ливий! Мудрец, мудрее самого Аристофана! Оратор, достойный самого Ксенофонта…

Лёва, куда лучше самого торговца понимающий, чего стоят такие «похвалы», демонстративно поморщился — это помогло. Торговец мгновенно перешёл к делу:

— У меня для вас уникальное предложение! Только сегодня, только сейчас этот набор немецких инструментов всего за сорок, нет, тридцать рублей! Вот это — Харолд, он умеет…

— Не сейчас, — отмахнулся Лёва, хорошо знавший, что красная цена подобному набору — червонец.

— Постойте, у меня есть ещё кое-что! Что-то уникальное, — торговец улыбнулся так широко, что не оставил ни единого сомнения в своей честности и вытолкнул вперёд смуглокожего, не очень опрятного старика. — Новый, современный египетский телескоп!

Но Лёва уже поднимался по ступеням. Кому именно из божеств принадлежит конкретно этот храм драматург не знал и не очень-то хотел знать. Для него куда больше значило, что само здание выглядело солидно. Очень антично: с лестницами, колоннами, статуями, особенно женскими.

К тому же, что было немаловажно, внутрь пускали только добропорядочных римлян. Впрочем, для Рима это было абсолютно нормально: нигде в городе нельзя сыскать такого места, куда бы пускали недобропорядочных римлян.

Более того, недобропорядочный римлянин являлся сам себе противоречащей концепцией. Если некий римлянин не подходил под критерии добропорядочности, чьё точное содержание никто не знал, но абсолютно все, включая рабов, в них разбирались как в своих пяти пальцах, то он попросту не мог быть римлянином! Как только некий гражданин решался на недостойный поступок, то в этот же момент, даже не поступка, а самого решения совершить нечто недостойное, терял все свои права и достоинства, начиная со звания римлянина. Таким образом, в городе все преступления и прочие провинности совершали исключительно отбросы общества, на которых даже рабы смотрели свысока.

Некоторые мыслители предполагали, что однажды всё же добропорядочный римлянин столкнётся с недобропорядочным, после чего пространственно-временной континуум коллапсирует, и вселенная незамедлительно прекратит своё существование. Впрочем, в подобные прогнозы мало кто верил. Большинство придерживалось концепции «Постепенной недобропорядочности», согласно которой вселенной была уготована участь заполняться недобропорядочными римлянами до тех пор, пока никого кроме них не останется.

Поздно вечером внутри храма, конечно же, никого не оказалось, кроме кучки встревоженных как пчёлы, у которых похитили мёд, жрецов. Римлян, особенно добропорядочных, не так просто было загнать в обитель богов. Требовался либо веский повод, либо хорошая и по возможности большая компания. Желательно всё вместе. Тут чувствовался типично римский теологический подход, исключительный в своей прагматичности.

С богами никогда ни в чём нельзя быть уверенным на все сто. Наличие повода подразумевало, что боги желают тебя видеть или хотя бы что проведение ритуала было как-то с ними согласовано. Большая же компания увеличивала шанс на то, что боги промахнутся или попросту кого-то пропустят в своём праведном гневе.

Та часть храма, куда препроводили Лёву, больше всего напомнила ему Кунсткамеру. Однако экспонаты были не только подписаны, но ещё и расшифрованы. Коллекция, без шуток, мягко говоря впечатляла. Прямо чувствовалось, как жрецы водили сюда своих коллег из других храмов и хвастались:

— Вот это, достопочтенный, предсказание великого успеха, вы только посмотрите, какой заворот кишок, а?!

— Здесь у нас коллекция военных побед. Оцените, какого цвета печень. Восхитительно, правда?

— А тут… это наша гордость! Вы только посмотрите на этих кур!

Речь шла про тех самых куриц, на вид довольно свежих, которых Публий Клавдий Пульхер со словами «Если они не хотят есть, пусть пьют!» выбросил за борт, надеясь тем самым совершить революцию в животноводстве и приучить птиц питаться исключительно морской водой. Его бы эксперименты несомненно увенчались куда большим успехом, не проиграй он последующее морское сражение с Карфагеном — это поставило жирную точку в карьере селекционера-практика.

Жрецы сгорбились в самом дальнем углу помещения, относительно свободному от экспонатов, возле алтаря, на котором лежала не слишком изящно разделанная тушка некогда белого как мрамор голубя, которого, судя по размерам, предварительно кормили за десятерых гусей.

— Ну что тут у вас? — без лишних церемоний проталкиваясь к алтарю, поинтересовался Лёва.

— Вот, достопочтеннейший, посмотрите на сию птицу, символизирующую… — начал причитать самый старый из жрецов.

— Куда именно смотреть? — окидывая несчастную птицу взглядом, уточнил драматург.

— Внутрь, о премудрый…

Лёва поморщился, но всё же нехотя глянул. На первый взгляд казалось, что перед ним ничего более, нежели изощренным образом убитая птица со всеми сопутствующими деталями, однако затем глаза драматурга расширились от удивления. Абсолютно рефлекторно он прочёл вслух:

— Лёва, тiкай з, кхм… — поняв, что его так не поймут, он мгновенно исправился. — Многоуважаемый Ливий, немедленно, не откладывая на потом, покинь данный населённый пункт — тебе грозит неминуемая, смертельная опасность!

— Скажите, достопочтеннейший Ливий, достойный сын своего отца, это ведь плохой знак? — после небольшой паузы уточнил один из жрецов, на вид самый молодой — лет эдак семидесяти. Спросил он не столько встревоженно, сколько заинтересованно. В руках жрец держал дощечку, уже приготовившись царапать запись.

— Это знак скорых… — не договаривая, Лёва, который сейчас понял, что на самом деле значит это сообщение, выскочил из храма. Очень вовремя: он как раз успел увидеть, как летящий на огромной скорости с неба огненный шар, оставляя за собой инверсионный след, падает аккурат на его усадьбу.

Послышалась отборная, отнюдь не римская, а вполне одесская матерщина и скрип поспешных царапин на дощечке. Когда Лёва немного успокоился и прекратил рвать на себе волосы, жрец, потупившись, делая вид, что ничего не видел, уточнил:

— Как нам назвать сказанный вами, Ливий, величайший сын своей матери, данный афоризм? Уверяю, это высказывание войдёт в историю!

