Записки уставшего оптимиста. Сборник рассказов

От автора

Рассказы, собранные в этой книге, писались в период с 2019 по 2021 год. Тогда, в те годы, казалось, что политический маятник качается с особой силой, а грань между реальностью и абсурдом становилась тоньше с каждой новостной лентой.

Перед вами не публицистика и тем более не документальная хроника. Это сатира. Гротеск. Попытка посмотреть на бурные события того времени через кривое зеркало литературного шаржа. Здесь вы не найдёте портретов реальных людей — перед вами лишь собирательные образы, в которых читатель волен узнать знакомые черты.

В этих текстах либералы попадают в нелепые ситуации, а бдительные спецслужбы борются с пингвинами. Британские адмиралы теряются в Чёрном море, а украинские адмиралы переживают за сохранность сантехники. Кто-то притворяется мёртвым, кто-то притворяется женщиной, а кто-то притворяется, что всё это не про него.

Некоторые сюжеты сегодня кажутся пророческими. Другие — наивными. Третьи — откровенным смехом сквозь время.

Я не берусь судить, кто здесь прав, а кто виноват. У каждого из моих героев — свои «европейские ценности», свои «борьба за свободу» и свои «гранты на демократию». И у каждого, как вы заметите, в конце концов болит что-то одно: нос, зубы или чувство собственной важности.

Если вы готовы воспринимать политический памфлет как литературный жанр, а не как руководство к действию — добро пожаловать. Смейтесь, хмурьтесь или ностальгируйте.

Я лишь фиксировал то, как видел мир вокруг. А уж как он видел меня — это совсем другая история, для другого сборника.

Владимир Кос

2026 год

Записки уставшего оптимиста. Сборник рассказов

БЛОК 1. БОРЦЫ

Мы не такие, как все. Мы — другие. Нам просто заплатили Светлоликие

ЛИБЕРАЛЬНЫЙ БАНКЕТ

Бывший политзаключённый, а ныне ярый оппозиционер Даниил Костратинов окинул взглядом зал. Зал, в котором собрались те, кто желает спасти Россию от тирании. Все те, кто пострадал от руки Кремля.

— Ну вот и подошёл к концу наш форум, посвящённый освобождению России, — объявил он. — А теперь прошу в банкетный зал.

Участники, громко переговариваясь, направились к столам. Журналист Аркаша Бабабченко в предвкушении сытного ужина спрятал в рюкзак модельку танка «Абрамс» и невольно облизнулся. С тех пор как он покинул Украину, сытно покушать удавалось не каждый день.

Переступив порог, Аркаша сразу двинул к ближайшему столу. Напротив удобно расположилась феминистка Мария Алешина — уже без цветной маски-балаклавы. Рядом — известная в узких кругах ЛГБТ-активистка Маша Трассер. По левую руку от журналиста сел украинский кинорежиссёр, проведший пять лет в российском плену, Олег Сенцовский.

— А чей Крым? — поинтересовался Олег.

— Конечно украинский, — ответил Аркадий и гордо вскинул голову. — Я за него даже умирал. Один раз.

— Тогда выпьем. — Олег взял бутылку «Столичной».

— Выпьем, — кивнул Аркадий. — Чтобы пала проклятая кремлёвская тирания.

— И за права женщин, — пискнула Алешина.

— А я бы выпила за однополые браки, — поддержала Маша Трассер, доставая гранёный стакан. — Всё цивилизованное человечество уже давно от них не отказывается.

Выпили. Компания накинулась на еду. Почувствовав сытость, Аркадий откинулся на спинку стула, достал из рюкзака танк и принялся катать его по столу.

— Аркадий, это новая методика релаксации? — спросила Алешина.

— Нет, тренировка. Мне скоро на нём в Москву въезжать.

Сенцовский снова разлил:— Ну, за европейские ценности.

После ужина и выпитого Аркадий почувствовал себя счастливым. Смотрел на людей за столами и радовался.

«Что ещё человеку надо? Хорошая еда, верные соратники и великая цель».

Люди весело разговаривали. Гарик Каспаровский даже запел что-то на азербайджанском.

Но тут дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял известный журналист Евгений Киселевич.

— Господа! Беда! Русские в городе! В Вильнюс вошли русские! Что делать?

В зале послышались крики. Люди в панике выбегали. Послышался звон посуды, грохот падающих стульев.

Игорь Чабайс со словами «Слава Украине!» упал в обморок. Журналист Люк Хугардинг с криком «Не имеете права!» выпрыгнул в окно. Гарик Каспаровский мелко закрестился и запел «Интернационал».

Аркадий от шока (а может, от выпитого) просто сидел с открытым ртом.

— Аркаша, ну сделайте же хоть что-нибудь! Вы же мужчина! — причитала Алешина, натягивая балаклаву.

Аркадий мотнул головой:— Я не мужчина. Я — журналист. А вы — феминистка.

После чего упал на пол и по старой привычке притворился мёртвым.

Олег Сенцовский с весёлой улыбкой снял рубашку — под ней оказалась футболка с изображением президента России верхом на медведе.

— Ну вот и наши пришли. Слава России!

А в это время по улицам Вильнюса мимо здания, где проходил банкет, печатая шаг и весело переговариваясь на чистом русском, шли молодые крепкие парни. На футболках и шарфах — символика «Спартака». Через час начинался матч.

Из окон банкетного зала доносился только плач и всхлипы. И чей-то пьяный шёпот:— Скажите, а нас поляки не примут?..

ЛИБЕРАЛЫ У КАССЫ

— Товагищи, я вас умоляю, не толкайтесь, — закричал Сруль Моисеевич Бляхер, не выдержав натиска толпы. — Ви же не на митинге, а я таки не поц в милицейской фогме. Ми все успеем.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — раздалось из толпы. — Товарищи в девяносто третьем кончились. А теперь мы все — господа. Кто об этом забудет — будем бить по наглой картавой морде.

Сруль Моисеевич решил, что для здоровья лучше промолчать. От этого тона у заслуженного диссидента заболели зубы.

— Вот Лешенька, посмотгите, какое быдло лезет в наши светлые либегальные гяды, — обратился Бляхер к молодому человеку рядом. — А всё почему? Из-за этого кгававого гежима.

— Кстати, фамилия Подвальный вам досталась от папы? — заинтересованно спросил Бляхер.

Молодой человек не успел ответить. Окошко кассы открылось, толпа подала вперёд.

— Это произвол! — верещал усатый мужчина у окошка. — Что за гроши вы мне заплатили? Мне федералы больше платят! Я жаловаться буду! Вы ещё узнаете, кто такой Гамнюэль!

— Слышь, мужик, в Гаагу иди, — раздалось из толпы. — Или я тебе усы повыдёргиваю. Получил деньги — иди. Тут тебе не ток-шоу.

Гамнюэль вжал голову в плечи и засеменил к выходу. Но прежде чем покинуть помещение, выпрямился, воинственно шевельнул усами и погрозил кассе кулачком.

Сруль Моисеевич неодобрительно покачал головой:— Ви посмотгите на этого субъекта. Вот из таких нас и не любят в Госсии.

Подошла его очередь. Он протянул кассиру листки.

— Так — кассир надел очки. — Пять публикаций в «Эхе Мухоранска», три выступления на радио, ежедневные посты от имени пенсионерки Ангелины Ивановны и дочери офицера Машеньки. Сруль Моисеевич, вы как всегда на высоте. Не то что некоторые. Тоже мне — испанский лётчик.

Кассир протянул стопку купюр. Бляхер живо пересчитал, улыбнулся:

— Да Богис Абгамович, старая школа — она такая. А вы замечательно выглядите для покойника. Не хвогать вам.

И вышел, обдумывая тему очередной публикации: «Почему Россия не заслуживает свободы. Точка зрения пенсионерки Ангелины Ивановны».

В ОЧЕРЕДЬ ЗА ГРАНТОМ

Сегодня в курилке перед посольством Главной Демократорской Страны было людно. Собрался весь цвет либерального общества.

— Иссякли идеи! — горячо доказывал исконно русский писатель Буков. — Вот, скажем, господин Хуссейнов очень точно называет народ России быдом. Это создаёт популярность в массах, да и на окладе сказывается.

Он достал фляжку, отхлебнул, ткнул пальцем в небо:— Но где развитие?! Креативность где?! Давно пора прививать мысль о неизбежности колонизации России просвещённым Западом. Только путём этнических чисток и концентрационных лагерей мы сможем сделать из этих дикарей европейцев.

— Торопитесь, батенька! — возразил Резидент Хозяина, отбирая фляжку. — Вам личности не хватает. Не поверят туземцы, что к процветанию их поведёт удачно выживший олигарх или любитель хомячков.

Он отхлебнул, сморщился:— Что за гадость вы пьёте, господин Буков? Вот скажем, наш гауляйтер Потрошенко — полный идиот, но гениален. Сумел карателей в героев превратить. Пациентов психдиспансеров — в вождей нации. Перенимайте опыт!

— А ведь есть идеи! — воодушевился правозащитник Макароныч. — Вот Баобабченко «убили». Может, нам Гогозмана убить? Или Акуеджакову? Потом воскресим шумно, с песнопениями и несогласованными митингами. А оклад их на всех поделим.

— Это вы называете креативом?! — возмутился известный режиссёр. — Это вам не в КГБ стучать, изображая диссидента!

Он забрал фляжку:— Вон, Немцова реально грохнули — и что? Хоть кто-то поверил, что это не власти?

— В кассу проходите! — прервал спор кассир Борис Абрамович.

Буков сунул фляжку обратно и грустно сказал:— Эх, раньше хоть деньги платили регулярно. А теперь — гранты, конкурсы, отчёты Куда катится мир?

— В Европу, — успокоил его Резидент. — Но сначала мы её сожрём.

КУРС МОЛОДОГО БОРЦА

— Ну что? Записали? — спросил Леонид Срульевич. — Если закончили — продолжаю.

Класс отложил ручки.

— В нашей деятельности самое главное — отрицание. Отрицание всего. Если оппонент говорит о хорошем — отрицайте. В России нет ничего хорошего. Всё хорошее осталось в девяностых.

Он обвёл взглядом аудиторию:— В Рашке нет свободы. Вы можете просто выйти на улицу и провести митинг? Нет! Нужно разрешение. Разве это свобода?

— Леонид Срульевич, — раздалось с задней парты. — Но если администрация даст разрешение — мы выйдем и всё выскажем. Просто нужно попросить.

— Мы, свободные люди, не должны никого просить! — Лектор повысил голос. — Вот Украина — там свобода. Захотели — вышли. Захотели — свергли власть. Учитесь!

Вассергольд встал:— Вопрос на сообразительность. Участвуете в несанкционированном митинге. Полиция начинает разгон. Ваши действия?

— Разрешите? — поднялся молодой человек.

— Представьтесь.

— Егор Жуков. Студент.

— Слушаю.

— Спровоцирую росгвардейцев. Мои знакомые будут снимать беспредел. После митинга опубликую изобличительное видео.

— Каким образом будете провоцировать?

— Ударю полицейского или толкну. По ситуации.

— Отлично! — Вассергольд одобрительно закивал. — Вы либо далеко пойдёте, либо вас посадят. Что тоже полезно для дела.

Довольный Жуков сел. Леонид Срульевич продолжил лекцию.

Через несколько месяцев Егора Жукова арестовали за призывы к экстремизму. Вассергольд уехал в США. А Веня, который не любил читать, отправился в армию.

ДНЕВНИК МОЛОДОГО ЛИБЕРАЛА

1 сентября

Решил вести дневник. Для потомков. Пусть знают, какой у них был героический предок.

2 сентября

Опять на митинг. Опять от ментов трындюлей отхватывать. Не хочу.

3 сентября

Отлёживаюсь. Омоновцы козлы. Разве можно живому человеку, почти герою России, берцем в нос?

5 сентября

Нос болит. Сижу дома, кремлеботов троллю. Сцепился с каким-то Боксером. Какие же они упёртые.

6 сентября

Зачем я назвал Боксера ушлёпком путинским? Синяк на всё лицо.

7 сентября

Снова митинг. Увидел в окно — восьмиклассник Витя с плакатом пошёл. Ладно, пойду. Надеюсь, сегодня не отхвачу.

