Запах денег

Пролог к роману в капсулах

Мы все, хомо сапиенс, играем. Игры наши бесчисленны. Футбол, бобслей, домино. Мы напрягаем все силы души в компьютерных играх. Участвуем в лотереях. Ходим в казино. Отхватываем куш в телевикторинах.

Мы играем… Однако мало кто задумывается, а если задумывается, то верит, что некая третья, потусторонняя сила играет нами.

Зона победителей в этой игре обозначена термином «рай».

А проигравшие оказываются в аду, где, по свидетельству очевидцев, плач да скрежет зубов.

Каждый, абсолютно любой наш поступок зарабатывает нам очки в этой жестокой игре.

И эти очки, в виде шифрограмм, передаются на небеса в световой капсуле, под охраной специально приставленного Ангела-курьера.

Космической разведкой одного террористического государства было осуществлено два перехвата таких капсул. В каждой из них по 35 шифрограмм. Они были декодированы и распечатаны в человеческом виде.

Все хорошо, но нет полной ясности, сколько очков, и какого рода заработал каждый из персонажей шифрограмм.

Почитайте их не спеша и судите сами.

ПЕРЕХВАТ № 1. Капсула 1. В гостях у Махно

1.

Жизнь Семена Глушко шла под откос.

Задумался он о смысле бытия и… погиб.

Стал пить «горькую», ушел от жены, уволился с работы.

Более того! Опостылела Москва.

Собрал он кой-какие вещички, консервы, взял охотничий нож, да и двинул пешедралом в неизвестном направлении, вон из столицы.

Шел неделю, консервы кончились, питался пескариками и окуньками, пойманными в окрестных водоемах.

Один раз, удивляясь себе, вздохнул о жене и детях, да и об уютной и сытой прежней жизни.

Но потом, как вспомнил о «черном» пьянстве, о тошном ощущении полной бессмысленности, так пожевал запеченную в углях рыбку и побрел дальше.

Как-то, измотавшись, как собака, в безлюдном мелколесье увидел на берегу круто изогнутой реки жилые домики, веселый дымок из труб.

Семен прибавил шагу.

На входе в село поразил плакат с длинноволосым мужиком в черных очках.

«Местное, верно, начальство!» — подумал Сеня.

Поселение обрадовало изобилием.

Под ногами прыгали куры-утки, у плетней гоготали гуси, в черных лужах похрюкивали кабаны и свиноматки, а на подоконниках красовались горшочки с фиалками, да гладиолусами.

Поперек же самой широкой улицы трещал на ветру плакат: «Да здравствует, батька Махно!»

«Что за бред?!» — опешил Семен. Из школьного курса он знал, что отчаянный анархист уж давно отошел в мир иной.

Семен постучал в окно симпатичного дома с резными наличниками, с жирным котом на воротах.

Из форточки выглянула рыжая баба, шмыгнула курносым носом:

— Чего?

— Переночевать бы.

— Нечего спрашивать!

— Нельзя, значит?

— Как это нельзя? У нас все можно… Анархия, мил человек!

Через миг бабища распахнула перед странником дверь. Семен проглотил слюну от запаха наваристых, мясных щей.

— Садись, браточек, к столу! — баба с симпатией смотрела на Семена. — Кушать будем. — И добавила: — Глашей меня зовут.

Сеня не заставил себя упрашивать, навернул пять тарелок обалденно вкусных щей. Откушал бутербродов с розовым салом. Выпил забористой горилки.

— Сам-то откуда? — спросила Глаша.

— Из столицы.

— Издаля… И что, живут там?

— Живут неплохо.

— Хуже-то нас!

— Почему же хуже?

— Чудак! — покраснела Глаша. — У нас вольница! А у вас что? Каторга! Вы же все рабы.

— Это правда, — пригорюнился Семен, вспомнив свои гибельные мысли в московской квартире.

— Ну, что? В коечку? — Глаша озорно потерла ладони.

— Не понял… — оторопел Семен.

— Миловаться будем.

— Прям так? Сразу?

— Чего тянуть-то?

— Ты, что же, Гликерия, всем себя предлагаешь?

— Само собой.

— Развратница?

— Ай, сразу видно, человек из каторги!

— Объясни.

— Обобществленные у нас женщины. Вот что!

— Понял! — обрадовался Семен и нежно погладил женское колено.

2.

На следующий день Семен пошел вместе с Гликерией на митинг.

Всех на еженедельную сходку собирал сам батька Махно.

Несколько сотен сельчан столпилось у единственного каменного особняка, с черным флагом у входа.

Батька не появлялся. Напряженье росло.

Ходили слухи, мол, он должен сказать что-то важное.

И Махно вышел.

Маленький, сухопарый, с порывистыми движениями.

За черными очками не разглядеть глаз.

— Анархия — мать порядка! — фальцетом крикнул Нестор, сход бурно зааплодировал.

Махно тряхнул волосами, выхватил из кобуры маузер и пальнул в небо.

— Ты наш батька! Уррра! — заголосила толпа.

Нестор сорвал очки, сверкнул черными очами.

— Я дал вам волю! — прокричал он.

— Надень очки! — стали просить из схода. — Не пугай нас!

Батька накинул очки и, чуть снизив тон, сказал:

— Сегодня я каждому дам по десять золотых.

— Виват, батьке, виват! — зарычала толпа.

— Это из тех деньжат, которые батька экспроприировал в мариупольском банке, — пояснила происходящее Гликерия.

Батька повернулся и зорко взглянул на Семена Глушко:

— Кто такой?

Семен похолодел:

— Странник я. Из Москвы.

— Свободу любишь?

— Очень!

Батька протянул к губам Семена маленькую и крепкую кисть.

— Целуй!

Не отдавая себе отчета, Сеня приложился к руке.

Нестор Иванович чуть улыбнулся:

— Зайди ко мне, странник. Разговор есть.

3.

В горнице вожака села Гуляй-Поле, протопленной березовыми дровами, Семен почувствовал себя на диво вольготно.

— Жрать давай! — крикнул Махно в направлении кухни, и сразу же из нее выбежала рыжая баба, как две капли воды, схожая с Глашей. Женщина несла деревянный поднос с дымящимся борщом и мутную бутыль горилки.

— Мне алкоголь не очень, — робко возразил Семен. — В Москве я увлекался.

— С батькой стакан за честь выпить, — возразил Нестор Иванович, смахнул мордастого кота с табуретки. — Садись!

Семен похлебал борща, выпил стопарик и отмяк. Волосатый батька, пусть и в черных очках слепца, показался ему симпатичным.

— Любо у вас! — подцепив розовое сальцо на вилку, подытожил Семен.

— А любо — с нами живи! — батька стукнул по столу кулаком. — Нечего по белу свету кувыркаться перекати-полем!

Махно сдернул черные очки. Глаза его сверкнули. Но теперь в них Семен прочел что-то жалкое и виноватое.

— И буду жить… — икнул Семен.

— Еще налить?

— Давай.

Выпили, закусили ломтиком буженины.

— У тебя с образованием как? — спросил батька.

— Высшее. Генетик я. Только институт наш в переломные годы залег на дно.

— Образованных не жалую. В свое время тысчонку-другую умников в расход пустил. Однако теперь мне кадры нужны.

— Тогда горячее время было, — помертвел Сеня.

— Верно! — усмехнулся батька. — А сейчас — стабильность, внятность. Без умников, увы, коммунизм не построить.

— Так у вас, по-моему, уже коммунизм.

— Это верно, — Махно взмахнул кудлатыми волосами. — Знаешь, сколько энергии уходит, что поддержать коммуну? Пропасть!

— А чем же я помогу? — зевнул Семен, после горилки сладко хотелось спать.

— Стань вице-мэром.

— Согласен! — Семен протянул батьке изнеженную, интеллигентную руку.

4.

С того дня Семену было назначено десятикратное довольствие, стал он кататься с Глашей сыром в масле.

Народ Сеню сильно зауважал. С голов шапки драли. Замшелые старушки крестились на него, как на икону.

Обязанностей же у Семена практически никаких.

Лишь в положенный день выдавал посельчанам мариупольские золотые, да программные речи батьки записывал чистым, синтаксически выверенным языком.

Не жизнь — малина!

Несколько девок-молодух стучали в окно Сени, предлагая тело для телесных утех.

Семен всем отказывал.

Гликерия даже на него обиделась. Мол, не уважаешь ты наших девчат. Уж не контрреволюционер ли в душе?!

Парочку раз пришлось пройтись на сеновал с кралями. С Машей и Лилией. Ничего, понравились. Только его рыжая Глашка в сто крат слаще.

Ест, пьет Семен, полнеет, и вдруг — заскучал.

Все чин чинарем, только маета это все, томление духа.

Взгрустнул Сеня, усиленно горилку запил.

С раздачей золотых как-то раз напортачил.

Выпил он с похмелюги и стал весел и глуп.

Пришел народец за довольствием, а Семен распахнул дверь в погреб, да как гаркнет:

— Берите, братья и сестры, сколько влезет. Сколько вынесите!

Шарахнулся народец не к погребу, а от него.

Чертыхаются, отплевываются.

А потом одна старушонка соленый огурчик Сене в лапу сунула. Мол, подкрепись, кормилец, авось, хмель-то и вылетит.

Сжевал Сеня огурчик. Только хуже. Вытошнило в три ручья.

Покивал народ головами, да и побрел восвояси с пустыми карманами.

Вечером вестовой вызвал Семена к Махно.

Без промедленья! Экстренно!

Пришел Сеня в ставку Махно, а тот даже сесть на табуретец не предлагает. Брови хмурит.

Помолчали.

— Ты что ж, гад, делаешь?! — взвился вдруг коршуном Нестор Иванович. — На святую анархию посягнул?!

— Сам же учишь, — отпрянул Сеня, — все принадлежит народу?

— А ты не так умен, как казалось, — взгрустнул Махно. — Что Москва с людьми делает, а? Мозги набекрень!

— Да и нет тебя! — в похмельном угаре взвыл Семен. — Почил в бозе.

Махно щелкнул Семена по лбу. Пребольно! И как рассмеется:

— Значит, я что? Привидение? Дух?

— Типа того…

— Ах, Сеня-Сеня, — Махно нырнул в подпечник, достал огромную бутыль с бурой жидкостью, — хоть и глуп ты, а люб.

— Больше не пью, — откачнулся Семен.

— А я и не предлагаю, — Махно налил стопочку, махнул разом. — Хорошо!

— Что это? — Сеня понюхал стопку, пахло болотной прелью.

— Эликсир молодости. Или бессмертия. Настойка на алтайских тушканчиках. Я, брат, бессмертен, как и анархия.

5.

Глубокой ночью Семен Глушко выкрал эликсир бессмертия, набрал рюкзачок царских золотых, да и зашагал к Москве.

Пришел в столицу, а там радость — жена вернулась. Из института генетики звонят. Мощные вложения в него влились. У всех мажор на душе, от желания работать руки чешутся.

И позвали Семена не абы кем, ни кухаркой, ни сторожем, а высоким начальством. Первым замом самого директора!

Окладец ахнули — будь здоров!

Трех секретарш у компьютеров посадили, одна другой краше.

И зажили Сеня с жинкой в свое удовольствие. Оклад министерский, да и рюкзачок золота припасен. С голоду не помрешь!

Настроение просто супер.

Вечером придет домой, махнет стопарик настойки из алтайских тушканчиков, сразу всю усталость, все хвори, как рукой снимет. Головную боль, ломоту в суставах убирает начисто. А мужскую потенцию как поднимает?! Как пионер, всегда готов!

Жена, Галчонок, им довольна. Мурлыкая, из козьей шерсти вяжет носки. Во всю щеку у супруги румянец.

Минул год, и уже не верилось, что когда-то в диком угаре он покинул столицу. Не верилось, что был вице-мэром Гуляй-Поля, делил ложе с Гликерией, якшался с легендарным батькой.

6.

Как-то на прием к Сене, а он уже стал директором института, полноправным хозяином отечественной генетики, записался проситель со странной фамилией — Махнорылов.

Подустав от приема попрошаек и лже-спонсорья, Семен Аркадьевич Глушко с любопытством ждал очередного посетителя.

В дубовый кабинет вошел сгорбленный старик в черных очках. На старце болтались солдатские обноски. Седые лохмы прикрывала бейсбольная шапочка.

Не спрашивая разрешения, незнакомец сел, цепко схватил Сеню за руку:

— Где настойка?!

— Батька?

Старик сорвал черные очки, сверкнул зло очами:

— Так где она?

— Известно где! Дома! — Семен еле выдернул руку.

— Пошли!

Не дожидаясь обеденного перерыва, пришлось идти с батькой.

Дверь отворила Галчонок, изумленно взглянула на старика:

— Это кто?

— Ты не знаешь его …

— Нестор Иванович, — Махно сдернул с себя бейсбольную кепку и толкнул Сеню кулаком в бок: — Быстрее!

Сеня достал из зеркального бара ополовиненную заветную бутылочку.

Как же принялся хлебать из нее Махно!

Так на вокзале бомж лакает из горла портвешок.

Кадык ходил ходуном.

Сразу стал молодеть.

Кожа батьки подтянулась, посмуглела. Шея стала шире, раздутые вены на ней исчезли. Жилистые руки перестали дрожать.

Махно рыгнул, спрятал бутыль в походный мешок:

— О деньгах не спрашиваю. Живи!

— Можно хлебнуть на прощание? — пошел красными пятнами Сеня.

— Дурак, — скривился Махно. — В моем лице анархия могла умереть. Погибла б Россия!

— Да ведь тебе намастырят новую настойку!

— Ага! Только она настаиваться должна 10 лет.

Не попрощавшись, батька ушел.

7.

Без настойки Семену Аркадьевичу стало худо.

Началась ломота в суставах. Бессонница, стерва, замучила.

Спину простреливали артритные боли.

Уж не мил стал институт генетики с красавицами секретаршами, и жена с эротическим тайским массажем, новым ее увлечением.

Затосковал Семен.

«По весне слиняю вон из Москвы! — стал себя тешить. — Уйду в Гуляй-Поле. Кинусь к батьке в ноги. Мол, прости засранца. Не простит, поставит к стенке, пустит в расход, значит, так тому и быть. Венец моей жизни! Терновый венец! А, может, и простит… Приблизит к себе. Назначит опять вице-мэром. Али еще кем?!»

Только под утро, на часок, Семен засыпал.

Снились ему рыжая Гликерия с миской наваристых щей в добрых руках, мордастый кот Мафусаил на заборе, да чудные, обжигающие внутренним инфернальным огнем, глаза батьки.

Капсула 2. Московское счастье

1.

Жили в Москве два брата. Ваня, президент крупного и весьма преуспевающего нефтеперегонного предприятия, богатый, крепко стоящий на кряжистых ногах, мужик. И Степа, дрессировщик котов из бродячего цирка, а значит, мужик бедный, нетвердо стоящий на долговязых ногах.

Как-то в доме Степана не осталось и маковой росинки, зарплату руководство шапито задерживало, и он, посовещавшись с женой Клавдией, потопал к младшему брату, за вспоможением.

Приходит, а у того пир горой, дым коромыслом. Цыгане медведицу Зульфию с медвежонком Кешей водят, шансоны душевные песни поют, десяток-другой приживал да лакеев черную икру прямо из хрустальной бадьи серебряными ложками жрут.

— Братишка, помоги малёхо, — просит Степан. — Третий день всем семейством и корочки не жевали.

А Ваня так внимательно посмотрел на брата Степана, да как рассвирепел.

— Как тебе не совестно, — говорит, — побираться в солидных домах? Связал свою судьбу с кошками, так вот пусть они тебя и кормят. С достоинством неси свой, братец, крест!

— Так ведь зарплату задерживают.

— А мне какое дело? — насупился Ваня, а потом вдруг просветлел лицом. — Ладно, приходи сегодня вечерком на мой день рождения. Хоть в тепле посидишь. Жену не забудь.

— Не забуду, — ответил Степа и с невольной завистью глянул на свору пожирающую паюсную икру.

2.

Пришли они к Ване на день рождения, иконку Николая Угодника в подарок ему со стены сняли, и вот, значит, за пиршественным столом сидят, на именитых гостей смотрят.

А тут и впрямь было на кого поглядеть!

И Алла Пугачева, и Роман Абрамович, и бывший пресс-секретарь президента РФ, а ныне знаменитый транссексуал выступающий со страусовыми перьями в тайваньском стрип-шоу, и бандит Лютый из Балашихинской группировки.

Словом, собрался весь цвет нации.

Сливки!

Гости едят-пьют, хохмачей Камеди-клаба слушают, блатные песенки распевают.

Все бы хорошо, только бедному Степану с женой Клавдией, салфетки с вензелем нефтеперегонной компании на коленки бросили, однако, саму еду на стол не несут.

Посидели супруги, все как полагается, чин чинарем, слюну обильную поглотали, да и, когда все закончилось, потяпали домой.

Гости идут от именитого Вани, песни поют, у них в пузах индейка с поросятами, а Степе с Клавой не до веселья, у них животы сводит судорогой.

Тут вдруг остановился Степан, топнул разбитым ботинком, да как запоет-затянет, громче сытых гостей: «Ой, Байкал! Байкал!»

— Ты чего, Степушка? — спрашивает его в испуге жена Клавдия. — Рассудком, чай, тронулся?

— А ничего, — отвечает благоверный супруг. — От родного брата иду. Пусть все думают, что я от пуза налопался.

Разливается Степа и слышит, кто-то подпевает ему тоненьким, надтреснутым голосочком.

Глянул Степа, а на его плече фиолетовый чертик сидит, острые зубки скалит.

— Ты кто? — спрашивает Степан.

— Я — Горе твое, — отвечает ему чертушко.

3.

Пришел Степа с чертом домой, а тот давай ему подзуживать дребезжащим голоском, мол, теперь, Степушка, пропивай-прогуливай все подряд, терять нечего.

И вот, в самое скорое время, Степа пропил-прогулял свое последнее пальтишко на «рыбьем» меху, женин тайваньский пуховик, да кроличьи шапки детские.

А Горю все мало.

Сучит мохнатыми ножками, да требует:

— А ты и квартирку свою, хрущевку пропей. Чего ее-то, поганку, жалеть?

— Где же я буду жить? — изумляется Степа.

— На Ленинградском вокзале, — радостно почесывает под мышкой окаяшка. — Или на Казанском. Там нищеброды жительствуют.

Через месяц-другой Степа оказался на Ленинградском вокзале. Купно с преданной до гроба женой Клавдией и детишками мал мала меньше.

Алчная полиция их гоняет, пьяные бомжи пристают, жену обижают. В уборную сходить, и то деньги плати. Тошнехонько!

Сжалилось тут Горе и говорит:

— За все твои страдания, Степа, хочу отблагодарить ваше семейство сполна. Айда со мной на Красную площадь.

Притопали.

Горе приказало вынуть один из кирпичиков кремлевской стены.

Степа наказ выполнил и чуть не ослеп от бриллиантового сияния. Так полыхнуло ему в глаза — слезы ручьем.

— Откуда? — спросил черта Степа.

В тайнике хранились сокровища самого Лаврентия Берии, припрятанные им на скорбный день.

Сложил Степа камешки себе за пазуху и говорит Горю:

— Глянь, Горюшко, дружочек, ничего я там не оставил?

— Ничего, — весело отвечает Горе.

— Нет, кажется, один камешек посверкивает, — наседает на черта Степа. — Вон там, в уголочке. Пособи мне. Ты же габаритом, чай, меньше.

Скривился черт, ан все-таки спрыгнул со Степиного плеча, да и шмыг в стенную расщелину.

Степа же быстрехонько изъятый кирпичик на место приложил, глиной из Москвы-реки мазнул. Была расщелина, а теперь нет. Чисто сработано!

— Пусти меня, Степан! — могильным голосом орет Горе. — Пусти, неблагодарная душа! Хуже будет!

Степан лишь подкрутил свои рыжие усы, да пошел к трем вокзалам, вызволять детей и жену из несчастья.

4.

Степа не только вернул себе прежнее, а поднялся, можно сказать, в недосягаемые высоты.

Дом на Лубянке прикупил, седых лакеев в золотых адмиральских галунах поставил, охранников толстомордых нанял, наказав строго блюсти хрустальные двери.

Женушку же, верную Клавдюшку, одел от Версаче, а детишек у самого Славы Зайцева и Валентина Юдашкина.

Сам же Степа в японский халат с изумрудными драконами вырядился, секонд- хенд от японского императора Хурахито. Степа его через торговых «жучков» добыл, буквально вырвав из рук подлого Абрамовича.

И вот ходит Степа весь в драконах, жареный миндаль грызет, саке принципиально не пьет, лишь иногда стопочку водочки «Молодецкой» примет, для полного ощущения счастия и услады.

Тут, прослышав о несусветном братишкином шике, Ванютка меньшой к нему является.

Стоит, жадно озирает мраморные залы с барельефами каких-то крылатых героев с копьями да щитами, а у самого от злости аж зубы сводит.

— Откедова? — спрашивает.

Не стал по русскому обычаю Степа скрытничать, за чаркой «Молодецкой» поведал о горе-злосчастии, о самоцветах Берии, о торговых жучках, и халате от самого Хурахито.

Не дослушал тут Ваня Степиной исповеди, вскочил из-за мирного стола, кинулся прочь из хором белокаменных, матюгнул на ходу охранников толстомордых, требующих пропуск с хозяйственной подписью, да и прямиком, обезумевшим лосем, понесся к заветной кремлевской стеночке. Глина-то, чай, не совсем засохла. Найти можно.

5.

Простукал Ваня стеночку, нашел заветный кирпичик, освободил коварного беса.

А тот, тварь косоглазая, как запрыгнет ему на плечи, мохнатыми ножищами шею белую сдавил.

— Попался, злодей! — визжит Горе. — Замуравить, стервь, меня порешил?!

Ваня растолковал черту свою освободительную миссию, а Горе и слушать не хочет.

Пришли они к Ване домой и тут-то Горе развернулось во всю свою поганую плоскость.

Даже тошно рассказывать.

В самое короткое время Ваня потерял все.

Нефть свою перебросил через Северную Осетию, зачарованный увещеваниям окаяшки, а там война.

Гикнулась нефтюшка!

Денежки свои перевел в Нью-йоркский банк «Глобал-инвест», опять же по совету Горя, а тот возьми да лопни с треском.

В общем, через месяц-другой Ванютка со всем своим семейством оказался на Ленинградском вокзале.

Полицейские-мздоимцы у них прописку в паспортах спрашивают, бомжи соточку на опохмелку требуют, грязными кулаками агрессивно трясут.

Словом, если есть ад на земле, то там ему самое место.

6.

Торчит Ваня на вокзале, у него на плечах черт сидит, косыми глазками публику стрижет, и видит Иван брательника своего старшого, Степана, тот с портфелем из крокодиловой кожи куда-то вальяжно шляпает.

— Откуда, Степушка? — вопрошает Иван.

— Из Северной Пальмиры, — отвечает Степан, слегка отстраняясь от вонючего брата. — Я там, ёлы-палы, в вице-мэры баллотируюсь.

— Есть шансы?

— С такими-то деньгами?! Стопроцентные!

Помолчал Ваня, а потом робко так просит:

— Братишечка, подкинь деньжат. Три дня маковой росинки во рту не было. Ни у меня, ни у моей благоверной, ни у детишек мал мала меньше.

Степан поначалу нешуточно рассердился, а потом совестливо спохватился и говорит:

— Пойдем, выпьем и всё перетрем.

Иван смахнул набежавшую слезу:

— Давай, милый брат, держаться купно. Порознь нам хана.

— Полный верняк! А где твое Горе?

— С детишками сидит. Волшебные сказки рассказывает.

— Ага. Значит так. Сейчас поймаем окаяшку, шваркнем, его подлеца, как Анну Каренину, под колеса поезда.

— А что? Это мысль!

— Полный верняк.

…— Ага! Как Анну Каренину!— нервно щурился на них дальнозоркий чёрт. — Накось, выкуси!

Капсула 3. Зигзаг удачи

1.

Один банкир, Павел Горбунько, попавший в финансовый штопор в эпоху разорения, предался пьянству, иными словами, вступил в сговор с Зеленым Змием.

Павел Горбунько стал жить, как безумный, проводя день и ночь с гулящими девицами, опрокидывая в себя несчетное число чаш с горячительными напитками, стараясь забыть свое недавнее благосостояние и смиренное уважение близких.

И вот однажды, весь в репьях и мелком мусоре, он возвращался из одного такого греховного радения и увидел девушку в алом платье.

Паша остолбенел.

От девушки пахло миндалем и корицей, щеки у нее были, как наливные яблоки, а глаза сверкали, как две звездочки.

— Не могу ли я пригласить вас… — заплетающимся языком проговорил вусмерть бухой Павел, но та лишь махнула расшитой драконами юбкой, исчезла в кривом арбатском переулке.

2.

Ночью отставной магнат проснулся на гробовой плите.

Привстал, осмотрелся.

— Эко занесло меня, — с похмельной печалью подумал Паша.

И тут он видит ласково мерцающий огонек.

Горбунько пошел на огонек и скоро оказался у милого домика с резными, в виде китайских драконов, наличниками.

Павел постучался в скромное жилище.

Ему открыла согбенная старуха, поманила внутрь крючком пальца.

Паша ступил и опешил, в зале за рукоделием сидела его девушка в алом платье. Она тотчас закрыла лицо ладошкой, да и шмыг в соседнюю комнату.

— Кто бы ты ни был, сударь мой, — сказала старуха, — садись за стол, я дам тебе чашку отменного риса. А вместо, столь полюбившегося тебе вина, налью зеленого чая.

Горбунько выпил чая, с аппетитом съел рис.

— Бабушка, — вопросил после трапезы он, — кто эта барышня в алом?

— Внучка моя, Алиса, — старушка зорко глядит на Горбунько.

— Отдайте мне ее в жены, — попросил Павел.

— Отдам, если ты согласишься на мои условия, — ответила ветхая. — Во-первых, ты не должен удивляться, если твоя жена примет облик какого-нибудь животного. Во-вторых, ты не должен злословить. А в-третьих, ты должен перестать быть алконавтом.

Паша подумал и веско ответил:

— Заметано!

3.

Трудно описать, как был счастлив Паша с Алисой. Такой заботливой и милой женой она оказалась.

Жили тихо и скромно.

Однажды к ним в гости явился его бывший финансовый напарник, Семен Парамонов.

Надо сказать, что именно этот Семен Парамонов в подлые времена кризиса разорил Горбунько, списывая на подлую текущую обстановку.

Горбунько об этом даже и не догадывался.

Парамонов пришел в гости с наслаждением. Ему было занятно поглядеть на поверженного приятеля и покрасоваться перед ним своим обалденным триумфом.

Стали пить мусорный зеленый чай.

— Может, водочки тяпнем? — предложил Сеня.

Павел отшатнулся.

— Тогда хоть послушай мои стихи, — попросил г-н Парамонов. — Знаешь, бабла такая куча, времени море, вот и занялся стихосложением.

— Читай, — кивнул Павел.

И Семен стал декламировать:

Финансист я разудалый,

Парень бравый и лихой,

Кто-то бродит у параши,

Я же вечно молодой.

— Ну, как? — настороженно спросил Семен.

Павел почувствовал, как под столом Алиса толкнула его ногой. Но Горбунько не просек и сказал со всей искренностью:

— По-моему, твои стихи — дерьмецо в квадрате.

Роняя глиняную посуду, Семен Парамонов выскочил, да и кувырком прочь.

— Что ты наделал? — вскричала Алиса. — Ты же обещал моей бабушке не злословить.

В этот же день Павел Горбунько по ложному навету был посажен в узилище Матросской Тишины.

4.