Лёва не нашёлся что сказать. Не потому что потерял дар речи, наоборот — хотелось сказать слишком многое. Правда, не жрецу, а одному настырному хроно-журналисту…

Туристическая суета

Иван Иванович Иванов осторожно покинул хроно-зонд, вдохнул полной грудью дымный, пахнущий гарью, но всё равно удивительно свежий воздух и потянулся, разминая затекшие за время полёта конечности. Затем привычным движением извлёк из внутреннего кармана своего пиджака хроно-блокнот и, бормоча себе под нос, сделал запись:

— Полёт прошёл нормально. Показатели расчётные. Повреждения корпуса незначительны. Приземлился в некоем необозначенном на картах кратере явно неестественного происхождения. Вокруг находятся руины постройки типично античного типа, судя по безвкусно примитивной роскоши, вероятно, царской эпохи. Кажется, что-то слегка горит, но из-за дыма не могу разобрать что.

Продолжая свои записи, хроно-журналист покинул зонд, затем поднялся по краю кратера и не глядя коснулся рукой земли. Затем ещё раз и ещё, словно что-то искал. Растерянный донельзя Иван Иванович отвлекся и осмотрелся.

— Хм, где же… А, точно! Как же я мог забыть! — хроно-журналист демонстративно хлопнул себя по лбу и сделал пометку. — Прибыл в нужную эпоху и место, определил по отсутствию видимого проявления ретропричинного принципа ЧДТГ*Чем Древнее, Тем Говнее — принцип, согласно которому улицы древних городов были покрыты всё нарастающей обратно пропорционально ходу истории фекальной массой., не распространяющегося на округу Рима во времена его расцвета.

Поставив внушительных размеров точку — примерно на две трети листа — и тем самым покончив с записями, Иван Иванович ещё раз вдохнул полной грудью свежего воздуха, после чего вернулся в хроно-зонд. Прежде чем отправляться в путь, надлежало сделать ещё несколько вещей. Например, с помощью специального прибора, удивительным образом напоминавшим ежедневник, проверить, не был ли он уже здесь в прошлом или будущем.

Подобное рандеву не сулило какими-то неприятностями само по себе. Вселенная до обидного равнодушно относилась к встречам с самим собой. В отличие от самого Ивана Ивановича. Своих двойников он на дух не переносил. Версии из прошлого казались ему легкомысленными дураками. Будущие же итерации хроно-журналиста неизменно представали людьми высокомерными, склонными к снобизму и к тому же излишне деловитыми. Ни у кого из них вечно не было времени даже на такие мелочи, как похвастаться победой футбольной команды или удачливым номером лотерейного билета.

Помимо проверки, к счастью закончившейся отрицательным результатом, Иван Иванович также собрал в грядущую экспедицию самые необходимые вещи и приоделся. Перспектива выглядеть аутентично эпохе ему не нравилась из-за необходимости быть облаченным в различные вариации простыни — такое сочетание с его носками всегда отвратно смотрелось со стороны. Однако и излишне выбиваться не следовало, хотя бы из уважения к местным нравам и традициям. От них костюму досталась соломенная шляпа, по убеждениям хроно-журналиста очень популярная в соседней Греции, а также открытые кремового цвета сандалии. Дополнил костюм Иван Иванович свободной майкой с видами на закатную Нео-Пышму и заметно севшими после последней стирки пляжными шортами, из-под которых нет-нет, но выглядывали кривые, волосатые коленки. От трости Иван Иванов решил в этот раз отказаться, а вот сумку-портупею со всем необходимым прихватил — надо же было куда-то положить два тома Большой советской энциклопедии, кипятильник и утюг.

Словом, не прошло и получаса, как хроно-журналист, готовый к труду, обороне и даже некого рода подвигам, явил себя античности. Та, в свою очередь, встретила его суетой: дыма стало поменьше, а вот метающихся туда-сюда людей в тогах пожарной расцветки и с ведрами воды значительно больше.

«Видимо, пруд где-то пересох — спасают карасей», — сразу же подумал Иван Иванович. — «Жара и вправду неимоверная!»

Среди прочих бегал и Лёва. Узнать его было одновременно и просто, и сложно: он зычно ругался обыкновенным русским матом, позабыв не только про то, в какой эпохе находился, но и даже про свой «фирменный» одесский акцент. С другой стороны, с последней их встречи он заметно располнел и как будто даже постарел, впрочем, из-за слоя гари на коже и одежде последнее понять было не так уж и просто.

«Мда, несладко ему тут пришлось — грязный, явно безработный, от голода пухнет, одним словом — бедолага!» — с сочувствием решил хроно-журналист и твёрдой походкой направился к коллеге.

— Лёва, сколько лет, сколько зим! Не ожидал тебя тут вот так вот сразу встретить! Думал, придётся поискать…

— Ты упал на мой дом! — безо всяких предисловий воскликнул драматург, возводя руки к небу, словно в молитве.

— Эти руины — твой дом? — искренне удивился Иван Иванович.

— Это никакие не руины — это моя усадьба!

— Ну-ну, будет тебе, друже! — похлопал его по плечу, успокаивая, хроно-журналист. — Не могу не отметить, что держишься ты молодцом: позитивное мышление в твоей ситуации — самое важное! Всё наладится, всё пройдёт!

«Мда, а я думал, у него ещё долг забрать — куда там!»

— Там были мои рукописи и калькулятор! — продолжал причитать Лёва, совсем расстроившись. — И вообще всё дорогое, что у меня есть!

— Скажи ещё, что там были жена и дети! — демонстративно улыбаясь, воскликнул Иван Иванович, стремясь шуткой разбавить негатив.

Драматург долго на него смотрел непонимающим взглядом, словно желая что-то телепатически сказать, а затем вздрогнул и покачал головой:

— Нет, она сейчас у мамы в Помпеях. Там безопасно, там ей огненные шары с неба не грозят!

Последнее прозвучало с заметной претензией, однако Иван Иванович этого предпочёл не заметить. Он хорошо понимал, что Лёва сейчас расстроен и потому не совсем контролирует, что говорит.

«Не я же виноват, что у него тут явно не сложилось!»