15 сентября

Сидел в камере. Провонял ужасно. Мысль: может, ну его, быть либералом? Нос до сих пор болит.

16 сентября

Коля объяснил: только мы, истинные либералы, спасём Россию. Правда, нужно немного пострадать. Зато потом, после победы, у нас станет как в свободной Украине.

17 сентября

Олег приезжает в отпуск. Брат. Служит где-то за границей. Вечером буханём. Купили ящик пива и три литра водки. Расскажу ему о либеральной позиции.

18 сентября

Отлёживаюсь. Нос снова болит. Олег козёл. Сказал, завтра поедем к бабушке в деревню — будет лечить меня от либерастии.

1 октября

Долго не писал. Был у бабушки. Дед с Олегом «дурь выбивали», бабушка поила молоком. Ненавижу деревню. Перед отъездом спрятал дедову вставную челюсть в сарае.

2 октября

Саня позвал на читку прокламаций Навального. Олег надел мне на голову коровью лепёшку. Неприятно.

3 октября

Саня решил стать Ариной — он человек широких взглядов. Вечером пришёл Олег, сказал, что у него для меня сюрприз. Напрягло.

4 октября

Решил последовать примеру Сани. Стать цивилизованным. Сказал Олегу. Нос опять болит. Олег козёл.

5 октября

Олег сказал: едем за сюрпризом. Приехали в военкомат. Ненавижу сюрпризы.

6 октября

Вручили повестку. Олег постарался. Не хочу служить.

9 октября

Ходили на митинг. Повстречались с казаками. Кажется, среди них видел Олега. Какая сволочь разрешила им носить нагайки? Отлёживаюсь.

10 октября

Забрал документы из института. Олег бегает по магазинам — проводы в армию святое.

11 октября

Пришли друзья Олега. Казаки. Без нагаек. Зачем я позвал Арину?

12 октября

Проснулся ближе к обеду. Кажется, пели под гитару и ходили соседям морды бить. Казаки — отличные ребята. Арина попросила больше так её не называть.

15 октября (год спустя)

Привет, дневник. Год в армии пролетел. Перечитал тебя — долго ржал. Завтра иду устраиваться на работу. Хочу в ОМОН.

БЛОК 2. ШЕФЫ

Миллионы долларов. И где результат? Тот самый Шеф

ЗАДАНИЕ ДЛЯ ПИНГВИНА

В кабинете генерала Синичкина стояла гробовая тишина. Генерал смотрел из-под густых бровей на офицеров и постукивал карандашом.

— Ну что, сучьи дети, доигрались? Что мне Ему докладывать? — Он ткнул пальцем в потолок.

— Товарищ генерал, — поднялся полковник Берестов. — Вроде работаем без сбоев.

— Без сбоев?! — Генерал начал закипать. — Выборы произошли! А вы о них ни в зуб ногой!

— Так выборы в США только через год

— Сядь, майор. — Синичкин встал. — Завтра доклад на моём столе. Все вон.

Через минуту кабинет опустел. Генерал поднял трубку:— Задача поставлена. К вечеру жду результат.

— Ну что, бездельники? — Колыбахов ввалился в отдел. — Почему меня из-за вас отсношали без всяких смазочных материалов?

— Виктор Саныч, о каких выборах речь? — удивился Петюня. — Выборы в США — Казарян. Украина — Зеленкин. Англия — Клоун.

— Сказано — не отслеживаете! Времени до восемнадцати. Чтобы доклад о победе нашего кандидата лежал у меня на столе.

— Кто «наш кандидат»? — спросила Альбина Семёновна.

Колыбахов почесал затылок:— Тот, чьей победы никто не ожидает. Вспомните Казаряна или Зеленкина. Думайте.

Он вышел. Сотрудники закипели. Но тут Альбина Семёновна закричала:— Петюня! Иди посмотри!

Программист подскочил к монитору и обомлел:— Они что, с ума посходили?!

Он выбежал к шефу, вернулся и горестно сообщил:— Шеф сказал: действовать. Это нужно государству.

Отдел принялся за работу.

Утром генерал Синичкин открыл свежую газету «The Times» и замер. На первой полосе красовалась фотография пингвина. А над ней заголовок:

«Русские снова вмешались в выборы. На этот раз — в конкурс Птица года»

Генерал долго сидел с открытым ртом. Потом закрыл газету, посмотрел в потолок и тихо сказал:— Идиоты.

Через пять минут он набрал номер Колыбахова:— Майор, пингвин — молодец. А вы — скотины. Премию вычту из вашей зарплаты. За моральный ущерб.

В трубке раздались гудки.

КАК СЛАВИК ПОЛОМАЛ ПСИХИКУ АДМИРАЛА

— Слушаюсь, господин президент. — Адмирал Рэй Майбах с достоинством положил трубку и замер на три секунды в почтительной позе. Потом резко развернулся к адъютанту, сверкнув идеально начищенными лакированными туфлями. — Томас, через час полное построение на верхней палубе. У нас появился шанс надавать этим гребаным русским по их гребаным задницам.

Томас Макдак — молодой, щеголеватый, с умело наложенным макияжем — удивлённо приподнял левую бровь (правую он пока не научился поднимать по отдельности, но работал над этим):

— Сэр, неужели война? Мне нужно оформлять завещание? Или хотя бы предупредить свою группу поддержки в Инстаграме?

— Нет, Томас. Не война. Просто подергаем ленивого медведя за хвост. Покажем этим русским, кто хозяин в Чёрном море. — Адмирал многозначительно погладил нашивку с флагом США на рукаве. — А теперь выполняйте. И проследите, чтобы форма была безупречной. Я хочу, чтобы даже их спутники разглядели наши идеальные складки.

Томас Макдак с лёгкой грустью посмотрел на адмирала — тот уже смотрелся в зеркало, поправляя фуражку под идеальным углом — и, покачивая бёдрами (уроки танцев не прошли даром), вышеч из рубки.

Через час личный состав эсминца «Дональд Кук» стоял на верхней палубе. Солнце играло на бронзовых лицах моряков. Ветер трепал флаг Соединённых Штатов. Майбах оглядел ровные шеренги и — неужели? — прослезился.

— Джентльмены, — начал он проникновенно, — нам поступил приказ — войти в Чёрное море к берегам оккупированного Крыма. Я знаю, это звучит дерзко. Я знаю, это звучит почти безумно. Но именно для таких моментов мы и служим. Чтобы Америка могла спать спокойно. Чтобы наши жёны и дети и гражданские партнёры и вообще все, кто нас ждёт, гордились нами!

Он рассказывал о задачах ровно тридцать минут. За это время трое матросов чуть не уснули (их разбудили соседи), один прапорщик дважды переобулся (потому что нервничал), а кок почему-то заплакал, но, когда его спросили, сказал, что это аллергия на патриотизм.

Закончил адмирал под овации, которых на самом деле не было, потому что стоять «смирно» и хлопать технически невозможно. Но он сделал вид, что были.

— Страна верит в вас. Президент верит в вас. Я верю в вас. — Он щёлкнул каблуками, отдал честь и, понизив голос почти до шёпота, добавил: — Томас, я жду вас у себя в каюте к отбою. Обсудим тактику.

И, насвистывая «Anchors Aweigh», направился в капитанскую рубку...

...Дежурство прапорщика Владимира Цапенко началось, как обычно, с приёма документации. Он осмотрел аппаратуру — всё гудело, моргало и, судя по звукам, жило своей разумной жизнью — поставил закорючку в журнале, уселся в кресло и задремал.

Потому что сон, как справедливо рассудил прапорщик, — лучшее средство от скуки. А скука в его профессии — главный враг. После террористов, разумеется. И после начальника, который любит внезапные проверки.

Неизвестно, сколько бы проспал Цапенко, если бы тишину не нарушил тоненький, но настойчивый писк. Прапорщик открыл один глаз. Потом второй. На мониторе системы слежения чья-то наглая жёлтая точка пересекала границу российских территориальных вод.

— Этого ещё не хватало, — прошептал Цапенко и, нащупав трубку громкой связи, рявкнул голосом, от которого просыпались даже мёртвые (и кок на камбузе):

— Товарищ капитан! Докладываю! Эсминец типа «Арли Бёрк», координаты такие-то, курс — прямо на нас. Идут, как к себе домой! Гостей не заказывали!

В трубке повисла напряжённая тишина. Потом раздался усталый голос капитана:

— Понял, Цапенко. Работаем...

...Славик Коренев, старший лейтенант, лётчик первого класса, сидел в комнате отдыха личного состава и пил чай. Чай был крепкий, с лимоном и тремя ложками сахара — потому что голова болела нещадно. Вчера было двадцать третье февраля. Ну, вы понимаете.

— Славик, — раздался голос из динамика. — Вылет. Срочно.

Коренев вздохнул, допил чай, аккуратно поставил кружку на стол (офицеры кружки не кидают — это вам не гражданские) и произнёс сакраментальное:

— Понял. Выхожу...

...Полковник Водопьянов был зол. Зол так, что, казалось, сейчас начнёт плеваться искрами, как неисправный генератор.

К морской границе приближался вражеский корабль — наглый, новёхонький, сверкающий бортами и, судя по всему, уверенный в своей безнаказанности. А дежурный самолёт, тот самый, который должен был подняться по тревоге, стоял без вооружения. Потому что идиоты из техслужбы вчера укомплектовали не тот борт.

— Кто? — тихо, но очень страшно спросил полковник. — Кто это сделал?

В комнате стояла тишина. Даже мухи прикинулись мёртвыми.

Вошёл подполковник Кузьменко — мужик с лицом человека, который всё видел, ко всему привык и уже ничего не боится.

— Михалыч, — сказал он без предисловий. — Есть идея.

— Валяй.

— Вооружение мы не успеем подвесить. Физически не успеем. Но у Коренева на борту остался комплекс радиоэлектронного противодействия. Старый, верный, проверенный ещё в Сирии. Славик — опытный. Он их КРЭПом шуганёт. Так, что у них все системы лягут.

— А если спросят, почему без оружия?

— А мы скажем — так и задумано. Отвлекающий манёвр. Воспитательная акция. Международное сотрудничество. — Кузьменко усмехнулся. — Придумаем что-нибудь. Лишь бы корабль не ушёл.

Водопьянов посмотрел на потолок, мысленно прочитал короткую молитву небу (которое, как известно, на стороне смелых) и кивнул:

— Добро. Кореневу — взлетать...

...Славик вёл «ласточку» — новенький Су-30СМ — прямо на эсминец. Под крыльями чернела вода. Впереди маячила серая громада «Дональда Кука». Красивая, зараза. Наглая. Дорогая.

— Красивая лодка, — сказал Славик в эфир, хотя никто его не спрашивал. — Жалко будет, если у неё поедут все настройки.

Его ведомый, молодой лейтенант Костя Гвоздев, нервно сглотнул:

— Славик, а давай осторожнее? У меня мама

— Мама у всех есть, — философски заметил Коренев. — А вот шанс напугать американского адмирала до икоты выпадает раз в жизни. Держись рядом и снимай на телефон. Для истории.

— У меня батарейка села.

— Тогда просто смотри и запоминай. И не забудь потом рассказать внукам, как мы тут дипломатию наводили.

Славик глубоко вздохнул. Единственное, о чём он жалел в эту минуту (помимо вчерашнего), — это об отсутствии боеприпасов. Вот бы сейчас пару ракет Но не судьба. Зато есть кое-что другое.

— Ладно, пиндосы, — сказал он, положив палец на красную кнопку, — держите подарок от русской души.

Он нажал на стартер.

Экипаж эсминца «Дональд Кук» в панике бегал по палубам.

Ни один компьютер не работал. Ни один экран не показывал ничего, кроме разноцветных полос и иногда — улыбающегося лица, очень похожего на того русского лётчика, который только что пролетел над самой мачтой.

Системы управления огнём отказались подчиняться. Навигация выдавала координаты где-то посреди Небраски. Связь захлёбывалась помехами, и единственное, что можно было разобрать в эфире, — это русская народная песня «Калинка», которая звучала из всех динамиков, включая, кажется, те, что были только в каюте адмирала.