Горбунько обвинили в хищениях в особо крупных размерах и держали в переполненной камере с закоренелыми, изрядно вонючими отморозками.

Дело шло к суду, следователи решили устроить Горбунько очную ставку с главным обвинителем, с блистательным финансистом Семеном Парамоновым.

Когда жирный и лоснящийся от импортных яств Парамонов увидел своего бывшего приятеля Павла Горбунько, то ему стало страшно — кожа да кости. Лишь лихорадочно горели глаза отставного друга.

— Ну, и что Паша, вы можете сказать в свое оправдание? — ухмыляясь, спросил следователь, молодой и подтянутый, недавно с красным дипломом закончивший юридический университет при кремлевской администрации.

Горбунько с трудом разлепил свои запекшиеся губы, но тут в комнату следствий вбежала огненно-рыжая лиса. Ударилась об пол и превратилась в жену Горбунько, Алису.

— Господин следователь, — сказала Алиса, — мой муж посмеялся над стихами Семена Парамонова, поэтому подвергся ложному навету.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился следователь. — Что за стихи-то?

— Ради всего святого не читайте их? — покраснел от смущения Семен Парамонов.

Но Алиса стала читать:

Финансист я разудалый,

Парень бравый и лихой…

— И это в стране Пастернака и Бродского?! — зло оскалился следователь. — Да за такие стихи именно вас, Семен Парамонов, надо упечь годков на пятнадцать. Или же сразу по голове кувалдой.

В тот же час Павел Горбунько из Матросской Тишины был отпущен. Причем, с нижайшими извинениями. И с обещанием финансовой компенсации.

5.

— Да, кто же ты такая, милая? — вопросил, лаская по рыжим волосам жену, Горбунько. — Уж не оборотень ли?

— Оборотень, — усмехнулась Алиса, одернув алое платье — Раз в тысячу лет мы являемся в Россию и спасаем всех страждущих, всех попавших в беду.

— И будешь ли ты со мной жить дальше?

— Буду, если вновь мне обещаешь мне не хлебать хмельное и не злословить.

— Мамой клянусь! — торжественно произнес Горбунько.

Сейчас, что говорить, Павел Горбунько опять стал преуспевающим финансистом. Он не пьет ни грамма и не злословит. Дела его пошли в гору. Попал в список Форбс.

Супруги живут душа в душу.

Семена же Парамонова они простили. Тем более, Паша, будто подшучивая, разорил бывшего обидчика дотла. Пускай теперь в утешение себе пишет хоть стихи, хоть прозу.

Какие теперь между ними счеты?

Капсула 4. Череп президента

1.

Антрополог Артем Васильевич Кобылко, изучающий черепа ушедших людей, однажды, на каком-то своем стотысячном образце, пришел в мистический ужас.

«Все напрасно! — внутренне возопил он. — Человечество идет ни тем путем!»

И предался антрополог Кобылко черному пьянству.

Он даже заложил в ломбард ради чарки свой любимый, чудесно сохранившийся, скелет индейского мальчугана.

Институт антропологии звонит Артему Васильевичу — он трубку не берет.

Жена его Нюрочка тарабанит в дверь, он даже не глянет.

И вот, однажды, господин Кобылко нашел себя в диком похмелье на кладбище, среди покосившихся крестов и полуистлевших венков.

«Эва, куда меня занесло! — содрогнулся Кобылко. — Гиблая моя душа».

И тут подле него, от заплесневелого креста, отделилась девушка в красном платье.

— Антрополог Кобылко, — мелодично произнесла она, — возьми меня в жены.

— Как звать-то тебя? — Кобылко стряхнул с себя какую-то дрянь.

— Алиса, — взмахнула огненно-рыжей челкой девушка.

Артем Васильевич подошел к барышне и тщательно исследовал ее череп.

— Умный череп, — изумился он. — Беру тебя в жены.

— Только обещай мне, Артемушка, никогда не отчаиваться, — попросила Алиса.

2.

Все хорошо!

Артем Васильевич ни капли алкогольного зелья в рот не берет, а в человечестве уже не сомневается.

— А что?! — иногда восклицал он. — Неплохое человечество. Пусть живет. Хлеб-кашу кушает!

Тут раздается звонок в дверь.

Давний приятель Кобылко, вице-спикер нижней палаты г-н Гринков, приводит трех кандидатов в Президенты РФ, и просит:

— Ощупай, Артем Васильевич, их черепушки. Скажи, у кого из них шансы предпочтительней.

Принялся кандидатам Кобылко черепа мять и становится все мрачнее и мрачнее.

У одного маленького лысого старика череп со всех сторон в шишках, да в надолбинах глупости, просто дрянь череп.

У другого, здоровяка-мальчишки, голова такая махонькая на саженых плечах, что не сразу ее и найдешь. А найдешь, примешься щупать — так кроме густых волос ничего не ощущается.

У третьего кандидата голова столь большая, что еле-еле в дверной проем прошла. А щупаешь ее — что твой студень. Студенистая черепушка!

«Все напрасно! — всколыхнулись в антропологе Кобылко прежние мрачные мысли. — Человечество ползет к жуткому финалу!»

— Ну, чего? — с надеждой спрашивает г-н Гринков у Кобылко.

— Ноль шансов! — крякает антрополог.

— Ты подумай!

Алиса муженьку знаки замолчать делает, а тот, знай, талдычит свое.

— Ровным счетом никаких!

— Ой, Артемушка! — зашипели незадачливые кандидаты в президенты.

Через пару деньков антрополог Кобылко был сослан в заполярный городишко Крайняя Щель на вечное поселение, без права переписки.

3.

И вот живет себе гражданин Кобылко в Крайней Щели, черепа эскимосов и нанайцев щупает. Однажды, зазвучали валдайские колокольчики собачьей упряжки и, отвернув олений полог, в юрту вошла Алиса.

Ударилась об пол, превратилась в рыжую лисицу.

Затем забросила себе гражданина Кобылко на спину, да и была такова из проклятого города.

Путь им Большая Медведица освещала.

Через полчасика они уже в Москве были, в своей квартире на проспекте Мира.

Шарахнулась тут лиса о паркетный пол и вновь прежней Алисой.

— Милая, да ты оборотень?! — воскликнул вечный переселенец Кобылко.

— Оборотень, — не стала отпираться супруга. — А сейчас иди к Президенту РФ. Он тебя кликал.

— Быть того не может.

— Президентом стал твой прежний дружок, Павел Гринков.

— Пашка в гору пошел! — не сдержался Кобылко.

— Только какой бы череп у него не оказался, — порекомендовала Алиса, — ты виду не подавай. О Крайней Щели помни!

4.

Пришел Артем Васильевич в Кремль, а там его уже Президент РФ ждет с распростертыми объятиями.

Расставили свои объятия и три тайных его советника — маленький старичок с некудышним черепом, здоровяк с зачаточной башкой, да квадратный человек со студенистой головушкой.

Тянутся они к Артемке своими властными пальцами, приветственно подмигивают.

Антрополог сразу же приступил к делу, стал президентский череп щупать.

Щупает и думает:

«Нету с таким черепушкой у отчизны будущего. Алес-капут!»

А у самого в ушах звон валдайских колокольчиков на собачьих упряжках, да нежный голосок Алисы:

— Худого не говори.

— Как?! — спрашивает Президент.

— Ну, что? — танками подступая к Артему Васильевичу, осведомляются три тайных советника.

— С такой головой о-го-го! — отвечает Кобылко.

— Что о-го-го? — мрачнеет президент.

— Горы можно свернуть! Не голова, конфетка!

Ох, и обрадовались тут все.

Стали его приветственно по спине бить, а Президент РФ сразу Указ написал, назначил г-на Кобылко главным кремлевским антропологом с двойным окладом и с тройным довольствием.

5.

Идет Артем Васильевич домой пригорюнившись.

«Как жить не по лжи?!» — спрашивает себя и ответа, увы, не находит.

А дома ему Алиса войлочные тапки подает и спрашивает:

— Что?!

— Погибла Россия! Поганый череп!

— А ты не тоскуй, — нежно обняла Алиса мужа. — Разве русаки черепом живут? Дурачок… Сердцем!

Капсула 5. Изгнание бесов из скульптора Зосимова

В разгар летней страды зодчий Зосимов приехал из Москвы в деревню Натухаевка, к своей матери.

А приехал он — изгонять бесов.

* * *

Рано утром Зосимов услышал стук в окошко с расшитой крестиками занавеской.

«Вот оно, началось», — с радостью и одновременно тревогой подумал Зосимов.

На пороге пред ним предстал белый как лунь дедушка, с холщовой котомкой через плечо.

— Тебе бесов, что ли изгонять? — лукаво ухмыльнулся старичок.

— Мне! — выдохнул Зосимов.

— Скотина в доме имеется?

— То есть?!

— В смысле индюков, рогатых бычков, глупых курей, — пояснил старец.

— Имеется! — воскликнул Зосимов. — Пойдемте!

Он провел дедушку на задний двор.

А надо заметить, что мать Зосимова, Анфиса Федоровна, довольно-таки разбогатела за последнее время.

Судите сами.

В роскошной навозной жиже валялся десяток-другой крутобоких и широкопятачковых хавроний.

На плетне сидело десятка три пестрых кур высокой яйценоскости.

За плетнем меланхолично шлялись и пощипывали «зеленку» три буренки с бычком.

Было еще кролики, южноафриканские крысы, годные на зимние шапки, перепела, дивно жирные индюки и т.д.

Дедушка по-лезгински щелкнул языком:

— Весьма и весьма!

— Ну-с, начнем, что ли? — перекрестился Зосимов.

Дед достал из холстяной котомки увесистую дубинку, видимо из столетнего дуба.

— Палка-то зачем?

— А вот узнаешь, сынок! — дедушка и изо всех сил тяпнул ею Зосимова по макушке.

— Ай-ай! Чего творишь, старче?!

Не успел Зосимов еще докричать, как из его груди, раздвинув ребра, выскочил лопоухенький зеленый чертенок.

— Не трогай нас, дедушка! — возопил окаяшка. — Нас все равно там пропасть!

— Ах, пропасть! — разгневался старикан. — Так изыди, сатана, сам в пропасть.

И тотчас чертенок буравчиком ввинтился в одну дремавшую в навозе свинку, и та, обуянная бесом, что было сил, понеслась к пропасти. (А надо вам сказать, что дом матери Зосимова располагался как раз на краю живописной пропасти, иначе говоря, на краю обрыва). Свинка на мгновение замерла у земляного разлома, а потом с прощальным визгом кинулась в бездну.

— Вот так-то… — удовлетворенно потер руки старикан.

Избавившись от дьяволенка Зосимов, почувствовал облегчение, правда, весьма незначительное.

— От одного беса избавились, а сколько же еще там их? — сощурился эскулап. — В чем же ты так грешен, сынок? Что ты успел натворить за свою короткую жизнь?

И Зосимов вспомнил ярко, как от вспышки магния, всю свою простую и такую ужасную жизнь.

— Я, дедушка, — сказал он, — ваял памятники лидерам кремлевской администрации.

— Свят-свят!

Старец вновь огрел Зосимова.

И тотчас из олигарха выпрыгнул угольно-черный черт средних размеров.

— Сгинь, сатана, — заорал дедушка.

Черт вихрем вкрутился в мирно разгуливавшего за забором бычка. А бычок, дико взмахнул хвостом, ринулся к обрыву.

Не прошло и часа, как в пропасть попрыгали все коровы, кролики, три десятка особоноских пестрых кур, тучные индюки и южноафриканские водяные крысы.

Теперь уже Зосимов ощутил значительное облегчение.

Старик от усталости тяжело дышал, дубинка его надломилась.

Волосы же на голове Зосимова сбились клоками, а лоб слегка посинел.

И тут появилась матушка Зосимова, Анфиса Федоровна.

Она появилась и взмахнула руками.

И еще бы не взмахивать! Двор абсолютно пуст, никакой живности, только запоздалая южноафриканская крыса неслась к обрыву, высоко закидывая задние ноги.

— Назад! — крикнула беглянке Анфиса Федоровна.

Увы, все напрасно…

Старец спрятал дубинку в котомку.

— Может еще разок? — попросил Зосимов, чувствуя внутри жжение от присутствия окаяшек.

— Живность кончилась... — нахмурился старец.

И тут, смачно хрюкнув, из навозной жижи поднялась самая мощная свиноматка, Машка. Совершенно ранее невидимая из-за этой жижи.

В мановение ока Зосимов выхватил из котомки дедушки волшебную дубину и, что было силы, огрел ею себя по голове.

И тут повалил целый сонм чертей. Больших и маленьких, черненьких и седых, с серьгой в ухе и с серьгой в носу.

— Сгинь, сатана! — затопал ногами ополоумевший дедушка.

Вся эта живность вихрем вкрутилась в Машку и та, безысходно хрюкнув, ринулась к обрыву, в коем и нашла свой последний приют.

Тут все упали в обморок.

Анфиса Федоровна упала потому, что ее остатняя скотинка безвозвратно погибла.

Зосимов упал потому, что слишком сильно хватил себя волшебной палочкой по голове.

А седой как лунь дедушка упал потому, что не выдержал зрелища, как его заветная дубинка разлетелась на мелкие щепки.

* * *

После вышеописанного события прошло три месяца.

Все бесы покинули скульптора Зосимова. Теперь он светел и тих.

А двор Анфисы Федоровны вовсе не оскудел. Ее сын, отставной зодчий Зосимов стал фермером и завел индюков, пестрых кур, свинок, быков и нутрий, т.е. южноамериканских крыс, мех коих годится для изготовления шапок.

Просветлела и мать Зосимова. Хотя об изгнании бесов из ее сына она вспоминала с мученической улыбкой.

Просветлел и седой как лунь дедушка. Он вырезал из крепкого дуба новую палку, а фермер Зосимов, в знак благодарности, покрыл ее чудными анималистическими узорами.

Капсула 6. Голубка

1.

Семён Парамонов спал на подоконнике.

Подоконник — славный, широкий и мраморный, ан все-таки подоконник, не кровать же.

Семён засыпал только на нем.

И парня можно понять.

Блестящий президентский имиджмейкер, он был уволен по сокращению штата почти в никуда.

С деньгами, жильем проблем, понятно, не было.

Хвала небесам!

Квартирища в пол-этажа сталинского домины, весьма кругленькие суммы на многочисленных сберкнижках и магнитных карточках, многое другое...

Это не главное.

Еще совсем недавно лакеи чуть ли не красную дорожку под его лаковыми штиблетами стелили, каждое словечко ловили на лету. Теперь же и дорожек не стелют, а на речи его никто ухом не ведёт.

Поэтому Сеня и засыпал только на подоконнике, с видом на Храм Нечаянная Радость.

И вот однажды, когда кремлевский отставник, весь в своих лютых обидах, дремал на своем спартанском ложе, в форточку впорхнула белая голубка. Приземлилась подле Сени, посмотрела на него морковными бусинками глаз. Ударилась о мрамор подоконника, предстала девушкой с русой косой до самого пола.

— Чего ты хочешь, мил человек? — мелодичным голосом вопросила.

2.

Уж месяц, как девушка-голубь, представившаяся Марией Крыловой, проживала у господина Парамонова, а тот всё никак не мог придумать заветное желание.

Чего только Маруся не предлагала для трудоустройства своего протеже.

Новые президентские выборы в России подгадать.

В пресс-секретари к самому папе Римскому назначить.

Или оранжевый хитон надеть, да в Тибет отправить. Там воздух чистый, вода ключевая, уважение граждан.

От всего Сеня нос воротит.

— Чего ж ты хочешь? — спрашивает голубица.

— В жены тебя взять, — гундосит Сеня.

— Я же ангел, — розовеет Маруся. — Нельзя нам. Тем более, побывка моя на землице заканчивается.

И — правда.

Через пару деньков Маша шарах о подоконник, обратилась белой голубкой, да и шасть в форточку, взвилась в небушко.

В этот же самый момент — звонок в Сенину дверь. Самый срочный курьер из Кремля с мажорной вестью.

Назначают опять Семена Парамонова центровым имиджмейкером президента.

Надел г-н Парамонов черный костюм с искрой, дорогущим галстуком шею затянул, да и вприпрыжку к Спасским воротам.

А там уж его, в дубовом зале, президент с распростертыми объятиями ждет. Молодой, подтянутый, на славу выбритый, одеколоном «Шипр» обрызганный.

3.

Опять стал Сеня имиджмейкером и отпустила его грусть-тоска.

С президентом шахматные гамбиты разыгрывает, с охранниками костяшками домино стучит, с президентской тещей мудреный пасьянс раскладывает.

А чего ему?

Зарплата — супер, довольствие — закачаешься.

Друзья самых высших слоев, сливки, так сказать, голубая кровь, хай-общество.

Чего тосковать-то?

Однако дура-тоска вновь запустила свои поганые коготки в сердце Сени.

Опять перебрался из кровати с лебяжьим пуховичком на подоконник.

Лежит, глупые звезды считает.

И вот одним утром, голубка в форточку скользнула. Ударилась о мрамор подоконника, обратилась Марусей, с косой до пола.

— Чуяла я боль твою, — сказала Маша. — Чего тебе надобно?

— Будь со мной, — бубнит Сеня.

— Хорошо, — ответила голубца, коснулась Сениной макушки нежными пальчиками.

4.

И обратился Парамонов в белоснежного голубя. Правда, с чуть потрепанным хвостом и надкрыльниками.

Жили они на подоконнике, беды не зная. Запаса зерна, орехов — прорва. Знай, грызут себе, щелкают, с утра до вечера.

А ночью тулятся друг к дружке, милуются.

Утречком для променада и отменного пищеварения в небо взлетают, в лазури покувыркаться, крылышки на солнце погреть.

Маруся уж собиралась потомство высиживать, как опять захандрил ее суженый.

Променады в небушко совершать отказывается, от гречихи с рисом клюв воротит.

— Али я тебя не мила? — насторожилась Маша.

— Мила, — бурчит тот.

— Али ты нашим будущим деткам, птенчикам не рад?

— Рад… Чего не рад-то?

Задумалась Маруся, а потом ткнула крылом в Сенин лоб, а сама с печальным криком в небо взвилась.

Сеня же из птицы вновь обратился в хомо сапиенса.

Чу?! Звонок в дверь.

Из Кремля депутатская группа «Опоссум России».

Оказывается, за время пребывания Сени в голубином естестве, его рейтинг фантастически вырос, и теперь опоссумы смело выдвигают его в президенты РФ.

Помолодел сразу Сеня, лет на двадцать, желваками весело заиграл, да и бегом с депутатами в Кремль.

5.

Стал г-н Парамонов вертикалью РФ.

Власть в своих руках сосредоточил фантастическую.

Сам президент США его побаивается, первым по телефону звонит, заискивающим голоском о чем-то американском просит.

Япония предлагает свои острова в состав Российской Федерации ввести.

Китайцы — китайскую стену дарят, к экватору свои северные границы оттягивают.

Все хорошо, только опять захандрил Семен Семенович.

Может о голубке вспомнил, или еще чего.

Только спит теперь исключительно на кремлевском подоконнике, с видом на Спасскую башню.

Да и не только спит, а и днем все время проводит, государевы Указы начитывает.

— Маша, Маша, — шепчут его государевы губы. — Где ты?!

Капсула 7. Натали

1.

Встретил я её на Преображенском рынке. Она бойко торговала китайскими босоножками. Орды возбужденных женщин толклись, примеряя на картонках дешевые изделия восточных братьев.

Я встал чуть в стороне и принялся любоваться ею.

В ней все было чудо! Бирюзовые глаза, коса до пояса, точеный подбородок, щиколотки (я их не видел, но догадывался, что они очень тонкие, как у породистого арабского скакуна), и черная, словно шпанская мушка, родинка на виске.

Я любовался бы кралей до закрытия рынка, но мне мешали беспокойные дети гор.

«Побэрегись! Да-арогу!» — поминутно орали они, толкая перед собой огромные тележки с раздутыми клетчатыми мешками.

— Идите в жопу! — пытался возражать я.

Московские кули лишь скалили золотые зубы и агрессивно темнели и без того загорелыми лицами.

Тогда я решился и подошел к обворожительной торговке.

— Как тебя зовут, милая?! — перекрикнул я горластых фемин.

Бирюзовые глаза красавицы заволоклись туманом.

— Натали! — произнесла она так тихо, что я еле расслышал.

— А я — Иван. Ваня!

— Красивое, древнее имя.

— Где мы увидимся?

— Приходите в полночь к Пушкину. На Страстном.

— Почему в полночь?

Девушка потупилась, и в это самое время какая-то толстая, усатая тетка, так саданула меня локтем в живот, что я скрючился, волчком отлетел в сторону.

2.

Дома, на Шереметьевской, я принялся лихорадочно готовиться к встрече.

Почистил немецкой пастой зубы с двух сторон, погладил брюки со штрипками, выщипнул парочку нахальных волосков из ноздрей.

Из зеркала на меня смотрел тридцатилетний ухарь с чуть вклинивающимися залысинами.

«Ничего! — твердил я себе. — Мы еще поживем… Еще докажем свое право на любовь!»

В полночь, я как штык, стоял у бронзового изваяния кудрявого поэта. На одном плече гениального дуэлянта, мрачно нахохлившись, сидела угольно-черная ворона, с недоумением наблюдая, как я шуршу золотыми листьями (стояла осень).

Натали всё не было.

«Неужели опять, как всегда, продинамят? — изумлялся я. — После этого я решительно начну презирать женский пол».

— Ваня! Ванютка! — серебристо прозвучал голосок моей кудесницы. — Заждался, бедный?!

— Опоздание на сорок минут и пятьдесят три секунды.

— Ой, ты не поверишь, не могла выйти из дома. Заел ключ в английском замке.

— Вот как! — смягчился я.

Натали продела в крендель моей мускулистой руки свою нежную лапку.

В жемчужном свете полной луны девушка предстала еще более обворожительной, чем на рынке. Огромные ее глаза, доверчиво распахнутые, с загнутыми мохнатыми ресницами, мерцали кошачьими искорками:

— Ваня, любишь ли ты Пушкина?

— Не особо, — замялся я. — Гробовщики... Русалки... Черти… Нечисть всякая!

— Ах, как жаль! — запечалилась девушка.

— Раньше я вообще читал одну Агнию Барто и Сергея Михалкова, — я попытался спасти свой покачнувшийся рейтинг. — Упорно развиваю свой вкус! Недавно с наслаждением прочитал «Остров сокровищ».

— Молчи! — Натали прохладной ладошкой закрыла мне рот. — Мы отправимся гулять на Патриаршие? Да?

3.

Патриаршие встретили нас оглушительной тишиной.

Скамейки с гнутыми спинками, стоящие по периметру пруда, завалены бронзовыми листьями.

По поверхности воды плясала, дробясь и подмигивая, лунная дорожка.

Я страстно обнял Натали, спина её оказалась худой и узкой, проступали ребрышки, жадно поцеловал в губы.

Знаете, я много за свою почти бесконечную тридцатилетнюю жизнь целовал разных фемин.

Губы одних напоминали лепестки роз. Других — плоды персика. Остальных — портвейн «777» и матерые папиросы «Беломорканал».

У моей Натали губы чуточку отдавали тиной и пресной водой. И были на удивление холодны.

Озноб пробежал по моему позвонку.

— Мне так хочется, чтобы ты полюбил Пушкина, — мелодично произнесла девушка, ловко освобождаясь из моих цепких объятий.

— Я его обязательно полюблю, — яростно прохрипел я. Меня начинала бить сексуальная лихорадка. Тело красотки на ощупь оказалось более упругим, чем можно было предположить. С такими милыми выпуклостями и заповедными впадинками.

Я алчно обхватил Натали.

— Пусти же, Ванютка! — почти жалобно вскрикнула девушка. — Сначала ты должен увидеть мой дом.

— Где же твой дом, дорогая?! — я громко щелкнул зубами, пребольно укусив свой язык.

— А вот где...

Натали через голову сняла, шитый украинскими крестиками, сарафан.

Под сарафаном ничего не было!

То есть, как это не было?! Было!

Молодое, сильное, ласковое тело, напоминающее своими изгибами арфу.

Изящная спина с узкой талией и слегка полноватые ягодицы.

«Да, в качестве топ модели она явно не годится, — молнией сверкнуло в моем мозгу. — Что ж, может быть, это и к лучшему.

Девушка, по-спортивному изогнувшись, прыгнула в пруд.

Луна фотографически зафиксировала в ночном воздухе взметнувшиеся светлячки брызг.

— Иди же ко мне, сладкий! — засмеялась Натали. — Али боишься?

— Да я на медведя с голыми руками хожу! — гордо воскликнул я и тут же покраснел от своего вранья. Косолапых я видел только в зоопарке, на Баррикадной.

— Ну, так иди же, дурачок!

— Я как-нибудь в другой раз. Как-то холодновато...

Натали нырнула, концентрические круги сошлись над ней.

Она не появлялась ровно сорок минут и пятьдесят пять секунд.

Я уже мысленно попрощался с божественной ныряльщицей. И — зря!

4.

Она вынырнула в центре водоема и бойким кролем поплыла ко мне. Легко запрыгнула на бетонный парапет, совершенно не смущаясь своего рыжеватого мыска внизу живота.

— Жаль, что ты со мной не поплыл. Вдвоем мы бы принесли больше, — сказала наяда и высыпала мне на колени горсть золотых монет. (А это были именно золотые монеты, я тут же их проверил на зуб). — Царской чеканки, — пояснила щедрая красавица. — Им цены нет.

Признаться вам, в последнее время дела мои не клеились. Работал, то сапожником, то водопроводчиком, то сторожил автостоянку. Какое чудесное преображение! Не нужно теперь думать о хлебе.

— Да кто же ты, Натали?! — с искренним восторгом воскликнул я.

— Русалка.

— Где же твой хвост?

Натали смущенно опустила русую голову:

— Я русалка-мутант. Без хвоста. Нравлюсь такая?

— Очень! — широко улыбнулся я, ссыпая полновесное злато себе за пазуху. — Только накинь сарафанчик-то. Чай, не лето!

— Русалки — хладнокровные, — не без потаенной горечи усмехнулась Натали. — Что нам...

5.

В следующее воскресенье мы с Натали будем справлять трехлетие нашей совместной жизни.

Деревянная свадьба!

Я убедил женушку оставить Преображенский рынок, ведь дно Патриарших буквально выстлано золотом.

Да! У нас родилась девочка! Нормальная, без хвоста! Мы ее назвали в честь меня — Ванессой.

Все к лучшему!

Я переквалифицировался в нумизматы. На дармовом золотишке моя карьера пошла резко вверх.

Мы купили за городом великолепный особняк в стиле ампир. Вокруг грибной лес (рыжики-опята), а сразу за домом небольшой, но глубокий пруд.

Натали ныряла в него, злато пока не нашла, зато накоротке сошлась с местными русалками.

Все бы ничего, да только Натали страшно ревнует меня к ним.

Смешно! Женщин с рыбьим хвостом я на дух не переношу.

Хотя некоторые из них, по пояс, очень даже ничего, славненькие.

Капсула 8. Ворон

1.

В день сорокалетия Шмакову не спалось.

Луна-сволочуга в своей полновесной фазе даже через густой тюль заливала комнату слепящим светом.

«Ну вот, приехали! — метался Петр на водоналивном матрасе. — Дожился до седой бороды. Ни жены! Ни детей! Шестисотый мерс и тот барахлит. Продюсер шоу-бизнеса! Звучит громко… А на самом деле — непостоянство, непредсказуемость, интриги коллег.

Шмаков выкинул с постели сильные, волосатые и довольно еще (на женский взгляд) дивные ноги:

— Нет, не могу!

Шмаков вывел из гаража автомобиль и на дикой скорости понесся по ночным улицам пустынной Москвы.