— Борис Олегович спрашивает про новогоднюю статью, как идёт работа и всё в таком духе? — как можно деликатнее постарался сменить тему хроно-журналист. — Сам понимаешь, сроки и…

— Считайте, что я задним числом уволился, — махнул рукой Лёва. — Работать невозможно: начальство — безответственные идиоты, коллеги — безразличные сволочи, статьи — безынтересная скука! Нет-нет, и речи быть не может быть. Мне и здесь кучеряво!

— Лёва, какая проблема! Тоже мне! Перевелся бы к нам — в отдел прикладной истории и географии! Путешествия, командировки…

— Так меня к вам и перевели!

Иван Иванович подавился заготовленной репликой про чуткое руководство, сплоченный коллектив и интересные статьи. Не зная, как ещё уйти от такой щекотливой ситуации, он решил напомнить про долг:

— Кхм-кхе, тогда, может быть, ты вернёшь мне те три…

— Я обещал отдать их тебе через две недели, — разом позабыв про всё остальное, огрызнулся драматург. — Имей-таки совесть и терпение: по моим примерным расчётам «две недели» случатся через две тысячи триста двадцать один год, семь месяцев и три дня. Тогда и обращайся.

Лева подбоченился и вскинул вверх подбородок. Это смотрелось бы куда лучше, будь их у него всего один или два, но даже так жест вышел вполне эффектным. Особенно на фоне ещё не затухшего пожара. Иван Иванович тяжело вздохнул и миролюбиво предложил:

— Может быть, тогда в честь встречи зайдём куда-нибудь, угостишь друга… — Драматург заметно поморщился, и хроно-журналист быстро исправился: — В смысле коллегу кружкой пива? Небольшой! Кружечкой! В честь Нового года! Заодно расскажешь, как его тут отмечают.

— В Риме на Новый год принято работать, — мрачно отметил Лёва. — А вот в честь весеннего равноденствия и бога Януса можно и выпить!

— Янус — это ты про такого дедулю из отдела прикладной контрамоции? — призадумавшись, уточнил Иван Иванович.

Тот должен был ему пять рублей, но надежнейшим образом уклонялся от их возвращения: уверял, что всё отдал буквально месяц «назад». Только вот для неконтрамота это означало через месяц и отнюдь не гарантировало честности.

— Нет, это другой Янус, — ответил драматург, судя по выражению лица тоже припоминая, не должны ли ему денег. — Оригинальный.

Некоторое время они шли молча по ночным улочкам Рима. Иван Иванович бы и рад насладиться местными видами, архитектурой, может быть, сделать пару зарисовок — он слыл великолепным художником, во всяком случае, по оценкам подчинённых, но его голову занимала мысль. Всего одна, этакий концентрат познаний о Древнем Риме, но настолько большая, что собой вытесняла любые другие.

— А разве весеннее равноденствие и Новый год здесь — не одно и то же?

— Тс-с-с, никому не говори! Это секрет! — шикнул Лёва, оглядываясь по сторонам. — Кажется, мы пришли! Здесь будет вполне неплохо посидеть!

Драматург уверенной походкой направился в довольно невзрачное заведение, расположенное в одноэтажном здании на углу улицы, называвшееся «У скуфа». Хроно-журналист старался избегать ресторанов без мишленовских звезд на неоновой вывеске, швейцара у входа и панорамных окон, но выбор коллеги понял — тот явно поиздержался в последнее время.

— Может быть, это ошибка? — уточнил Иван Иванович, кивая на название. — Имеется в виду «У скифа»?

— Не знаю, может быть, достопочтенный Сервий ещё и скиф, — пожал плечами Лёва и зашёл внутрь.

***

— Я ожидал, что меню будет немного другим, — растерянно и даже огорчённо отметил Иван Иванович, с грохотом отодвигая в сторону столбик глиняных табличек. — Здесь одни каши! Ни пасты, ни картошки, ни пиццы! Даже макарон по-флотски нету! Зато везде, в каждом блюде есть гусятина — это нормально?

— Что именно тебя удивляет? — уточнил Лёва, слушавший коллегу вполуха — свой выбор он сделал ещё минут десять назад и всё это время умирал от скуки.

— Разве гуси, ну знаешь, не спасли Рим? — ещё раз блеснул познаниями истории хроно-журналист. — Священное животное и…

— Тише ты! — слишком поздно осознав ошибку, шикнул на него драматург, однако опоздал.

Обслуживающий их столик официант, по совместительству тот самый «может быть скиф» Сервий — довольно полный, лысеющий мужчина средних лет — как раз складывал ставшее бесполезным меню на тележку и, разумеется, прекрасно слышал разговор. Он тот же час с возмущением подбоченился, после чего громко, на всё заведение воскликнул:

— Если бы не эти проклятые гуси, мы бы могли предложить вам что-то кроме поски!

— Пили бы сейчас галльское красное сухое! — поддержал его один из столиков.

— Баварское было бы в каждом доме! — раздался ещё один возглас.

— И чешские колбаски на спирту!

Сконфуженный донельзя такой реакцией Иван Иванович тихо сделал заказ и постарался стать как можно менее заметным. Это бы у него получилось, не находись рядом Лёва, постоянно пребывавший в центре внимания. Стоило им сесть за столик, как к нему непрерывным потоком пошли люди, выражавшие сочувствие, предлагавшие помощь и даже деньги.

— Какой же римляне чуткий народ! — в сердцах заметил хроно-журналист, чуть не прослезившись от очередных слов утешения. — Нечасто встретишь такое отношение к совершенно незнакомым, посторонним людям!

Лёва ничего не сказал, только тяжело вздохнул.

«Переживает! Надо постараться пореже касаться этой темы!» — сообразил Иван Иванович и тот же час перевёл разговор, как ему казалось, в иное русло.

— Ну и как тебе тут? В древнем Риме?

— Знаешь, вообще-то это невежливо. Так вот называть Рим.

— Почему же?

— Видишь ли, для них, — Лёва махнул рукой куда-то в сторону, — он не то чтобы «древний». Скорее, я бы сказал, «актуальный».

— Полагаю, с «до нашей эры» тоже надо быть поаккуратнее? — поинтересовался на будущее хроно-журналист.