— Это война?! — кричал кто-то в рубке.

— Это хуже! Это это русские! Идиот! — отвечал другой голос.

Адмирал Рэй Майбах пытался навести порядок. За неполную минуту он был послан по матушке не меньше десяти раз. Уоррент-офицер Джонсон, которого адмирал попытался отправить на пост наблюдения, с совершенно спокойным лицом попросил поцеловать его в чёрную волосатую задницу. И добавил, что «сэр может сделать это в любом порядке — губами сначала туда, потом сюда».

— Я вас расстреляю! — заорал адмирал.

— Чем, сэр? — спросил Джонсон, кивая на отказавшие системы ПВО. — Своим возмущением?

В этот момент где-то рядом громко всхлипнули. Майбах обернулся. Томас Макдак — его верный помощник, красавец, любимец всей женской (честно говоря, не совсем женской) части экипажа — медленно сползал по переборке, закатывая глаза.

— Томас! Держитесь!

— Прощайте, сэр — прошептал Томас, теряя сознание. — Скажите моей маме что я умер как гей... то есть я хотел сказать — как герой!

— Вы просто в обмороке, Томас! — рявкнул адмирал, тряся его за плечи. — В обмороке, чёрт возьми! А не на войне!

Но Томас уже ничего не слышал. Он улетел в страну грёз, где не было русских самолётов и адмиралов, зато было много симпатичных парней в военной форме.

Русский истребитель заходил на эсминец снова и снова. Он был похож на назойливую осу — только если оса может уничтожить всю твою электронику одним взмахом крыльев.

Первый заход — экраны погасли.

Второй — отключилось радио.

Третий — заработали только стиральные машины в прачечной, причём одна из них начала отжимать в такт песне «Катюша».

Четвёртый, пятый, шестой, седьмой Половина команды валялась без чувств. Пара человек выпрыгнула за борт — к счастью, их быстро выловили, и они объяснили свой поступок тем, что «в воде спокойнее, сэр». Ещё один матрос пытался поджечь американский флаг, потому что, по его словам, «русские так делают, и это их отвлекает». Его скрутили и унесли в карцер.

На восьмом заходе Славик решил, что пора заканчивать. Он чуть сбросил скорость, выпустил шасси (просто для красоты — на всякий случай, чтобы адмирал видел, что самолёт готов к посадке прямо на его палубу) и прошёл на бреющем над головами.

В этот момент он заметил на мостике фигуру в адмиральской фуражке. Фигура стояла, вцепившись в поручни, и смотрела в небо с выражением, которое трудно было описать словами. Смесь ужаса, восхищения, отчаяния и желания немедленно выйти на пенсию.

Славик помахал адмиралу рукой. Потом подмигнул. Потом улыбнулся самой лучезарной улыбкой, на которую был способен старший лейтенант с похмелья и тремя секундами свободного времени. И ушёл вверх, свечкой.

В Лондоне позже заявили, что «никакого инцидента не было, а русские просто неверно истолковали манёвры НАТО». В Вашингтоне назвали действия российского лётчика «опасными и непрофессиональными». А в Москве развели руками и сказали: «А мы ничего и не делали. Это они сами».

Джон Кондом получил выговор за покупку навигационного оборудования на AliExpress.

Кок получил новый паспорт, женское имя и должность официантки в ресторане при военной базе. Говорят, она (он) очень гордилась этим.

А адмирал Рэй Майбах. Майбах до конца своих дней пил только двадцатилетний виски. Потому что в дешёвом ему мерещился запах керосина, смешанный с русской «Калинкой». И лицо. То самое лицо.

Лицо русского лётчика, который помахал ему рукой, подмигнул и ласково улыбнулся. Это лицо часто снилось адмиралу. Иногда оно было в форме, иногда — в банном халате, иногда — верхом на медведе. Но улыбка оставалась неизменной.

Долгих десять лет.

А потом адмирал вышел на пенсию, переехал во Флориду, завёл собаку и, по слухам, тайно подписался на русский YouTube-канал про авиацию. И иногда, когда никто не видел, поднимал бокал с виски и шептал в пустоту:

— Славик, сукин ты сын с днём ВМФ.

Где-то далеко, над Чёрным морем, в эту минуту снова пролетал истребитель. Лётчик — уже не Славик, другой — покачивал крыльями, а диспетчер на земле лениво произносил:

— «Молния-пять», вы свободны. Возвращайтесь на базу. И передайте привет Цапенко. Он опять спит на дежурстве?

В ответ раздался только смех и тихое:

— Есть.

Конец, который на самом деле не конец

— А что было дальше? — спросил кто-то из молодых лётчиков через много лет, когда ветераны собирались за кружкой чая.

Славик (теперь уже не старший лейтенант, а полковник, весь в сединах, но с теми же хитрыми глазами) отставил кружку и задумался.

— А ничего особенного, — сказал он наконец. — На следующий день американцы прислали ноту протеста. Где-то две страницы. Мелким шрифтом. Много буков. А я сидел на губе и писал объяснительную. Тоже две страницы. Тоже мелким шрифтом. Правда, я там три слова написал: «Они сами начали».

В комнате засмеялись.

— И как, поверили?

— Не знаю, — пожал плечами Славик. — Но выговор я всё-таки получил. И премии лишили. — Он помолчал и добавил тише, почти шёпотом: — Но знаете, ребята когда я видел глаза того адмирала я понял одну вещь.

— Какую?

— Иногда добро побеждает зло не силой, а наглостью. И немножко — русской душой.

Он допил чай, поставил кружку на стол и, глядя в окно на взлётную полосу, улыбнулся той самой улыбкой. Которая снилась американским адмиралам долгие десять лет.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Хватит ностальгировать. Дежурство не ждёт.

НЕУДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БРИТАНЦЕВ

Сэр Эдвард Морон сидел в каюте, потягивал двадцатилетний виски и читал комиксы про Человека-паука. От этого занятия его отвлёк стук в дверь.

— Войдите.

Вошёл помощник Джон Кондом:— Сэр, я не могу понять, что происходит. Судя по навигации, мы час назад должны были быть на месте учений. А судя по всему — мы заблудились.

— Какого хрена, Джон?!

Не прошло и пяти минут, как капитан эсминца Defender стоял в рубке и просматривал данные.

— Чёрт возьми! Либо мы на месте, либо аппаратура неисправна. Джон, где ты её купил?

— Сэр, вы сами приказали недорогую. Я заказал на «Алиэкспресс». А сэкономленные деньги отдали на операцию по смене пола нашему коку.

— Damn it! Где мы находимся?

— Судя по берегу, где-то около Африки, — подал голос второй помощник.

В рубку вбежал взъерошенный вахтенный:— Сэр, там

— Матрос! Приведите себя в порядок!

— Но сэр, там

— Вон!

Вахтенный вышел, через три секунды постучал и вернулся:— Сэр, разрешите обратиться? Нас преследуют русские корабли и самолёт!

— Что?! — Сэр Эдвард громко выпустил газы. — Какие русские? Что здесь происходит?!

Из динамиков послышалось:— Если не измените курс — открываем огонь!

Капитан снова выпустил газы. Первый помощник упал в обморок. А штурман, лихо крутя штурвал, запел:— «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг»

Эсминец Defender дал задний ход и покинул российские территориальные воды в рекордном темпе. В Лондоне позже заявили, что «никакого инцидента не было, а русские просто неверно истолковали манёвры НАТО».

Джон Кондом получил выговор. Кок получил новый паспорт и женское имя. А сэр Эдвард до конца дней пил только двадцатилетний виски — потому что в дешёвом ему мерещился привкус русского самолёта.

УНИТАЗНОЕ ДЕЛО

— Пан президент, біда! — с криком забежал в кабинет секретарь. — Нас пограбували!

— По-русски говори, — осадил помощника Владимир Алексеевич. — Что случилось?

— Клятые москали с возвращённых кораблей унитазы и умывальники спёрли! Как теперь морячки нужду справлять будут?

Президент задумчиво посмотрел в окно:— Андрюша, готовь ноту протеста и письмо в ООН. Потом к патриарху — пусть тоже что-нибудь подготовит. Врага нужно бить по всем фронтам. И адмирала ко мне пригласи.

Он достал секретный телефон:— Товарищ генерал? На связи агент Зе. Ну Зеленкин. Скажите, а для чего вы унитазы сняли? Нет? Не вы? Понятно.

Он нажал отбой:— И какая сволочь унитазы спёрла?

Командующий ВМС Украины Игорь Воронченко стоял перед зеркалом и любовался новой кастрюлей. Стук в дверь отвлёк его.

— Кого там Шойгу принёс?

— Це я, секретар.

Адмирал спрятал кастрюлю:— Входите.

— Господин адмирал, вас срочно вызывает верховный.

— Война? — Адмирал схватил кастрюлю. — Мы бежим в Америку? Я только дачу достраиваю, новые унитазы вчера привезли

— Да нет, это по поводу тех унитазов.

— Ну слава Байдону! — выдохнул адмирал. — А то я испугался.

Через два часа Офис президента выпустил заявление: «Россия сорвала переоборудование кораблей под стандарты НАТО». Ещё через час в ООН ушла жалоба на «акт международного вандализма с элементами гигиенического цинизма».

А в порту двое матросов переглянулись. Из-под робы одного торчала труба, у второго — бидон с краской. На дне баржи покоились четыре унитаза и одно командирское кресло.

— Слышь, — сказал первый. — Продадим?

— Продадим. На «Озоне». Воронченко всё равно всё скупает.

БЛОК 3. ЗАРУЛИЛО

Неожиданно, правда? А вы хотели победы?Автор

ОБНУЛЕНИЕ. СПЕЦОПЕРАЦИЯ ГОСДЕПА

Драма в двух действиях с элементами фарсаК.В.

Действие первое. Вашингтон. Овальный кабинет.

Госсекретарь Майкл Помпео влетел в кабинет с такой скоростью, что охрана на посту успела только перекреститься.

— Господин президент! Всё пропало! Гипс снимают, клиент уезжает! Тьфу ты, чёртовы русские фильмы!

Дональд Трамп, который в этот момент рассматривал в зеркале свой новый галстук (длина — ровно до ширинки, как он любил), медленно повернулся к Помпео:

— Майки, черт побери. Ты забыл, как надо входить к величайшему президенту величайшей страны в мире? Выйди и зайди как положено.

— Но, сэр

— Выйди.

Помпео вышел. За дверью послышалось шумное дыхание, потом робкий стук.

— Войдите, — томно произнёс Трамп, поправляя причёску.

Помпео просочился в кабинет боком, как будто боялся, что его укусят.

— Сэр, русский президент решил внести поправки в конституцию.

— Ну и что? В нашу конституцию уже двадцать пять раз вносили поправки. И ничего страшного не произошло. Помнишь вторую поправку? Про оружие? Красивая была поправка. Очень красивая. Все говорили: «Дональд, это лучшая поправка». А я им говорю...

— Двадцать семь, сэр, — перебил Помпео. — Двадцать семь поправок. Я вчера пересчитал. Сидел ночью с калькулятором. И вот ещё новость: русские сенаторы предложили обнулить президентские сроки. Обнулить, сэр! Путин может остаться до до...

— До когда?

— До бесконечности, сэр!

Трамп замер. Подошёл к окну. Посмотрел на Белый дом напротив. (Он всегда смотрел на Белый дом из Овального кабинета, потому что ему нравилось смотреть на свой дом.)

— Майки, — сказал он наконец. — Я восхищён этим человеком. Ты знаешь, я восхищён. Почему у него всё получается? Почему он может, а я нет? Я хочу обнулить свои сроки! Я хочу, чтобы меня тоже обнулили!

— Сэр, вас нельзя обнулить. У вас уже было два срока. Ну почти два. С учётом тех выборов, которые вы ну вы поняли.

— Я ничего не понял, Майки. Но если эти русские могут, то и мы сможем. Что у нас есть на Путина? Компромат? Где наш компромат?

— Сэр, у нас есть видео, где он ездит на медведе. Но мы не уверены, что это компромат. В России это, кажется, считается нормой.

— А голый? У нас есть он голый?