«Разобьюсь, значит, так тому и быть!» — гибельным восторгом ликовало сердце продюсера.

На третьем окружном кольце одна из радиальных дорог ответвлялась в сумрачный лес.

Шмаков вдруг ощутил оглушительную сонливость.

Через пару километров проселочная дорога сузилась, асфальт прервался, машина запрыгала по ямам и колдобинам.

Мерседес уперся в какой-то огромный, замшелый камень.

«Вот здесь посплю», — решил Шмаков.

Вышел из салона, размял плечи, ночной холодок тысячью иголок покалывал через диоровский пиджак.

Луна выскочила из слюдяного облачка и ярко осветила камень.

На нем что-то написано.

Шмаков надел золотые очки и наклонился к валуну, зашевелил губами:

«Потомственному гражданину Москвы, купцу первой гильдии Петру Петровичу Шмакову от безутешной вдовы Феклы Максимовны Шмаковой и пяти деток. Спи с миром, ненаглядный муж и отец».

Мороз пробежал по спинному хребту ночного туриста.

— Кррра! — увесисто брякнул где-то ворон.

— Ку-ку! Ку-ку! — с тупой методичностью закудахтала кукушка.

— Кукушка-кукушка, сколько мне жить? — пересохшим ртом спросил Петр Петрович.

Кукушка заглохла.

— Вот те на! — опешил Шмаков, кинулся к спасительному мерсу, дернул дверь, ее заклинило.

— Кррра! Кррра! — заорал чёртов ворон и, вылетев из кустов, опустился на плечо Шмакова.

— Пшел! Вон! — замахал руками продюсер.

Ворон забил крыльями, выпустил острые когти и… удержался.

— Ну, здррравствуй, Петррр Петрррович! — грассируя, произнесла птица.

Шмакова прислонился спиной к мерсу, обморочно сполз на мать сыру-землю.

2.

Очнулся Петр Петрович ранним солнечным утром.

Посвистывали синички.

Кисея тумана клочками плыла в можжевельнике.

Шмаков дернул дверь машины, она легко открылась.

В мерсе прохладно.

Петр Петрович завел двигатель, включил печку. Теплый воздух благодатно обдал ноги.

Шмаков оглянулся — ворона след простыл.

Надпись на валуне еле различима.

«От безутешной вдовы и деток»… — усмехнулся Петр.

Машина, вывернув на третье кольцо, рванула птицей.

Дома, как только Шмаков вставил ключ в скважину замка, ему кто-то открыл.

На пороге горделиво стояла седоватая дама с высокой прической. Густые брови незнакомки гневно свелись:

— Где ты шлялся, паразит? Я не спала всю ночь! Не спали детки! Карл всю ночь всё кар да кар!

Шмаков тряхнул головой, сгинь наваждение, вошел в пенаты.

Да, квартира оставалась, несомненно, его, только на зомбоящике, разинув клюв, сидел огромный ворон, внимательно пялясь на пришельца.

— Ну, вот, Карл, — обратилась седая тетка к ворону. — Так нализался супостат, жены не признает.

— У меня нет жены… — побагровел Петр. — Вон из моего дома! Самозванка!

— Иди, Петруша, проспись! — у женщины задрожали губы. — Меня не признал! Супругу, у алтаря нареченную!

— Кррра! — злорадно заорал ворон.

— Откуда эта птица?! — Шмаков до времени решил не спорить с психопаткой.

— Карлуша! Милый! — возопила страдалица. — Он и тебя, любимца своего, не признал. Может, ты и от деток наших откажешься.

— Каких еще деток?

— Они сейчас в летнем лагере! Совсем мозги пропил, ирод!

На шатких конечностях Шмаков добрел до турецкого дивана, рухнул на него дубовым поленом.

3.

Прошло две недели.

Жизнь Шмакова круто модифицировалась.

Теперь он приобрел семью, свою ли, чужую — не важно.

Ясно одно — его здесь, пока он трезв, боготворили.

Фекла Максимовна пекла украинские пирожки, варила свекольные борщи, жарила утей и кур. Во всех комнатах упоительно пахло доброй едой.

Приехавшие из лагеря детки, Гришутка, Машенька, Ксаночка, Ванечка и Зоя, на шаг не отходили от милого папы. Соскучились! То просят кроссворд отгадать, то научить бумажные кораблики мастерить или воздушного змея.

Ворон все норовил сесть на плечо Шмакова.

В шоу-бизнесе дела Петровича пошли на удивление славно.

Он организовал приезд в Москву весьма дорогостоящих американских женщин, дерущихся в грязи.

Наклевывался контракт с самим Стингом.

Смущало только одно обстоятельство.

А если он тогда ночью у валуна помер, а теперь живет какой-то причудливой жизнью.

Вечерами Петрович наливал себе рюмочку «Столичной», садился на пуфик к журнальному столику.

Оглушительно треща крыльями, к нему подлетал Карл.

— Накатишь? — спрашивал Шмаков.

— Кррра! — утвердительно орал ворон.

Шмаков наливал птице огненной воды в золотой наперсток.

Блаженно сощурив черный глаз, ворон вытягивал водку в один присест.

— Рыбкой угощайся! — Шмаков давал другану вяленую корюшку.

Ворон деликатно склевывал угощение, влюблено косясь на хозяина.

— Хоть бы ты мне объяснил, что происходит? — вопрошал Шмаков.

— Кррра! — орал ворон.

— Кря да кря! — передразнивал Шмаков. — Ты у валуна на чистом русском балакал.

Ворон, подобно чечеточнику, щелкал коготками лапок по стеклу журнального столика, глазки его, казалось, виновато мигали.

4.

В одну из полнолунных ночей Шмакову опять не спалось.

Он осторожно выбрался из атласной постели, чтобы не разбудить драгоценную Феклу и многочисленных деток (увы, никак не мог запомнить их имена).

На кухне, сидя на холодильнике «Урал», мирно дремал ворон.

Порыв ветра распахнул форточку, запахло осенней листвой, дождем.

...Мерс Шмакова птицей летел по безлюдным улицам.

Ага, так, вот это проселочное ответвление от третьего кольца.

Шмаков, почувствовав дрожь возбуждения в руках, решительно свернул.

Авто, как и в прошлый раз, запрыгало на выбоинах и колдобинах.

Стоп! Вот и валун, внушительный, замшелый.

Петр барсом кинулся к камню.

Луна щедро заливала валун призрачным светом.

Однако что это?! Надписи не было! Никакой!

Может быть, не тот камень?

Шмаков огляделся по сторонам.

Вот и осина сломленная ураганом. Вон мощный дуб с ершистым вороньим гнездом.

Петр Петрович встал на четвереньки, принялся щупать валун.

От дождя камень стал холодным, скользким, у подножия руку интимно пощекотал мох.

«Тот камень!» — внутренне возопил Шмаков.

Из гнезда на дубе вылетел огромный ворон, спикировал к проселочному гастролеру.

— Кррра! — хрипло заорала птица, опускаясь на плечо Шмакова.

— Ты? Карл?

— Здррравствуй, Петррр Петрррович!

— Ты же дома!

— Каррр! Организовывай шоу говорящих воронов. Мюзикл! С бродвейским, не поскупись, размахом! Семья-то большая. Семь ртов. Не считая меня. Делай бабки!

— Мама дорогая! — ополоумев, кинулся к мерсу креативный и теперь склонный к мистике Петя.

Капсула 9. Невеста Гришки Распутина

1.

Жить в обществе и быть от него свободным нельзя. Эту мысль остро осознавала собачница Елизавета Крючкова, благословляя то самое общество, кое позволило ей не только держать армаду четвероногих друзей, а еще на них круто подняться.

Каждое утро, обычно восхитительное и свежее, она выводила из своей квартиры на Таганке, из Николоямского переулка, целую свору собак.

У нее были доберманы пинчеры, бульдоги, полубульдоги, русские овчарки, немецкие овчарки, шотландские овчарки, монгольские овчарки, даже тривиальные моськи.

Песики резво рвались с поводка, то и дело, метя янтарной струйкой заборы, мусорные баки, кряжистые деревья, а иногда и движущиеся предметы, как-то велосипеды и автомобили.

Жизнь Елизаветы Крючковой удалась.

У нее было всё!

Квартира в престижном районе, резвые псы, исправно приносящие от случек и отелов крепкий доходец, прекрасный возраст — 23 года.

Не хватало лишь одного — мужа.

И не то, чтобы не было кандидатов. Были! Лизанька обладала весьма заманчивой наружностью, бабешечка что надо, да вот когда мужички попадали в ее уютную квартирку, то случались разные неприятности.

Да, что неприятности?!

Почти уголовщина!

Парочку претендентов на пост супруга Елизаветы Крючковой собачки попросту загрызли. Ну, скажем, не совсем загрызли, а крепко похватали. За икры и, прошу простить, за ягодицы.

Какому жениху это понравится? И какая после покусанных ягодиц высокая страсть?

2.

Выгуливая как-то своих собачек, сучек и кобельков, по пресловутой Таганке, Лиза увидала странное зрелище. Огромного роста мужчина, с черной курчавой бородой, отблескивающей проседью, с расчесанными бровями над пронзительными глазами, вел на поводке целую шоблу кошек.

Тут были и персы, и сибирские мохнатые, и египетские голые, конечно, сиамцы, а также кошки из породы «маркиз», да и просто дворовые пегие кошки с глумливо скалящимися усатыми мордами.

Собачки Елизаветы Крючковой, видя такое кошачье вавилонское столпотворение, заволновались и слегка зарычали.

Лиза крепко-накрепко держала поводок.

Тут чернобородый пришелец повернул к Лизаньке свое чело, да как гаркнет, как лязгнет золотыми зубами:

— Ату их, робя! Жива-а!

Стая кошек яростно кинулась на жалкий собачий выводок.

Песики затряслись от страха, завизжали и, вырвав ремешок из рук оторопевшей Елизаветы Крючковой, понеслись куда-то вверх к Андроникову монастырю.

Тут, будто знамение, малиновым звоном ударили колокола.

— Что вы наделали?! — сжимая маленькие, однако жилистые кулачки, подступила Лиза к таинственному незнакомцу.

— Позвольте представиться, — тот приподнял с лохматых и жестких кудрей теннисную шапочку с надписью «ЦСКА». — Григорий Распутин. Честь имею!

— Как?! — только и нашлась, что вопросить бедная Лиза.

3.

Четвероногие друзья Елизаветы Крючковой так и не нашлись. Барышня решила подать на осатанелого старца в муниципальный суд.

А что бы вы сделали?

Ведь ей был нанесен моральный и, что не менее важно, материальный ущерб.

— Лиза, голубка, одумайся, — отговаривали Крючкову дошлые подруги. — У этого мужлана с паранормальными способностями Государственная дума и Совет Федерации хлеб с ладони едят, в ногах рабски валяются. А сам министр юстиции ему эти самые ноги шампунем «Голубой ландыш» каждый вечер моет.

— Как хотите, — дрожащим голоском произносила Лиза, — а я все-таки подам в наш родной Таганский суд. Я верю в спасительную слепоту Немезиды.

— Ну-ну, — нукали ядовито прозорливые подруги. — Смотри, останешься и без квартиры, и без авто. За счастье будешь почитать ночевку на заплеванном Курском вокзале.

— А я к вам буду ходить, — отшучивалась Лиза. — В гости! На ночь!

Подруги, как по команде, замолкали и уже с подозрительностью, словно в первый раз, рассматривали Елизавету Крючкову, в недавнем прошлом удачливую собачницу, еще вчера крепко стоящую на своих статных и эротичных ножках.

4.

И вот в слякотную осень грянул день суда, как водится, беспощадного и, увы, несправедливого.

Подруги были правы — судьи буквально валялись в ногах у грозного старца.

Присяжные подносили ему огонек для прикуривания гаванских сигар. Прокурор бегал в ближайший магазин за крепким пивом «Три поросенка» для опохмелочки. Адвокат же с вытаращенными голубыми глазами, взяв на себя прокурорские полномочия, в пух и прах громил Елизавету Крючкову, требуя для нее, в лучшем случае, смертного приговора.

Пришел час оглашения высокого решения Таганского муниципального суда.

— Всем встать! — козлом проорал секретарь с фиолетовым чирьем на носу. — Суд идет!

Все (тут без вариантов) встали.

В зале, давно требующем капитального ремонта, повисла тягучая тишина.

— Учитывая величайшие заслуги Григория Распутина, — поэтическим речитативом изрекла председатель суда, женщина массивная, с агрессивно выдающимся бюстом шестого размера, — суд постановляет сослать Елизавету Крючкову, лицо без определенного рода занятия и места жительства, на вечное поселение в мордовскую деревню Кокуй. Постановление вступает в силу в зале суда и обжалованию не подлежит.

Лизанька вскрикнула и чуть не упала в обморок.

— Секундочку, — басом пророкотал Григорий Распутин. — Решение суда будет отменено при одном условии.

— И каком же?! — всполохнулась председатель суда.

— Если она выйдет за меня замуж, — паскудно усмехнулся старец.

— Ах, — всплеснула ручками Лизанька и теперь уж точно упала в обморок.

5.

И вот настал день свадьбы.

Грянули, как водится, басовые и дискантовые колокола.

Лиза под руку с лохматым в проседь Григорием Распутиным идет домой, уже в статусе законной хозяйки.

Им кто-то под ноги кидает незабудки и веточки вербы.

Лиза бредет сама не своя.

«Сегодня ночью убью его!» — думает она, обоняя зловонное дыхание старца.

Пришли в дом Распутина.

Жилище старца поразило Лизу своим царским размахом.

Золоченые стулья, мозаичные столы, турецкие диваны, каштановые резные буфеты.

Всё в изобилии!

Парочка бассейнов с подсветкой, с плещущимися там осетрами-севрюгами, вокруг же бюсты олигархов, близких друзей блудливого старца.

Откуда-то сверху льется медитативная и слегка синкопированная музыка.

С одного пуфика на другой перепархивают страусы, а зал то и дело пересекает золотой кенгуру в шерстяной шапочке с бубоном и надписью «ЦСКА-Чемпион».

— Ну что, по бокальчику «Советского игристого» и спатеньки?! — подмигнул Распутин.

Г-жа Крючкова, а ныне уже Распутина, душевно собралась, и не без достоинства наклонила русую голову.

За пазухой Лиза припрятала портативный, однако вполне достаточный для задуманного, булатный нож конверсионного завода «Серп и молот».

6.

Как только Григорий Распутин добрался до кровати, упал в нее, захрапел хмельным молодецким сном.

Лиза села подле своего суженого и стала его рассматривать.

Печать невероятных мук присутствовала на его волосатом челе.

Жесткая складка раздумий пролегла меж черных с проседью бровей.

В густой бороде запуталась бабочка капустница.

Девушка высвободила бабочку и неожиданно вспомнила из Пушкина: «Но я другому отдана и буду век ему верна!»

Лиза наклонилась и нежно поцеловала Гришутку.

Тут грянул гром!

Небо разодрали молнии!

Будто сам архангел Гавриил подул в золотую трубу.

Ливнем обрушился дождь, а когда умолк, на небе вспыхнули — одна! нет, две! три радуги!

Такого Лизанька Распутина, в девичестве Крючкова, еще никогда не видала.

Ан что это?!

В кровати перед Лизой лежал вовсе не глумливый, истекающий лютой похотью старец, а прелестный юноша с вьющимися русыми волосами и синими очами.

Пошатываясь от счастья, по-дружески оттолкнув налетевшего на нее кенгуру в вязаной шапочке с бубоном, Лиза вышла на балкон с колоннадой и молодыми лёгкими вобрала пропитанный озоном последождевой воздух.

7.

Вот уже пару-тройку лет чета Крючковых живет душа в душу.

Да-да, Гриша, чтобы в корне переломить жизнь, взял фамилию своей суженой.

Теперь от звука своей прежней фамилии — РАСПУТИН — он испуганно вздрагивает.

Кстати, к супругам вернулись убежавшие от них собачьи и кошачьи табунки.

Кисы и песики славно подружились и, беря пример с хозяев, живут, яко небесные голуби.

Все хорошо, одно плохо.

Ой, плохо!

Госдума и Совет Федераций наотрез теперь отказываются валяться в ногах Григория Крючкова.

Они обосновывают свой каприз юным возрастом старца с вьющимися волосами.

Лиза расстраивается и даже слегка похудела, что, впрочем, ей очень идёт.

А Григорий, напротив, остается незыблем, как гранитный утес, и говорит, что все это лишь дело времени, не таких через колено ломали, и скоро, не успеешь глазом моргнуть, вернется статус-кво. Ведь, сволочи поганые, с ладони хлеб ели.

Капсула 10. Фирма

1.

Бредил работой.

Найти работу и стать абсолютно счастливым.

И тут он, полунищий интеллигент и мечтатель, Григорий Рокотов увидел на столбе объявление: «Фирма ищет».

В предложении ошеломительная цифра.

«Сколько развелось кидал?!» — возмутился Гриша, но тотчас спохватился, в его холодильнике гуляет ветер, из пищевых продуктов лишь пачка сомнительных макарон.

На следующее утро Григорий Алексеевич умылся, побрился, наодеколонился «Шипром», да и бодренько поскакал в вышеозначенную фирму.

Отыскал огромное, приземистое и мрачноватое здание.

Долго мотался на лифтах и, чертыхаясь, путался в лабиринте бесконечных коридоров, отыскивая комнату № 15-345.

Спросить не у кого. Здание оказалось гулко пустым.

Наконец, нашел!

В офисном вертящемся кресле сидел маленький, лысый человечек, с золотыми очками на лбу.

— Наниматься? — спросил без симпатии.

— По объявлению, — потупился Рокотов.

— Документы!

Паучьими лапками долго листал Гришин паспорт, трудовую книжку, военный билет, диплом о высшем образовании.

— Берем!

— Как называется фирма?

— Без досужих вопросов! — человечек крутнулся на вертящемся кресле, резво вскочил на почти детские ножки, обутые в мокасины. Лодочкой протянул Грише свою лапку. — Позвольте представиться, Синяков. Старший менеджер по работе с персоналом.

— И что мне делать? — Гриша пожал холодные пальцы.

— Не гоните лошадей! — взвизгнул коротышка. — В свое время вас позовут и все объяснят. Трудовую оставляю у себя. Какое у нас сегодня число?

— Тринадцатое.

— Ну, и отличненько. Зарплату вам положим с сегодняшнего числа. А сейчас пройдите в комнату № 18-537.

Гриша сложил документы и, пошатываясь от смутных предчувствий, побрел в офис.

2.

В оном сидела на пуфике роскошная блондинка с распущенными по оголенным плечам волосами. Губы призывно сочились алой помадой.

Блондинка полировала коготки пилкой.

— Григорий Рокотов. Новый сотрудник, — отрапортовал Гриша.

Блондинка вспорхнула с пуфика, причем полы платьица с разрезом распахнулись, мелькнули стройные ноги.

— Лиза, — Незнакомка подставила Грише щеку. — Младший менеджер по работе с персоналом.

Странные порядки!

Гриша смущенно поцеловал надушенную щеку, а блондинка вдруг цепко его обняла и впилась ртом.

Надо отметить, что у Гриши семейная жизнь не заладилась, с женщиной он уж давно не был.

Лиза, меж тем, стремительным рывком расстегнула молнию платья и предстала нагой и прекрасной.

— Ну, возьми же меня, злодей! — с похрипыванием приказала.

3.

Через пару часов Гриша посетил комнаты №№ 15-305, 17-747, 18-500, 13-656.

Его встречали младшие менеджеры по работе с персоналом — Анжелика, Ольга, Светлана, Глафира.

Одна из них была китаянка, другая монголкой, третья украинкой, а четвертая, и вовсе, негритянкой.

«Что делается, а? — недоумевал Гриша. — И за это еще платят деньги?»

На следующее утро Григорий даже не смотрел на женщин. Пресытился.

Здание опять казалось гулко пустым.

«Григорий Рокотов, срочно пройдите в офис № 15-511» — объявил динамик.

В комнате никого не оказалось.

Даже никакой мебели.

Гриша хотел выйти, поискать для разъяснений паукообразного старшего менеджера Синякова, дверь же перед носом автоматически защелкнулась.

Становилось душно. Температура заметно поднялась. Казалось, из комнаты выкачивают воздух.

Гришу прошиб пот, жутко захотелось пить.

Что за шутки?

Григорий сорвал мокрую рубашку, стал яростно колошматить дверь.

Никто не отзывался.

Перед глазами расплывались ядовито-радужные круги.

Гриша приготовился к самому худшему.

Безуспешно стал вспоминать хотя бы плохенькую молитву.

Не вспомнил!

Лишь перекрестился судорожной рукой.

Ровно в 18.00 замок щелкнул и дверь открылась.

Григорий опрометью кинулся вон.

4.

Решил больше ни ногой в проклятую фирму.

Однако безденежье, почти голод, силком поволокли в контору.

На этот раз в фирме было столько народу, не протолкнуться.

На всех этажах гудело нечто вроде вечеринки или званого обеда.

Григория угощали поросенком, запеченным в антоновских яблоках, молоками осетра, тушканчиками горячего копчения, зернистой икрой, переливающейся в хрустальном блюде.

С голодухи Гриша набросился с волчьей алчностью.

К нему все время подходили улыбающиеся, хмельные люди. Чокались бокалами с французским шампанским, рюмочками с русской ядреной водкой.

Бочком подошел старший менеджер по работе с персоналом, г-н Синяков.

Гриша, обрадовался, хотел с пристрастием допросить о вчерашних издевательствах. Но был уже порядочно пьян, лишь качнулся на ногах и громко икнул.

Синяков шутливо погрозил указательным пальцем:

— А вы, батенька, грибочками закусывайте. Рыжиками!

— Понял! — выкатил остекленевшие глаза Гриша.

Ровно в 18.00 заиграла мелодичная музыка.

Выскочили шустрые, как насекомые, официанты.

Скатерти, со щелканьем в мускулистых руках лакеев, складывались пополам. Столы разом исчезли.

Синяков у гардероба надевал детское пальтецо.

В 18.03 Гриша оказался у ворот мрачноватого здания в полном одиночестве.

Хотя алкоголь еще кружил голову, тревога нарастала.

Куда он влип?

Бежать? Остаться?

5.

Грянул день зарплаты.

Святой день!

Гриша заштопал дырявые носки и, бодрым галопом, поскакал в фирму.

В коридоре он столкнулся с Лизой, менеджером по работе с персоналом.

— Привет, Казанове! — Лиза чмокнула Григория в губы.

Декольте ее платья позволяло почти полностью видеть ее голую и прекрасную грудь.

Не этим сейчас был взволнован Гриша.

— Какой там Казанова, Елизавета Максимовна?! Не до шуток! Мне бы деньги получить…

— Тогда пройдите к господину Синякову. Делов-то.

Григорий двинулся к комнате № 15-345, Лиза цепкими пальчиками схватила его за лацкан пиджака.

— А мне с тобой было хорошо! — запунцовела деваха. И хохотнула: — Земляне такие проказники! Страсть!

Не задумываясь о странных словах Елизаветы, Гриша метеоритом понесся к комнате, которая в его судьбе должна была стать золотой жилой.

То, что Григорий увидел в кабинете старшего менеджера по работе с персоналом, господина Синякова, повергло в ледяной ужас.

Синяков ловким движением открутил себе голову, смахнул носовым платком со щек пыль, сложил в походный рюкзачок.

Как не был поражен Григорий, деньги ему показались важнее.

— Мне бы зарплату… — пролепетал Гриша.

Безголовый коротышка быстро вынул из рюкзачка лысую и помертвевшую башку, привинтил к шее.

— Как это я забыл?! — плаксиво проблеял господин Синяков, нырнул под стол к заветному сейфу, защелкал замками.

— Вот! — Синяков положил перед Григорием три внушительных размеров стопки долларов. Сплошь сотки! — Довольны?

— Оч-чень!

— А нам пора в дорогу, — дернул уголками губ Синяков. — Соскучился я по Альфа-Барану.

— Счастливого пути! — промямлил Гриша и задом открыл дверь. И вдруг понял — без ответа на этот вопрос он не сможет уйти спокойно. — А зачем я вам был нужен, господин Синяков?

— Изучение психомоторики хомо сапиенса в паранормальных условиях.

— То есть…

— Мы хотели узнать, сможете ли вы существовать на нашей звезде.

— Ну и?

— Не годитесь.

— Зачем мы вам?..

— Альфа-Баран вымирает. Всего каких-то пара миллионов лет и накатит коллапс… Демографический.

Вдруг здание закачалось.

Из трещин в потолке посыпалась штукатурка.

Г-н Синяков открутил голову, утратил видимые очертания, вместе с рюкзачком превратился в фиолетовый дымок. Сгинул.

Секунда, и Гриша Рокотов оказался на пустыре, заросшим колючим репейником и лопухами.

Фирма, вместе со зданием, провалилась!

Григорий опасливо ощупал карманы.

Нет, деньги остались!

Потёр и понюхал сотки.

Баксы что надо!

Не мираж, не фикция…

По скромной прикидке, года на два хватит.

Насвистывая мажорную музыку из «Звездных войн», Григорий двинул к дому, теперь уже доверчиво присматриваясь к объявлениям о приеме на работу, расклеенных на фонарных столбах и глухих мрачных заборах.

Капсула 11. Ангел-хранитель

Вчера встретил Феликса Петрова на Тверской-Ямской и просто остолбенел от удивления. Вот он идет мимо «Палас отеля», пышные усы раздувает, соболья шуба широко распахнута, сапожки из крокодильей кожи по мостовой щелкают, а за ним бегут красавицы, одна другой лучше, в котиковых шапочках, горностаевых воротничках.

— Здравствуй, Феликс Петров, — обращаюсь я к приятелю, имитируя спокойствие. — Я, смотрю, ты на коне?!

Феликс Петров делает мне под козырек надушенной белой рукой и говорит:

— Поздравь меня, сегодня стал президентом североатлантической корпорации помощи русским тюленям.

— Во как, — поражаюсь я.

Да, и как тут не поражаться.

Еще, буквально, неделю назад я встречал Феликса Петрова здесь же, на Тверской-Ямской, и был он одет в драный бушлат, армейские сапоги, а за спиной горбился рыжий рюкзак.

— Феликс Петров, ты ли? — спрашивал я его.

— Я, — горестно отвечал он.

— Ты, я смотрю, не на коне? — продолжал я наш разговор.

— Какой там конь?! — горестно отвечал Феликс. — Маковой росинки уже два дня во рту не было. Вот решил сегодня газеты продавать. «Молнию»! Надо нам этих банкиров на фонарях вешать, паразитов! Заедают чужой век, сукины дети! Все у них — и деньги, и женщины. А я к женщине уже пару лет не прикасался.

— Уже пару лет! — изумленно восклицал я.

И вот теперь тот же Феликс Петров, окруженный веселой стайкой женщин, в шубе a la Шаляпин.

— А ничего особенного, — словно прочитав мои мысли, сказал Феликс Петров.

— Да, как же, ничего особенного? Да это просто мистика какая-то!

— Может, и мистика! — хитро прищуривался Феликс Петров. — Ты приходи ко мне в гости, я живу теперь на Лубянке, в новострое. Знаешь?

— Как же не знать! — отвечал я. — Самый богатый дом.

— Вот-вот, значит, туда и подходи.

Прихожу я на другой день к Феликсу Петрову на Лубянку и чувствую себя просто каким-то Ротшильдом. Швейцар в красном камзоле с золотым позументом с меня китайский пуховичок снимает, девушка длинноногая мне волосы каким-то елеем смазывает и зачесывает набок, пара здоровенных телохранителей вежливо меня кулаками в спину подталкивают.