— Нет. На удивление, с этим полный порядок и понимание. Для них, — ещё один взмах рукой в сторону, — это означает «до эпохи Рима», только и всего.

Наконец принесли заказ. Поска хроно-журналисту даже понравилась — он и не такую гадость пил, особенно по молодости или в периоды командировок к туземцам Австралии. Каша с тушёным гусём оказалась и вовсе неплохим выбором. В основном потому, что гуся в ней было значительно больше каши. Строго говоря, блюдо можно было назвать «тушёным гусём с яблоками», не упоминая кашу вовсе, и никто бы даже не заметил подвоха.

— Слушай, Лёва, — решил скрасить трапезу беседой Иван Иванович, — пока мы шли, я услышал некоторое количество определённо крылатых выражений, если позволишь. — Он достал блокнот и c выражением зачитал: — «На случай, если буду нужен, то я там же, где и был, когда был не нужен», «если волк молчит, то лучше его не перебивай», «кем бы ты ни был, кем бы ты ни стал, помни, где ты был и кем ты стал». И особо понравившаяся мне: «Не каждый волк, кто не волк, но волк тот, кто волк»! Ну разве не прелесть? Столько мудрости!

— А-а-а-а, это, да, есть такое, надо привыкнуть, — выслушав, без всякого видимого интереса сообщил Лёва.

— Привыкнуть к чему? — уточнил хроно-журналист. — Это ещё одна традиция?

— Скорее её пережиток. Считается, что это цитаты той самой волчицы, что выкормила Ромула и Рема.

— Оу-у-у, — протянул Иван Иванович озадаченно и с надеждой уточнил: — э-э-э, но она же и вправду что-то такое говорила, да?

— Кто? — потеряв нить разговора, уточнил драматург.

— Волчица?

— Возможно, — подумав немного, тактично ответил Лёва. — Меня там не было.

Снова повисла пауза. Хроно-журналист даже начал смутно подозревать, что ему здесь не рады, но быстро прогнал эти мысли. Он предпочёл считать косые взгляды в свою сторону вызванными явно туристической наружностью, к тому же славянской. Впрочем, глядя на то, как Лёва ест в три горла и пьёт во все четыре, любопытство победило, и Иван Иванович спросил:

— Кусок в горло не лезет, почему все так на меня смотрят?

— Они косятся на тебя, потому что ты выглядишь как грек, — оглядев его, с усмешкой сообщил Лёва. — А с такими вопросами — ещё и ведёшь себя соответствующе.

— Эм, разве быть греком — плохо? — удивился хроно-журналист.

Сам он слыл ярым сторонником интернационализма, космополитизма и до кучи мультикультурализма. Выражалось это в том, что у Ивана Ивановича была целая коллекция паспортов различных стран, ни в одной из которых он не являлся налоговым резидентом, а строка «национальность», если таковая имелась, обычно содержала запись длинной в сто-сто пятьдесят символов. Кроме того хроно-журналист являлся действующим офицером как минимум двадцати армий, начиная с эпохи короля Артура и вплоть до Третьей мировой.

— В Риме? Ещё как! Хуже чем к грекам здесь относятся только к пунийцам.

— Эм, а я, м-м-м, я же не похож на пунийца? — на всякий случай, стараясь скрыть беспокойство, уточнил Иван Иванович.

Лёва перед ответом долго думал, примерялся и что-то в уме прикидывал. Наконец он заключил:

— Нет, но только потому, что не шляешься двадцать лет по округе Рима, разоряя всё на пути своими слонами и разбивая легион за легионом.

Хроно-журналист с самым серьезнейшим видом кивнул. Чем-то подобным ему бы в жизни не пришло в голову заниматься. Потому как много лет провёл на войне и хорошо знал, что в «моде» высокоточное оружие, беспилотники и ковровые бомбардировки.

— А икают они почему? Тоже из-за того, что я грек? В смысле выгляжу как…

— Нет, — успокоил его Лёва. — Это думает о них кто-то.

— А-а-а, слышал такое, — закивал Иван Иванович. — Я считал, что это шутка.

— Ну-у-у, две тысячи лет спустя, конечно же, шутка, — в голосе драматурга мелькнули нотки осуждения. — А люди, между прочим, страдают.

Тем временем снова появился Сервий и невозмутимо вручил счёт, несмотря на то что его никто не просил делать этого. От такого поведения даже Лёва смутился.

— Добропорядочным римлянам и особенно грекам не пристало засиживаться, — объяснил он, отвечая на немой вопрос драматурга.

Увидев сумму, Иван Иванович с надеждой посмотрел на Лёву. Тот ответил тем же, но с удвоенным содержанием надежды на квадратный сантиметр взгляда. Хроно-журналист вежливо покашлял. Драматург ответил чем-то, что можно было истолковать как чрезвычайно вежливый приступ астмы.

— Лёва, ты обещал меня угостить!

— Конечно-конечно! — закивал драматург. — За твои деньги — угощайся сколько угодно! Таки будто я имею что-то против! Отдашь потом!

— Я имею что-то против!

— Таки что?

— У меня нет денег!

— Это… — Драматург растерянно огляделся и вдруг с самым серьёзным видом сообщил: — Это не очень хорошо.

Некоторое время они оба сидели молча, задумчиво барабаня пальцами по столу. Сервий, будто бы не замечая явного конфуза, невозмутимо ходил мимо. Однако делал это так часто и заметно, что не оставлял никаких сомнений в своих мотивах получить наконец деньги и выпроводить их прочь. Особенно Ивана Ивановича. В основном только его.

— Я знаю, что делать! — неожиданно сказал Лёва, решительно поднимаясь. — Будь здесь и никуда не уходи!

Сказав это, он быстро пошёл на выход, на прощание кивнув Сервию. Тот же сразу направился к хроно-журналисту с видом триремы, идущей на таран:

— Предъявите, пожалуйста, деньги! И документы!

Однако паспорт гражданина Советского Союза заинтересовал его предельно мало. Как и наградные грамоты британского экспедиционного корпуса в Африке.

«Точно, они же здесь все фашисты! Не подумал…»

Тем не менее Иван Иванович постарался как-то улучшить своё положение и оправдаться:

— А по поводу денег: сейчас вернётся мой друг и…

— Кто? — подозрительно, не выпуская из рук паспорта, спросил официант. — Кто ваш друг?