— Сэр, никто не хочет видеть Путина голым. Даже мы.

Трамп задумался. Потом хлопнул ладонью по столу:

— Действуй, Майки. Настрой русских против их президента. Я даю тебе полную свободу действий. И ещё: найди мне того, кто делает такие галстуки. Мне нужен такой же. Длина до колена.

— Сэр, это будет уже не галстук, а

— Свободу действий, Майки!

Помпео вылетел из кабинета со скоростью баллистической ракеты.

Действие второе. Москва. Секретная гостиница. Комната 505.

Резидент Хозяина сидел во главе длинного стола. Вокруг него собрались лучшие (то есть самые дорогие) борцы с режимом.

— Господа, — начал Резидент. — Вы охренели.

Он стукнул кулаком по столу. Бутылка боржоми подпрыгнула и жалобно звякнула.

— Вам за что платят деньги? Вы каждый месяц получаете зарплату. А ваш президент до сих пор у власти. И теперь эти сенаторы предлагают обнулить сроки! Обнулить! Вы понимаете, что это значит? Это значит, что он останется ещё на я боюсь произнести эту цифру вслух.

Резидент обвёл взглядом присутствующих. Они сидели тихо, как мыши под веником.

— Господин Подвальный, — Резидент ткнул пальцем в Алексея. — Что лично вы сделали?

Алексей Подвальный вздрогнул. Хомячок, сидевший у него в кармане пиджака, испуганно пискнул.

— Ну я это как его — Подвальный вытер вспотевший лоб платком с надписью «Нет войне!». — В соцсетях пишу. Посты всякие. Изобличаю. Недавно видос про Мишустина запилил.

— Какой видос?

— Ну там Мишустин танцует. Под группу «Руки вверх». Я подписал: «Вот как разлагается власть». Три тысячи просмотров, два лайка. Один дизлайк — наверное, сам Мишустин поставил.

Резидент закрыл глаза и начал медленно считать до десяти. На русском. Потому что на английском уже не помогало.

— Господин Бенедиктов, — Резидент повернулся к главному редактору самой либеральной радиостанции. — Почему у вас на радио молчание? Где возмущённые блогеры? Где рыдающие «дочери офицеров»? Где бабушки, которые выходят на пикеты с портретами? Где, я вас спрашиваю, массовый психоз?

Бенедиктов поправил очки и обиженно произнёс:

— Уважаемый, эта космонавтка только час как предложила обнулить сроки. Я не метеоролог. Я не могу предсказывать политическую погоду за три часа. И вообще, если вы будете на меня кричать, я уйду к англичанам. У них, между прочим, есть интересное предложение. И там не кричат. Там шепчут. Это так по-джентльменски.

— К англичанам? — Резидент усмехнулся. — К тем, которые заблудились в Чёрном море? Удачи вам, господин хороший. Только не забудьте взять с собой навигатор. Желательно не с AliExpress.

Раздались сдержанные смешки. Бенедиктов покраснел и уткнулся в блокнот.

— Господин Пономарьков, — Резидент перевёл взгляд на правозащитника. — У вас есть идеи? Или вы только подписи собираете под открытыми письмами?

Лев Пономарьков неторопливо поднялся. Поправил бороду. Оглядел зал поверх очков.

— Идеи есть, — сказал он весомо. — Я предлагаю массовые акции протеста.

— Какие именно?

— Самые настоящие. Как летом. Расходного материала много. Пусть силовики немного порезвятся.

— А если не порезвятся?

— Порезвятся, куда они денутся. Это же силовики. У них профессиональная деформация. Увидят плакат «Путин — вор» — сразу берцами махать начнут. А мы это снимем. На камеру.

— И что мы получим?

— А мы получим картинку: палка по печени, берец по почкам, массовые аресты, задержанные журналисты, избитые пенсионерки. Красота! Шумиху поднимем на весь мир. Госдеп будет в восторге.

Резидент задумался. Почесал подбородок.

— А если пенсионерки не придут?

— Наймём пенсионерок. У нас есть бюджет. Тысяча рублей за выход — и они готовы стоять с любыми плакатами. Хоть «Путин — царь», хоть «Путина в монастырь». Пенсионеркам всё равно. Им бы на хлеб с маслом.

Решительная женщина в цветастом платке, до этого сидевшая молча, подняла руку:

— Я бы хотела сказать как «дочь офицера».

— Говорите, Марья Ивановна, — кивнул Резидент.

— Я бы хотела сказать, что мой папа — полковник в отставке. Он служил Родине. И если бы он узнал, что его дочь выступает против обнуления он бы меня выпорол. Берцем.

— Так вы не будете выступать?

— Я буду выступать. Но тихо. Чтобы папа не услышал. Можно мне в гриме? И с другим голосом? А то он меня по голосу узнаёт.

Резидент вздохнул и повернулся к молодому человеку в модных очках, который всё время что-то строчил в телефоне.

— А вы, молодой человек, кто будете?

— Я? — молодой человек оторвался от экрана. — Я блогер. У меня сто тысяч подписчиков. В тиктоке.

— И что вы можете сделать?

— Я сниму видео. Сниму, как меня избивает полиция. Виртуально.

— Как это — виртуально?

— Очень просто. Попрошу друга ударить меня по лицу подушкой. Потом наложу фильтр «синяк». Потом смонтирую кадры с реальной акции. Подпишу: «Меня избили за правду. Нужны деньги на лечение. Карта в описании».

Резидент посмотрел на него долгим взглядом:

— И много вы так собрали в прошлый раз?

— Тысяч двести. Правда, пришлось отдать половину другу. Он сильно старался, подушку порвал.

В комнате повисла тишина. Потом Резидент медленно поднялся, обошёл стол и остановился у окна.

— Господа, — сказал он. — Вы слушаете сейчас меня или нет?

— Слушаем, — хором ответили присутствующие.

— Я сейчас скажу вам одну простую вещь. Мы тратим миллионы долларов. Миллионы, которые печатает мой дядя. А вы мне предлагаете подушки, пенсионерок за тысячу рублей и видосы про танцующего Мишустина?

Он обернулся. Его глаза горели праведным гневом.

— Я хочу, чтобы вы сделали так, чтобы эти поправки не прошли. Я хочу, чтобы вы устроили такой скандал, чтобы русские проснулись и сказали: «А нафига нам это обнуление?» Я хочу, чтобы вы...

В дверь постучали. Вошла секретарша с подносом.

— Ваш кофе, сэр. И ещё: пришло письмо из Госдепа.

— Давай сюда.

Резидент взял конверт, вскрыл, прочитал. Лицо его вытянулось.

— Господа, — сказал он глухо. — Мне только что сообщили. Госдеп сокращает финансирование. На двадцать процентов. Кризис, говорят. Надо затянуть пояса.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Потом Бенедиктов встал:

— Я ухожу к англичанам. Сегодня же.

— И я ухожу, — сказал блогер, пряча телефон.

— И я, — пискнул Подвальный, прижимая хомячка.

— Сидеть! — рявкнул Резидент. — Никто никуда не уходит. Будем работать за идею.

— За идею? — Подвальный побледнел. — А где деньги?

— Деньги будут. Потом. Когда режим падёт.

— А когда он падёт?

— Ну — Резидент замялся. — В следующем квартале. Или через квартал. В общем, скоро. Вы главное работайте.

— А есть какой-нибудь план Б? — спросила Марья Ивановна.

— Есть, — вздохнул Резидент. — План Б — это пингвин.

— Какой пингвин?

— А вы не знали? Год назад наши ребята по ошибке вмешались в выборы «Птицы года» в Англии. Посадили туда своего пингвина. Теперь этот пингвин баллотируется в парламент. Если он пройдёт у нас будет свой человек в Лондоне.

— Пингвин в парламенте? — усомнился блогер.

— Пингвин в парламенте лучше, чем вы на подушке, — отрезал Резидент. — Всё. Работаем. Жду от вас реальных дел. Все свободны.

Эпилог

Через месяц поправки в конституцию приняли. С большим перевесом.

Резидент сидел в своём кабинете, пил виски и смотрел на фотографию пингвина в английской газете. Пингвин проиграл выборы. Набрал ноль целых ноль десятых процента.

— Идиоты, — сказал Резидент.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Подвальный. В руках — хомячок. На плече — пакет с вещами.

— Я это увольняюсь.

— Куда?

— В такси.

— Кем?

— Таксистом. Деньги нужны. Хомяка кормить.

Резидент посмотрел на хомяка. Хомяк посмотрел на Резидента. Потом хомяк отвернулся и демонстративно нагадил на пиджак Подвальному.

— Хороший хомяк, — сказал Резидент. — Хотя бы он понимает, что происходит.

Он достал из сейфа пару купюр и протянул Подвальному:— Это не зарплата. Это таксисту на чай. Если встретишь этого ну который с подушкой скажи ему, что синяк у него нереалистичный получился. Надо больше фильтров.

Подвальный кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась.

Резидент откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

— Зато, — сказал он сам себе, — пингвин хотя бы честно проиграл.

Он допил виски, налил ещё и поднял бокал в сторону Кремля (географически он ошибся на восемь тысяч километров, но жест был красивый).

— С обнулением вас, товарищи, — сказал Резидент. — В следующий раз пришлём слона.

ПРИЁМ У ХОЗЯИНАВашингтон. Секретный офис Резидента. Утро.

Резидент Хозяина сидел за столом и смотрел на монитор. На мониторе были цифры. Цифры были плохие. Очень плохие. Такие плохие, что хотелось выпить, но было ещё только десять утра.

— Миллионы долларов, — прошептал он. — Миллионы. В трубу.

Перед ним лежала сводка. Поправки в российскую конституцию приняты. Обнуление сроков состоялось. Путин остаётся. А его люди эти идиоты эти гении саботажа эти мастера проедать бюджеты они обещали, что русские выйдут на улицы.

Вместо этого русские выпили за обнуление. В некоторых регионах — три раза.

— Как так? — спросил Резидент у пустоты. — Как?!

Пустота не ответила. Пустота вообще была на стороне Кремля, как он подозревал.

Он встал, подошёл к окну. За окном Вашингтон просыпался. Где-то там, в Белом доме, сидел Трамп и писал твиты. Где-то там, в Госдепе, Помпео строил планы. А здесь, в этой комнате, сидел он — человек, который должен был уничтожить российскую власть. И который вместо этого наблюдал, как эта власть празднует победу.

— Кофе, — сказал он в интерком. — Двойной. И принесите успокоительное.

Через минуту вошла секретарша. Не та, сногсшибательная Салли, а вторая — Мейбл. Полноватая, в очках, с вечно обиженным выражением лица.

— Ваш кофе, сэр.

— Где Салли?

— Салли на больничном. Сэр. Операция по увеличению. Ну вы знаете.

— Чего?

— Губ. Сэр. Она решила, что губы должны быть как у Анджелины Джоли. Хирург сказал, что теперь она сможет пить кофе как через соломинку с трёх метров.

Резидент поморщился и махнул рукой.

— Кто у нас там в приёмной? Из этих?

— Кого именно?

— Из этих. Которые получают деньги и не работают.

— Господин Подвальный. С хомяком. Ждёт уже сорок минут.

— Подержите его ещё двадцать. Пусть понервничает. И пришлите ко мне сначала ну, хотя бы тех, кто ещё не успел сбежать к англичанам.

Мейбл кивнула и вышла.

Резидент отхлебнул кофе. Кофе был горьким. Как жизнь. Как эти проклятые поправки. Как...

Дверь открылась. Вошёл человек в мятой рубашке с капюшоном.

— Господин Хрюдорковский? — удивился Резидент. — Вы что здесь делаете? Вас же вроде не должно быть.

— Я везде, — мрачно сказал Хрюдорковский. — Я в каждом чате. В каждом комментарии. Я — кошмар Кремля, который всё никак не закончится.

— Но вы же вы же вроде ушли из политики.

— Я вернулся. Как плохая копейка. А вы, я слышал, проиграли?

— Не проиграл, — огрызнулся Резидент. — Мы не доработали.

— Это называется «проиграл». В русском языке так и пишется: «про-иг-рал». Разница в буквах и в деньгах, кстати. Ваши деньги, между прочим, тоже куда-то ушли.