— А, вот и он! — широко распахнув руки, поднялся с оттоманки Феликс Петров. — Бери гаванскую сигару! Наливай коньячок!

Закуриваю я сигару, наливаю армянский коньячок, а сердце просто отбойным молотком бьет в предчувствии жуткой тайны.

— Ну-ну, — подметил мое волнение Феликс Петров. — Тебе, я вижу, не терпится узнать причину моего фантастического финансового взлета.

— Не терпится, — не стал спорить я.

Феликс поднялся и указал на маленькую темную дверь, в углу комнаты.

— Пойдем, — пригласил меня.

Дверь скрипнула и пропустила нас в мрачное помещение, вроде чулана. Хозяин зажег керосиновую лампу. Она осветила ржавый велосипед на стене, детские санки с одним полозом, какой-то мешок с тряпьем.

В центре же чулана на стуле сидел крохотный человечек. Когда я подошел к нему поближе, увидел, что он крепко-накрепко привязан веревкой к стулу. Затворник дремал, опустив остренький подбородок на цыплячью грудь.

— Спит, паразит, — усмехнулся Феликс Петров.

Человечек проснулся и, заморгав голубыми глазками, прошептал:

— Пить!

— Ишь, пить ему подавай! — гневно удивился Феликс Петров. — Экий паразит!

— Кто же это такой? И зачем ты его здесь держишь? — спросил я.

— Раньше, — пояснил Феликс Петров, — вся моя жизнь зависела от него. Надеть нечего, жрать нечего — самое большое, что я могу, так это крикнуть ему в сердцах, мол, нет тебя, нет!.. А он мне всегда так ехидненько: «Как же нет? Вот он я, за твоей спиной!»

— Пить! — опять прошептал человечек.

Феликс Петров набулькал в алюминиевую кружку из трехлитровой банки воду и хотел, было влить ее человечку в рот.

— Я сам, — жалостливо попросил узник.

— Ну, хорошо, — улыбнулся Феликс Петров, — только не вздумай сбежать.

Феликс Петров развязал веревку. Человечек выпростал из-за спины два розовых крыла, взял ими алюминиевую кружку.

— Да быть того не может! — воскликнул я.

— Почему же не может! — захохотал Феликс Петров, и гулкое эхо отозвалось в мрачном чулане. — Мой ангел-хранитель, собственной персоной. Только, если раньше я полностью от него зависел, то теперь он от меня.

Ангел попил, вытер губы крылом и попросил:

— Есть!

— Ишь, жрать, курва, захотел! — восторженно подивился Феликс Петров. И улыбнулся: — Хорошо, получишь свой пай, ты только, знаешь что, сегодня Мадонну пришли, актрису и певичку, из Америки. Я хочу от нее детей иметь, наследников.

— Ладно, — прошептал ангел.

— А пока, жди, — сказал Феликс Петров и крепко прикрутил ангела-хранителя к стулу. — Приедет певичка, тогда и пожрешь.

Ангел закрыл веки и опустил маленькую детскую голову на грудь.

— Пошли, — позвал меня Феликс Петров. — Нечего на него глазеть, еще возгордится от лишнего внимания.

Когда два телохранителя вежливо подталкивали меня кулаками в спину к выходу, а лакей в красном камзоле с золотым позументом держал наготове мой китайский пуховичок, я сказал Феликсу Петрову:

— Может, отпустишь его?

— Да?! — засмеялся хозяин. — Чтобы опять газетенкой «Молния» торговать? Гляжу, ты шутник, братец!

Я покинул чертоги Феликса Петрова в смущении.

Вдруг сквозь пуховик что-то горячей влагой окатило меня.

Я оглянулся и впервые увидел на плече своего ангела-хранителя.

Он плакал как ребенок.

«Развязать шнурки ботинок! Скрутить ангела!» — пронеслось в мозгу.

Но я отогнал постыдную мысль:

«Лучше буду находить пропитание продажей газетенки «Молния»!

— Спасибо! — услышал за спиной.

Я посмотрел на ангела, он вытирал заплаканное детское лицо розовым крылом.

— Не за что, — буркнул я и, широко размахивая руками, зашагал к Новым Черемушкам.

Капсула 12. Шаровая молния

1.

На Москву обрушилась внезапная напасть. Среди ночи, с запада, со свистом прилетала огнедышащая шаровая молния.

И что удивительно, разила только офисы крутых бизнесменов, не трогая человеческую ерунду и прочую шушеру. Причем, как выяснили потом доблестные телеищейки, все эти тузы были замешены в скандальных криминальных делишках.

Сто ночей молния посещала Златоглавую. Сто дотла разоренных офисов.

Семен Борода, матерый торговец ливерной колбасой, не спал уже несколько суток и довел себя до психопатического истощения.

Его жена, томноокая красавица Елизавета Максимовна, поила Сеню валерьянкой и пустырником, давала мощнейшее американское снотворное — все напрасно.

— Чего боишься? — взмолилась Лиза, когда глубокой ночью Сеня от скуки врубил телевизор. — Ты же чистый! Ни одного греха!

— Ага! Как, блин, ангел!— Семен, щеголяя семейными трусами в горошек, стремительно забегал по спальне. — Требуха с душком. Цех полон крыс. Рабочие не получают зарплату. А я — Серафим, с золотыми крылышками…

— Ну, так бери добрую требуху, — посоветовала супруга. — Выгони крыс. Дай людям, мать твою так, бабки.

— И торговать в убыток? — белугой взвыл Сеня.

— Тогда готовься к визиту молнии.

— Молчи, женщина! — хлопнул себя по лысине Семен. — Однако… Лучше в убыток, чем на Ваганьково.

2.

Власти города всполошились. Всерьез задумались, как защитить элитных сограждан, пусть и с подмоченной репутацией, от слепой стихии.

За советом обратились к высоколобым ученым.

Те — стопорите все экологически вредные производства.

Скрипя зубами, остановили.

Не пособляет!

Шаровая молния продолжала навещать с угнетающей регулярностью.

Тогда кинулись к продвинутым военным спецам.

Те мигом развернули мощнейшую систему ПВО.

При появлении солнечного, разбрызгивающего искры, шара, обстреливали его из тысячи орудий.

Безрезультатно!

Шар, бестия, уходил от самых метких ударов.

Тогда власти схватились за соломинку. А что делать? Обратились к колдунам и магам. Белым и черным. Пусть хоть в крапинку… Спасите! Не побрезговали даже оголтелыми шаманами…

Что только не делали инфернальщики!

И бросали в сторону запада комья кладбищенской земли. И варили живьем черного кота в армейском чане. И вызывали, как скорую помощь, дух самого Иоанна Грозного.

Всё впустую…

Даже хуже!

Каждую ночь теперь стало появляться три шаровые молнии.

Жутко.

Правительство подумывало, как в военное лихолетье, со всем скарбом перебраться в Екатеринбург.

Всполошились даже в Китае!

Прислали в презент дюжину истребителей-невидимок, чтобы избавиться от огненных гастролеров.

Истребители бороздили небо. Правительство собирало нехитрый скарб. А ближе к ночи запад озарялся золотистым, ликующим светом.

3.

Семен Борода сдержал слово.

Стал затовариваться только свежайшей требухой. Выгнал из цехов ополоумевших крыс. Выплатил труженикам зарплату и даже, скрипя зубами, премиальные.

Пару ночей спал нормально.

А потом осенило, сейчас он ведет себя, как святой. Однако раньше! Всю жизнь! Все на обмане, жульничестве, хамстве, откатах…

Нет ему прощения! Нет!

Скоро небесный каратель завернет именно к нему.

С горя Семен запил.

И не просто, по-черному.

Поил всех и на заводе

О производстве ливера там скоро забыли.

Жена Сенина, Лиза, трухнула, гибнет супруг. А у них скоро серебряная свадьба!

Кинулась Елизавета в церковь. Взяла святой водицы. Окропила брачное ложе, все стены в квартире.

И — чудо — Сеня завязал.

Тихий стал, что белый мышонок.

Пьет только кефир да березовый сок.

И спал замечательно.

— Чего, Сенечка, — как-то робко спросила Лиза, — теперь не боишься молнию?

— А хоть бы и прилетела… — подмигнул Семен. — Двум смертям не бывать!

4.

Правительство РФ собралось на срочное совещание.

Было решено обратиться к коррупционерам с просьбой воздержаться от мошенничества и прочих непотребств. А то ведь небесный киллер скосит бизнес-братию начисто.

Олигархи кивали.

Пару раз шаровая молния еще наведывалась. А потом — тишина, точно отрезало.

И вот что удивительно! Западные воротила, заметив честные правила игры в России, стали инвестировать бешеные гроши.

Ах, как тут все поднялось, заколосилось!

На порядок поднялись зарплаты простых тружеников. О задержках теперь вспоминали, как о глупой байке. Началось повальное понижение цен на ЖКХ и на все товары. Учителя и врачи стали разъезжать на меринах последних моделей. Даже спорт поднялся с колен. Русские триумфально выиграли чемпионат мира по японским шашкам.

И у Сени Бороды дела налаживались. Ливер шел влет. Срочно запустили линию с краковской колбаской. Это мясное изделие на ближайшей Парижской выставке заняло триумфальное место.

Семен поправился, подернулся жирком. Словно помолодела его супруга, Елизавета Максимовна.

— Ну, сколько наше купечество еще продержится, — ковыряя спичкой в зубах, после знатного обеда, спросил Сеня.

— Жить захотят, продержаться, — сказала Лиза.

— Жди срыва! Найдется одна поганка, коя взалкает всё взбаламутить.

— Зачем?

— Для куража!

— Не может быть!

— А вот увидишь…

Семен оказался пророком.

До сих пор неизвестно, кто из братии первым сорвался.

И пошло, поехало.

Жулик на жулике, хам на хаме.

Такого разграбления России еще не бывало.

Инвестиции с Запада, как отсекло.

Производство затрясло, заколдобило.

Страну заполнили шайки лихих людей и агрессивных бомжей. По ночам на улицах жгли костры, пили из горла паленую водку.

Тоска и отчаяние. Хаос и разруха. Мерзость запустения.

И ведь, что странно — молния не прилетала.

5.

Сенино производство ливера почти встало.

Колбасу приходилось продавать себе в убыток. Денег у сограждан мизер.

Сеня опять хотел с горя запить, ан взглянул в несчастные глаза своей жены, Лизаньки, передумал.

Сворачивая производство, Семен все большее успокоение находил в церковных книгах.

Стал строго соблюдать обряды, постился, ходил на всенощные службы, исповедовался и причащался.

Жизнь наполнилась тихим и внятным смыслом.

— А ты знаешь, — как-то сказал Сеня жене, — я даже жалею, что молния не шарахнула по моей фабрике.

— Шутишь? — скосила на него глаза Лиза.

— Я заслужил!

Лиза смахнула слезу:

— Иди ко мне, дурачок! Дай поцелую!

6.

В полночь московский запад засиял несказанно прекрасным, золотистым светом.

Молния шарахнула в небоскреб «Транснефти», фирмы нажившейся на трудовой копейке простых русаков.

Страна воспряла!

Значит, еще не все потеряно!

Бизнесмены, лязгая от страха зубами, подписали в срочном порядке хартию честности.

Однако огненный шар продолжал прилетать каждую ночь.

Это уже никого не пугало. Попривыкли. Именно в визитах молнии стали видеть надежду на будущее.

День первого визита молнии правительство объявило национальным праздником.

В один из таких святых дней, за столом сидели Семен и Лиза.

Сеня поднял рюмку с березовым соком:

— За возрождение России, жена!

Елизавета с удовольствием чокнулась:

— За шаровую молнию!

Капсула 13. Жестокие игры

1.

Нестор Кутько, бизнесмен, красавец, ловелас, до тошноты пресытился столичной жизнью.

Ну, съешь еще одно ведро паюсной черной икры… Ну, заарканишь и дотащишь до постели еще одну топ-модельку… Ну, прикупишь еще одну виллу на Канарах…

Суета и тлен. Умственный морок!

А хочется жить в полный накал. Если любить, так до безумия. Драться, так до смерти. Держать свою судьбу за хвост так, чтобы кровь выступала из-под ногтей.

Как-то в «желтой» газетенке Нестор прочитал объявление агентства «Отчаянный спурт». Оно набирало кандидатов на съемки новейшей модификации телешоу «Последний герой».

Нестор ринулся по указанному адресу, ответил на все тесты, пробежал зачетную стометровку, крутанул «солнце» на турнике, дал измерить себе артериальное давление и глазное дно, мозговые, мать их, импульсы.

Был принят.

Его пригласили подписать контракт. В случае выигрыша, он получал $100.000. В случае проигрыша — ничего.

Нестор лишь усмехнулся. Деньги его не интересовали в принципе.

Зацепил лишь один пунктик контракта. «Остановить шоу может только смерть героя».

— Это шутка, да? — хохотнул Нестор.

— Нет, всерьез! — перекинула длинную ногу девица, младший менеджер по контрактам. — Наше ноу-хау!

— Забавно! — подмигнул Нестор. — Можно подробней?

— Вас забросят в глубинку.

— Давно не был в деревне. Отлично!

— Вы должны прийти в Москву.

— Может, оговорились. Приехать?

— Я не оговорилась. Впрочем, как у вас получится.

— И всё?

— Нет. Вы не будите видеть снимающие камеры. Съемка производится из космоса. Со спутника «Прогресс».

— Замечательно? Ну, я пошел?

— И последнее. Перед стартом вам сделают инъекции.

— Зачем?

— Чтобы вам не мешала память.

— Ха! Чао, крошка!

2.

До старта оставалось три дня. Нестор решил от души оттянуться.

Сходил в мраморные Селезневские бани. Попил баварского пивка. Гульнул напропалую с парочкой роскошных блондинок из агентства «Red Star».

И почувствовал — готов.

В день начала шоу к его особняку подъехал микроавтобус.

Из него выпрыгнули, похожие на санитаров, люди в униформе.

Погода стояла февральская. Снежная. Утопая по колено в сугробах, гости подошли к двери.

Широко улыбаясь, Нестор, не тревожа слуг, сам распахнул им.

— Нестор Иванович Кутько? — спросил старичок с фиолетовым чирьем на щеке.

— Он самый!

— Распишитесь.

Женщина на слоновых ногах шагнула к нему, протянула лист гербовой бумаги.

— Что это?

— Согласие на инъекцию.

— Так я же подписывал?

— Нужно повторить… Чтобы избежать недоразумений.

Нестор витиевато подмахнул.

Женщина бережно убрала бумагу в роскошную, с золотым тиснением, папку.

Потом его попросили поудобней сесть в кресло.

Старичок прыснул шприцом в потолок.

Это последнее, что Нестор помнил…

3.

Он обнаружил себя на железнодорожных путях в кедровом, таежном лесу.

Ярко светила луна.

Нешуточный мороз продирал по коже.

Нестор окинул себя взглядом и обморочная волна ужаса окатила его.

На нем были лишь вельветовые рубашка и брюки. Ноги в бальных лаковых туфлях на тоненькой подошве.

И куда в таком виде?

В Москву!

Но где она?

Нестор со стоном глянул на ясное небо.

Хорошо, что в школе он на совесть зубрил астрономию.

Нестор сориентировался по звездам. Повернулся на сто восемьдесят градусов. Зашагал к Златоглавой.

Через сотню шагов догадался ощупать карманы. Ни документов, ни денег.

Господин Кутько взвыл и побежал почти рысью.

Часа через четыре полностью выдохся.

Подбадривал только по-утреннему заалевший восток.

Днем, чай, полегче!

Дико захотелось пить.

Нестор хватанул пригоршню грязного, с дорожным мазутом, снега. С жадностью съел.

Теперь бы перекусить чего…

Кутько повернулся к лесу, близоруко прищурился.

Ни одной живой твари!

Вспомнил, как летчик Мересьев в подобной ситуации позавтракал ёжиком.

Нестор жадно огляделся по сторонам.

Ежиков не было!

Только в глубине мачтовых кедровых стволов фосфорически блеснула пара глаз.

Кажется, волчья…

Нестор закусил губу и побежал.

4.

Так он шел трое суток.

В кромешном одиночестве.

Лишь шпалы, заиндевелые рельсы, промельк волчьих глаз в лесу, звезды, солнце, опять постылая луна…

Нестор полностью износился.

У левой лаковой штиблеты оторвалась подошва.

Брюки и рубашка от частых падений превратились в нищенские лохмотья, которые и рубищем-то не назовешь.

Ко всем бедам, Нестор капитально промерз.

Он гулко кашлял и сморкался.

Однако пока рельсы и шпалы были под ногами, грела надежда.

Вдруг железнодорожное полотно оборвалось тупиком.

На бурых досках вкривь и вкось было начертано масляной краской «Промежуточный финиш».

У Нестора Ивановича подкосились ноженьки, головой грянул в сугроб.

5.

Очнулся от дикой жары.

Нестор с изумлением нашел себя распластанным на океанском песке.

Шумели кипучие волны.

Мимо его носа деловито прополз, растопырив клешни, краб.

Нестор сел.

На нем новенькая сетчатая ковбойка цвета хаки с множеством карманов, шорты, а на ногах отличные кожаные сандалеты.

Нестор медленно встал. Отряхнул песок.

От голода сводило живот.

Двинул к пальмовому перелеску и обомлел.

На ветвях громоздились кокосы, гроздья бананов. К тому же спотыкался он о какие-то кусты. Приглядевшись, обнаружил, что это ананасы.

Рай! Чудное видение!

Нет — реальность…

Прежде всего Нестор разбил о валун огромный кокосовый орех и напился молочка.

Потом от души намял ананасов и бананов.

Жизнь казалась прекрасной, да тут вспомнилось кто он такой, в какую сатанинское игрище позволил втянуть себя.

Пробежался по карманам.

Пусто!

Лишь в заднем лежал моток голубой лески с золотым крючком.

Позаботились, гады!

Нестор вознес кулак и погрозил невидимому соглядатаю.

6.

За несколько дней Нестор обошел весь подарок судьбы.

Да, это был остров.

И как он отсюда попадет в город на Семи Холмах?

Вплавь?

Если соорудить плот?!

И Нестор принялся мастерить первый в своей жизни корабль.

Пальмовые стволы поваленные, видимо, ураганом он связывал на морской узел крепкими лианами.

Плот вышел на загляденье.

И настроение пошло вверх.

Ничего, пробьемся!

Отъевшись овощами-фруктами да свежайшей рыбкой, Нестор округлился и порозовел. Мышцы его наполнились кипучей силой.

Теперь отправиться в путешествие на плоту он не боялся.

В случае чего, телевизионщики выручат. Спасли же они его в железнодорожном тупике…

Навернув огромную, печеную на углях, рыбину, запив кокосовым молочком, Нестор решил завтра поутру отправиться в путь.

На следующий день, отлично выспавшись, Кутько бодро потащил плот к бирюзовой воде.

И тут из чащи выпрыгнул лев.

Какой этот зверюга!

Старый и уродливый. Грива, сбитая клочьями. Кончик хвоста был почти лыс.

Нестор поднял сучковатую крепкую палку и приготовился к битве.

Лев, лениво рыкнув, пошел на него.

Желтые глаза зло мерцали.

— Погибать, так с музыкой! — крикнул Нестор и сам кинулся на хищника. Хрястнул его по голове.

Зверюга, по-кошачьи взвизгнул, отпрянул и тотчас бросился на Нестора, свалив его ударом лап в грудь.

Последнее, что господин Кутько помнил, это раззявленная, истекающая слюной, пасть людоеда.

7.

Очнулся на галере.

Запястья стальными наручниками прикованы к веслам.

Он один из двадцати страдальцев.

Меж рядами ходит лысый пузан и щелкает кнутом.

Надсмотрщик подошел к Нестору, поднял кнут и с потягом полоснул по спине Кутько.

Отставной олигарх налег на весла.

Ах, какая была прежняя жизнь!

Престижный бизнес. Прорва денег. Обильная еда. Стильная одежда. Богатая квартира. Джакузи. «Ауди» последней модели. А девочки? Блондинки, брюнетки, рыженькие!

Чего ему, дураку, не хватало?

Зачем он участвует в этом садистском спектакле?

Надсмотрщик опять подошел к Кутько.

Бизнесмен сжался, но пузатый лишь зорко глянул ему в глаза и что-то гортанно крикнул по направлению к кают-компании.

Деревянная дверь распахнулась. Из нее вышли знакомые до боли — старичок со шприцем и женщина на слоновых ногах.

— Вторая инъекция! — сказал старичок, приблизившись к Нестору.

— Я давал разрешение только на одну инъекцию.

— Пора, батенька! — медово оскалилась медсестра.

Иголка вонзилась в вену почти без боли.

8.

Он опять на железнодорожных путях.

Лежал навзничь, лицом в сугроб.

Встал, повел плечами, застонал.

На нем были бальные туфли, вельветовые брюки и рубашка.

Стояла, глаз выколи, ночь.

Сек мерзлый снег.

Игра закончена… Он лузер!

Нестор сел на рельс, внезапно для себя перекрестился.

Будь что будет!

Вскочил, упрямо зашагал по шпалам. Впереди, сквозь снежное марево, замаячили высокие огоньки.

Космический соглядатай «Прогресс»? Оттуда, кажется, его пеленгуют.

Нет, что-то другое!

Нестор сжевал пригоршню снега, протер заледеневшей рукой лицо.

Вгляделся, что есть силы…

Останкинская башня.

Она!

Заскулив от восторга, ринулся к родным огонькам.

Капсула 14. Батькин перстень

1.

Телепродюсер Виктор Жевило затосковал.

Фортуна повернулась к нему филейным местом.

Какой проект ни изобретет, в какое детище денежки ни ахнет, всё выходит сырым, вялым и занимает последние строчки рейтинга.

А с одной передачкой так и горе вышло.

Главное, идея-то дивная!

Куклы превращаются в настоящих животных из уголка Дурова. Они рассказывают Малышу замечательную сказку. А Малыш под такую сказку замечательно кушает. «Чудо-завтрак» называется…

Всё было приготовлено.

Профинансирована самая большая студия в Останкино. Подобран из тысяч кандидатур Малыш. Подписан договор с элитными дрессировщиками. Заказана модному композитору дорогостоящая музыкальная заставка. Песенку должна была спеть сама Алла Пугачева.

Всё рухнуло, когда на канале-конкуренте вышла точно такая же передача, с таким же названием.

Виктор кинулся к биг боссу.

Отлуп.

Тогда — в суд.

А ему адвокат противника, мол, не рыпайся, парень, идея-то носилась в воздухе.

То, что в Останкино безбожно воруют — известно всем.

Противно, когда ворюга с глумливой улыбочкой обедает за одним столом.

Витя отыскал лихого человека.

Им оказался продюсер Василий Озорников.

Пришел Виктор в отделанный дубом кабинет, спрашивает:

— Что же ты, Вася? Спёр?

— Не удержался… — усмехается змееныш.

— Признаешь факт воровства?

— А то!

— Хотя бы извинился.

— Ну, извини…

Ушел от Озорникова пришибленным.

Явился домой, а там приключение.

Теща из Махачкалы приперлась. Со всем скарбом. Хочет остатки своих золотых деньков провести в Москве.

А тещеньку Витя ненавидел люто.

Не только из-за голливудских вставных челюстей.

Дура дурой, а ссорит его с женой мастерски.

И за какие такие грехи испытания?

— Сынок, принеси мне из ванны вставные зубки! — прошамкала теща.

Витя поплелся в ванную, а сам глянул мимоходом в окошко девятого этажа. Может, сигануть в оное? Все проблемы снимутся разом.

Раздумал…

Принес челюсть и видит, теща какие-то мудреные газетки читает. «Третий глаз», «Исправление кармы», «Зигзаг удачи».

Витя попросил для развлечения одно из инфернальных изданий и удалился в опочивальню.

2.

Одно объявление сразу привлекло внимание:

«Г-жа Успенская Любовь Ибрагимовна. Накажу обидчиков. Расценки высокие».

А вдруг?!

Витя тотчас набрал номер, договорился о встрече.

Офис карающей Любы располагался на Таганке, на Факельной улочке.

Госпожа занимала целый этаж высотки.

Очередь внушительная.

В роскошных кожаных креслах сидели разные люди, от безусых мальчишек до орденоносных генералов.

Виктор был принят первым.

Успенская его посчитала самым солидным клиентом.

В кабинете Любы свет был приглушен, а по столам и диванам прыгал черный, замечательно жирный, котяра.

Сама госпожа, скромно поджав ноги, сидела на низеньком турецком пуфике.

Высокая, средних лет, цыганского типа. Почти красавица. Лишь огромные мрачные глаза ее немного портили.

— Ну, рассказывайте!

Витя поведал все без утайки.

— Отец ваш помер когда? — спросила Люба внезапно.

Виктор вздрогнул. Откуда она могла знать о смерти отца?

— Месяц назад.

— Наследство оставил?

Виктор повёл губой:

— Какое там наследство? Заурядный старик… Ведро таблеток, больничные листы, рецепты…

— Еще! Вспоминайте!

— Да… Еще перстень. Из дутого золота. Кажется, турецкий…

— Вот! Он-то нам и нужен.

— Бред!

— Молчите! Наденьте его на безымянный палец левой руки и никогда не снимайте. А когда встретите обидчика, слегка потрите большим пальцем и прошепчите: «Все напасти на твою голову!»

— И что?

— Увидите.

Похоже, он крепко вошел в роль лоха.

И здесь его кинули!

3.

Но колечко все-таки отыскал и напялил.

Чем чёрт не шутит?!

При встрече в останкинском коридоре с Василием Озорниковым, кивнул и слегка потер колечко, прошептав: «Все напасти на твою голову!»

Вася остановился, судорожно вздрогнул, завертелся волчком и превратился в навозную муху.

— Ах, ты! — воскликнул Витя. Никогда он еще так выгодно не вкладывал денежки.

А в Останкино переполох. Пропал генпродюсер многих проектов, Василий Степанович Озорников!

После нескольких сочувственных фраз, стали предполагать самое лихое. Вспомнили его узкоглазую любовницу из тайского массажного кабинета. Оживили в памяти Васин пьяный загул в Париже, когда он малую (хотел и большую!) нужду справил с Эйфелевой башни.

После недельного отсутствия Озорникова, делегаты от канала-конкурента кинулись в ноги к Вите Жевило. Попросили, как идейного отца, продюссировать «Чудо-завтрак».

Виктор метнулся к своему руководству. Что делать?

А ему — вперед, брат! Нам свои люди на враждебном стане, ох, как надобны.

4.

Проверил Витя колечко и дома.

Когда теща в очередной раз послала его в ванную за вставными клыками, Витя потер перстенек.

Тещенька, многоуважаемая Прасковья Алексеевна, вздрогнула, скосила очи, закрутилась волчком, обернулась ёжиком.

Витя положил колючий шарик в коробку из-под пылесоса. Плеснул в мисочку молока.

Усмехнулся:

— Теперь, Прасковья Алексеевна, вставная челюсть вам не понадобится! Хлебайте молочко, на здоровье!

Пришла жена, сразу в крик, где мама?

Умотала обратно в Махачкалу. Ей Москва опротивела. Захотелось пожить в мудром уединении.

— Откуда ёжик?

— Оставила о себе на память.

В краткие сроки Виктор Жевило расправился со всеми обидчиками.

Одного банкира, отказавшему ему в спонсорской помощи, превратил в мерзкую пупырчатую жабу. Хамоватого служителя бензозаправки трансформировал в вонючку скунса. Секретаршу из Останкино, отказавшую ему в интимной услуге, сделал бабочкой-капустницей.

Счастливое наступило время.

С кольцом-то!

Виктор теперь даже радовался, когда кто-то ему делал гадость.

Возмездие наступало мгновенно!