Вопрос прозвучал не как форма уточнения конкретного лица, а скорее как основание для обвинения в государственной измене, экстремизме, терроризме, пропаганде всего плохого.

— Эм, Лёва… в смысле Ливий как-то-там древнеримский.

— Ливий Андроник — вы его имеете в виду? — Теперь на хроно-журналиста подозрительно смотрели все собравшиеся в заведении.

— Да, он самый.

Раздался дружный, нестройный, но очень громкий хохот — смеялся неровным хором весь ресторан. Засмеялся и Иван Иванович, но не очень уверенно, так как чувствовал, что шутка прошла мимо него.

— Ха! Смешно! Имейте в виду, неуважаемый: Ливий Андроник — добропорядочный римлянин и никогда не станет уходить не заплатив, — Сервий в этот момент был воплощением слов «пренебрежение» и «возмущение». — И он точно не будет иметь никаких дел с какими-то там пришлыми греками!

Хроно-журналист успел было открыть рот, но опоздал. Официант сделал шаг назад и громко крикнул:

— Добропорядочные римляне, что же делается! Этот грек не только съел наше священное животное, но и отказывается платить!

Хохот и смешки сменились гулом возмущения. Причём не очень добрым. Что-то такое Иван Иванович однажды слышал, когда решил без спроса позаимствовать в пчелином улье немного свежего мёда. Тут-то до него и дошёл весь смысл произошедшего:

«Ну Лёва! Ну проныра!»

— Послушайте, уважаемый, я понимаю, что произошла чудовищная ошибка! — подскочив к официанту, начал причитать хроно-журналист. — Готов всё компенсировать своим трудом. Посуду помыть там или пыль протереть…

— А, ну так это совсем другое дело!

Гул мгновенно прекратился, будто ничего и не случалось. Сервий же быстро сбегал в подсобку и вернулся с кожаным то ли ошейником, то ли чокером. Иван Иванович плохо в подобном разбирался и вообще считал, что такое как-то не по-христиански. И уж тем более ему не хотелось такой надевать.

— Простите, а что вы делаете? Это подарок?

— Конечно! — официант как-то недобро усмехнулся. — Статусная вещь, показывающая, что вы любите работать!

— Но я… — Хроно-журналист смущённо огляделся и перешёл на заговорщицкий шёпот: — Только никому не говорите: я не люблю работать.

— О, так это не беда! — махнул рукой Сервий, но ошейник пристраивать на шею хроно-журналиста не прекратил. — Вас никто и не спрашивает!

— Но это же… это же как рабство!

— Конечно! А вы что подумали? Не знаю, как у вас там в Греции, но мы тут в Риме вообще-то просвещённое рабовладельческое общество на пике своего развития! Не какие-то там вам допотопные охотники-собиратели или тирании востока!

Официант мягко, но решительно отвёл Ивана Ивановича на кухню. Там находилось человек двадцать, все — в уже знакомых ошейниках и какие-то то ли грустные, то ли уставшие. Их представили друг другу:

— Знакомьтесь: кухонный Комбайн, Миксер, Чайник, Открывашка, Поломойка, Мясорубка, Соковыжималка, Дробилка, ещё один Комбайн, Плита и его брат Духовка. Это вот набор ножей: Мясной, Хлебный, Овощной, Десертный и, конечно же, Общего пользования. Тут у нас сестра Кастрюля и её тётя Сковорода. Ну а это, — благожелательно улыбавшийся Сервий указал на хроно-журналиста, — наша новая Посудомойка.

— П-приятно поз… — начал Иван Иванович.

— Тс-с-с — прервал его официант, улыбаясь ещё шире. — Кухонные приборы в рабочее время не разговаривают!

*Чем Древнее, Тем Говнее — принцип, согласно которому улицы древних городов были покрыты всё нарастающей обратно пропорционально ходу истории фекальной массой.

Хроно-новогодняя суета

Второй день рабства Ивана Ивановича Иванова проходил в нервной и напряженной обстановке. Сказывалось то, что утром при ревизии своих вещей он обнаружил среди прочего большой навесной амбарный замок. Это означало, что хроно-зонд стоит незапертый на месте приземления и что в него может залезть любой проходимец. Например, Лёва — с него станется компенсировать неудачи ещё одним путешествием во времени в корыстных целях.

Иван Иванович никогда бы так не поступил, а даже если бы поступил, то в самых благородных целях, но точно никак не с мотивом личного обогащения, но и в таком случае деньги бы пошли исключительно на правое дело.

Не складывались и отношения с рабочим коллективом. Во-первых, здесь не было ни одного русского или славянина. Во-вторых, ни одного христианина. В-третьих, личности это были, что называется, скользкие и в целом малоприятные. Сплошь преступный элемент или склонные к подобному асоциальному поведению личности. Так, например, Мясорубка отбывал наказание за кражу трёх яблок, Сковорода раньше занималась подпольным оказанием услуг весталки, Открывашка и Поломойка уклонялись от призыва на службу, а Миксер и вовсе был греком.

Почему римляне недолюбливали жителей Эллады, Иван Иванович быстро понял на личном опыте. В обязанности Миксера входило смешивание различных ингредиентов для блюд, однако его никто ни разу не видел за этим делом. Зато пофилософствовать на тему жизни, порассуждать о богах и их судьбе, подискутировать на тему взаимоотношений власти и народа он был готов постоянно и круглосуточно. Собственно, только этим и занимался, даже ночью во время сна что-то там сам себе бормотал про подвиг Прометея и непонятную роль Дракона.

Поначалу определённые надежды на нахождение близкого по духу человека Иван Иванович связывал с молодым юношей, известным в данном коллективе как Хлебный нож, который назвался этруском. Подозрения, что сказанное ничто иное как враньё, у хроно-журналиста возникли практически сразу же. Хлебный нож в Христа не верил и даже не знал, кто это, не слышал он и про Киев, Москву или на крайний случай Ленинград. Никогда не читал Пушкина, Лермонтова или Маяковского и похоже, что в принципе не умел читать и считать. Слыл ярым трезвенником и к тому же вегетарианцем.