— Деньги освоены.

— Кем?

— Всеми. Эффективно.

— А результат?

— Результат — Резидент замялся. — Результат мы сейчас обсуждаем.

— А я думал, результат вы уже съели. Ладно, не отвлекаю. Мне пора. Надо дать интервью «Эху Мухоранска». Скажу, что Путин — зло. В трёхсотый раз.

Хрюдорковский развернулся и вышел, зацепившись капюшоном за дверную ручку. Резидент услышал, как он выругался на двух языках, и тяжело вздохнул.

— Следующий, — сказал он в интерком.

Через минуту в кабинет влетела женщина. Невысокая, в спортивном костюме, с плакатом «Путин — х***» (второе слово было заклеено стикером «Ой, простите»).

— Госпожа Волкова?

— Она самая, — жизнерадостно отозвалась женщина. — Ну что, когда на баррикады? Я готова. У меня ещё с прошлого раза каска осталась и две банки тушёнки.

— Баррикады отменяются, — вздохнул Резидент. — Протесты не пошли. Народ проголосовал за обнуление.

— Как это — проголосовал? — Волкова опешила. — А я? Я же против голосовала! И все мои подруги!

— Ваши подруги — это три человека. У них ещё есть кошки. Кошки тоже против. Но голосовали не кошки.

— И что теперь?

— Теперь будем думать. А что вы там за плакат принесли? Покажите.

Волкова развернула плакат. На нём было написано: «Путин — хомяк». Надпись была перечёркнута, и сверху приписано: «Простите, хомяки обиделись».

— Шедевр, — сказал Резидент. — Идите работайте. Следующий!

Вошёл молодой человек в модных очках. Блогер. Тот самый, с подушкой.

— А, это вы, — узнал его Резидент. — Ну что, ваш виртуальный синяк принёс плоды?

— Принёс, — гордо сказал блогер. — Три тысячи долларов. Правда, пришлось заплатить другу за разбитую подушку. Подушка была дорогая. С наполнителем из гусиного пера. Теперь у друга депрессия. Гуси были его любимые.

— А на дело что-нибудь сделали? Ну там, пост написали? Видео смонтировали?

— Написал. Смонтировал. Назвал «Путин слил страну». Пять тысяч просмотров. И один дизлайк. Наверное, сам Путин.

— А лайки?

— А лайки ну лайки пока не подошли. Видео ещё разгоняется. Вы же знаете, алгоритмы.

— Знаю. Идите.

Блогер вышел, по пути снимая себя на телефон для нового ролика: «Меня выгнали из Госдепа. За правду».

Резидент закрыл глаза и начал считать до ста. На суахили. Потому что английский и русский уже бесили.

Следующие полчаса прошли в череде лиц:

— Бывший министр? Вон.— Бывший олигарх? Вон.— Бывший журналист, который десять лет обещает разоблачения? Вон.— Дочь офицера? А, это вы. Садитесь. Рассказывайте.

Марья Ивановна присела на краешек стула, положила на колени сумочку с вышитым портретом Навального и начала:

— Я как дочь офицера, хочу сказать обнуление — это ужас. Это катастрофа. Это...

— Это вам зачем? — перебил Резидент.

— Как — зачем? Деньги же платят.

— Платят. Но вы хоть что-то сделали?

— Сделала. Я выступила на митинге. Сказала, что Путин — вор.

— И что народ?

— А народ не пришёл. Пришли только журналисты. Трое. И один из них спросил, не больно ли мне. Я сказала, что больно. За Россию. Очень патриотично получилось.

— И это всё?

— А ещё я написала письмо в ООН. Что русские страдают. Только в ООН, кажется, его не прочитали. Ответили автоответчиком: «Ваше обращение будет рассмотрено в порядке общей очереди. Примерный срок рассмотрения — 2078 год».

— Хорошо. Идите.

Марья Ивановна вышла, обиженно хлопнув дверью.

Резидент посмотрел на часы. Прошёл уже час. А он всё ещё не увидел ни одного человека, который мог бы ответить на главный вопрос: почему русские проголосовали за обнуление?

— Ладно, — сказал он в интерком. — Зовите главного. Подвального.

Тот же кабинет. Через три минуты.

Дверь открылась, и в кабинет зашёл Алексей Подвальный. Лучший (самый дешёвый) борец с режимом. В руках — носовой платок, которым он вытирал лоб. В нагрудном кармане — хомячок. Хомячок нервно жевал край пиджака.

— Вы п-позволите, господин Резидент? — слегка заикаясь, спросил Подвальный.

— Присаживайтесь, Алексей. Вы знаете, прямо перед вашим приходом я смотрел на фотографию вашего президента. И думал: почему он ещё там? Почему он не в Гааге? Почему он не в Лондоне? Почему он не в...

— В Киеве, — подсказал Подвальный.

— Вот именно. Почему не в Киеве?

— Там и так всё плохо, — сказал Подвальный. — Он там не нужен.

— А где нужен?

— Нигде.

Резидент посмотрел на Подвального долгим тяжёлым взглядом.

— Алексей, — сказал он медленно. — Вы помните, сколько мы вам заплатили в прошлом году?

— Не-не-помню.

— Полтора миллиона долларов.

— Это было давно. Курс менялся.

— Курс менялся, а вы не менялись. Вы всё так же сидите в соцсетях и пишете посты. Вы всё так же выходите на митинги, где вас никто не видит. Вы всё так же притворяетесь, что боретесь. А на самом деле — что вы делаете на самом деле?

— Борюсь.

— С кем?

— С режимом.

— Каким образом?

— Пишу.

— Что пишете?

— Правду.

— Чью правду?

— Народа.

Резидент встал, подошёл к Подвальному и сел напротив. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

— Алексей, — сказал он. — Вы мне сейчас будете врать?

— Нет.

— Хорошо. Тогда ответьте честно на один вопрос. Всего на один.

— Спрашивайте.

— Почему русские проголосовали за обнуление?

Подвальный замялся. Потом потёр переносицу. Потом вытер лоб платком. Хомячок в кармане заёрзал.

— Ну — начал он. — Понимаете Они...

— Не тушуйтесь.

— Они привыкли.

— К чему?

— К нему.

— К Путину?

— Да. — Подвальный вздохнул. — Они к нему привыкли. Как к плохой погоде. Как к соседу сверху, который сверлит по выходным. Раздражает, но не смертельно.

— И это всё?

— Не всё. Они боятся.

— Чего?

— Перемен.

— Каких перемен? Вы же им обещаете перемены! Вы же говорите: «Придём — и всё изменится!»

— А если не изменится? — спросил Подвальный. — Если мы придём и будет то же самое? Или хуже? Вы посмотрите на Украину. Там свобода. Там демократия. А там война. Люди бегут. Зачем русским такая свобода? Им и своя, несвободная, но хотя бы без войны, не нужна?

— То есть вы признаёте, что ваша пропаганда не работает?

— Наша пропаганда работает. Против нас.

— Красиво сказал. Сам придумал?

— Хомяк подсказал.

Резидент перевёл взгляд на хомячка. Хомячок посмотрел на Резидента. Потом чихнул.

— Хомяк умнее вас, — сказал Резидент. — Ладно. Давайте к делу. Что мы делаем дальше?

— А что мы можем? — развёл руками Подвальный. — Денег нет. Идей нет. Людей нет. Есть только мы с хомяком и чувство глубокого удовлетворения от проделанной работы.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Это оптимизм.

Резидент подошёл к сейфу, открыл его, достал бутылку виски и два стакана.

— Пейте, — сказал он, наливая.

— Спасибо, я не пью.

— Пейте. Сегодня можно. Сегодня день траура по демократии.

Они выпили. Подвальный закашлялся. Хомячок одобрительно кивнул.

— Знаете, — сказал Резидент, наливая по второй. — А ведь я иногда думаю: а что, если мы боремся не с тем режимом?

— А с каким?

— С тем, который внутри нас.

Подвальный замер. Стакан застыл у его губ.

— Это вы сейчас серьёзно?

— Это я сейчас пьян. Не путайте.

Он допил виски, поставил стакан на стол и посмотрел на Подвального уже другими глазами. Трезвыми.

— Алексей, у вас есть неделя. Ровно семь дней. Чтобы придумать новый план.

— Какой план?

— Любой. Но чтобы работал.

— А если не придумаю?

— Тогда мы переведём вас на другую работу.

— Какую?

— Послом по особым поручениям.

— Куда?

— В Антарктиду. К пингвинам. Вы их там всех перезнакомите. Расскажете им про европейские ценности. Может, хоть они поймут. В отличие от русских.

Подвальный побледнел. Хомячок издал звук, похожий на всхлип.

— Но, господин Резидент, там же холодно!

— Там демократия. Самая настоящая. Никакого обнуления. Пингвины сами выбирают своего короля. Между прочим, у них это называется «выборы пингвина года».

— Это та самая история про птицу?

— Та самая. Наши ребята помогли. И ничего. Пингвин не прошёл, но был близок.

— А если я откажусь?

— Тогда мы просто перестанем вам платить. И вы останетесь в Москве. Без денег. Без хомяка. Без всего.

— Хомяка не отдам.

— Хомяка отдадите. Хомяк — стратегический ресурс. Он будет работать на нас.

Подвальный хотел что-то сказать, но не успел. В дверь постучали. Вошла Мейбл.

— Сэр, простите, что отвлекаю. Но там пришёл человек. Говорит, что у него есть информация.

— Какой человек?

— Говорит, что он из «Фонда борьбы с» ну, вы поняли.

— Понял. Запускайте.

Через минуту в кабинет вошёл худой высокий мужчина в чёрных очках. Он огляделся, поправил галстук и представился:

— Добрый день. Я — посол доброй воли. Представляю интересы

— Кого?

— Правды.

— Чьей?

— Абсолютной.

Резидент посмотрел на Подвального. Подвальный посмотрел на хомяка. Хомяк посмотрел на посла и демонстративно отвернулся.

— Вы нам что-то хотите сказать? — спросил Резидент.

— Хочу, — сказал посол. — Я хочу сказать, что вы всё делаете неправильно.

— А как надо?

— Надо просто подождать.

— Чего?

— Когда русские сами поймут, что они неправы.

— А когда они поймут?

— Лет через пятьсот. Может быть, через тысячу.

— А вы кто вообще такой?

— Я — оптимист.

Резидент закрыл глаза. Потом открыл. Потом налил себе третью.

— Мейбл, — сказал он. — Уберите отсюда этого человека. И посла добра, и посла зла, и посла абсолютной правды. Оставьте мне только хомяка. Он хоть что-то соображает.

Посла вывели. Подвальный остался.

— Итак, Алексей, — сказал Резидент. — Неделя. Я жду план.

— А если я ничего не придумаю?

— Тогда я придумаю за вас.

— Что именно?

— Мы начнём борьбу за права хомяков.

— Зачем?

— Потому что это единственная тема, которая ещё не надоела русским.

— А если надоест и она?

— Тогда будем бороться за права тараканов. Их много. Они везде. Они — будущее российской оппозиции.

Подвальный вздохнул, поднялся и пошёл к выходу. У двери он обернулся:

— Господин Резидент, а вы верите, что мы когда-нибудь победим?

Резидент посмотрел на него. На хомяка. На бутылку виски. На портрет пингвина на стене.

— Верю, — сказал он. — Но не в этой жизни. И не в следующей.

Он отсалютовал стаканом и выпил залпом.

Подвальный вышел. Хомяк за ним. Дверь закрылась.

Резидент остался один.

Он достал телефон, набрал номер Помпео.

— Майки, — сказал он. — Денег не надо. Надо виски. Много виски. И хороший психотерапевт.

— А что случилось? — спросил Помпео.

— Русские проголосовали за обнуление.

— Знаю. Я тоже пил вчера.

— И что делать?

— Ничего. Жить дальше. Бороться за права африканских страусов. Или за права русских хомяков. Какая разница. Всё равно никто не победит.

Резидент положил трубку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

За окном всходило солнце. Где-то далеко, за океаном, в Кремле, люди праздновали победу.