И сразу одним членом фауны на земле становилось больше.

И ведь все живы…

Совесть Виктора Жевило была кристально чиста.

От внутренней гармонии он даже подернулся жирком.

5.

Враги были перекованы в животных.

Наступила скука.

От легкого приступа меланхолии Витя даже свою поднадоевшую жену превратил в лопоухого кролика.

Стали жить новым составом: Виктор Яковлевич, теща-ёжик, жена-кролик.

Меж тем, денежки за «Чудо-завтрак» текли рекой.

Со скоростью микробов плодились и новые передачи.

И занимали нехилые строчки рейтингов.

А вот удовлетворения не было.

Смотался в Голливуд. Заарканил для своего сериала заокеанских звезд первой величины.

В рекордные сроки снял фильм. Получил все мыслимые премии. Но радости не было…

В чем дело?

В минуты тягостных раздумий вспомнил о госпоже Успенской, Любовь Ибрагимовне.

Звякнул по телефону.

Она — «приходите!»

Пришел, но теперь уже не был принят первым.

Пришлось отсидеть с мальчиками и генералами.

— Заскучали? — спросила Успенская Витю, когда тот переступил ее порог.

— Измаялся…

— Перстень не потеряли?

— Как можно?

— Тогда своих обидчиков возвращайте из мира фауны в человеческую среду.

— Зачем?

— Ради хохмы!

— Мне не смешно. А, если они опять того, напакостят?

— Так перстень же у вас с собой…

— Вас понял!

Ушел Витя от Успенской, получив дотошную инструкцию. Перстень нужно переодеть с левой руки на правую. На безымянный же палец. А когда нужная живность окажется в пределах визуальной досягаемости, потереть колечко, да прошептать: «Будь, подлец, человеком!»

6.

В кратчайшие сроки Витя воззвал к человеческому лику и окаянного продюсера Ваську Озорникова, и банкира-жмота, и хамоватого парня с бензоколонки, и девушку, отказавшей ему в интимной и такой простой услуге.

Вернул к нормальному естеству даже жену, Юлию Борисовну.

Все новообращенные стали тихи и задумчивы. Никаких негативных эмоций не вызывали.

Не стал Витя только трогать ёжика.

Во-первых, он ёжиков любит.

Во-вторых, тещ недолюбливает.

Хотя, кто его знает, найдет стих, вернет к своей природе и оную.

Капсула 15. Господа, я стал гориллой!

1.

После отпуска на Гавайях бизнесмена Павла Мякишева мутило.

Нет, отдохнул чудненько! Месяц напролет, в тропической рубашке, в бермудах, с дипломатом баксов, среди стройненьких и грудастеньких негритянок и мулаток. Это ли не оттяг?

Но перед отлетом в Москву он съел плод редкого кактуса. Сорвал его машинально. Разжевал медовую мякоть.

Сопровождающие туземцы взглянули на Пашу с ужасом.

— Это нельзя! — истошно крикнул беззубый смуглый старичок. — Выплюнь!

— Я проглотил… — улыбнулся Павел.

Старик схватился за губы, кинулся в придорожные кусты, с бурным звуковым сопровождением, вырвал.

Какой впечатлительный…

Паша же чувствовал себя просто супер.

2.

Приехал в Златоглавую, погрузился в насущные дела.

Оказывается, за время его отсутствия на фирму наехали налоговики, затем бандюги, потом опять налоговики, только рангом круче.

— Что же вы мне не звонили? — рассвирепел Паша.

Первый вице-президент Василий Шелопутин опустил глаза:

— Боялись побеспокоить.

— Выгоню всех! — Павел кулаком стукнул по дубовому столу.

Сотрудники, зная отходчивое сердце Мякишева, переживали не очень, в полнакала.

Вечером Павел решить выпить, однако лишь хлебнул водку, как тотчас с отвращением выплюнул.

И как ее употребляют заразу?

Пришла занять деньжонок соседка по подъезду, Юленька. Расщебеталась о своем женском, глупом.

Павел зверем кинулся на девицу, сорвал одежду и за минуту овладел щебетуньей.

А ведь до этого у них близости не было. Только интеллигентские шуры-муры.

— Павлуша, красавчик, что с тобой случилось? — со сладким ужасом спрашивала Юлия.

— А! — махнул он рукой. — Перегрелся в Гавайях… Сучьи тропики!

3.

На следующее утро, фыркая в душе, с изумлением заметил, как шерстью обросли его руки-ноги, грудь. А ногти уплотнились и как будто стали острее.

— Что за хрень? — Паша сглотнул. Голос же у него стал хриплым, с дремучими модуляциями.

Опаздывал на работу. Лихорадочно стал надевать брюки, а они лопнули по швам. Штанины же закончились над лодыжками.

Павел позвонил в офис, сказался временно хворым.

Положил трубку и опрометью кинулся к холодильнику. Жуткий жор!

Он жрал прямо из кастрюль. Захлебываясь, постанывая от наслаждения.

Наевшись, завалился баинькать.

А когда, после десятичасового сна, вошел в ванную, увидел в зеркале двухметровую гориллу. Настоящую! Сплошь покрытую густой черной шерстью.

Паша издал злобный рёв.

На улицу опустилась ночь, горилла ощутила нешуточный порыв к свободе.

Выходить через дверь было скучно, высочила в окно.

Всего-то третий этаж.

4.

Ох, и отвёл же Пашенька душу!

Вот это глоток свободы!

Раскидав охранников, как детей, он разгромил, а потом и поджег офисы конкурентов.

Потом ринулся к налоговикам. Да тут ребятушки были не промах, встретили его автоматным огнем.

Пришлось ретироваться…

На Тверской-Ямской наткнулся на табунок блядей.

Павел по-быстрому, по-военному, овладел сразу семью девицами.

— Ты с карнавала? — ночные бабочки благодарно щекотали его своими крылышками.

— Ы! Ы! Ы! — рычал Паша.

— Какой мужчинка! — вскрикнула самая кудрявая.

Домой попал так же, как и вышел, через окно.

Смазал йодом плечо, слегка оцарапала пуля, потом яростно набросился на круг краковской колбасы, на варенец, на печеные куриные лапы.

Почесав заурчавшее брюхо, завалился спать.

5.

Утром проснулся в своем нормальном облике, в человечьем.

О буйной ночи напоминало лишь оцарапанное плечо, да густая шерсть на груди.

Затрезвонил телефон.

— Это я, — обеспокоено мяукала Юленька. — Где ты был? Я до двух часов ночи звонила.

— Правда? Наверно, заснул, не слышал.

— А что у тебя с голосом?

— Охрип. От вентилятора.

— Береги себя.

— Я себя чувствую о-го-го!

Павел хотел пригласить Юленьку к себе, но низ живота сладостно ныл от вчерашних утех с путанами, он раздумал.

На работе в фирме внимательно пролистал входящие и исходящие бумаги, вызвал на ковер десяток сотрудников, просек кто именно стучит налоговикам и бандитам.

Первый вице-президент… Васька Шелопутин. Он давно уже метит на Пашино кресло.

Визит на дом к Васеньке решил отложить на ночь.

6.

Гориллья сущность сделала Пашу умнее и злее.

Он поразился себе прежнему.

Как дурно он вел дела! Каких подчиненных нанял! Какой же он был рохля!

О стукаче Васютке можно было догадаться гораздо раньше.

Ничего, теперь он всех будет держать в ежовых рукавицах. Точнее — в горилльих лапах.

На «Альфа-Ромео» возвращался домой, руля с исключительной легкостью. Лавировал между автомобильными заторами, как гонщик «Формулы-1».

Страшно хотелось жрать.

Хотелось бабу.

И руки чесались разобраться со стукачом Васькой.

Дома оказалась Юлька, намедни он ей выдал запасной ключ. Не чужие же…

Сграбастал и овладел девой тут же, в прихожей.

Вслед за тем к холодильнику.

Проглотил кастрюльку щей со свиными косточками, слопал заливную щуку, закусил пловом с бараниной.

Глянул на руки — шерсть стала отрастать.

Быстро выпроводил Юленьку, на часок прикорнул и уже в горилльем обличии поскакал к Ваське.

Убивать его не хотел. Но до смерти напугать — любо-дорого.

Василий жил холостяком, в этот час мирно почивал в огромной кровати под балдахином.

Паша стряхнул его с постели, схватил за ногу, вертолетным пропеллером закрутил под лепным потолком.

От ужаса Васька онемел, в комнате раздавался лишь свист воздуха.

Обморочного коллегу шмякнул в кровать, а сам озорным припрыгом к налоговикам.

На пулеметные очереди нарываться не хотелось. Поэтому пробрался в величественное здание через широкую форточку.

И отвел же душу!

Перекувырнул столы, расколотил хрустальные люстры, сейфы сбросил в отхожее место.

Прибежавших на шум охранников слегка покрутил, как Ваську, а потом их бесчувственные тела развешал на крюках разбитых люстр.

В довершение всего проник в кабинет главного начальника и на его столе наложил отменную кучу.

Пищеварение-то у горилл, ай-ай, завидное! Всем бы такое!

7.

В следующую ночь операцию устрашения проделал с бандитами. Самого крестного отца пустил в неглиже по улице, подзадорив смачным ударом под зад.

Жизнь, как ни крути, налаживалась!

Конкуренты стали тише воды. Налоговики не заикались о проверках. Бандюги предлагали безвозмездную крышу.

А Васька Шелопутин, весь в зеленке и пластырях, стал рьяно стучать на сотрудников.

Пашина фирма прибавляла час от часа.

Даже западные воротилы, акулы и койоты забугорного бизнеса, стали искать с Павлом тесного дружества.

— Почему мы добились столь многого? — вопрошали подчиненные на общем собрании.

— Господа, — улыбнулся Паша, — раскрою вам маленькую тайну.

— Ну?!

— Я стал гориллой.

Легкий смешок прокатился по рядам.

Босс, как известно, большой шутник…

А гориллья сущность стала проявляться в Паше, увы, все реже.

В неделю раз, не чаще.

Смотаться на Гавайи? Нарвать еще плодов того заповедного кактуса?

— Милый, — Юленька прижалась к нему грудью, — что-то ты стал холодным. Я так скучаю по твоему ураганному сексу.

— Разве? Я полон сил.

— Вот и поцелуй меня. Сюда и сюда. Крепче. Ну, же!

— Слушай, лапушка, ты была на Гавайях? Не оттянуться ли нам с тобой на пару?..

— Т-с-с! Целуй сюда и сюда.

Капсула 16. Медные трубы

1.

Семён Рокотов, малоизвестный поэт-песенник, по вечерам выходил на троллейбусную остановку, что рядом с домом, затаривался пивком, и сидел на лавочке, наблюдая за народом.

Чего тут только Сеня не нагляделся! И заздравных весельчаков, возвращавшихся со свадебной попойки. И страстно целующиеся влюбленные парочки. И подслеповатых, шаркающих пенсионеров. И всадников с парка культуры на лошадях и даже пони.

Однажды ближе к полуночи к Семену подсел рыжий парень с живописным синяком под глазом. Представился Василием Пучковым.

— Угости, я? — попросил новый знакомый.

— Пиво?

— Боже упаси! Водочку! Только возьми поллитровку. Я пью много.

Сеня смотался в ближайший шандал. Себе прихватил три пивка, а Васе «Московскую» и сухарики.

Крышку беленькой Василий скрутил огромной ручищей. Глотнул из горла. Потер брюхо:

— Хорошо легла!

Сеня посмаковал пиво, спросил:

— Дома чего?

— Жена выгнала. Хотела отобрать загашник.

— Ничего… Наладится.

Вася болтнул бутылку, вытянул почти до донышка, озорно захрустел сухарями:

— Ничего не наладится. Из Чечни я. Психика неуравновешенная. К мирной жизни никак не привыкну.

— Вернись в Чечню.

— Пытался. Врачи сказали, мол, с башкой у меня чего-то. После контузии.

Семен опасливо отодвинулся от Василия.

Ночной знакомый подметил это, усмехнулся:

— Не боись. Не шизик.

Семен придвинулся к Васе.

А тот допил из бутылки последние капли. Сухарики из пакетика высыпал в пасть, блеснувшую сталью коронок. Попросил:

— Угости еще, а?

— Не много?

— В самый раз!

Сеня пошел к ларьку, затарился пойлом.

Теперь Василий пил по чуть-чуть, вполне достойно.

— Ты чем занимаешься? — спросил он Сеню.

— Тексты для попсы пишу. Поэт.

— Удачно?

— Не очень. Таланта нет, — честно признался Семен.

— Я тебе помогу, — Василий погонял «Московскую» по рту.

— Как? — опешил Сеня.

— Скажи телефон. Подкину темы. Свежие рифмы. Прославишься, медные трубы услышишь.

«Точно шизик!» — подумал Семен и решил соврать:

— Триста семьдесят…

— Врешь, парнишка! — усмехнулся Вася. — У меня после второй водяры паранормальные способности открываются. Твой номер — двести восемьдесят девять…

И точно назвал телефон Сени.

— Откуда знаешь? — похолодел поэт.

— Покедова! — Василий протянул широченную лопатку ладони. — Пойду мириться с Маруськой. Жди звонка.

И в матросской раскоряке удалился за углом пятиэтажки.

2.

Он и впрямь позвонил. Назвал парочку тем для песенок и десяток рифм. Шутки ради Сеня сочинил текстушки, оттаранил на телевидение.

Успех пришел сокрушительный.

Песня «Предательство колдовской любви» попала в десятку весенних хитов. А шлягер «Влюбленный — это слон в посудной лавке» купила знаменитая британская поп-группа «Kiss you».

До этого Сеня перебивался с хлеба на квас, а тут серебряной полноводной речушкой потекли башли.

Несмотря на мгновенно повысившийся статус, Сеня не переставал выходить на троллейбусную остановку и, прихлебывая пивко, зорко наблюдать за родимым людом.

Хотелось, и даже очень, встретить благодетеля Васю, пожать его щедрую руку. Однако Василий не приходил, видно, помирился с женой.

В одну из ночей Вася позвонил и попросил выйти на остановку. Сеня не заставил себя упрашивать, скатился по лестнице кубарем.

Теперь у рыжего Васи лилово переливались уже два фингала.

— Жена-стерва, — пояснил страдалец.

Семен прикупил две водочки «Столетней», себе пивка, сел с благодетелем на скамеечку под тополем.

— Не той дорогой идешь, — после второй бутылки сказал Василий.

— Как не той! Успех же?! — поразился Сеня.

— Это не успех. Слезы… Музыку надо писать. На досуге можешь и стишками баловаться.

— Я нотной грамоты не знаю!

— А кто ее знает? Не грусти, парень! Освоишь за вечер. А я тебе намурлычу пару мелодий. Полный верняк! Жди звоночка.

3.

Звонок раздался не сразу, но раздался.

К этому времени Сенина песенка «Голубые одежды любви» занимала третью строчку отечественного хит-парада.

— Записывай, — пьяным голосом приказал Василий. — Пара-пам-пам-пара!

Сеня успел кое-как выучить нотную грамоту и набросал зачин трех песенок.

Утречком, себе на удивление, легко дописал их. Со смущением новичка оттащил их на «Муз-ТВ».

Прав был Вася, до сих пор Семен и не подозревал, что такое настоящий фурор.

Грянули медные трубы!

Сенины песенки, с его же незатейливыми текстушками, звучали изо всех окон, во всех подворотнях, у водителей такси, в роддомах, даже в сторожках на городских кладбищах.

Пипл песни хавал!

Денег стало так много, что Сеня просто перестал их считать, тратил направо и налево.

Слава вкуснее денег! Семен не вылезал с симпозиумом композиторов песенников в Малайзии, в ЮАР и в Сан-Франциско. Тарантино и Спилберг заказали ему музыкальные треки к своим последним шедеврам.

Пару лет так вертелся Сеня. Каждый месяц Вася намурлыкивал ему песенки. Живи — не хочу! А Семен вдруг загрустил.

Достала его своя же музыка. Никуда от нее не деться. От рассвета до заката, разудалые звуки, легко запоминающиеся слова.

Как остановить наваждение?

Сеня перестал по ночам поднимать трубку, стал сочинять сам.

Увы, его личные песенки имели такой же тотальный успех…

Вечерами злая тоска разъедала Сенину душу. Он одевался похуже, выходил на троллейбусную остановку, глотая пивко, таращился на народ.

И чего они нашли в его идиотской музыке? Ну, не бараны?!

Василий на остановку не выходил.

Оно и лучше…

4.

Однажды Вася пришел.

Нет, не на остановку, к Сени в гости.

В полночь Семен глянул в зрачок и увидел Василия, на удивление трезвого, в отутюженной тройке, с галстуком, фейс без синяков.

— Пойдем на остановку, Сеня, — с порога попросил Василий, как-то потерянно попросил, жалко.

Злоба в Семене перещелкнула на сострадание.

— Давай на кухне. «Московская» есть.

— Кураж не тот! А у меня серьезный разговор.

Сеня напялил джинсы, майку, бейсболку.

— Водку возьми… — откашлялся Василий.

— Две штуки?

— Конечно. Моя норма.

На остановке первую бутылку Вася вылакал в абсолютном молчании. На середине второй ястребиными глазами взглянул на Сеню:

— Значит, поэтом не хочешь быть?

— Не-а!

— А композитором?

— Боже упаси!

Вася допил водку, удовлетворенно потер живот, захрустел сухариками.

— Чего же ты хочешь?

— Всерьез? Тихой жизни у пруда. С семьей, с малыми ребятишки. Окуньков с ними в речушке ловить.

— А слава? Медные трубы?

— Да пропади они пропадом!

— Будь по-твоему, — сверкнул стальной пастью Василий.

6.

Очнулся Сеня в махонькой избушке. Рукомойник с рушником. Рыжая вязанка лука у иконы Николая Чудотворца. На печке мерно мурлычет мордатый кот.

— Сенюшка, вставай, родненький! — услышал он мелодичный голос.

В комнату вошла молодая, полногрудая женщина.

— Рыбалку, касатик, проспишь.

— Ты кто?

— Вроде не пил вчера! — женщина медово поцеловала Сеню в губы. — На крыльце тебя Гриша с Парамошкой ждут. Уже червей накопали.

Сеня вдруг вспомнил троллейбусную остановку, стальное сияние пасти Василия, свое заветное желание взамен медных труб…

Взял удочки и вышел на крыльцо.

— Куда пойдем-то? — спросил кудлатых пацанят.

— На Чайку! Там клёв ого-го!

На порог вышла жена, протянула радиоприемник:

— Забыли!

Паренек, шмыгнув носом, повернул колесико.

— В эфире «Маяка», — задорно произнес ведущий, — народные песни Семена Рокотова. Последний хит — «Свою любовь нашел на остановке».

Приемник зашелся лихим ритмом.

— Это я сочинил, — очумело произнес Семен.

Женщина и дети добродушно засмеялись:

— Куда тебе! Ты же тракторист! А это из Москвы. Гений!

— Вы так считаете?

— И дядя Вася так считает.

— Какой еще дядя Вася?

— Твой лучший друг. Который воевал в Чечне. Его еще супруга Маруська лупит по башке кастрюлей.

— Ах, этот…

— Он нас сейчас на Чайке ждет.

— Не давай ему только много пить, — попросил женщина. — Пусть ограничится хотя бы одной бутылкой.

— Две — его норма.

— Все-таки придержи парня…

Дети не соврали. Клев на Чайке был отменный. Ловились жирные окуньки. Полосатые. Полоска белая, затем черная, затем опять белая. Колючие, как ежи.

Вася выпил из горла свои две бутылки. Широко улыбнулся.

— Что ты хочешь сказать? — Сеня помертвел.

— Я? Ничего!..

Капсула 17. Небесный мобильник

1.

Паша Голубев, торговец мобильной связью, вдребезги разбился у Замоскворецкого моста. Новехонькая «Ауди» всмятку. Сам перекручен морским узлом.

Предстал перед судом ангелов.

— В ад его! — оперативно решили небесные силы.

— За что? — опешил Павел. — Я ни грабил, ни убивал…

— Долго объяснять, — устало махнул крылом ангел-крыпыш.

— А что в там?

— Евангелие надо читать… Плач и скрежет зубов.

— Погодите! Исправлюсь!

— Поздно.

— Дайте шанс. Всего один день. Я проживу так, ахнете.

Ангелы пошушукались, а потом вынесли новый вердикт:

— Возвратишься ровно на 24 часа. Если согрешишь, попадешь в местечко похлеще ада.

— Как стеклышко буду! — сглотнул слюну Павел.

— И вот, возьми мобильник, — ангел с печальными глазами протянул телефон василькового цвета.

— Зачем?

— Для связи с нами.

— А какой ваш номер?

— Не болтать лишнего! — ангел-крепыш толкнул Пашу в лоб, и бизнесмен очухался в целехонькой «Ауди», у злополучного Замоскворецкого моста.

2.

Почудилось? Морок?

А, если — правда? И нужно жить как ягненок? Какой ужас!

Паша решил для разгона заехать в казино, расслабиться по полной программе. «Ауди», как ни странно, оказался в норме.

Проходя по застланному персидским ковром коридору, мимо «однорукого бандита», он просто так, хохмы ради, дернул ручку и огреб кучу жетонов.

Подсел за стол с «Блэк Джеком». И удача поперла, что нерестующая севрюга.

Десять зеленых косарей!

Посетители казино смотрели на Пашу с восхищением и затаенной завистью.

Набив баксами кейс, обняв за талию златокудрую стриптизершу, Павел отбыл домой

3.

На следующее утро проснулся в упоительном настроении.

Стриптизерша порадовала в кровати изысканными курбетами. Крутила сальто-мортале и прочие штуки.

Паша вышел на кухню. Хлебнул виноградного сока.

На мгновение из дремучих глубин подсознания всплыли ангел-крепыш и ангел с печальными глазами.

Неужели?!

Никогда больше не пить за рулем!

Связался с японцами и договорился о заключении грандиозного контракта. Потом с бельгийцами. Опять в масть.

На радостях сделал пробежечку по парку с гогочущими лебедями.

Сердце работало, как двигатель «Ауди», чисто и ровно.

Прилетел домой, перекусил яичницей с духовитым беконом.

Напялил модный костюм с искрой.

Из кармана брюк вдруг выпал василькового цвета мобильник.

Оторопело поднес его к уху. Гудит. Экранчик ласково светится.

Набрал телефон своей фирмы. Так… Для проверки.

— Номер временно недоступен, — отчеканил мертвенный женский голос.

Швырнул васильковую дрянь на кровать. Пропади она пропадом!

4.

Контакты, обязательные встречи, флирт со златокудрой секретаршей Эллочкой.

Одним словом, трудовые будни.

И ничего, всюду фартит. На обеде даже Эллочкой удалось полакомиться.

Вечером вошел в родной подъезд, дошагал до родной двери.

Что, блин, такое?

Вместо сверкающей серебристой поверхности ободранный васильковый дерматин. Под номер квартиры кто-то насовал обгорелые спички.

Сунул ключ, замок (чудеса в решете!) тот же.

Дверь отворилась с визгом.

Зашел и ахнул… Чудесная квартирища после евроремонта превратилась в захолустную, вонючую хрущобу.

Со стен спиралями свисают помойные обои. Плинтуса вздыбились. По бетонным швам потолка обвалилась штукатурка.

Пошаркал на кухню. Здесь не веселее! Ржавая мойка, унылый крючок гусака с сорванным вентилем, предсмертно хрипящий холодильник «Саратов».

Павел открыл царство холода, а там лишь початый пакет молока, да заплесневевшая банка килек.

Подвывая от возмущения, Паша прогарцевал в зал. На незнакомой колченогой тахте, заправленной серым одеялом, вдруг радостно заголосил васильковый мобильник.

— Алло!

— Это тебе за казино, за стриптизершу, за секретаршу Эллочку, — отчеканила трубка.

— Кто говорит?

— И запомни, в полночь ты вернешься назад. Попытайся сделать хоть что-нибудь доброе.

— Послушайте!..

Мобильник безразлично отозвался короткими гудками.

Паша заскулил, отшвырнул телефон, ударился головой о стену.

А васильковый мобила вдруг наполнился внутренним светом, засверкал, зараза, солнечными всполохами.

Павел схватил трубку, приник к монитору, по которому бежала строка: «До конца пребывания в жизни осталось 5 часов 40 минут 37 секунд».

В глубокой задумчивости Паша выскочил во двор. Вместо ласкающей взор вишневой «Ауди» у подъезда горбилась морковно-рыжая «Ока». С Пашиными номерами!

Втиснулся в клоунский узкий салон, повернул ключ зажигания.

Добрые дела, говорите? Ладно!

5.

Голубев вывернул на Садовое кольцо с рекламными щитами фонда «Милосердие», вклинился в стаю чадно ползущих лимузинов.

«На Воробьевы горы!» — почему-то решил он и наддал газу.

У здания МГУ он увидел мигалки полицейских машин и сгрудившуюся у высотки толпу.

На перилах балкона пятого этажа сидела девушка.

Павел выскочил из машины. Прислушался.

— Хочет спрыгнуть.

— Несчастная любовь.

— Разобьется?

— Изувечится. Упадет на газон.

Растолкав праздно болтающих зевак, Паша молнией взлетел по лестнице, вышел на балкон.

Девушка зло сверкнула глазами:

— Уйди!

— Я был там. Ничего хорошего…

— Где там?

— На небесах.

— Прикалываешься?

— Мне ангелы даже мобильник дали.

Паша показал васильковый телефон.

Девушка откинула русую прядь:

— Блин, комик.

— Пойдем, перекусим.

6.

Они гуляли с Соней по Арбату, пили кофе по-турецки, лакомились мороженым, грызли фисташки.

Потом поехала в Пашину хрущобу.

А на часах меж тем было — 23.45.

Ровно в полночь затрезвонил мобильник.

— Пора! — произнесла трубка голосом ангела-крепыша.

— Постойте! Хотя бы еще одну ночь.

— До встречи…

Свет померк и с новой силой вспыхнул.

Ангел-крепыш шлепал его по щеке крылом, приводя в чувство.

Павел тряхнул головой:

— Верните к Соне!

— Ты попадешь в рай. За спасение девичьей души.

— Не хочу!

— Тебя никто не спрашивает.

И тогда Павел полез с ангелом драться. Выдернул из его плеча несколько перьев, укусил за плечо.

Свет вновь померк.

Очнулся в своей прежней роскошной квартире.

Выглянул в окно, у подъезда алая «Ауди».

Прислушался. Женское пение. Это Сонечка плескалась в ванне.

Рванул дверь. Точно!

— Соскучился? — сдула пену с ладони.

— Я… Ты.. Они… — заблеял Паша.

— Сейчас выйду, котик. Завари крепкий чаек.

Павел вприпрыжку понесся на кухню. У газовой плиты мирно лежал васильковый мобильник.

Павел схватил его, нажал на клавиши. Телефон был мертв. Аккумуляторы сели.

Капсула 18. Муха

1.

У Степана Лапина, художника-авангардиста, любимца публики, критики и томных женщин, всё не заладилось.

На выставку в Сокольниках пришла лишь жалкая сотня посетителей. Матёрые критики обозвали его бездарностью и приспособленцем. Супруга Светлана умотала на Мальту, к рыцарям с могучими гениталиями. Любовница Люська отбыла в Новую Зеландию с овечьим пастухом-миллионером.

Остался Стёпа один, аки перст.

Заперся в мастерской. Достал бутыль вискаря, маханул стопарь, да и принялся крест-накрест полосовать свои картины, а обрезки холста топтать ботинками на толстой каучуковой подошве.

Вдруг вокруг Стёпы принялась виться большая, с изумрудным брюшком муха. Бьется в грудь, в лоб, в испоганенные ободрышами краски руки.