«Не товарищ ты мне, врун и неуч!» — заключил для себя Иван Иванович и попытки наладить отношения с «этруском» прекратил.

Среди прочих имелось и приятное исключение — особа, известная как Кастрюля. Она была единственной невиновной, если не считать самого Ивана Ивановича, среди собравшегося сброда, юна и привлекательна. Её несправедливо обвинили в нападении на сборщиков подати и жестоком убийстве трёх добропорядочных римлян. Однако, глядя в её прекрасные фиалковые глаза и хрупкие руки, едва-едва поднимающие два сорокалитровых котелка за раз, поверить в подобное было сложно. Имелось и иное доказательство невиновности. Весьма солидное и заслуживающее, по мнению хроно-журналиста, доверия — о ней сообщила сама Кастрюля.

Помимо прочих своих многочисленных достоинств, несмотря на довольно юный возраст, она также являлась неформальным, но крайне уважаемым лидером коллектива. Все остальные «столовые приборы» относились к ней с нескрываемым почтением — всегда по первому требованию делились едой или иными вещами, спрашивали разрешения на то или иное действие, выполняли все просьбы до единой, старательно и быстро. А как они её слушали — словно боялись чего-то не услышать!

Их отношения заладились практически в тот же вечер, когда Иван Иванович оказался в щекотливой ситуации, связанной с невозможностью оплатить счёт. Кастрюля подошла к нему после окончания рабочего дня и, указав на вещи, очень скромно и вежливо попросила:

— Отдай, быстро!

Проследив за пальцем, хроно-журналист увидел, что тот указывает ни на что иное, как на первый том Большой советской энциклопедии. Видимо, считая процесс чем-то крайне интимным, читать Кастрюля отправилась в уборную.

«Какая тяга к знаниям! После такого длинного рабочего дня ещё и заниматься самопросвещением!»

Не складывались отношения и с начальством. Мало того, что Сервий отпускал их с кухни лишь засветло, таким образом нарушая нормы трудового права, так ещё и за переработки платить отказывался. Он в принципе посмотрел на Ивана Ивановича как на сумасшедшего, когда тот обмолвился о зарплате.

— Добропорядочный римлянин никогда не будет требовать платы у другого добропорядочного римлянина. А уж рабочий и подавно! Это оскорбляет богов! — Его глаза подозрительно забегали, и он добавил: — И добропорядочных римлян.

Речь про медицинское страхование, технику безопасности, отпуска или хотя бы возможность в свободное покинуть барак, конечно же, даже не шла. Всё это так здорово сердило Ивана Ивановича, а когда он злился, то хотел есть.

Вот с едой всё обстояло несколько лучше — ему, как посудомойке, приносили в том числе и недоеденное. Недоедали добропорядочные римляне порой целыми порциями. Правда, на второй день от обилия гусятины в меню хроно-журналиста начало откровенно мутить. Как это ни странно, есть от этого он стал только ещё больше: злясь помимо прочего ещё и на свой организм, не желавший стойко переносить невзгоды.

Вот и сейчас, сев на свою лежанку, Иван Иванвич, мрачный и хмурый донельзя, оторвал от цельного, запеченного в яблоках гуся ножку и принялся её методично грызть, не особо разбирая, где мясо, а где кость. У других работников если и имелись к нему какие-то вопросы, когда они видели эту картину, они мгновенно снимались с повестки дня.

***

Покой длился совсем недолго. Во-первых, закончился гусь и вернулась злость, а во-вторых, стоило Солнцу чуть-чуть приподняться над горизонтом и мельком осветить округу, как в барак ворвался, пылая жаждой деятельности, неугомонный Сервий. Отряхнувшись, он возвестил:

— Подъём, лентяи! Вам выпала огромная честь поработать на праздник двуликого Януса! Три дня подряд, без отдыха, перерывов и перекусов! Уникальная возможность послужить на дело великого Рима, Сената и добропорядочных римлян!

Отвлекшись от перелистывания второго тома Большой советской энциклопедии, Иван Иванович, которому вся эта история с отработкой долга нравилась всё меньше и меньше, подозрительно уточнил:

— И что нам за это будет?

Он мог бы ещё уточнить как так вышло, что такой большой праздник, отмечаемый в весьма конкретные дни года, подавался как некая приятная неожиданность, но не стал. Возможно, Сервий просто имел проблемы с памятью. Зато он точно был патриотом:

— Как это что? Удовлетворение от причинённой пользы на благо сената и народа Рима!

— Ну хватит! — поднявшись на ноги, решительно заявил хроно-журналист. — Я вполне удовлетворен той пользой, что уже причинил. И вообще мне пора возвращаться!

В бараке повисла тревожная неопределенность. «Кухонные приборы» с интересом выслушали коллегу, затем оценивающе посмотрели на Сервия. Однако тот был так потрясён, что ему нечего было сказать, кроме сдавленного: «э-э-э». Выждав немного и убедившись, что продолжения не последует, собравшиеся ещё раз подумали над сказанным, попутно оценивая расклад сил — сколько в наличии работников и сколько хозяев. Тут уже заволновался сам Сервий, проделавший в уме схожие вычисления и несомненно пришедший к печальному выводу, что он тут слегка в меньшинстве.

— К-коллеги, постойте… — Кухонные приборы выжидающе остановились. — Если так стоит вопрос, то с-сегодня можете начать на час позже! Даже ладно — на два часа! Я сам всё сделаю, а сейчас с-сбегаю з-за…

— Ага, ещё один! — воскликнул Иван Иванович со смесью возмущения и ликования. — Один уже «сбегал» — так я тут и оказался! Марафонец недоделанный!

Его намёк остался не до конца понятым. Благо, умница Кастрюля выразилась куда как проще и понятнее:

— Хватай его, пока за стражей не сбежал!

Сервий успел пискнуть и сдавленно хрипнуть, после чего на него навалилось человек десять и принялось то ли бить, то ли связывать. Консенсуса достигли примерно на середине обоих процессов — после чего ещё немного побили, а затем связали и упрятали в корзину из-под овощей, присыпав сверху луком, а рот заткнув связкой чеснока.