А здесь, в этой комнате, сидел он — человек, который должен был изменить мир. И который вместо этого изменил свой галстук. На более удобный. Для запоев.

— С обнулением, господа, — прошептал он. — С обнулением всех нас.

И заснул.

Хомяк ему снился. Большой. Белый. Пушистый. И на медведе верхом.

БЛОК 4. ПЕРЕКУРДрама в трёх актах с эпилогомЕвротуалетДействующие лица

Давид Мария Сассоли — председатель Европарламента. Мечтает войти в историю. Любой ценой.

Гюнтер — депутат из Германии. Любит порядок и не любит сюрпризы.

Ян — депутат из Польши. Любит Америку и ненавидит всё, что пахнет Россией (включая борщ).

Казис — депутат из Латвии. Постоянно оправдывается.

Бабушка Нидя — 73 года. Пенсионерка. Хранительница уличного туалета. Любит Сталина и газету «Сельская жизнь».

Зина — соседка бабушки Ниди. 70 лет. Глас народа.

Участковый Петрович — 55 лет. Устал. Очень устал.

Голос из Брюсселя — диктор.

Акт первый

Европарламент. Огромный зал. Депутаты сидят в креслах, кто-то спит, кто-то играет в телефоне, кто-то подписывает документы, не глядя. Председатель Сассоли поднимается на трибуну.

Сассоли:— Господа! Господа, прошу тишины! (Никто не реагирует. Он стучит молотком.) ТИШИНЫ, Я СКАЗАЛ!

Депутаты нехотя поднимают головы.

— Наконец-то. Господа, мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос чрезвычайной важности. Вопрос, который волнует всех европейцев. Вопрос, от которого зависит будущее нашего континента.

Пауза. Депутаты заинтригованы.

— Я говорю о туалетах.

В зале недоумённый шёпот.

Гюнтер (поднимается со своего места):— Простите, господин председатель. Вы сказали «о туалетах»?

— Да, Гюнтер. О туалетах. Об уличных туалетах. О пережитках прошлого. О советском наследии. О том, что позорит Европу в XXI веке.

Он включает проектор. На экране появляются фотографии: деревянные будки с сердечками, крашеные голубые кабинки, таблички «МЖ» и «ЖМ».

— Посмотрите на это! Посмотрите! В 2020 году! В странах, которые называют себя европейскими!

Казис, депутат из Латвии, начинает нервно теребить галстук.

Ян (вскакивает, одёргивает пиджак):— Господин председатель! Я поддерживаю! И от имени Польши, и от имени нашего великого друга — Соединённых Штатов Америки — я заявляю: уличные туалеты — это наследие советской оккупации! Их нужно снести! Снести немедленно! И на их месте построить ну, не знаю бюсты Байдена! или на худой конец - Трампа.

— Спасибо, Ян. Садитесь. Я хочу спросить наших коллег из Прибалтики. Что скажете?

Казис встаёт. Он бледен. Пот течёт по лицу.

Казис:— Ну мы это у нас — он вытирает платком лоб. — Это действительно отголоски оккупации. Мы боремся. Боремся активно. Но понимаете старые люди. Они не понимают. Они привыкли.

— К чему они привыкли, Казис? К унижениям? К антисанитарии? К тому, что их внуки видят эти уродливые будки?

— Они привыкли ходить.

— Куда?

— В туалет. На улице. Понимаете, у них квартиры маленькие. Советские. А туалет там — совмещённый. А бабушкам нужно отдельно. Чтобы никто не мешал.

В зале смех.

Сассоли (стучит молотком):— Смех неуместен! Мы говорим о серьёзных вещах! (Поворачивается к Казису.) У вас есть конкретное предложение?

— Снести?

— Вот именно. Снести все уличные туалеты. На всей территории Евросоюза. За наш счёт. Еврогранты выделим.

Гюнтер (поднимается снова):— Простите, господин председатель. А куда будут ходить люди? В кусты?

— В торговые центры. В кафе. В гостиницы. Европа должна быть цивилизованной.

— А если ночью?

— А ночью европейцы спят.

— А если им приспичит?

— Гюнтер, вы издеваетесь?

— Нет. Я из Германии. У нас всё серьёзно. Если мы принимаем закон, мы должны продумать всё. Вплоть до ночных позывов.

Замдителя хмыкают. Сассоли краснеет.

Сассоли:— Тогда добавим поправку: в ночное время разрешается пользоваться ну, не знаю горшками. Домашними. Индивидуальными. Под ответственность местных властей.

Ян:— А как же Америка?

— При чём здесь Америка?

— А при том, что Америка — наш главный союзник. Если мы принимаем закон о туалетах, мы должны спросить у Америки разрешения. Вдруг у них есть какие-то туалетные технологии, о которых мы не знаем? Вдруг они уже давно сносят уличные туалеты, а мы нет?

— Ян, Америка — великая страна. Но в своих туалетах пусть разбирается сама. У нас своя Европа. У нас свои ценности.

— А какие у нас ценности? — раздаётся голос с заднего ряда.

Все оборачиваются. Там сидит молодой депутат с хвостиком и серьгой в ухе.

Сассоли (прищуривается):— Вы новенький?

— Да. Я из Франции. Меня зовут Жан-Пьер. Я представляю партию зелёных.

— И что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что уличные туалеты — это экологично.

— Что?!

— Экологично. Они не потребляют воду. Они не загрязняют окружающую среду. Они сделаны из дерева — возобновляемого ресурса. А если мы их снесём, люди начнут ходить в кусты. А кусты — это лёгкие планеты! Мы засрем лёгкие!

Зал гудит.

Гюнтер:— Молодой человек, а вы сами когда-нибудь были в уличном туалете?

— Нет. Но я читал. Фуко писал про гетеротопии. Это такие места

— Молодой человек. Фуко писал про тюрьмы. А туалет — это не тюрьма. Это место, где можно побыть одному. В тишине. И подумать о вечном. Не надо лишать европейцев этого счастья.

Сассоли (бьёт молотком):— Хватит! Голосуем!

Депутаты начинают суетиться. Кто-то поднимает руку «за», кто-то «против», кто-то просто чешет затылок.

Сассоли:— Принимается! Закон о ликвидации уличных туалетов на территории Евросоюза принят!

Аплодисментов нет. Кто-то вздыхает.

Гюнтер (тихо, в микрофон):— Эту шутку потом объяснять избирателям. «Мы ликвидировали сортиры. Европа спасена».

— Вы что-то сказали, Гюнтер?

— Нет. Я сказал: «Всё хорошо, шеф». Всё хорошо.

АКТ ВТОРОЙ. ДЕРЕВНЯ ГОСТЮХИНО. УТРО.

Обычная русская деревня. Дома покосившиеся, заборы крашеные-перекрашеные, куры бегают. На задворках — уличный туалет. Жёлтый. С сердечком на двери.

Бабушка Нидя сидит на лавочке, читает газету. Рядом — соседка Зина.

— Нидь, слышь, а ты вчера «Время» смотрела?

— А чего его смотреть. Всё равно одно и то же.

— А я вчера смотрела. Там про Европу говорили. Про выборы какие-то. Про пингвинов.

— Пингвинов?

— Ну да. Голосовали за главного пингвина. Говорят, опять наши вмешивались.

— Зина, ты бы лучше делом занялась. Огород вон не полотый.

— А у меня свекровь из города приехала. Обещала прополоть. Она у меня — ветеран труда. Ей почёт и уважение.

— Почёт и уважение — это когда сортир чистый. А у тебя во дворе — как в окопах.

— А у тебя, что ли, лучше?

— А у меня лучше. (Нидя встаёт и с гордостью показывает на туалет.) Видала? Побелка свежая. Сердечко новое. Дырки в полу заделаны. А главное — газета всегда свежая. Вчерашняя.

— И что там пишут?

— Да всякое. То про коронавирус, то про выборы, то про туалеты.

— Про туалеты?

— Ну да. Только что прочитала: Европа хочет наши сортиры запретить.

Зина вытаращила глаза.

— Как это — запретить?

— А вот так. Придут, посмотрят, скажут: «Это не по стандартам». И снесут.

— Кто придёт?

— Европа. Специальные люди. С бейджиками. С планшетами.

— А на каком языке они говорить будут?

— На своём. На европейском. А я им на русском отвечу.

— А если не поймут?

— А я им на пальцах. Объясню. (Показывает жест.) Вот это — туалет. Вот это — моё. Вот это — лицо. Понял? Иди дальше.

Тут на улицу выходит участковый Петрович. Он в помятой форме, с планшетом в руках.

— Здрасьте, гражданочки.

— Здравствуй, Петрович. Ты чего с утра пораньше? Опять кого-то ищешь?

— Ищу. Потерялся тут один. Из области.

— А сам-то кто?

— Чиновник. Проверяющий. Сказали, проверяет дворы на наличие незарегистрированных построек.

— Так что, и туалеты проверяет?

— И туалеты в том числе.

Нидя медленно поднимается с лавочки. Глаза её сужаются.

— Так вот ты чей. Ты того который от европейцев. По туалеты.

Петрович (отступает на шаг):— Нидь, ты чего? Я свой. Участковый. Ты меня десять лет знаешь.

— Знаю. А теперь не знаю. Продался.

— Кому?

— Европе. За планшет.

Зина (вмешивается):— Нидь, не кипятись. Может, Петрович ни при чём.

— А кто при чём? Пингвины? (Нидя поворачивается к Петровичу.) Слушай сюда, участковый. Туалет этот стоял тут тридцать лет. Его ещё мой покойный муж строил. Я в этом туалете пережила и развал Союза, и дефолт, и Путина с медведями. И теперь какая-то Европа придёт и снесёт? Хрен им! Не будет этого!

Петрович (чешет затылок):— Нидь, закон есть закон. Если пришёл проверяющий, надо открыть.

— А ты ему скажи, что тут карантин.

— По какому поводу?

— По поводу коронавируса. Или по поводу гриппа. Или по поводу того, что у меня холера. Скажи, болею заразно. Пусть не лезет.

— А если он не поверит?

— А ты ему покажи кукиш. Это наш национальный способ убеждения.

Петрович вздыхает, записывает что-то в планшет и уходит.

— Нидь, а может, и правда — снести? Вон у нас в городе уже понаставили биотуалетов. Красивые такие, синие. С ручками.

— А я свои ручки знаю. А эти — чужие. И вообще, Зина, ты подумай: снесут наши туалеты, а на их место что поставят?

— Ну кафе?

— Кафе? Кто в нашей деревне будет в кафе ходить? Ты, я да кот Васька? (Нидя машет рукой.) Не надо мне ваших кафе. Дайте мне сортир. Мне больше ничего не надо.

Зина (грустно):— А слышала, в Америке уже давно с туалетами порядок?

— А мне плевать на Америку. У них там Байден. У нас — Путин. У них — гамбургеры. У нас — картошка. У них — сортиры с подогревом. У нас — с газетой. Но зато наша газета правду пишет.

Зина:— Какую правду?

— А такую, что Европа — дура. (Нидя тычет пальцем в газету.) Вот. Статья так и называется: «Европа: дура и её туалеты».

— А что там написано?

— А то, что в Европе своих проблем полно. Беженцы эти. Экономика падает. А они туалетами занимаются. Вот и я говорю: дура. (Нидя складывает газету и уходит в дом.) Пойду, чай поставлю. Заходи, Зина, если чего.

— Зайду. Только ты не волнуйся. Никто твой сортир не тронет.

— Посмотрим.

Дверь за Нидей закрывается. Зина остаётся на улице одна. Она смотрит на жёлтый туалет с сердечком, вздыхает, крестится и уходит.

АКТ ТРЕТИЙ. БРЮССЕЛЬ — ГОСТЮХИНО.

Сцена 1. Европарламент. Принимают новый закон.

Голос из Брюсселя:— Внимание! Принята поправка к закону об уличных туалетах. Теперь уличные туалеты подлежат сносу в трёхмесячный срок. За неисполнение — штраф до десяти тысяч евро. Также предусмотрены санкции в отношении физических и юридических лиц, уклоняющихся от исполнения закона. Санкции включают: запрет на въезд в страны Евросоюза, заморозку счетов и обязательную лекцию о европейских ценностях.