— Отстань! — Стёпа яростно отмахнулся.

— А ты не юродствуй! — колючим голоском отвечает гостья.

Допился до чёртиков? С одного стопаря?

Стёпа устало опустился на бутылочный ящик. Закрыл глаза. Главное, не поддаваться панике. Он здоров, счастлив, умен…

Муха же села на Стёпино плечо, деловито умылась, почесала лапкой перламутровые щеки и говорит:

— Я — некоронованная королева мух Останкинского района. Зовут меня — Ольга!

Стёпа разлепил глаза. Икнул.

Муха продолжила спич:

— Будешь меня слушать, я тебе помогу.

Стёпа потянулся за виски, а муха напружинила жирное брюшко и говорит директивно:

— Стоп! Не бражничать!

2.

И стал Степан жить с княгиней Ольгой, так муха попросила её называть.

— Хочешь добиться успеха, — наставляла княгиня, — перестань живописать эти зловонные тарные ящики, мусорные баки, горестных бомжей на вокзале.

— Другое не умею…

— Рисуй продубленные ветром красные лица рыбаков, лучащиеся внутренним светом лики шахтеров, милашек балерин из Большого театра.

— Кому это нужно?

— Всем! Людям необходима мечта, а не мерзкая скверна!

Стёпа поначалу с ленцой, а потом с молодецким задором стал выполнять наказ великосветской шкоды.

Через неделю другую вошел во вкус. Современники у него выходили на загляденье. Духом высокие, нравственно чистые, физически опрятные.

Стёпа робко показал новые полотна собратьям по ремеслу, те лишь повели губой:

— Отрыжка совдеповского тоталитаризма!

Степан метнулся к знакомым критикам, а те и говорить не стали. Лишь покрутили у виска пальцем.

Горемыка метнулся опять к вискарю, а Оля живописцу:

— Организуй персональную выставку в Манеже.

— Да кто я такой?

— А ты попробуй, — хрустальным голоском наставляет муха.

3.

Выставка, вопреки всему, имела нешуточный успех.

Чтобы попасть в Манеж и повидать самого Степана Лапина, выстраивались двухчасовые очереди, как во времена махрового коммунизма к Мавзолею.

А из Манежа граждане выходили просветленные, похохатывающие, задорно щелкали орехи фундук и покупали ванильное и фисташковое мороженое.

Добрый десяток Стёпиных полотен был тотчас куплен отечественными банками. Полста картин заказаны фирмами, кующими народное счастье на выкачке родных недр.

«Гуманный художник», «Певец национального возрождения» — так окрестили Стёпу масс-медиа.

Вернулась с Мальты жена Светка, посыпала голову пеплом. Прискакала с Новой Зеландии любовница Люська, лобызала Степану жилистые ноги.

Стёпа остался тверд, как скала. Безжалостно прогнал распутниц. Тем более, его дура-жена, наводя генеральный марафет в мастерской, чуть не ухайдакала влажной тряпкой княжну Ольгу.

Оставшись в гордом уединении мастера, Стёпа писал, как угорелый. А венценосная муха умывала перламутровую мордочку и косилась на артиста почти с материнской приязнью.

4.

Денег Степа стал получать немерено. Славы и того больше. Однажды ему муха и говорит:

— Баста! С сего дня гуляй напропалую! Чем больше накуролесишь, тем лучше!

— А как же трудовой подвиг? Подвижничество?

— Славы и шальных бабок без загулов тебе никто не простит. Дай публики шанс полюбить тебя еще крепче.

И Стёпа загулял, закуролесил, пустил дым коромыслом.

Цыгане с хмельными медведями, огнеглотатели цирка на Цветном бульваре, сексапильная певичка, лауреат конкурса Евровидения, навороченная лесбийская поп-группа в клетчатых юбках из Могилева и многие другие, не менее достойные, прошли, если не через Стёпину постель, то через его хлебосольный дом.

Единственно куда не пускал он архаровцев — это в мастерскую, где обитала его шестиногая, любезная сердцу, княгиня Ольга.

Там, перед мрачными ликами каких-то святых, стояла серебряная тарелочка с молоком и платиновая мисочка с мелко накрошенным мясом.

5.

Слух о могучих загулах Стёпы Лапина покатился по просторам российской земли.

Как теперь его только не обзывали в прессе?! И шакалом, и львом… Даже почему-то жидовской мордой и тайным масоном.

Кто-то считал его совестью нации, а кто-то гороховым шутом.

Главное, о нем говорили!

Толковали взахлеб.

Программа «Время» помещала новости о кульбитах Стёпы перед повествованиями о президентских полетах с аистами. «Голос Америки» назвал его наследником батьки Махно. «Голос Ирака» — отважным шахидом, подрывающим устои неверных изнутри.

Степан на первых порах стеснялся оголтелой славы, а потом попривык и вошел во вкус. Когда средства информации замолкали о нем на пару часов, он явно тосковал и кусал до крови ногти.

Ошеломительные гулянки изобретать стало все труднее, а тут еще муха заснула. Дело-то шло к зиме.

Ткнулась Олечка мордочкой перед алтарем в мясную миску, смежила глазоньки, скрючила лапки.

Лежит словно экспонат в зоологическом музее.

Как жить дальше?

У Стёпы похолодело сердце.

6.

Гулять сразу бросил.

Без Оли скоморошествовать не было ни сил, ни желания.

Принялся за привычный труд. Сколотил подрамники, натянул холсты.

Стал живописать и чуть не взвыл с тоски. Лезут какие-то помойки, вшивые бомжи, оборотни в погонах, олигархи-живоглоты отрыгивающие зернистой икрой.

Заперся Стёпа в мастерской, никого не пускает.

Пробовал вискаря за воротник принять, да как глянет на подоконник, на сияющую светом мудрости княгиню Ольгу, так с души воротит.

Друзья, поклонники, козырные критики звонят-трезвонят, просят рассказать о текущих, наверняка, блистательных планах.

Опять жена Светлана и любовница Люська нарисовались.

Стёпа отключил телефон…

А потом не выдержал, яростно соскучился по люду, не вечно же лицезреть распростертую муху, связался с друганами, с коллегами, зазвал к себе домой.

Те сразу бросились к новым, в помоечном стиле холстам, и пошли ахи да охи.

Гениально! Наконец-то! Фундаментально! Гоголевская шинель 21-го века!

От похвал Стёпа порозовел.

Сразу жить захотелось, пить и есть, целовать женщин.

Коллегам и корешам он налил вискаря, себе — кефира.

Новые поклонники в один голос:

— Выставка в Манеже! Срочно!

7.

Выставка удалась «на ять».

Народ, чтобы взглянуть на Лапина, готов был снести полицейские заслоны и дубовые двери.

Критика застыла с кривой ухмылкой, а потом кувырком хвалить. «Горечь истины», «Триумф беспощадности», «Микеланджело нашего времени».

Стёпа в мастерской подходил к окну и тревожно вглядывался во всё еще почивающую княгиню Ольгу.

Дело-то к апрелю. Пора проснуться…

И она воскресла!

Лениво подергала лапками, перевернулась вниз брюшком, почесала височки, потрясла жемчужными крыльями.

— Оленька! Родная! — забегал вокруг нее Стёпа. — С добрым утречком!

А муха молчит, ни гу-гу.

— Хоть полсловечка! — оледенел Степан.

Оленька взлетела, спикировала к своей мисочке, принялась подбирать крошки.

— Я тебе мясца порежу! — всполошено побежал на кухню Степан. — Поешь и заговоришь! Как же!..

Муха не заговорила ни в апреле, ни в мае.

Наступило лето.

Чтобы не рехнуться, Степан работал как угорелый, в какой-то нервной, синкопированной манере.

То счастливых рыбаков живописует, то горемычных бомжей с портвешком «777» у вокзального костра.

Слава не убывала, картины раскупались влёт, из-за джазовых Степиных шатаний критики нарекли его русским Ван Гогом.

Лапин ходил черный, как хохлацкая ночь.

Однажды не вытерпел, налил доверху стопарь вискаря, сделал жадный глоток, а муха Оленька спикировала ему на плечо и хрустальным голоском:

— Не пей! Лучше попробуй рисовать в свежей манере.

Стёпа швырнул в угол стакан, да и в озорную присядку по мастерской.

Раз-два! Раз-два!

Застоялась кровушка… Застоялась родимая…

А мы ее того, разгоним.

Муха заговорила! Жизнь дает второй шанс!

Капсула 19. Чёртова дюжина трубок

1.

Дивно разжившийся бизнесмен Павел Шелудько свою удачу связывал с вишневой, тщательно обкуренной, трубкой.

Загрузишь в нее добрую жменю мексиканского табачку-самосада, пыхнешь океанским лайнером на весь кабинет, башка просветляется и мыслью крепнет. И сразу он не простой Павел Шелудько, в недавнем прошлом тамбовский пацан с задворков, а чародей, бляха-муха, почти гений.

Мысли скачут как блохи на сковородке!

Куда загнать траулер с хамсой… Где танкер по дешевке мазутом залить… Как торгашей-мешочников в Стамбул доставить…

Трубка Павлу Шелудько от отца досталась. А тому от деда, героя русско-японских морских баталий.

И, главное, на забористый запашок вишневой трубки девки набегали. Одна краше другой. Ноги! Руки! Бедра! Лодыжки! Щеки! Груди! Ах, что говорить?!

Озорные забавы Эрота держали Пашу, в его неполные сорок лет, в отличной форме. Живот с отчетливыми дольками мышц. Плечи развернуты. Тройной подбородок почти не приметен.

Да вот незадача… Посеял трубку на пляже. Гужевался там с одной фифой, Настенькой, мисс-бикини Сочи и Магадана, хватил коньячка. Вернулся домой, нет трубки. Опрометью на пляж, а там пусто.

Пару деньков вообще не курил. И сразу бизнес пришел в смятение, съехал наперекосяк.

Баржа с мешочниками налетела на риф. Мазут оказался низшего качества, отказывался гореть. Хамса в траулерах протухла возле мыса Доброй Надежды.

Трубка! Все дело в ней, в любимой.

Паша кинулся по элитным бутикам. Недоверчиво щупал и нюхал драгоценный товар.

Всё мимо кассы! Либо душок подозрительный. Или форма гаденькая, подрывающая авторитет бизнесмена.

Нашел в занюханной лавчонке у порта. Старик с кривым и горбатым носом протянул ему чудо.

Трубка из дуба! С предгорий Урала!

Запах, цвет, форма…

Павел заплатил нехилые деньги, поцеловал трубку, и спрятал ее во внутренний карман жилетки, ближе к сердцу.

2.

Магия трубки из дуба не заставила ждать.

Заказы на Пашу повалили царские. Партнеры вели себя с честностью новоафонских монахов. И девку подцепил, Алёну Калину. Не девка, а лесная ягодка!

Дубовую трубку Павел Шелудько носил теперь только в бронированном кейсе. А в нем — спутниковый маячок. Потеряет кейс, не беда, в любой точке планеты сыщет.

К тому же, Паша предпочитал кайфовать в мексиканском дыму дома, когда у дверей возвышался дюжий охранник, с добрыми руками на калаше.

Все тишь, да блажь, но тут на город налетел шальной ураган, столетние дубы с корнями выкорчевал, крыши с домов снес. А Пашины суда у причала пощелкал друг о дружку, как орехи. Пяток же траулеров с хамсой, ждавших разгрузки в бухте, камнем пошли ко дну.

Павел, не выходя из кабинета, трое суток кряду, шмалил дубовую трубку.

Потом озарило.

Норд-ост дубы вывернул, а эта сволочь, трубка из дуба.

Шелудько швырнул изменницу в огненный камин.

3.

Через пару деньков отправился шукать новую трубку.

Не может без нее, привык…

В самом изысканном салоне города увидел изделие из парагвайской ивы.

Однако сооружают ли трубки из ивы?

Ивовыми кольями закололи Дракулу и прочих упырей-вурдалаков. А тут, вдруг, курить…

— Из ивы знатнее всего, — заверил Павла коренастый продавец со сросшимися бровями. — Желудок лечит, нервы фиксирует. И, вообще, способствует бизнесу.

— А Парагвай почему?

— Там ивы наших дубов крепче.

— Заверни, милок.

Пришел домой и сразу поплыл в облаках сладкого дыма, нырнул в нирвану.

Как прочищает мозги!

О норд-осте метеорологи за месяц предупреждали. Времени было вполне достаточно, чтобы дёрнуться, принять меры.

С прошлым покончено… Думать о будущем!

И дела закипели у Паши. Прикупил новые суда. Отправил мешочников в Стамбул. По дешевке отхватил кенгуриного мяса в Австралии.

Тут нагрянули полицейские, оборотни в лампасах, стали предлагать свою крышу.

А морды у ментов — зверские, вылитые упыри…

Павел пообещал подумать, времени ему дали до утра, а сам до рези в легких затянулся парагвайским табачком из парагвайской же трубки.

Стоп-стоп! Это же именно эта трубка оборотней привела! В Парагвае же сплошь коррупция.

4.

Полгода курил одни сигареты. Менты больше не докучали.

Однако шмалить «Мальборо» — какая гадость!

На сорокалетний юбилей возлюбленная Алёна подарила ему трубку.

— Дорогой Пашенька! — сморщила земляничные губки. — Трубка так идет к твоему маститому лицу.

Алёнушка игриво укусила Павла за мочку уха.

— Она из чего? — похолодел Шелудько.

— Голубая глина Валдайской возвышенности.

— Валдайские колокольчики… Валдайские баранки… — мучительно соображал Павел.

— Закуривай! Чего томишь?

Паша указательным пальцем ковырнул внутренность трубки. Ничего… Гладкая… Ткнул в ноздри. Пахнет землей, грибами. Опятами?

Не спеша раскурил. В ушах заделенькали Валдайские колокольчики.

5.

И тут началась такая катавасия! К власти в стране пришли анархисты. В какой-то месяц у Паши забрали все суда. Аннулировали банковские счета. Да и просто, выгнали, под зад коленкой, из теплого офиса.

Хорошо хоть дворец на Рублевке не тронули, забыли как-то.

Качается Павел, как сомнамбула, в кресле-качалке у камина, глиняную трубку посасывает.

Деньги на европейских счетах, конечно, есть. Но вся банковская сфера парализована. Все теперь под черными знаменами жрут водяру, щупают молоденьких холостячек.

Может, опять трубка напакостила?

Новую трубку приобрел из-под полы у анархиствующего коробейника. Тот сазал, мол, от самого Римского папы. Наши туристы-богомольцы скоммуниздили.

Затянулся, нешуточно закайфовал.

А по радио передают декрет батьки, Махно Второго.

Посадить, так и сяк, всех буржуев на баржу и коленкой под зад — в Стамбул. А оттуда пусть сами разбредаются, толстопузые, куда им угодно.

6.

Европейская валюта пригодилась.

С трубках в зубах Паша бродил по Елисейским полям, смачно сморкался с Эйфелевой башни.

Павел приобрел уютную квартирку на бульваре Сен-Жермен и зажил барином, просто и со вкусом.

Свой бизнес открыл. Стал кормить парижских гуляк жареными каштанами.

Прикупил на Рождественской распродаже сразу восемь трубок.

Одну из березы, другую из тополя, третью из вяза. Все остальные из металлокерамики, изделия французской оборонки.

Положил за хрустальное стекло бара, а курить из них не решался. Мало ли еще какую завернут поганку.

Уж лучше он пососет проверенную трубочку папы Римского.

Но, слаб человек, однажды не вытерпел, с закрытыми глазами выбрал ту, которая сама в руки суется.

Затянулся и пугливо огляделся по сторонам.

Рухнет Эйфелева башня? Французы ринутся на англичан с новой столетней войной? Или еще чего похлеще?

А трубочку-то выбрал из березы…

Сразу нахлынуло — матушка-Волга, маковки и колокольни церквей Москвы, белый гриб, крепыш, с прилипшим к шляпке березовым листком.

Будь что будет!

Зазвонил телефон, Алёнушка Калина из России:

— Не слыхал? Махно Второго свергли. На фиг!.. Срочно вертайся домой. У меня есть выходы на нового президента РФ, В.В. Паутинкина. Он тебя просит вернуться. Зуб даю, лично!

Капсула 20. Обезьяньи очки

1.

Знаменитый московский политтехнолог Платон Карасев томился на Туапсинском пляже. И угораздило же его попасть в этакую глухомань! Друзья советовали, поезжай в Сингапур, в Малайзию. А он уперся рогом, только Россия, что-нибудь морское, сугубо провинциальное, рядом с Сочи.

И вот день-деньской проводит он на диком пляже, у Киселёвой скалы. Забронзовел, как мулат, окреп от мощного кроля в солёной водичке, чуть погрустнел от выпиваемых каждый вечер двух литров «Муската».

Возвращаться в Москву? В асфальтовое пекло? Тоска! Безнадёга… Да и работать еще не хотелось. Нужды не было. Банковские счета буквально ломились.

Платон жмурился на жаркий апельсин солнца. Глаза слепли. Надо прикупить солнечные очки. Может, вся душевная смута из-за отсутствия оных?

По гальке пляжа, прямо на Платона, шествовала цыганка в пёстром платье. За ней босоного скакала цыганочка, девочка лет семи. На плече ее сидела маленькая макака.

— Добрый человек, — обратилась цыганка к Платону, — давай я тебе погадаю.

— Валяй, — ответил скучающий Платон.

— Тамарочка, — позвала гадательница девчушку.

Та подошла, с прищуром глянула на Платона.

Обезьянка тоже во все зенки таращилась на московского гостя.

— Подумай о самом главном, — прощебетала Тамарочка.

— Ну, — улыбнулся бродячему племени политтехнолог.

Цыганка раскрыла перед обезьянкой целлофановый кулек с астрологическим рисунком, золотое созвездие Льва на лиловом небе:

— Микки, тяни!

Макака сложила губы трубочкой, покряхтела и вытащила бумажный шарик.

Платон развернул послание.

«Солнце правды» — детским старательным почерком нацарапано на клочке.

«Это еще что за хрень?» — задумался Платон.

Обезьянка взвизгнула и возмущенно запрыгала на плече Томы.

— Сто рублей, — попросила цыганка.

— Так дешево. Держите тысячу.

Микки вдруг схватила политтехнолога за нос, вздыбив хвост, переметнулась на плечо старшей гадательницы.

— Вы ей понравились, — улыбнулась девчонка.

И только сейчас Платон заметил на спине обезьянки, заброшенные как рюкзак, солнечные очки.

— Продайте очки, — потирая нос, попросил Платон.

— Легко! — усмехнулась цыганка.

Платон сунул очки в карман шорт.

Солнце садилось. Очки сейчас не нужны. А вот завтра пройдет гоголем-моголем в обезьяньих очках.

Дома, в миленькой дощатой хибарке, он съел огромную янтарную кисть винограда, натрескался холодной окрошки, запил все парочкой литров «Муската» и завалился спать.

2.

Утреннее солнце пробило тюлевые занавески и обожгло лицо.

Испил кофейка с ветчинным бутербродом. Почистил зубы. Теперь — вперёд, к ласкающей лазури моря.

Платон весело спускался по ивовой аллее. Вспомнил о вчерашних очках, насадил их на нос.

И — обалдел!

Где он? В кунсткамере? Шоу уродцев?

На него пёр толстяк с шестью подбородками. За ним шаркала кривыми ножками жена, мерзко гундосила:

— Развелось паразитов приезжих! Всех бы передавила собственными руками…

— Суки! — веско подытожил супруг.

— Ишаки!

— И посмотри на этого горбуна! — захохотал толстяк и ткнул в Платона пальцем.

— Он не только горбун, — захихикала жена, — У него еще и глаз стеклянный!

Политтехнолога прошиб холодный пот. Он дернул башкой. Очки слетели в траву.

Замигал, ослепленными солнцем, глазами…

Но что это? Где толстяк с кривоножкой?

На его пути — симпатичная пара тридцатилетних. Он с могучими ногами велосипедиста, с обветренным лицом и голубыми очами. Она в шортах, в маечке обтягивающей грудь, сама сексапильность, услада мужского взора.

— Милый, — ворковала чаровница, — ресторан «Алые паруса» где-то здесь.

— Где именно?

— Вы не подскажете? — куколка сморщила на Платона упоительный носик.

— Вон у тех труб котельной, — пробормотал Карасев. — Поднимайтесь, не сворачивая, по этой аллее.

— И попадаются же в нашем городе такие чудесные люди, — красавица сверкнула глазами.

Парочка легко пошла вверх.

А Платона озарила внезапная догадка.

Он поднял обезьяньи очки и уже сквозь них взглянул на удаляющихся супругов.

Точно!

Запредельный толстяк и отвратительная кривоножка.

3.

Свойство обезьяньих очков было простым и зловещим.

Все сквозь них выглядело уродливо скособоченным.

Или это проступала потаенная сущность людей?

Платон не знал…

Затосковав по своему прежнему хрустальному взгляду, как-то на пляже положил очки на валун, вознес над ними свою разящую ногу.

Прощайте бесовские стекляшки!

И вдруг задумался…

В Москве вот-вот должны грянуть президентские выборы. Горячая страда политтехнологов. А что, если на конкурентов взглянуть сквозь эти стекляшки?

Платон прикупил бархатный футляр и спрятал очки.

Скоро он отбыл в Москву.

4.

Дома очки пока не надевал, привыкал к нормальному образу Златоглавой. После Туапсе Москва казалась кипящим муравейником.

Ему позвонили. Пора!

Платон прибыл на политическую тусовку. Взглянул без обезьяньих очков на соперников своего кандидата и оторопел.

Его протеже не имел ровно никаких шансов.

Соперники были образованными ребятами, обаятельные и попросту молодые. У них все впереди.

Может быть, сразу сойти с дистанции? Не затевать позорную канитель?

Трясущимися от испуга руками Платон нанизал на нос обезьяньи очки.

Ну, вот… Другое дело!

Ораторствовал тощий хмырь с застылым лицом. По роже сразу видно — извращенец и злобный параноик.

Тут к трибуне вышла уродица с пустыми глазами. И эта гадина считается спортсменкой и красавицей? Взяточница, мошенница, насквозь лживая баба.

После этой каракатицы выступал отставной генерал. Герой триумфальных локальных войн. Смельчак и умница. Сквозь туапсинские очки видно другое — трус и мерзавец. Сдал родителей в дом престарелых, по выходным до полусмерти избивает жену и детей.

— Ну? — сглатывая слюну, вопросил кандидат Карасева.

— Мы их сделаем! — Платон снял очки и потер переносицу.

5.

После предвыборной гонки, Платоновский кандидат взял верх с большим отрывом.

Один из его соперников, после пиаровских разоблачений, был посажен в кутузку. Другая выбросилась из окна пятнадцатиэтажки. Третий надолго залег в психиатричке имени Кащенко.

Триумф!

Новоиспеченный президент щедро наградил Платона.

А тот судьбоносное Туапсе предпочел праздничному застолью.

Через несколько дней кубанского рандеву на него вышли старые знакомые. Цыганка с девчушкой Томой, с обезьянкой Микки.

— Погадать, добрый человек? — спросила цыганка.

— Ужа гадали, — ухмыльнулся Платон. — Вот вам еще сотня баксов за те очки. Помните?

Тома замахала смуглыми ручонками:

— Не надо! У нас есть очки еще лучше. Покажи, Микки!

Шимпанзе сняла со спины солнцезащитные очки.

Платон накинул их и ошалел.

Весь народ, недавно еще столь отталкивающий даже на простой, без очков взгляд, стал удивительно симпатичен.

Платон вспомнил о предложении войти в Кремлевскую администрацию. Он отказался, но еще все можно исправить.

С таким очками он будет на своем месте. Взвейтесь соколы орлами! Ну и т.д.

— Беру! — решительно сказал Платон.

Микки схватила его за нос и громко завизжала.

Капсула 21. Букет поганок

1.

С мужиками ей не везло. Получат, стервецы, что им надобно, и в кусты. Поминай, как звали.

От сердечных неудач Лилия измаялась, нос у красавицы заострился, глаза смотрели воспалено и сухо.

Подруги надоумили обратиться к знаменитой старухе-знахарке.

Бабка Прасковья, слушала Лилину исповедь потупясь, мелко кивала головой, словно от гибельной болезни Паркинсона. За полчаса не проронила ни слова.

— Дочурочка, я тебе пособлю, — старуха почесала ногу в глубине валенка, потом полезла за русскую закопченную печь. Появилась с древней зеленой бутылкой, в ней что-то плескалось.

— Подливать мужикам? — усмехнулась Лилия, уж очень ей было смешно, всё как в сказке из дремучих времён царя Гороха.

— Ни-ни! — старуха подобрала губы куриным гузком. — Сама будешь, миленькая, пить. Перед встречей с кавалером. Ровно с наперсток.

— А что это?

— Называется «Букет поганок». Настойка!

— Я же отравлюсь!

— Охо-хо-хоньки! Дурашка городская! Это заветное отцовское средство! Ты и мужиков привадишь и сама подлечишься, по женской части.

Лилия заплатила оговоренную сумму. Спрятала в сумочку поганочий эликсир. Да и отбыла в Златоглавую. Скорее из жутких непролазных сугробов, от угарного дымка из труб подслеповатых избенок, прочь от дощатых накренившихся заборов.

2.

Пару месяцев остерегалась опробовать чудо-покупку.

Потом на горизонте нарисовался замечательный парень. Блондин с голубыми глазами. Теннисист. Чемпион. Богач. Эротичен, бестия, до нереальности. Что еще скромной девушке надобно?

Лилия выпила наперсток грибной настойки, горькой, что полынь. Отправилась на стадион «Олимпийский». Взглянуть на игру Алеши, а затем взять автограф и, с помощью женских чар, как-нибудь заарканить парня. Вдруг, пособят поганки.

Леша размашисто расписался фломастером прямо на её футболке, над молодой, призывно торчащей грудью.

— Может, прогуляемся? Поговорим о жизни? — предложила, разрумянившись, Лилия. — Я свободна.

— Девочка, — повел атласной бровью кумир миллионов, — ты хоть понимаешь, с кем говоришь? Глупышка!

Потом заглянул в зеленые Лилины очи и добавил:

— Впрочем, я сегодня не занят. Хочешь в «Метрополь»? Черную икру под армянский коньячок уважаешь?

«Действует! — чуть не взвизгнула Лиля. — Спасибо, бабка Прасковья!»

— Что заткнулась, землячка? — парень вытирал распаренное лицо махровым полотенцем.

— Только без грубости!

Алексей улыбнулся:

— Черкни адресок. Вечером заскочу.

3.

И был упоительный ресторанный вечер. И густая, что деготь, черная игра под армянский коньяк. И мужской стриптиз с десятиметровым удавом, обвивающим мускулистые торсы. Лилия наконец-таки почувствовала себя полноценной женщиной.

Великий теннисный маэстро Алеша предложил ей руку и сердце. Но, странные дела творятся на свете, какая-то смутная сила удерживала Лилию ответить согласием. Она ждала. Чего? Лучшую партию? Просто капризничала?

— Лиля, не дури! — изумлялся Леша, мигая своими божественными голубыми глазами. — За меня пойдет каждая. Только свистни!

— Я, милый Леха, не каждая!

— Назови причину. Только внятно.

Лилька в ироничной усмешке кривила пухлые губки:

— Твоё предложение находится в стадии рассмотрения.

Алексей помрачнел, стукнул стальным кулаком по столу.

И он вдруг стал ей противен. И подбородок у него не слишком мужественный. И глаза слишком голубые. И в теннис он играет с показной лихостью. Да и пустоголов деревенщина. Глуп, как пробка!

А парень прилип не на шутку.