Почти мгновенно воцарилась суета и кавардак, в которых Иван Иванович не имел ни малейшего желания принимать участия. В отличие от уже бывших коллег, его совсем не прельщала идея разграбить ресторанные запасы еды или спешно вооружаться кто во что горазд. Разочаровался он и в Кастрюльке, которая, схватив табуретку, выскочила на улицу и напала на ни в чём неповинного стража правопорядка.

Поэтому хроно-журналист, неодобрительно покачав головой, собрал вещи и покинул ресторан, глубоко вдыхая утренний, очень свежий весенний воздух. Обстановку в городе Иван Иванович понял почти сразу — не в первый раз он оказывался в подобных передрягах. Судя по раздававшимся то тут, то там возгласам на самых разных языках и наречиях, одним лишь рестораном «У скуфа» дело отнюдь не собиралось ограничиться. Весь Рим медленно, но верно вставал на дыбы, выплёскивая наружу накопленное недовольство.

Опять же по причине накопленного опыта, особых иллюзий на счёт того, чем это всё закончится, Иван Иванович не питал. Дело пахло отнюдь не пролетарской революцией. Ему довелось поучаствовать в двух таких в рамках отдела прикладной истории и географии. Они то, конечно, закончились вполне неплохо. Так, например, результатом второй стало то, что именно хроно-журналист возглавил отдел. Благодаря умной политике и построению совершенно новой системы управления сотрудниками, основанной на насилии, разобщении и подкупе каждого несогласного (иногда всё разом), дальнейшие революции, восстания и загородные корпоративы удалось пресечь.

Так или иначе восставшие рабы не собирались строить некое общество будущего или на худой конец феодализм. Они просто хотели поменять устоявшиеся роли. Как однажды за рюмочкой чая признался Ивану Ивановичу один мудрец из Парфии: в рабовладельческом обществе люди желают вовсе не свободы — они желают стать рабовладельцами, а мысли о чём-то большем их пугают куда сильнее плохих хозяев.

Впрочем, в случае с Римом восставшим рабам не грозило даже поменяться ролями — история не даст соврать. При наилучшем исходе им удастся найти предводителя под каким-нибудь зычным именем вроде «Спартак» или «Евн» и некоторое время наводить кутерьму на город и его округу, тем самым вписав себя в историю. Конечно, через какое-то время их героизируют и даже снимут кино, но самим восставшим это никак уже не поможет.

Выяснять же, кто именно возглавит восстание, сколько оно продлится и какими будут итоговые потери, Иван Иванович не собирался по причине спешки и отсутствия внятного тотализатора.

«Потом в газете прочитаю», — решил он и, поправив для полной симметрии слегка съехавшую шляпу, твёрдой походкой направился в сторону хроно-зонда.

К сожалению, где именно тот находится в необъятном городе, охваченном беспорядками, к тому же построенном явно без генерального плана — кто во что горазд — хроно-журналист не запомнил. Идти выяснять в ответственные государственные органы смысла особого не имело. Во-первых, было очень рано, во-вторых, они, вероятнее всего, уже были захвачены рабами, либо не функционировали по причине осадного положения, в-третьих, в конце концов праздник на дворе. Не желая разбираться ни с одной из указанных причин, Иван Иванович решил совместить приятное с необходимым, поэтому отправился искать Лёву — уж этот-то прохиндей должен знать, где хроно-зонд.

Поиски Иван Иванович организовал крайне просто: отыскивал добропорядочного римлянина — их было легко отличить в толпе по весьма характерному нахождению рядом пары рабов и избиению ими же. Преисполненного счастьем от неожиданного спасения римлянина поднимал с земли, хорошенько встряхивал, тем самым приводя в чувство и показывая, что ещё ничего не закончилось. После чего громко, боясь быть непонятым, спрашивал:

— Где Ливий?!

Получив ответ, хроно-журналист двигался в нужном направлении до тех пор, пока не упирался в тупик или развилку дорог, после чего процедура повторялась с целью уточнения маршрута.

В определённый момент Иван Иванович понял, что улицы вокруг стали подозрительно похожими одна на другую вплоть до расположения куч мусора и тел тех римлян, что, преисполнившись праздничным настроением и утратив запас добропорядочности, прилегли отдохнуть. Причиной тому был не только район однотипной застройки, населённый принципиальными перфекционистами, хотя не без этого. Он просто уже некоторое время буквально ходил кругами. Цель же его путешествия располагалась аккурат в центре окружности и представляла собой ничто иное как храм.

Восстание рабов до этой части города ещё не добралось, однако сооружение культа уже готовилось к беспорядкам. Состояли данные приготовления в том, что жители окрестных домов спешно выносили из храма всё ценное, не иначе как с целью припрятать на время. Сердобольный Иван Иванович хотел было помочь, но увидел рыбку покрупнее — в той части храма, где находились наиболее упёртые жрецы, не только не желавшие принимать меры предосторожности, но и мешавшие их осуществлению, находился и Лёва. Сам он участия в происходящем не принимал, но оглядывался по сторонам как-то подозрительно и воровато.

Пребывал драматург явно в мрачном настроении и на происходящее смотрел с каким-то отчуждённым подозрением. Увидев хроно-журналиста, он нервно вздрогнул, словно что-то поняв, но убегать не стал. Даже напротив — сам подскочил почти что в клинч.

— Ты! Ты это устроил! Сначала мой дом, теперь беспорядки!!!

Иван Иванович остался демонстративно спокоен. Не только потому, что не считал себя виновным ни по одному из пунктов обвинения, но и потому что единственные истерики, которые он одобрял, сам же и устраивал.

— Лёва, тебя сгубила твоя непомерная жадность, лень, и ничего кроме них!

Драматург закусил губу, не желая признавать неправоту, но у хроно-журналиста имелся ещё один довод в кармане. Достав оттуда томик энциклопедии, Иван Иванович открыл её аккурат на странице с буквой «П» и пальцем указал на нужную строку.

— Читай!

Драматург нехотя взял увесистую книгу в руки. Пока он читал указанный фрагмент, голос его дрожал, а глаза бегали:

— «П-последствия путешествий во времени. Согласно с-современным исследованиям, долговременное пребывание в ч-чужеродной временной линии чревато каскадной чередой разрушительных… последствий».

— Понимаешь теперь? — необычайно серьёзно спросил хроно-журналист. — Время пытается исправить ошибку — стереть тебя!