*Депутаты аплодируют. Ян из Польши плачет от счастья. Гюнтер заполняет формуляр «О внесении дополнений к пункту 7, подпункту 3, абзацу 4». Жан-Пьер из партии зелёных вяжет протестную табличку «Туалет — это жизнь».*

Сцена 2. Деревня Гостюхино. Бабушка Нидя получает письмо.

Почтальон Шура приносит конверт.

Шура:— Нидь, тебе письмо.

— От кого?

— Из Брюсселя.

— Какого ещё Брюсселя?

— Столица Бельгии. Там, где Европа сидит.

Нидя открывает конверт. Там бумага с гербами. И текст на трёх языках: английском, французском и немецком. Русским — только подпись.

Нидя (тычет пальцем в бумагу):— Шура, а ты читать умеешь?

— Немного. По-русски.

— Вот и прочитай.

Шура надевает очки, вглядывается.

Шура:— Ну тут написано что ваш туалет подлежит сносу. Срок — три месяца.

— А если не снесу?

— А если не снесёте — штраф. Десять тысяч. Евро.

— Сколько?!

— Десять тысяч. Евро.

Нидя садится на лавку. Молчит минуту. Потом говорит тихо:

— Это война.

— Нидь, ты чего? Какая война?

— Самая настоящая. Европа объявила мне войну. И я не собираюсь сдаваться.

— А что ты сделаешь?

— А я (Нидя задумывается. Потом глаза её загораются.) А я напишу письмо Путину.

— Зачем?

— А затем, чтобы он защитил меня от этой Европы. Он же медведь. Он их всех в бараний рог скрутит.

Шура:— Нидь, Путин — президент. У него своих дел много. А ты ему — про туалет?

— А что? Туалет — это святое. Это наша русская душа. Где мы ещё посидим, подумаем, газету почитаем? Где мы решим судьбы мира? Я, например, все важные решения в сортире принимаю. Потому что там никто не мешает. Ни телевизор, ни соседи, ни этот ваш Интернет.

— А что за решения?

— Да разные. Кому картошки дать. Кого послать подальше. За кого голосовать.

— А за кого голосовать?

— А за того, кто сортир защитит.

Шура вздыхает. Уходит.

Нидя берёт ручку, достаёт тетрадный лист и начинает писать.

Нидя (пишет вслух):— «Уважаемый товарищ Путин! Обращается к вам бабушка Нидя из деревни Гостюхино. Пишу вам, потому что больше некому. Европа хочет снести мой сортир. А я в нём тридцать лет просидела. Я в нём и молодость вспоминала, и старость встречала. Я в нём и плакала, и смеялась. Не отдавайте мой сортир европейцам. Они над ним надругаются. Сделают из него биотуалет с подогревом. А мне тепло не надо. Мне надо, чтобы было своё. Родное. С дырочкой. И с газетой. А если вы не защитите мой сортир, то кто за вас на выборах голосовать будет? Я вот подумаю ещё. Всего хорошего. Бабушка Нидя».

Она складывает письмо, кладёт в конверт, подписывает: «Москва. Кремль. Президенту Путину».

Где-то в Европе Сассоли чихает.

ЭПИЛОГ. ГОСТЮХИНО. МЕСЯЦ СПУСТЯ.

Туалет стоит на месте. Жёлтый. С сердечком. Ничуть не изменился.

Бабушка Нидя сидит на лавочке, читает свежую газету. Рядом — Зина и Петрович.

Зина:— Нидь, ну что? Пришли проверяющие?

— Приходили. Двое.

— И что?

— А то, что ушли.

— А что ты им сделала?

Нидя (откладывает газету):— А я им показала письмо. Которое Путин прислал.

— Путин прислал письмо? Тебе?

— Ну не мне лично. Обращение пришло. Из администрации. Дескать, «рассмотрено». И «учтено».

— И чего?

— А того, что теперь туалет — объект культурного наследия.

Зина и Петрович переглядываются.

Петрович:— Как это — культурного наследия?

— А вот так. Нашли специалистов. Осмотрели. Сказали: «Да, строение характерное для эпохи позднего советского периода. Обладает исторической ценностью. Сносу не подлежит».

Зина ахает. Петрович открывает рот.

Зина:— И что, теперь туалет — памятник?

Нидя:— Не памятник, а объект. Но табличку повесили. Вон, смотри.

Все поворачиваются. На туалете висит табличка:

«ОБЪЕКТ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ. ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ. ЛЮБОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ПО ЗАКОНУ».

Петрович:— И кто это сделал?

— Да наши. Из района. Приехали, посмотрели, посмеялись и повесили.

— А Европа?

— А Европа теперь штраф платить будет.

— За что?

— А за то, что покушение на объект совершили. Тоже мне, демократы.

Зина смотрит на табличку, потом на Нидю, потом на туалет.

Зина:— Нидь, а можно я тоже схожу? А то у меня свой не побеленный.

— Сходи, Зина. Только газету свежую возьми. Вон на окошке лежит. «Сельская жизнь». Там статья про выборы пингвинов.

— А что пингвины?

— А пингвины — дураки. Как и вся Европа.

Зина берёт газету и идёт к туалету. Заходит. Закрывает дверь.

Нидя с Петровичем остаются вдвоём.

Петрович (тихо):— Нидь, а ты не боишься, что они тебя ну, за это? Письмо там Европа

— А чего бояться? Мне семьдесят три года. Я всего боюсь. Но сортир свой не отдам. (Пауза.) Петрович, а ты слышал новость?

— Какую?

— В Европе теперь новый закон хотят принять.

— Про что?

— Про русских.

— Про каких русских?

— Про всех. Говорят, хотят запретить русский язык на территории Евросоюза.

— Зачем?

— А потому что у нас, говорят, от языка агрессия идёт. И ценностей европейских не понимаем.

Петрович смеётся.

— А вы, Нидь, что думаете?

— А я думаю, что у них скоро и ходить запретят.

— Куда ходить?

— В туалет. И не только.

Нидя встаёт, берёт газету и идёт в дом. На пороге оборачивается:

— Петрович, а ты когда-нибудь был в Европе?

— Нет. А вы?

— Я тоже. Но я там знаю каждого.

— Как это?

— По газетам. Они все там — дураки. Я про них всё знаю.

Нидя заходит в дом. Дверь закрывается.

Петрович остаётся один. Смотрит на туалет. Качает головой.

Петрович (тихо):— А бабка-то права. Европа — дура.

Он сплёвывает через плечо и уходит.

Туалет стоит. Жёлтый. С сердечком. И табличкой.

ДНЕВНИК ОХОТНИКА РЯШКИНА8 ОКТЯБРЯ

7:00

Привет, дневник.

Сегодня тот самый день. День, который я ждал целых три недели. Друзья позвали на рыбалку.

Ну, может быть, не совсем на рыбалку. И не совсем друзья. Но звучит громко.

— Ряшкин, ты готов? — спросил Василич вчера вечером. Голос у него был такой, будто он уже готов-переготов.

— Готов, — сказал я.

— Чай взял?

— А как же.

Я взял чай. Не много. Всего два ящика. На первое время.

9:17

Доехали замечательно. Саныч за рулём — как сфинкс. Молчит, смотрит вдаль. Василич на заднем сиденье уснул ещё до того, как мы выехали со двора.

— Нормально, — сказал Саныч, сворачивая на просёлочную. — Приедем — разбудим.

— А если не проснётся?

— А нам же больше достанется. Чай его выпьем.

Хороший план. Я записал.

10:30

Василич проснулся. Сам. Без будильника. Даже Саныч удивился.

— Что? — спросил Василич, протирая глаза. — Мы уже на месте?

— Давно.

— А почему не разбудили?

— А ты спал так красиво, — сказал Саныч. — Жалко было.

Василич обиделся, но ненадолго. Потому что увидел стол.

Стол был накрыт. Тонька, жена Саныча, приехала на полчаса раньше и развернула полевую кухню. Картошка, сало, огурчики, хлеб чёрный, и отдельно — зелень. Для красоты.

— Ну, с приездом, — сказала Тонька строго. — Чайник на плите. Не переборщите.

— А что, есть повод? — спросил Василич.

— Есть. Первый день охоты.

— А мы на рыбалку ехали.

— Сегодня — охота. Завтра — рыбалка. Послезавтра — понедельник.

Тонька ушла в дом. Мы остались у стола.

Саныч разлил. По первой.

— За удачу, — сказал он.

— За кабана, — добавил я.

— За то, чтобы не пришлось ноги уносить, — пробормотал Василич.

12:00

Василич после третьей опять уснул. Прямо за столом. Уронил голову в тарелку с огурцами.

— Саныч, — сказал я. — Может, его в машину?

— Пусть спит. Огурцы ему на пользу. Витамины.

— А если задохнётся?

— Не задохнётся. Он во сне дышит как аэроход. Проверено.

Саныч встал, потянулся и посмотрел в лес:

— А я, кажется, видел кабана.

— Где?

— Там. За берёзами.

— И большой?

— Метра два в холке.

— Слушай, Саныч, а ты в холке вообще разбираешься?

— Разбираюсь. У меня тёща была в холке два метра. Я её сравниваю.

Я не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул.

14:30

Саныч варил шурпу.

Я сидел у костра и думал о жизни. О том, как хорошо на природе. Ни тебе начальника, ни тебе планёрки, ни тебе отчётов. Только лес, костёр, шурпа и чай. Много чая.

— Ряшкин, — позвал Саныч. — Иди пробовать.

Шурпа была хорошая. Густая. Наваристая. С мясом, которого никто не видел.

— А мясо откуда? — спросил я.

— А кабана того не видел? Который в холке?

— Видел.

— Вот оттуда.

— Ты его что, завалил?

— Ага. Ночью. Пока вы спали. Я вообще мало сплю. Мешает.

Я посмотрел на Саныча. Саныч посмотрел на меня.

— Ты врёшь, — сказал я.

— Вру, — согласился Саныч. — Мясо из дома привёз. Но звучит красиво, правда?

— Звучит.

17:00

Василич проснулся окончательно. Огурцы из тарелки были съедены. Кто съел — неизвестно. Василич клялся, что не он.

— Я, может, вообще во сне не ем, — обиделся он. — Это Саныч на меня наговаривает.

— А кто третью банку открыл? — спросил Саныч.

— Не я.

— А куда она делась?

— В лес ушла. Гуляет.

— Огурцы не гуляют, Василич. Огурцы — еда.

— Всё в этом мире гуляет, — философски заметил Василич. — Даже огурцы.

Мы заспорили. Потом Саныч сказал, что хватит спорить, потому что пора в баню.

19:00

Баня — это святое.

Особенно когда в бане есть чай. И немного ещё кое-чего. Настоя, скажем так.

Парились мы долго. Василич в какой-то момент начал рассказывать, как в Подмосковье лося ловил.

— Лось, — говорил он, — зверь хитрый. Подкрадывается сзади, дышит в затылок, а ты не видишь.

— А ты что? — спросил Саныч.

— А я развернулся и как дам ему веником! Он как побежит! А я за ним! И так три километра. Пока он не выдохся.

— А ты?

— А я не выдохся. У меня запас был. Чай.

Я слушал и думал: хорошо, что у нас есть Василич. Без него жизнь была бы слишком скучной и слишком правдивой.

21:00

После бани мужики уснули. Саныч на раскладушке, Василич — на полу. Я сидел у костра, пил чай и смотрел на звёзды.

— Пойду порыбачу, — решил я.

Удочки были в машине. Прикормка — в багажнике. Чай я припас заранее. И карабин взял. На всякий случай. Вдруг рыба агрессивная попадётся.

21:55

Дневник, ты не поверишь.

Я пошёл к озеру. Светила луна. В руках — удочка и карабин. На плече — рюкзак с чаем. Красота.

И тут я его увидел.

Силуэт. Большой. Тёмный. С рогами. Или без рогов? Не пойму.

— Кабан, — подумал я. — Точно кабан. Саныч говорил, тут кабаны есть.

Я вскинул карабин. Прицелился. Выдохнул. Бабахнул дуплетом.

Силуэт покачнулся. Потом упал.

Я подошёл поближе. Включил фонарик.

Дневник, это был не кабан.