Как-то раз нашло озарение. В пятницу вечером, 13 числа, после лихой баньки с дубовым веничком. Нужно всего лишь добавить ему в чаек поганочного эликсира. Авось подействует наоборот. Отвадит!

Алеша выпил «Букет поганок», сыто вытер губы, отправился на финальный матч «США — Россия».

В первом гейме он как-то боком рухнул на корт. Кровь тоненькой струйкой потекла из уголка рта, затем хлынула из носа.

Врачи констатировали обширный инфаркт. У спортсменов, даже весьма молодых и успешных, такой бывает. От перетренировок или еще чего-нибудь.

«Это ведь не поганки его ухайдакали? — смущенно спрашивала себя Лиля, попивая бразильский кофе с армянским коньяком. И спохватывалась: — Бред! Я же сама пила. Мне хоть бы хны. Даже женские свои дела подлечила. Ах ты, голубоглазый сокол! И в теннис ты поиграл, и девок полюбил всласть! Может быть, всё у тебя еще наладится. Хотя это вряд ли…»

4.

Следующий воздыхатель на девичьем горизонте замаячил сначала застенчиво, а затем ворвался в Лилину жизнь шаровой молнией.

Роман Юрьевич! Управляющий в РФ филиалом шведской компании мобильной связи. Седовласый лев. Надушенный элитными духами. В костюме от Диора. Покоритель женских сердец. Светский щеголь. Городской мудрец. Богат ужасно!

Пересеклись они vip-тусовке в галерее Никоса Сафронова. Кого там только не было… Олигархи, продажные адвокаты, ждали даже римского Папу. Не приехал старик… Застудился в Альпах. Забрел слишком высоко, наклюкался молодого вина, горланил песни. Простудился.

Лилия сунула мобильному королю свою визитку, тот, как и ожидалось, не повел и бровью.

Тогда Лиля удалилась в дамскую комнату, достала миниатюрную скляночку из-под французских духов. Хлебнула заветного эликсира. Выручай барышню, бабка Прасковья! Вызволяйте, крутые поганки!

— Какой мобильник посоветуете мне купить? — вернувшись из клозета, спросила Лилия у Романа.

Роман Юрьевич скривился от настойчивости тусовочной дивы, потом глянул в ее раскосые лисьи глаза, в них играли изумрудные бесовские всполохи, принялся обстоятельно объяснять. Вот, у этого клавиатура получше, у этого звонок полифоничней.

Затем был букет из сотни бархатных роз, самый роскошный ночной клуб Москвы, номер-люкс в «Президент-отеле».

С Романом Юрьевичем Лилия объездила чуть не полмира. Афины, Рио-де-Жанейро, Магадан, Чикаго… Взбиралась на пирамиды, плевала в Ниагарский водопад, каталась на зебре…

А какие душистые орхидеи дарил он ей в Токио! Как нежно тёр спинку в ванне с бургундским вином в Риме! А секс?! Казанова и Гришка Распутин, мозгляки, отдыхают.

— Слушай, моя куколка, — как-то в густой манговой аллее Роман взял ее за руку. — Выходя за меня. Мне всего сорок пять. С молодками нарезвился. Мечтаю о стабильной семейной жизни.

— А любовь? Страсть, как поезд с откоса?!

— Именно с откоса.

— Это так неожиданно… Мне надо подумать.

5.

Венчали их в бассейне Тихого океана, у коралловых рифов, в аквалангах. Все было так чудно, так романтично. Блеск!

Опостылел он ей сразу после свадьбы. Пришлось вспомнить о бабке Прасковье и её поганках.

Заблаговременно попросила Романа сочинить завещание и оставить ей изрядное наследство.

Роман влюблено посмеялся, написал.

Наперсток поганок она добавила в наваристый черепаховый суп. Фирменное блюдо вновь обретшей замужнее счастье Лилии.

Роман Юрьевич с причмокиванием откушал супец, сладко вытер губы тыльной стороной ладони, да и нырнул ласточкой в лазоревый бассейн козырного отеля.

Вынырнул из ароматизированной лавандой водицы уже жмурик.

Смерть наступила от какого-то нервного шока. Бывает такое. Особенно с миллионерами. Кризис среднего возраста.

Пузырек с эликсиром Лиля, на всякий случай, зарыла в пальмовом саду, подальше от глаз сыскарей.

Следом в ее жизни были Иван, Артем, Ибрагим и даже Эммануил. Ничего парни. Боевые. С потенцией. Главное, с деньгами. И в штанах — огонь!

Одна беда, поганочная настойка осталась на донышке.

Лиля завернула к заповедной старушке, а та дышит на ладан. Лицо от флюса раздуло. Худющие ноги в валенках болтаются, как ступка в пестике.

— Нет у меня, родная деточка, боле «Букета поганок». Прости, милая. Угасаю.

— Так что же мне делать, заповедная бабушка?

— Пиши рецепт… Поганки собирай, когда их прихватит первым морозцем. В ноябре-декабре. Только тогда они в силу входят. Насуши и — в спирт. Спирт не простой. Медицинский! Килограмм поганок на литр. Потом добавь туда чайную ложку дегтя. Гляди не ошибись, дочка! Удачи тебе. Кавалеров знатных.

6.

Эликсир Лилия сбацала. Поганки собирала по первому снежку, самые красивые, самые бледные. Спирт достала медицинский, «Экстра».

С серебряной ложечки ароматного дёгтя.

Глотнула напёрсток и вприпрыг к Пушкинскому музею изобразительных искусств, мужиков арканить.

Однако как она не стреляла глазами из-под рыжей чёлки, как не поводила литыми бедрами в мини-юбке, ничего. Нигил… Не клюют, дьяволы! Вертят просвещенными башками на подсолнухи какого-то Ван Гога, на дебелых красоток Ренуара, её же, эротичную лапушку, в упор не видят.

Лилия еще разок отправилась в лес. Нарезала поганок еще козырней. Выковыривала их голыми руками из-под наста.

Строгала их, чуть не плача…

Ага, готов растворчик!

Чуток мутноват, конечно. Дёгтем тянет. У бабки Прасковьи, как слеза был. Жаль померла старуха. Цены ей, болезной, не было.

Выбрала по глянцевому журналу аристократичную тусовку.

Вот, в Камергерском переулке, в клубе «Золотой папуас». Бизнес-тузы, как навозные мухи, здесь гужуются.

Махнула перед выходом из дома рюмку-наперсток.

Горло перехватило стальным обручем. Из глаз хлынули жгучие слёзы. По спине прокатился ледяной озноб.

Чтоб не свалиться, до белизны в пальцах вцепилась в стол.

Отпустило через полтора часа. Только с лицом что-то… Бегом к зеркалу в стиле ампир. С челюстью как-то не так. Чуть перекошена. Щеки раздуло. Глазки зелёные по-жабьи вылупились.

Да-да, в серебристой поверхности зеркала отразилась средних лет ведьма. Мохнатые усики. Торчащие желтые клыки. Глаза в кровяных жилках. И похоть! Могучая похоть во взгляде!

Так, усики можно сбрить бритвой для ног. Клыки подпилить надфилем для ногтей. В глазки — особые капельки. Светлей небесной лазури станут Лилины глазоньки.

Главное, бедра, груди, ноги, самое основополагающее, всё на месте! Именно на это болваны только таращатся.

Со свистом влезла в колготки со змеиным рисунком. Натянула мини-юбку, с разрезом по самое не могу. Грудь задорно, с девичьей зазывностью ходит под блузкой. Тук-тук! Соски напряглись.

Как же я люблю вас, мои мужички.

Детка, вперед!

Капсула 22. Выпускница Академии Ведьм

1.

Академию Ведьм она закончила с красным дипломом. И ни где-нибудь, а в блистательном, непредсказуемом даже в своей традиционности Лондоне. Настя Кроликова... Милая 19-летняя девчушка с конопатой рожицей и зелёными озорными глазками.

Искушенные в инфернальных науках альбионцы обучили Настю ловко парить на скоростной метле, готовить в полнолуние наваристый супец из чёрного кота, заговаривать африканскую смертельную лихорадку, двигать громоздкие предметы и возжигать взглядом обидчиков, да горят они ясным пламенем.

В Москву Анастасия вернулась с самыми радужными надеждами. В краю косолапых медведей и оголтелых политиков её ремесло востребовано. А русский бизнес? Такой ещё чахленький, такой робкий… Разве он может обойтись без чернокнижниц? Ответ очевиден.

Первым Настиным клиентом оказался телемагнат, президент и директор крупнейшего национального канала Афанасий Леопольдович Сидоров. Здоровый, как конь, седовласый мужчина. В костюме с иголочки, отменно выбрит, надушен элитными французскими духами. Всегда чуток под шафе.

— Конкуренты замучили, — плакался Леопольдыч Насте, рассматривая носки своих желтых ботинок из дубленой крокодиловой кожи. — Наезжают на мой рынок рекламы. Житья не дают, басурмане. Их бы как приструнить? Самую малость, для острастки.

— Я дипломированный специалист. Лондонская Академия. «Красный» диплом с золотым тиснением. Беру много.

— О чем речь! Денег, как грязи… Нашлите на них порчу. СПИД или китайский птичий грипп. Пусть их, чертей, перекосит…

— Поймите, господин Сидоров, и у ведьм есть этика. Я не могу переходить за флажки.

Афанасий Леопольдович презрительно скосился на юную ведьму, трубно шмыгнул пористым носом, затем обречено полез во внутренний карман пиджака, достал плоскую металлическую фляжку, хлебнул, скривился, потёр тыльной стороной ладони пунцовые губы. В комнате поплыл сивушный запах дорогих виски.

— Тут человек гибнет, а они с этикой… По-мо-гите! Озолочу с пят до макушки!

— Я нашлю на них медвежью болезнь.

— Понос, что ли? Это же детские игры! Запасутся древесным углем, туалетной бумагой. Делов-то?!

— Ой, не скажите! Давайте, посмотрим…

Медвежья болезнь, обрушенная на крутых телевизионщиков, дала потрясающие результаты. Вертлявые господа в Останкино, на Шаболовке и Пятницкой пару недель не вылезали из ватерклозетов. Рекламный бизнес в России вздрогнул и захрипел предсмертным хрипом. Жуткое и роскошное зрелище!

Зато 13-й канал Афанасия Леопольдовича Сидорова заколосился тяжеловесным колосом. И весьма скоро, исходя из наичестнейших американских рейтингов, вышеозначенный канал был переименован в Первый.

До слёз растроганный Леопольдыч преподнес Анастасии Кроликовой букет из тринадцати черных бархатных роз и банковский счет. После весёлой цифры «13» выстроился ряд оптимистичных нулей.

2.

Магнат Сидоров имел потрясающие связи. В самые сжатые сроки он пропиарил дипломированную и конопатую ведунью. К Насте повалили матёрые клиенты, один лучше другого. Портфели их просто лопались от денег. Из глаз брызгали горючие слезы.

Пришла кутюрье с мировым именем, прославленная Полина Генриховна Сучкова. Муженек ее, нефтедобытчик Савва Ильич Сучков застукал её на лесбийской оргии с модельками агентства «Красная звезда».

Полина зябко куталась в горностаевый мех, попыхивая длинная цигаркой, нараспев говорила:

— Савва — человек старорежимных взглядов. Радость поэтессы Сафо ему, увы, недоступна. Сделайте что-нибудь! — Полина погладила конопатую руку Насти. — Моя крошка! Вы так хороши! Не хотите себя попробовать в модельном бизнесе?

— Спасибо, у меня свое дело... Не жалуюсь.

— Как хотите... Только спасите меня. Прошу как женщина женщину!

Полина облизала сочные губы, Настя почесала нос и загнула феерическую поганку.

Савва Ильич на приёме в китайском посольстве после вкушения особого блюда, яичников скунса напрочь утратил желание сближаться с феминами. Огромные груди и массивные зады его стали не просто раздражать, а даже смешить.

Только красавцы мужики! С их мускулистым торсом и лепными ягодицами. Молодые, полные сил и похотливых желаний демоны.

Саввушку застукала вездесущая пресса.

Скандал грандиозный!

«Человека похожего на Савву» день и ночь транслировали по центральным каналам. Его сладострастьем перекошенный лик не сходил с обложек таблоидов.

Полина Генриховна Сучкова ворвалась к Насте, терзая батистовый платок с фирменной монограммой в форме лилии.

— Что вы наделали, Настя? Как мне теперь ложиться в одну постель с этим козлом? Это же моральный урод! Ошметок!

— А вы не ложитесь, — сощурилась Кроликова.

— С ума сошли! Тогда он перестанет меня спонсировать. Думаете, кому-то, даже задарма, нужна моя одежда?

— Ваши предложения, госпожа Сучкова?

— Верните всё, как было… Брошу я свои лесбийские игры! Ну, их! Пусть другие дуры резвятся!

3.

После этой внезапной осечки Анастасия Кроликова призадумалась. Тому ли ее учили в туманном Альбионе? Или всему виной загадочная, исполненная зияющих высот, русская душа? Настя стала заново зубрить заумные учебники, читать желтую прессу, зорко смотреть ток-шоу.

Ответа не было...

А тут еще череда личных осечек и досаднейших неудач.

Сначала ее в магазине выбранила кассирша, назвав лисьей мордой. Затем сорвался с крючка великолепный жених, молодой, наделенный молодостью и швейцарским банковским счетом. А потом один из Настиных клиентов, человек-инкогнито, спёр у неё родовое колье с бриллиантовой диадемой. Эта с виду простенькая побрякушка тянула на шикарную арбатскую квартиру.

Глупее же всего вышло с коллегой, шаманом Жоржем Молочковым. Он втрескался в Анастасию по уши. Предложил ей руку и шаманское буйное сердце. А потом повесил Настеньку Кроликову на ржавых цепях в подвале, у себя на писательской даче в Малаховке. Собирался вырезать для каких-то магических подвигов девичью печень.

Жорж, пёс смердящий, оказался махровым сатанистом.

Только летучая скоростная метла и спасла Настю.

Несколько седых волос вплелось в рыжий девичий чуб. В зелёных молодых глазах поселился предгробовой ужас.

Ну, не принимала ее берёзово-осиновая Россия.

Ни в какую!

С отчаяния Анастасия Молочкова кинулась в заморские пенаты, в туманный Альбион.

А там вышел новый Указ лордов и пэров о запрете всяких инфернальных манипуляций. И Настя на брегах Темзы теперь оказалась вне закона. Персона нон-грата. Её чуть не скрутили пресловутые ищейки с Бейкер-стрит.

Кроликова не выходила несколько дней из дома на брегах мутной Темзы, а потом задумала провернуть грандиозное дело.

Обеспечить себя на всю жизнь!

У нее на примете, еще в Москве, был презамечательный клиент… Миллиардер, старик, по слухам, клинический идиот.

4.

Иван Иванович Шелудько, в свои 90 лет, имел самую грандиозную в России коллекцию русских икон. Гениальной кисти Врубеля, Глазунова, Шилова, Рериха и даже древнего самородка Ивана Рублева.

Сам же дедок страдал злой бессонницей, а в редкие минуты дремоты — моченедержанием.

Иван Иванович разочаровался в традиционной медицине, искал экстренную помощь у знахарок и дипломированных колдунов.

Шелудько встретил Настю в голубых мятых кальсонах, в атласной ночной шапочке с золотой кисточкой и расчавканных тапочках.

Но что одежда? Суета! Тлен! Какова квартира?! Квартирища! Огромная, как стадион «Лужники». Из окон видны рубиновые звезды Кремля, президентский въезд в Спасскую башню. А в комнатах с дубовым паркетом — великолепная, царского режима, мебель.

— Страдаю, детка, — утробно закашлялся Иван Иванович. — Уж простите, милочка, завонял всю квартиру.

— Ну, что вы… Пахнет лавандой и слегка ландышем.

— Вашими бы устами… Мочевой пузырь, сволочь, барахлит.

— Можно поправить.

— Спасите, стрекоза! Я человек щедрый! Да и молод душой!

Настя дала старику ядреную настойку из чёрного кота, сваренного в полнолунную ночь. Поводила по его седому животу верблюжьим афганским хвостом, пошептала африканскую ритуальную молитву из племени каннибалов.

— Кудесница, — заблеял обнадеженный дедок, — я впервые почувствовал свой мочевой пузырь. Я его контролирую! Можно я вас облобызаю?

Не без отвращения ведьмочка подставила конопатую щеку.

От деда и, правда, воняло. Словно из вольеров «Уголка Дурова».

Пора было переходить к существу дела.

5.

— А где же ваша ошеломительная коллекция икон? О ней вся Москва судачит. Иван Иванович, дорогой, покажите. Уважьте барышню.

Дед нервозно поправил свою шапку с кисточкой:

— Из праздного любопытства? Корысти ради?

— Что вы! Обожаю иконы. Врубель, Шилов, Рублев — для меня не фамилии. Музыка!

Старик скривил губы и зашаркал тапочками по бесконечному коридору.

Нырнули в замшелый чуланчик, Настя ударилась головой о какой-то гулкий таз, к щеке мерзко прилипла жирная паутина.

Вот и заповедная комната! По углам мерцают лампады, а сверху донизу, церковным иконостасом с райскими вратами, намоленные доски. И все под золотыми ризами, отблескивающими брюликами.

И кого на иконах только не было? Святые Пантелеймон, Николай, Пафнутий… Анастасия Кроликова предварительно с особым тщанием проштудировала специальную литературу. Читала жития святых. Ей уже самой порой казалось, будто она месяцами жила в землянках, вкушая родниковую водицу и малокалорийных акрид.

Не теряя ни секунды, Настя принялась читать чёрный заговор.

Пусть старик перепишет завещание на неё. Все иконы отойдут ей, и дом с видом на Кремль, и, понятно, денежки. От чёрного заговора, как от напалма, не скроешься!

— Венера в пятом Доме… Сатурн бомжует… Меркурий набирает силу… — горячечно шептала Настя. — Пусть моя жизнь наладится! Давай, Иван Иванович, спасай девушку! Я же тебя спасла от неуместного мочеиспускания.

— Ну, как милая? — вдруг кто-то спросил ее молодым голосом.

Настя ошалело обернулась.

Вместо замшелого, пованивающего старика перед ней стоял высокий златокудрый юноша. Лет девятнадцати, не боле. Могучий разворот плеч. Чеканный профиль с орлиным носом.

— А где Иван Иванович? — прошептала Настя.

— Как где? Вот он я! Госпожа Кроликова, я теперь просто распрекрасно чувствую свой пузырь! Не течет… Вы возродили меня из пепла!

ЭПИЛОГ

Настя и Ванюша расписались в ближайшей церкви «Нечаянная радость».

Друзья кидали им под ноги звонкие евро и доллары. Молодожены сами щедро одаряли убогих и косящих под оных.

Домой молодые вернулись на лакированном «Бентли» с воздушными шариками, привязанными к спутниковой антенне.

С колдовством Настя Кроликова решила пока завязать. Фотоальбом с видами Темзы, Биг Бена, Академии Ведьм безжалостно спустила в мусоропровод.

Капсула 23. Остров Попугаев

1.

Я — дворник Марьиной Рощи. Каждое утро, в семь часов, шаркаю метлой, натыкаю на палку с гвоздем бумажную дрянь и размышляю.

Ну, почему одним яхты, смуглые блондинки в бикини, нефтяные вышки, бриллианты от Картье, а мне, в мои чуть не сорок лет, метла да совок?

Поздним мартовским вечером, возвращаясь из магазина с пачкой молока и буханкой хлеба, глянул на небо. Звезды сверкали, как веселые мозаичные шашечки.

— Небо, почему? — обратил я бездне.

Звезды заклубились, замерцали, казалось, смущенно, а в ушах моих отчетливо прозвучало: «Нырни в паутину!»

Я человек непьющий, слуху и зрению доверяю.

Дома тотчас врубил комп, единственную отраду в собачьей жизни.

Скачал электронное письмо, читаю:

Я — африканский принц с острова Кику, то есть острова Попугаев, Мустафа Седьмой, обращаюсь к Вам с просьбой.

Степан Васильевич! На острове Попугаев круглый год тепло и совсем нет хищных зверей. Поэтому здесь спокойно живут тысячи попугаев. Увы, на острове Попугаев много хищных людей. Они убили моих родителей. Я же на торговом корабле сбежал в вашу страну.

Степан Васильевич, помогите! Доверенные лица перевели мои средства в Москву. 20.000.000$. Но я не могу вступить в права наследства, так как несовершеннолетний. Мне 13.

Ваш электронный адрес мне дал шаман Камбри.

Жду Вас завтра у центрального входа в зоопарк (метро «Баррикадная»), в 15.00.

МУСТАФА VII

2.

Дрожащей рукой я взъерошил волосы, перечитал сообщение несколько раз кряду.

На следующий день, отпросившись с работы, ровно в 15.00 был у центрального входа в зоопарк.

— Дядя Степа, — кудрявый негритенок с пламенным взором взял меня за руку. — Я — Мустафа.

Одет пацаненок неказисто. Китайский пуховик с распоротым рукавом. Разбитые, явно не по размеру, кроссовки. Однако очи! Они полыхали, как у Царскосельского Пушкина.

— Как ты меня узнал?

— Шаман Камбри дал вашу фотку.

— Откуда у него?

— У шаманов всё есть. Хочешь в зоопарк? Сегодня там объявлен день Попугаев.

— Я сразу бы хотел перейти к сути.

— Хочу в зоопарк, — запальчиво стукнул расчавканной кроссовкой паренек. — Между прочим, с принцами не принято спорить.

3.

Празднование дня Попугаев было в самом разгаре.

Кувыркались и изрыгали огонь паяцы. Бриллиантовыми метеорами взлетали шутихи. На каждом углу раздавали бесплатное мороженое с названием «Остров Попугаев».

Мустафа скушал пяток халявных мороженых, даже губы слегка посинели.

— Март месяц, все-таки, принц, — попытался я его образумить. — Попридержи коней. Хочешь ангину?

— Паспорт с собой? — резко спросил Мустафа.

— У сердца.

— Клёво! Сейчас выберем сумку пообъемней и за деньгами.

— Как прикажешь…

— Смотри! — принц дернул меня за руку и указал на киоск «Роспечати». Огромный негр в черном костюме, злобно оскалясь, нырнул за ларек. — Это люди в черном. Они убили родителей, теперь хотят убить и меня.

— Я бывший боксер.

— Кулаки вряд ли помогут… — Мустафа сунул мне в ладонь холодный металлический предмет. Пальцы с наслаждением сжали рубчатую рукоять револьвера.

А в детстве, возьмите себе на заметку, я без промаха стрелял в тире. Был награжден значком «Юный стрелок».

4.

С сумкой мы все-таки промахнулись. 20.000.000$ никак не влезали в полосатый зев. Пачки не вместившихся сотенных пришлось рассовать по карманам.

Когда мы вышли из банка, увидели людей в черном, притаившихся в ближней арке.

Мы с принцем лихими сайгаками сиганули в проулок, а там, на беду, наглухо запертые ворота.

Люди в черном, глумливо осклабясь, нас окружили.

— Стреляй! — приказал Мустафа.

Я положил сумку и разрядил обойму.

Пистолет был автоматический, я положил всю кодлу. Пригодился опыт стрельбы в живописных горах Чечни и Афганистана.

Мы переступили через остывающие трупы, вышли на Садовое Кольцо.

— А ты почему не стрелял? — спросил Мустафу.

— Религия не позволяет убивать, — вздохнул принц. — Даже людей в черном.

— У нас к этому относятся, как к мелкому хулиганству. Что дальше?

— Покупаем билет и летим на остров Попугаев.

— Я трудовую книжку не взял.

— Пустое! Назначу тебя первым министром.

5.

Вот уже пару месяцев я живу на острове Попугаев в должности премьер-министра.

До этого я перестрелял всех людей в черном, совершив маленький государственный переворот.

Я награжден на славу!

Смуглые блондинки в бикини, сейф с бриллиантами от Картье, виски «Остров Попугаев» (они будут позабористей «Белой лошади»), пистолет-автомат с ручкой из слоновой кости.

По вечерам я играю с мудрым шаманом Камбри в покер. А утром посещаю ближайшие джунгли и кормлю многочисленных попугаев.

Но я не могу быть спокоен. Сотни тысяч русских дворников остались прозябать в России!

Мустафа заметив мою грусть, объявил карнавал.

Чем размашистей гульбище, тем тоскливей становилось на душе.

Не помогало виски, не спасали развратные крали, не радовали шикарные тропические виды из окна.

Вечером я скачал из инета одно письмецо:

Степан Васильевич!

Я внучка великого японского императора Хурахито. Меня зовут Агава. Мне 13. Злые камикадзе убили моих родителей. Мое наследство, $20.000.000, переведено в Россию. Помогите их получить, дядя Стёпа! Я еще маленькая.

Принцесса АГАВА

Я срочно поцеловал принца и вылетел к маленькой принцессе.

ЭПИЛОГ

Теперь я живу в Токио, в императорском дворце.

Я изучил японский. Разрез глаз у меня стал уже. Маленькая принцесса подарила мне сорок гейш и сто бочек элитного саке.

По утрам я кормлю в парке попугаев. Кстати, они вольготно чувствуют себя и в Японии. Так что, этот остров, без особой натяжки, можно тоже назвать Островом Попугаев.

Жаль, что всех русских дворников (включая таджиков) нельзя перетащить сюда.

Капсула 24. Чистилище SMS

1.

Васю Гудкова бросила девушка. Запретила не только искать встречи, но и звонить. И это после двух месяцев блистательного секса, упоительных сальто-мортале Камасутры. Как ему было хорошо! Как ей было хорошо! Что же осталось? Не Камасутра, а, к бабке не ходи, Каракумы.

Стал Вася горестно шляться с бутылкой пива по улицам, торчал у подземного перехода метро. Вдруг обломится единственная, неповторимая, сексапильная, не особо накладная.

Блуждал так пару недель, а подцепил лишь вокзальную блядь с перебитым носом.

А Вася — брезгливый!

Смущенно удалился в свою холостяцкую берлогу и бросился в пучину виртуального секса. Увы, на крючок попадались лишь жуткие образины, а одна 17-летняя, болтливая и похотливая девчонка, оказалась 55-летним гомиком из Урюпинска.

Однажды в вагоне метро, ехал на работу, увидел глазастое объявление: «Набери на мобильнике 666, напиши «Салют!», единственная найдет тебя сама».

Ого! Прямо в точку!

Добравшись до конторы, Вася дрожащими от возбуждения пальцами набил три заветных шестерки, набрал ключевое слово, приготовился ждать.

Ответ пришел почти мгновенно.

«Мария. 21 год. 90-60-90. Давай встретимся сегодня на Триумфальной площади. Целую. Твоя единственная».

2.

Ровно в 19.00, как штык, Вася стоял на Триумфальной, перебегая глазами с одной дивчины на другую. Как он узнает Марию? Ему известны лишь возраст да параметры материального тела.

Она обняла его сзади.

Прижалась грудками к его спине.

Маленькая. Черненькая. Вся в кудряшках. Уголки пухленьких губ приподняты в томной улыбке.

— Как будем развлекаться, Васенька?

— Пойдем к тебе.

— Лучше погуляем. Обожаю старушку Москву.

Они под ручку гуляли по древним московским переулкам. Перекусили в кафешке «Ёлки-палки». Попили ледяного пивка. Медово целовались на лавочке у Патриарших прудов.

А потом закатились на Шабаловскую, к Васе в гости.

Хатенка у Василия была невзрачной, он ее стеснялся. Носки под кроватью. Немытая (с наростами пенициллина) посуда в раковине. Грязные окна.

— Миленько. Берлога холостяка? Так?

Маша сбросила с себя ситцевое платьице. Под ним у нее ничего не было.

3.

Если бы боги-олимпийцы в тот час спустились бы на Землю, то позавидовали бы Васе черной завистью, а боги японского происхождения сделали бы себе кровавое харакири.