— Что за чушь! — воскликнул Лёва. — Всему есть логическое объяснение! Ты упал на мой дом со своими зондом! Ты каким-то неведомым образом устроил беспорядки! Ты и только ты!

— И это единственное, что с тобой приключилось плохого в последнее время, да? — заранее зная ответ, спросил Иван Иванович.

— Ну, был творческий кризис, провал пьесы… те рассерженные патриции, отъезд жены, — голос драматурга по мере того, как он перечислял, осел, а глаза расширились от удивления. — Но я здесь почти три года! Всё было нормально!

— Лёва, однажды я пробыл в британской тюрьме пять лет. Жил не тужил. Бед не знал, а затем… — Иван Иванович бегло пролистал энциклопедию. — Увы, здесь нет статьи про землетрясение на Ямайке тысяча шестьсот какого-то там года, но поверь наслово — ничем хорошим это не закончилось. Для Ямайки, конечно же. Уверен, им это до сих пор аукается — помнишь тот чемпионат мира по футболу?

Лёва явно не помнил. Во всяком случае, мысли его были предельно далеки от футбола:

— То есть мне надо просто вернуться, кхм, обратно?

— Вернуться и обязательно написать Новогоднюю статью! — улыбнувшись, сообщил хроно-журналист, после чего обеспокоенно оглянулся в сторону входа. — А теперь, если позволишь, мы не спеша, бегом, отправимся в хроно-зонд. Я слышу голос умницы и красавицы Кастрюльки — это означает, что скоро здесь может произойти небольшая кровавая резня. Может кто-нибудь пострадать…

***

По ставшему уже традицией обычаю сотрудники журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины.» отмечали Новый год вместе, на работе. Иногда все сразу, большим коллективом, иногда — раздельно по отделам. В том году отмечали раздельно.

Всё из-за принципиальности Бориса Олеговича. Увидев, сколько за отдельными сотрудниками тянется «хвостов», он запретил отделам праздновать Новый год до тех пор, пока долги не будут закрыты. Это привело к тому, что кто-то уже успел отпраздновать и потому пребывал в полном блаженстве, беззаботной алкогольной нирване. Другие и вовсе окончили праздновать уже неделю назад и уже по уши сидели в трудовых буднях. Третьим же ещё предстояло несколько дней полных работы и обязанностей.

Отдел прикладной истории и географии со своими обязанностями справился в срок. Иван Иванович Иванов, склонный к честности и прямолинейности, так и сказал коллегам:

— Когда справимся — тогда и срок!

Так или иначе работа осталась позади. После этого бегло украсили помещение кто во что горазд, поэтому обстановка сочетала в себе элементы первомайской демонстрации, хэллоуина и православной пасхи. Посреди всего этого великолепия высился гигантский кактус, украшенный дождиком и орденом Красного Знамени.

Для застолья сдвинули в один не слишком ровный массив все имеющиеся в отделе столы и принялись накрывать опять же каждый кто во что горазд. То была ещё одна традиция — на праздники ничего организованно не покупали. Каждый обязывался принести что-то своё. Необязательно домашнюю еду. Многие несли что-то «эдакое», что повстречали в командировках. Другие и вправду старательно готовили дома, стремясь удивить коллег не столько оригинальностью, сколько исполнением.

Иван Иванович в этом году удивил коллег не только небывалой эрудированностью на тему «волчьих» цитат, но и десятком блюд с гусятиной. Лёва Андрон попытался было сунуться с тазиком гипотетического оливье, но столкнулся с неодобрением коллег, после чего быстро исправился, вернувшись за стол с тремя бутылками водки и почему-то кокосом. Заглянул к ним в отдел и Борис Олегович. Его очень порадовала обстановка — он слыл большим поклонником майских праздников. Именно поэтому к столу редактор журнала преподнес свежие шашлыки и бочку пива.

По мере того как стрелки специально настроенных Иваном Ивановичем часов приближались к отметке в двенадцать, народ собирался за столом. Поначалу общий настрой был не слишком новогодним — праздничное настроение как обычно запаздывало.

Тем не менее бесконечные океаны оливье, никому не нужные горы бутербродов с колбасой и мгновенно исчезнувшие родственники с икрой, перезвон бокалов, запах мандаринов (хотя на столе не было ни единого цитрусового), а также Лёвина водка постепенно исправили положение. Бой курантов коллектив встречал только-только закончив нестройным хором распевать «Куклу колдуна» и грандиозными планами спеть назло всему свету и музыкальному чувству прекрасного что-нибудь ещё. Однако в этот момент наступление Нового года пришлось приостановить. Возникла техническая накладка. На столе наличествовал в бесконечных количествах какой угодно алкоголь из самых разных эпох, но только не шампанское.

— Мария Петровна, ну разве так можно! — с укором заметил Борис Олегович, обращаясь к виновнице, у которой в ногах что-то подозрительно позвякивало. — Подводите коллектив! Вас же направляли на лечение в санаторий, в эту, как её там… Шампань! Эх вы!

Волевым усилием всех собравшихся решение было найдено. Лёва, конечно, порывался быстренько сбегать в ближайший ларёк, но ему никто не собирался давать денег и тем более куда-то там отпускать. Вместо этого решили окрестить шампанским водку. Для полной аутентичности её смешали с лимонадом «Буратино» в пропорциях десять к одному и хорошенько взболтали.

В этом году первый тост взялся произнести уклонявшийся обычно от подобных выступлений Иван Иванович. Однако что-то его кольнуло и подтолкнуло выступить — не иначе как незримый автор, которому захотелось красиво закончить сюжет. Подняв бокал с «шампанским», хроно-журналист сказал:

— Коллеги, товарищи, друзья! Кем бы вы ни были, где бы вы ни были, когда бы вы ни были, помните: самое важное — всегда оставаться людьми. В мире насчитывается около полутора миллиардов голов крупного рогатого скота, несчётное количество скота размерами поменьше, а также прочих гоминидов — нет никакой нужды пополнять их ряды за свой или чей-нибудь ещё счёт! Потому желаю вам провести год так, чтобы «вчера» вспоминалось только с улыбкой, «сегодня» никогда не заканчивалось, а «завтра» становилось только лучше. С Новым годом!