Это был лось.

Большой. Красивый. Мёртвый.

— Твою мать, — сказал я.

Огляделся. Никого. Только лес, луна и я с ружьём. И труп лося.

— Что делать? — спросил я у леса.

Лес не ответил. Лес вообще молчаливый, когда надо давать советы.

Я решил не паниковать. Спрятал карабин в рюкзак, закинул удочку в озеро и сделал вид, что рыбачу.

Через пять минут начался дождь.

Это была плохая примета.

9 ОКТЯБРЯ

6:00

Проснулся от крика.

— Ряшкин! — орал Саныч. — Ряшкин, твою дивизию! Ты что наделал?!

Я выскочил из палатки. Саныч стоял над лосем. Лицо у него было белое. Белее, чем у меня, когда я увидел, что это не кабан.

— Это я, — признался я. — Я думал, кабан.

— Ты думал?! Ты что, лосей от кабанов не отличаешь?!

— Ночью — нет.

— А ружьё зачем взял?! На рыбалку с ружьём?!

— А вдруг рыба агрессивная?

Саныч схватился за голову. Потом сел на пенёк. Потом выругался так, что птицы с ближайших деревьев улетели.

— Нас теперь посадят, — сказал он. — За незаконную охоту.

— Я один стрелял. Меня и посадят.

— А мы — соучастники. Вместе пили, вместе ели, вместе баней парились. Прокурор скажет — сообщники.

— Да кто узнает?

— Ты лес видишь? (Саныч обвёл рукой горизонт.) Лес. А в лесу — ёжики, белочки, птички. А у птичек есть уши. А уши — у прокурора.

— Птички не доносят, Саныч.

— А кто тогда прошлый раз настучал на Василича? Когда он глухаря подстрелил?

— Это был сам глухарь?

— Глухари не звонят в полицию, Ряшкин. У них денег нет на телефон.

Я задумался. Действительно, странно.

10:00

Приехала полиция.

Никто не звонил. Просто проезжали мимо. Участковый Козлов решил проверить документы. И нашёл лося.

— Ваш? — спросил он, показывая на труп.

— Наш, — вздохнул Саныч.

— Разрешение есть?

— На что?

— На отстрел.

— Это случайность. Мы не хотели.

— Лось тоже не хотел, — философски заметил участковый и достал протокол.

Я стоял в стороне и смотрел, как Саныч пытается договориться. Бесполезно. Козлов был неподкупен. Потому что был молод и хотел карьеру.

— Ваша фамилия? — спросил он, подходя ко мне.

— Ряшкин.

— Сергей Ряшкин?

— Да.

— Вы стреляли?

Я хотел сказать «нет». Но Саныч меня опередил:

— Он.

Спасибо, друг.

15 ОКТЯБРЯ

18:00

Сижу дома. Под следствием. Следователь Бобров — мужик лет сорока, лысый, в очках. Лицо как кирпич. Улыбается раз в год.

— Рассказывайте, — сказал он мне в первый раз.

— Случайно вышло.

— Как случайно?

— Ночь. Луна. Силуэт. Я подумал — кабан.

— А вы что, кабанов ночью не отличаете от лосей?

— Отличаю. Но тогда была очень тёмная ночь.

— А на календарь смотрели? 8 октября. Охота закрыта.

— Я не специально.

— Лось специально под выстрел подставился?

— Может, подставился. Может, у него была депрессия.

Следователь снял очки и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ряшкин, вы вменяемы?

— Думаю, да.

— А когда стреляли — были вменяемы?

— Я был трезв. Практически.

— Что значит «практически»?

— Ну, я пил чай. Очень много чая.

— Чай? (Следователь оживился.) Какой чай?

— Разный. Чёрный, зелёный, с бергамотом. Была одна пачка с яблоком. Интересный вкус.

— Алкоголь?

— Нет.

— Пиво?

— Не.

— Водка?

— Водку не пью. Только чай. И немного компота у Саныча. Компот был домашний.

— Крепкий?

— Компот? Ну бодрящий.

Следователь что-то записал в блокнот. Потом сказал:

— Мы возьмём анализ крови.

— На что?

— На компот.

20:00

Адвокат Шишкин приехал на следующий день. Дорогой костюм, дорогие часы, дорогой голос.

— Ряшкин, — сказал он, — дело плохое. Очень плохое.

— Почему?

— А потому что лось. Лось — это не кабан. Кабанов много, а лось — это ЛОСЬ!

— Нет.

— Ну, почти. В общем, штраф большой. И срок могут дать.

— Какой срок?

— Года два. Условно. Если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда реальный. Но мы будем бороться.

— Как?

— Я буду говорить, что вы не в себе.

— То есть я псих?

— Нет. Вы просто творческий человек. Вы не поняли, что стреляете. Вы стреляли в темноту. Луна вас подвела.

— А лось?

— А лось был неосторожен. Сам полез.

— Это сработает?

— В суде — всё сработает. Если заплатить.

Сколько?

— Сто.

— Тысяч?

— Да.

У меня не было ста тысяч. У меня вообще не было денег. Только чай. Но адвокат чай не брал.

10 НОЯБРЯ

12:00

Суд.

Здание маленькое, серое. Внутри пахнет пылью и правосудием.

Судья Трофимова — женщина лет пятидесяти, с железным лицом и уставшими глазами.

— Слушается дело по факту незаконной охоты на лося, — прочитала она.

— Я не охотился, — сказал я. — Я рыбачил.

— С ружьём?

— С удочкой. Ружьё было для страховки.

— От кого?

— От агрессивной рыбы.

Судья посмотрела на меня. Потом на следователя. Потом на прокурора.

— Гражданин Ряшкин, вы в курсе, что в пресных водоёмах нашей области не водится агрессивная рыба?

— А вы откуда знаете? Вы все озёра обошли?

Адвокат Шишкин зашептал мне на ухо: «Заткнись, пожалуйста. Умоляю. Ты всё испортишь».

Я заткнулся.

14:00

Выступил свидетель.

Саныч.

— Я видел лося, — сказал он. — Он сам пришёл. Встал на колени. Попросил: «Застрели меня».

— Лось попросил? — переспросила судья.

— Молча. Но глазами. По глазам было видно.

— А вы, гражданин, сами в это верите?

— Я? (Саныч замялся.) Не очень. Но у нас закон такой — защищать обвиняемого.

— Закон защищать. А не врать.

— Я не вру. Я интерпретирую факты.

Судья вздохнула. Похоже, она давно не слышала ничего умного.

16:00

Последнее слово.

— Я не хотел, — сказал я. — Я просто пил чай. И спутал силуэты. Это могло случиться с каждым. Честное слово.

— С каждым? — спросила судья. — Вы лично знаете кого-нибудь, кто спутал кабана с лосём?

— Знаю. Василич.

— А кто это?

— Он... (я оглянулся, но Василича в зале не было) ...он заболел. Не пришёл.

— Удобно, — судья сняла очки. — Гражданин Ряшкин, приговариваю вас к штрафу в размере ста тысяч рублей и обязательным работам на срок сто двадцать часов. За незаконную охоту на лося.

— А условно?

— Условно — если заплатите штраф в ближайшие тридцать дней. Нет денег — будете работать.

— А где работать?

— В лесу. Посадите сто новых деревьев. За каждого убитого лося — десять деревьев.

— А почему десять?

— Потому что лосей жалко.

В зале засмеялись. Судья стукнула молотком.

— Заседание окончено.

15 МАРТА (через пять месяцев)

10:00

Привет, дневник. Давно не писал.

Штраф заплатил. Деньги занял у Саныча. Саныч занял у Тоньки. Тонька сказала: «Это последний раз, когда я за тебя плачу». Голос у неё был такой, что я поверил.

Сто двадцать часов отработал. Посадил сто двадцать берёз. Тридцать замёрзли. Двадцать сломались. Десять съели козы. Остальные растут. Вроде.

Пришёл домой — а там журналисты.

— Сергей Ряшкин? — спросила девушка с микрофоном.

— Да.

— Вы тот самый охотник, который застрелил лося, приняв его за кабана?

— Тот самый.

— Расскажите подробнее!

Я рассказал. Они записали. Потом спросили, можно ли снять репортаж из туалета. Я сказал, что туалет у меня на улице. Они обрадовались. Видимо, любят экзотику.

— А что вы чувствуете теперь? — спросила девушка.

— Я чувствую, что надо быть внимательнее. И не пить много чая перед охотой.

— А чай здесь при чём?

— При том, что от чая глаза слезятся. Особенно если с бергамотом. А в темноте — вообще ничего не видно.

20:00

Вечером показали репортаж по телевизору. Назывался: «Охотник Ряшкин: как не спутать кабана с лосем».

Я стал знаменитым. Соседи здороваются первыми. В магазине дают скидку. Даже участковый Козлов, который меня вёл, пожал руку и сказал: «Бывает».

— Бывает, — ответил я.

Василич позвонил из города:

— Слышал, ты звезда?

— Слышал.

— А чего не сказал?

— А ты не спрашивал.

— Зайду завтра. Чай попьём.

— Заходи. Чай есть. И огурцы. Свои.

Я положил трубку, заварил чай и сел писать в дневник.

23:00

Знаешь, дневник, я думаю.

Лось тот был, наверное, не простой. Может, он специально под выстрел подставился. Чтобы я понял что-то важное.

Что я понял?

А я понял, что на охоту надо ходить с теми, кто не спит. И огурцы не оставлять без присмотра. И чай не смешивать с бергамотом. И вообще — лучше сидеть дома. С удочкой.

Но без ружья.

ЧЕРЕЗ ГОД

Интервью газете «Сельская жизнь»

Корреспондент: Сергей, вы с тех пор охотились?

Ряшкин: Нет. Теперь я только рыбачу.

Корреспондент: А ружьё берёте?

Ряшкин: Беру. Но не заряжаю. Так, для веса.

Корреспондент: А если кабан?

Ряшкин: А кабан — это не лось. Кабана я теперь на сто метров узнаю. У кабана морда другая. Более хитрая.

Корреспондент: А лося узнаете?

Ряшкин: Лося теперь я издалека. (Пауза.) Я вообще теперь люблю природу. Смотреть. А не стрелять.

Корреспондент: Это выводы?

Ряшкин: Это жизнь. А выводы пусть другие делают. Например, вы.

Корреспондент: А что бы вы пожелали читателям?

Ряшкин: Читателям — хорошего чая. И поменьше огурцов. Потому что от огурцов хочется пить. А когда пьёшь — глаза слезятся. А когда слезятся — путаешь кабана с лосём. И потом платишь сто тысяч.

Корреспондент: Мудро.

Ряшкин: Бывает...

ОТ АВТОРА. Вместо послесловия

Эти рассказы я писал в ту самую эпоху, когда новости хотелось читать, закрыв глаза, а политики соревновались, кто придумает более нелепый заголовок. Тогда казалось, что здравый смысл уехал в отпуск на неопределённый срок, а на его месте поселился цирк. Но цирк, знаете ли, может быть разным. Иногда страшным. А иногда — почти уютным. Как представление, после которого хочется не бежать на баррикады, а заварить чай и посмотреть на звёзды.

Герои этой книги — не злодеи и не герои. Они просто люди. Кому-то платят за то, чтобы он верил в свободу. Кто-то платит сам за право верить в порядок. А кто-то, как прапорщик Цапенко, просто дремлет на дежурстве и видит сон, где нет ни выборов, ни границ, а только бескрайнее Чёрное море и чайка над волнами.

Я не знаю, на чьей стороне правда. Знаю только, что она, как хороший чай, не терпит кипения. Её нужно заваривать медленно, дать настояться — и пить в тишине, когда никто не кричит в телевизоре.

Если после этих рассказов вы чуть мягче отнесётесь к соседу с другими взглядами — я рад. Если вы просто посмеялись — я тоже рад. Если вы закрыли книгу и подумали: «А ведь мы все немного Ряшкины. Иногда принимаем лося за кабана, а друга за врага» — значит, мы с вами поняли друг друга.

Спасибо, что дочитали до этой строчки. Выпейте чаю. С бергамотом или без — неважно. Главное, чтобы было тепло.

Владимир Кос