Секс с Машенькой был бурен, как горная речка, и крут, как солдатский кипяток.

— Еще! Еще! — горячечно шептала единственная.

Проводив Марию, он блаженно растянулся на кровати, закурил, пустил колечко дыма к потолку.

Ну, всё! Прежняя любовь забыта. Не приходи… Не звони… Да, пожалуйста! Очень нужно!

Утром, собираясь на службу, Василий почувствовал, что с ним творится что-то неладное. Он мог думать только о женщине. Исключительно. Точнее, о главном ее половом органе.

Вася пытался воскресить воспоминания о нравственных подвигах Льва Толстого, о каторжных мытарствах Достоевского, о путешествии Пржевальского… Последнее лишнее. Не помогало! Перед очами стоял мохнатенький, сладкий, голодный зверёк.

Василий зудящей рукой схватил мобилу, набил десяток «салютов» по номеру 666.

Теперь ему ответили не сразу, но ответили. На вечер он забил стрелки с Анжелой, Мариной, Лёсей, Викой, Изабеллой…

Как он сразу с ними разберется, старался не думать. На каждую приходился лимит времени в полчаса.

Адски томился на службе, а когда запел воображаемый фабричный гудок, опрометью ринулся в бой.

4.

Всё оказалось не так уж сложно.

Девушки решались на близость ошеломительно быстро. Вася шел даже с некоторым опережением графика.

С Анжелой он сроднился под аркой сталинской высотки. С Викой в кустах у памятника А.С. Пушкину. С Мариной в примерочной кабинке супермаркета «Viva!». С Леной на скамейке в сквере, под душистой сиренью. С Изабеллой у нее дома, на персидском ковре, при поскуливающем сенбернаре или шпице, Вася не разбирался в породах.

Если, каким-то чудом, на Земле вымерли бы все мужчины, Вася сумел оплодотворить всех женщин.

Домой Вася шел пошатываясь. Он напевал:

— Я люблю тебя жизнь! И, надеюсь, что это взаимно!

Распутство его продолжалось неделю.

Пальцы уже просто устали набирать три шестерки и отправлять «Салют!». Потом вдруг пришло отчаяние от пустоты, бессмысленности совокуплений.

Перед глазами всё еще прыгал бесёнком пушистый, горячий, скользкий и сладкий зверек, но в один из переломных дней Вася решил «Баста!»

Залег на диван с мудрыми книгами, закурил трубку.

Чувствовал себя изнуренным царем Соломоном.

5.

Вот уже год, как Василий Гудков возглавляет агентство SMS «ДРУГ». Призыв фирмы прост и доходчив, набери три семерки и отправь «Друг».

Агентство пользуется небывалым успехом. О трех шестерках и ключевом слове «Салют!» уже никто не вспоминает.

Вася взял в жены Машеньку, первую девушку, которую ему подарило «число зверя». Маша уже беременна. Гинекологи обещают, если не врут, двойню.

Вася потолстел, полысел, стал солидным.

Сексом с женой он занимает один раз в два месяца. Не чаще.

О своих загулах вспоминает с кривой усмешкой.

Однажды, проезжая на Мерседесе по Дмитровскому шоссе, Вася увидел плакат: «Набери шесть шестерок, напиши «Мечта» и твоя самая сокровенная мечта осуществится».

Василий злобно плюнул в окно, показал плакату фигу, заехал в ближайшую церковь, поставил килограммовую витую свечку.

Дома плотно покушал, выпил пивка, поцеловал на ночь брюхатую Марию. А ночью, на небе ярилась полная луна, вдруг вскочил, схватил ледяной рукой мобилу, выскочил на лоджию. Трясущимися пальцами набил шесть шестерок, набрал «Мечта».

Ответ пришел почти мгновенно.

Капсула 25. Игры с блондинкой

1.

Ивану Переверзеву, мирному налоговому инспектору, пришло электронное письмо. «Я блондинка. 95-60-95. Двадцать два года. Семь языков. Если выиграешь, будешь трахать меня семь дней и ночей, медовый котик. Пока еще не твоя, Мэри».

К письму прикреплена фотка. Блондинка с обалденным торсом сидит на плетеном табурете, игриво приподняв попу и повернув вполоборота голову. Волна роскошных золотистых волос до пола.

Ваню бросило в жар, затем в ледяной пот. Такую желанную бабу он еще не видел.

Хотел сразу же набить письмо с согласием. Внезапно вспомнил, а как же жена, дети?!

Притормозил чуток…

А на работе скукотища смертная. Проверка растаможки автомобилей. 55-летняя напарница, Ольга Станиславовна, пожирающая из баночек какую-то дрянь для похудания. Бухгалтер Петр Петрович, запойный пьяница, тайком накатывающий каждый час стопарь водки.

Разве он для такой жизни родился? Хочется ярких впечатлений! Бурного секса! Небывалого!

Проснулся за полночь, выкурил крепчайшую «Приму», подсел к компу. Пальцы сами отстукали, опережая сознание: «Я согласен, Мэри! Давай поиграем!»

Выпил арабский кофе и рухнул в постель.

2.

Несколько дней Мэри не объявлялась.

Ваня обескуражено чесал затылок.

А в четверг, после дождика, пришло послание: «Будь в воскресенье в ГУМе. Ровно в 13.00 у отдела «Золото». Увидишь блондинку с кейсом. В нем взрывчатка. Кейс останется у стойки с бриллиантами. Возьми его и отсоедини зеленый проводок. Пока еще не твоя, Мэри».

Нет, конечно, можно шутить, но не так отвязано.

Решил никуда не ходить. Пропади всё пропадом!

А потом не выдержал, еще разок глянул на фотку блондинки на плетеном табурете. На ее загорелую спину. На ее налитую грудь. На точеную шею. На роскошный водопад волос. И на ее попу… Нежную, сильную, восхитительную.

В воскресенье Ваня побрился, почистил зубы и отправился в ГУМ.

Ровно в 13.00 у отдела «Золото» появилась кареглазая блондинка с кейсом. Сердце у Вани забухало так, что, казалось, выскочит из горла.

Блондинка примерила колечко, затем колье. Подошла к отсеку «Бриллианты». Попросила алмазные сережки. Расплатилась. И, словно случайно, оставила на полу черный кейс, простенький, даже невзрачный с виду.

Ваня ястребом кинулся к кейсу. Бегом в уборную. Распахнул и обмер. Четыре динамитные шашки и разноцветные, как радуга, провода к тикающим часам.

Вот он зеленый! Не волноваться!

Ваня дернул проводок. Часы остановились! Теперь смыть унитаз, а кейс в мусорный бак.

Всё, свободен!

3.

Следующее задание было таким: «Сегодня ты должен быть в казино на Ленинском проспекте «Оскал олигарха». Ставь в рулетку на «21». Все выигранное на Ленинградском вокзале положи в ячейку камеры хранения №14. Код 1961. Целую, медовый котик! Ты в двух шагах от меня. Пока еще не твоя, Мэри».

Стоит ли говорить, что вечером наутюженный, наодеколоненный Ваня был в вышеназванном казино.

С собой взял только 500 рублей. Проиграет, не жалко.

Выиграл!

Целый кулек зеленых дензнаков. Крупье просто возненавидел шарик, упрямо останавливающийся на «21».

К деньгам, тем более шальным, Иван относился спокойно. Поэтому строго по договору оставил золотой кулек в ячейке №14.

Усталый и довольный отправился домой.

Ночью у него, впервые за несколько лет, был замечательный секс с женой. Блондинку ли он представлял с лепным задом, кто знает? Фрейда не спросишь. Он уже на том свете.

И в налоговой инспекции на следующий день трудился с «огоньком». Выявил крупного неплательщика из Уренгоя. Петр Петрович так восхитился Ваней, что даже пропустил рюмаху.

А перед сном Ваню ждало новое послание по электронной почте: «Сладенький мой, пойди в Московский зоопарк, павильон №77. Там прогуливается редчайший гибрид тигра и льва. Покорми его с ладони рубленым мясом, а потом вычеши гриву. Сделаешь, я вся твоя».

4.

Теперь Иван даже не раздумывал идти ли ему в зоопарк. Он верил в себя и просто не видел препятствий.

Гибрид тигра и льва, говорите? Да, пожалуйста! С ладони? Проще простого!

Тем более гибрид оказался невнушительного размера. Рысь какая-то… Или лесная кошка.

Ваня джигитом перепрыгнул ограду, покормил кошечку. Затем черепаховым гребнем вычесал гриву.

В благодарность хищник терся ухом о его колено, мурлыкал.

Итак, он выполнил все задания! Блондинка его!

А блондинка вдруг перестала писать.

Сжигаемый вожделением, Ваня просто замучил в постели свою жену Клару.

5.

И вот, наконец-таки, пришло заветное.

«Милый котик! Ровно в 19.00 буду тебя ждать в номере «люкс» гостиницы «Москва». Апартаменты №118. Почти твоя Мэри».

Весь день Иван был сам не свой. Он сгонял в парикмахерскую и сделал модельную стрижку. Купил золотистую рубашку, шикарные носки и трусы.

Ровно в 19.00 наутюженный, одетый с иголочки, входил в №118 «люкс».

Свет потушен, а когда Ваня стал щелкать выключателем, оказалось вырублено электричество.

Ощупью нашел огромную кровать. На ней, еле различимое в темноте, угадывалось упоительное женское тело.

— Мэри? — спросил Иван, а дева вместо ответа, страстно обняла его, запечатлев на устах жаркий поцелуй.

Трясущимися руками Иван содрал с себя рубашку, проклятые штаны.

Волна душистых волос окатила Ванино тело.

Потом был секс.

О, сладостное безумие!

О, лобзанья и нега!

Мэри стенала и царапала его спину ногтями.

Потом Иван пошел в ватерклозет. Увидел в прихожей стенд с электропробками. Одна из них была выбита. Как это он раньше не догадался?

Ваня нажал кнопку. Гостиничный номер озарился ослепительным светом.

6.

— Ну, здравствуй, медовый! — произнесла Мэри до странности знакомым голосом.

От испуга Ваня даже не глянул на Мэри, а, справив малую нужду, долго стоял под ледяным душем.

Замерзший до пупырышек, с перекошенными от изумления очами, Ваня вошел в спальню.

На кровати, ухмыляясь, сидела его первая жена, Ксюшок. С ней он развелся лет десять назад.

Ксения снимала золотистый парик.

— А как же Мэри? — прохрипел Иван.

— Она была с тобой.

— А динамит?

— Подделка. Ловко, да?

— Казино?

— Чистая случайность.

— А скрещенный тигр со львом?

— Он же старенький. Все зубки выпали.

— Зачем?

— Я по тебе соскучилась. В плане ментальном.

Ксюша обняла Ваню. Кожа ее была тепла и бархатиста.

Вожделение сотрясло Ивана. Он сграбастал красотку и отправился в страну грез и лобзаний.

Вот уже несколько лет, как Ваня живет с супругой Кларой, а так же с обворожительной любовницей Мэри-Ксюшок.

Капсула 26. Ангел Васильев и демон Петров

1.

Ангел Васильев проштрафился и был сослан из рая в демоны. Жить ему было приказано в Москве, у станции метро Академическая. Злачное место! Несмотря на засилье институтов и студентов, повальное пьянство, дикий разврат, мордобой и прочие человеческие прелести.

Ангел Васильев привык покровительствовать людям. Пусть они плохенькие и чумазенькие, других нету. А теперь, извольте, он демон и ему необходимо вместо помощи всемерно гадить хомо сапиенсам.

Для начала, чтобы особо не отличаться от других лукавых, Васильев завернул шуточную поганку. Наслал метеоритный дождь на Академическую. Камни величиной с кулак скосили пару-тройку тысяч человек.

Высший демон Петров ликовал. Он вызвал Васильева в ставку ада и сулил ему повышение.

Однако потом, внезапно для самого Васильева, выяснилось, что камни истребили исключительно бандитов, алкоголиков, коррупционеров и проституток.

Высший демон Петров зло сплюнул, а на Академической настало просто райское житье. Никто квартиры не грабит. Пьяницы на газонах не валяются. Ночные бабочки не развратничают. А коррупционеры принципиально не берут взяток.

Зачумленный уголок Москвы заиграл янтарными всполохами.

Демон Васильев опять был вызван к Петрову.

— Ты что же это?! — перекатил желваки высший демон Петров.

— Так получилось… — потупился Васильев.

— Ты матерью Терезой не прикидывайся. Обещаешь гадить?

— Обещаю.

— Пшел вон!

2.

На самом деле Васильеву все это было на руку. Из демонов куда дорога? Только в ангелы!

Но гадить он обещал. Как же быть?

Васильев покумекал и пособил фирме, строящей роскошный небоскреб для коррупционеров. «Приют олигарха» название.

«Соберу всю нечисть в одном месте, — решил Васильев, да и накрою скопом».

Строительная фирма «Вечнозеленый оазис» развернула деятельность с поразительным энтузиазмом. Было нагнано море техники. Привлечены лучшие спецы из Таджикистана. Архитектором же согласился стать сам блистательный маэстро Зураб Церетели.

3.

Домину отгрохали на загляденье. Полированный кирпич, хрустальные окна, медные ручки. А чего стоил скоростной лифт? До сотого этажа за две минуты! А зимний сад в мансарде? Цветущая сакура, миниатюрные баобабы, секвойя… Даже небольшой зоопарк с карликовым гиппопотамом.

Словно рыжие бойкие тараканы жилище быстренько заселили олигархи. Морды у всех мерзкие, алчные, глаза налиты лютой кровью.

А когда расквартировались со скарбом, со всеми длинноногими гувернантками и карманными собачонками, демон Васильев устроил точечное землетрясение. И небоскреб «Приют олигарха» провалился в разлом коры, как будто и не было.

Поглощение недрами народом было расценено, как знамение сверху. Малоимущие граждане и вдохновленные ими середняки взялись за топоры и срочно отправились добивать оставшихся поблизости богачей.

Расправа оказалась жестокой и спорой. Реки крови и половодье искреннего веселья.

Напуганный мэр Москвы станцию метро Академическая неотложно закрыл. Электропоездам было предписано проскакивать ее как чумной барак.

4.

Демон Васильев был вызван в ставку высшего демона Петрова для представления к высшей награде «Черный крест 4-й степени». Крест был выполнен в виде черта с оскаленной рожей. Глаза наградного беса сверкали алмазами.

— Справился! — демон Петров обнял Васильева по-мужицки крепко, пахнув могучим адским зловонием.

Васильев щелкнул каблуками желтых ботинок.

— Так держать! — демон Петров смахнул скупую слезу.

Из ставки Васильев шел горбясь и шаркая ногами. Разве об этом мечтал?

Когда спустился на Землю, на Академическую, решил исправлять человеческие нравы. Конечно, не форсировать. Тут ювелирная работа. Как по лезвию бритвы.

5.

Первым он посетил участкового Ибрагима Измайлова. После задушевной беседы с демоном Ибрагим выкинул в Москву-реку свой револьвер и ушел в монахи, в Оптинскую пустынь. От полицейского Васильев отправился к охраннику Вахрамееву, потом к парикмахеру Зилькедееву, от него к массажистке Кругликовой…

Через пару месяцев нравы исправились. Искоренилось пьянство. Мужья перестали изменять. Детишки прекратили нюхать кокс. Банкиры регулярно перечисляли свои средства в сиротские приюты.

Высший демон Петров был в бешенстве. Вызвал Васильева, топал на него волосатыми ногами, сообщил об окончательном переводе его в человеческий сан.

Теперь Васильев работает машинистом электропоезда сокольнической ветки метро. Вы его можете увидеть через день. Он с рыжими бакенбардами, слегка потрепанный и грустный на вид. Зовут его Тимур. Фамилия Васильев. Отроду 27 лет.

Капсула 27. Телегномики

1.

В детстве его сильно обидели. Не купили гномиков. А у них были такие рожицы! Мама сказала, что на эти деньги лучше возьмет кило колбасы.

Мальчик Генрих вырос. Стал генпродюсером ведущего телеканала. Седина, брюхо, туго набитый кошелек. И тут, словно бес в ребро, — поиграй. Добери то, что не додали в младенчестве.

Генрих встряхнулся, озорно сверкнул зелеными глазами и принялся играть в гномиков. Они, конечно, размером побольше, чем игрушечные, зато числом их не меньше.

Сначала гномиков надо приучить. Пусть смело и радостно едят хлеб с ладони. И Генрих раздавал должности, повышение оклада, престижные поездки на зарубежные фестивали.

И приручил. Гномики, ну, просто терлись о его колени, мурлыча благодарственные песни.

Потом почувствовал, всё, баста, пора приниматься за игру. И с яростным наслаждением начал стравливать одну команду гномиков с другой. Срубал оклады. Под дых лепил выговора. Распускал такую славу, от коей и с хлорочкой не отмоешься. Да и незамысловато гнал с работы. Если человек был единственным кормильцем в семье, то с большей сладостью.

2.

Так продолжалось несколько лет.

Свистунов в Останкино стал легендой. Десяток мужиков вышиб под зад коленом, почти всех очаровательных гномиков женского пола имел в своем кабинете с мебелью из карельского дуба. Одна дура даже задумала родить от него. Пришлось уволить по статье «служебное несоответствие». После этой легкой досады стал использовать ароматические презервативы, с усиками и бугорками.

Вдруг, как из рога изобилия, посыпались награды. Тэффи, Берлинский медведь, платиновая статуэтка Монте-Карло. А потом — бац! — прямо из-под носа увели выгоднейший контракт с денежным мешком из Голливуда. Затем выкрали из кабинета ноутбук с секретной инфой. Далее в телевизионных домах на улице Королева поползли слухи, что Генрих Свистунов педик.

Ну, ладно педик! Мало ли таких? И на самых высочайших должностях. Но зашептались о другом. Мол, он входит сексуальный контакт только с мальчиками-якутами, причем, сиротами.

Тревожный слух плодился с живостью болезнетворной бактерии, обрастая смачными и позорнейшими подробностями.

В одно прекрасное утро Генриха вызвали на ковёр к президенту канала, Эрнсту Убогому.

Свистунов нервно подтянул молнию ширинки, глотнул арабский кофе и на ватных ногах отправился в монарший кабинет.

3.

— Что ж ты, братец? — даже не протянул ему руки молодцеватый господин с мясистым лицом. — Озорничаешь?

— Да не знаю я никаких якутов! — обомлел Генрих.

— Каких якутов? — нахмурился босс и швырнул на полировку стола пачку глянцевых фоток.

На них, на этих подлых, Генрих вступал в сексуальный контакт с огромным половозрелым дикобразом.

— Как докатился? — президент трясущимися руками раскурил трубку, пыхнул дорогущим табачком, устало потер сердце. — Ну, я понимаю с девушками… Даже с пацанами… Сам, чай, не мальчик… Однако чтобы с этим. Как он тебе только член не откусил?

— Это деза! — прохрипел Генрих, стал яростно рвать фотки.

— Правды не скроешь, — обронил Эрнст. — Ты уволен. Иди к своему дикобразу.

Генрих задом двинулся к выходу.

4.

Его взяли на НТВ. Хохотнули, помянув о похождениях с ершистым дикобразом. Генрих прикусил губу. И правильно сделал. Через год он поднялся с каналом. Стал вице-президентом. А чтобы успокоить общественность взял в жены модельку из агентства «Red Star», Юленьку Дикобразову. Девушка, правда, еще сексуально не разбуженная, но ничего, дайте срок.

А когда всё наладилось, Генрих опять заскучать, снова захотел поиграть в гномиков со смешными рожицами.

Схема-то отработана. Он вновь раздавал оклады, премии, подъемные. Выделял фантастические ссуды на жилье. Отправлял в командировки Лас-Вегас. На канале его стали нежно называть «батей». Нежные практикантки из благодарных побуждений предлагали ему оральный секс в его овальном кабинете.

А он — ни-ни! Скала! Игра еще не стартовала.

В июльский день решил — пора начинать.

Вечером же поскользнулся в уборной. Разбил голову об унитазный бочок.

Месяц провел в реанимации с гипсовой маской. Кормили его через заднепроходное отверстие.

А когда сняли маску, он глянул в зеркало и просто обалдел. Увидел брыластую тетку с рыжими волосами.

— Как поживаете? — с улыбкой вошел хирург.

— Что с моей мордой?! — рявкнул Генрих.

— Успокойтесь, — солнечно усмехнулся эскулап. — После коллапса в клозете, сбилась хромосомная цепочка. Мы это поправим. Хотя лично я — не советую. Сейчас на НТВ стартовало шоу таких, как вы, ударенных. Многие ведь сейчас падают с люлек. Если пройдете кастинг, озолотитесь.

— Как называется шоу?

— Кажется, дай бог памяти, «Гномики».

Капсула 28. Король порно

Империя Парамона Пряникова раскинулась по всей России. Порнофильмы, порножурналы, порноигры.

Деньжата Ниагарским водопадом обрушивались на его банковские счета. И это правильно! Что человеку надобно? Секс, секс, секс и ничего кроме секса.

Судьба наградила г-на Пряникова внешностью былинного красавца. Под два метра ростом, рыжая копна волос, широкий разворот плеч. Девки на него вешались гроздями. Богатый, молодой, живое воплощение успеха.

Неприятности начались с малого. После упоительного секса с тремя молоденькими блондинками у Парамона пропало обоняние. Начисто! А для него, тонкого гурмана самых изысканных кухонь мира, это был ощутимый удар.

Хочет он, скажем, понюхать, а потом выпить бургундское, закусив ломтиком сыра «Рокфор», опять же предварительно поводив под носом, ан запаха нет. Вино, как вода. Сыр, как вата.

Вкус он, правда, пока чувствовал, однако без амбре наслаждения никакого.

Эскулапы прописали Парамону капли, высветили электрические колебания мозга, дали эксклюзивные швейцарские таблетки. Все мимо!

С некоторого отчаяния Парамон кинулся в пучину разврата, увлекся даже гомосексуальной оргией. Нюх не появился. К тому же, пропал и слух. Мир наполнился зловещей тишиной.

Парамон испугался. Решил запереть себя дома, оградив от любых шальных секс-контактов. Только глядел свои же порнофильмы, листал порножурналы, резался в компьютерные порноигры.

В результате онемел язык, и охромели ноги.

Теперь г-н Парамонов вынужден передвигаться исключительно в навороченной инвалидной коляске, а контактировал с окружающими ручными истеричными знаками.

Терять ему теперь было нечего, кроме своего на диво замечательно поставленного бизнеса. Поэтому каждый день он лично выезжал на съемочную площадку и руководил процессом. Уж кому как не ему, отчаянному женолюбу и ловеласу, известно, как должна происходить жаркая сексуальная схватка.

Когда кто-то из лицедеев делает что-то не так, Парамон шипит и оттягивает провинившегося по спине палкой с каучуковым набалдашником.

Актеры боятся и ненавидят короля порно.

Хотя злобу Парамона легко извинить. Лишенный практически всех органов чувств, любое проявление похоти он воспринимает, как личное оскорбление. Он, ко всем прочим радостям, недавно стал импотентом.

И вот каждый вечер в своем загородном замке Парамоша выпивает несколько бутылок водки и забирается под стеганое одеяло. Он засыпает и видит сладкие, полные райской надежды сны.

Он молодой, со стремительными ногами идет к любимой девушке, Насте. Он жадно вдыхает этот упоительный мир двумя ноздрями. Он слышит пение радужных птиц и наслаждается тембром своего голоса.

Анастасия же молода, хорошо пахнет, с нежной упоительной кожей.

После энергичного занятия сексом, она сладостно потягиваются в постели.

— Милый, чем ты собираешься зарабатывать на жизнь? — Настенька прижимается к Парамону.

— Стану первым в России королем порно.

— Шутишь? — колокольчиком заливалась девушка.

— Какие тут шутки? — озорно улыбается Парамон Пряников, а потом хохочет с благостным ощущением бескрайней жизни.

Капсула 29. Я — Мамонтов, король мира!

1.

Именно к почтенной старости, к семидесяти годам, он стал ощущать себя королем мира. И попробуйте в этом разубедить! Ведь не разубеждали его ни нищенская квартира, ни полуголодная, канувшая в бездну жизнь, ни идиоты друзья.

Да, именно в семидесятилетний юбилей, как от вспышки молнии, он осознал свое величие. Он — Мамонтов! Потомок богатейших купцов! Судьба под ноги его предков бросалась собольей шубой.

И пусть сегодня у него вонючая квартира на девятом этаже. Разбитые подъезд и лифт. Три кота-оглоеда усердно гадят под ванную. Зато в прошлом, не у него, так у родственников, было всё. Личные пароходы, банки, гостиницы, роскошные куртизанки. Былого величия, увы, не вернуть, но оно бьется, клокочет в груди.

Иногда, приглашая гостей, Юрий Александрович вёл их на балкон и говорил: «Видите тот лес? Он мой! И за тем лесом все мое. Вплоть до площади трех вокзалов. И дальше!»

Мамонтов был неглупым человеком. Он понимал, что его слова смахивают на ложь, на хмельное бахвальство гоголевского Ноздрева. Однако ведь он говорил чистую правду. Пусть послушают!

Друзья кривились.

Юрия Александровича никто не любил. Кроме, конечно, трех черных котов, которые всякого входящего в мамонтовские чертоги ненавидели люто.

Всякий вечер Мамонтов откупоривал бутылку водки «Купеческая», резал соленый огурчик, вилкой накалывал из банки хрустящую квашеную капустку.

Водка тугой, теплой волной раскатывалась по телу, кончики пальцев приятно пульсировали, и Юрий Александрович начинал говорить. Собеседниками выступали три кота, коим всегда что-то перепадало с пиршественного стола.

Мамонтов рассказывал котофеям какой он колоссальный человек. Треть России — его. Целый гарем роскошных содержанок. Он — меценат, гений, почти небожитель.

Мурлыки, масляно мерцая очами, слушали речь босса.

Опустошив бутылку, Юрий Александрович ложился баинькать, и видел себя в золотом мундире, с красной лентой ордена через плечо, окруженный лакеями, испуганными до немоты домочадцами.

Именно во снах он был настоящим. А действительность — гиль, наваждение, дрянь действительность.

2.

Письмо, перевернувшее его жизнь, пришло из США, штат Оклахома. Заказное, лощеное, с множеством сургучовых печатей.

В Оклахоме, оказывается, скончалась тётка, о коей Мамонтов никогда и не слыхивал, Зоя Пантелеймонова Мамонтова. Своему племяннику, то есть, Юрию Александровичу, она по завещанию отписала ровно миллион баксов.

В послании задавался вопрос — на какой счет перечислить средства или же он, господин Мамонтов, за ними приедет в Соединенные Штаты лично.

Наконец-то! Лучше позже, чем никогда!

Былое величие опять постучалась в двери Мамонтова.

Юрий Александрович стремительно позвонил по указанному телефону. Продиктовал номер счёта в затрапезной сберкассе.

И стал ждать…

На радостях даже забыл дернуть водки и накормить котов. Хвостатые бестии глядели на него обескуражено, не разумея какой звёздный час он переживает.

Деньги пришли через три дня. Ровно 1000.000$. Цент в цент.

Мамонтов поцеловал сберегательную книжку и спрятал ее поближе к сердцу.

Несколько дней не прикасался к ней, потом испуганно вскинулся — чего он ждёт? Всё-таки 70 лет, чай, не первая молодость.

Юрий Александрович снял приличную сумму и отправился в ресторан «Метрополь», именно туда, где в былые времена на славу оттягивались его предки.

Поездка удалась. Он пил элитное рейнское вино, сглатывал взбрызнутых лимонным соком склизких устриц, вкушал жирных каплунов, обжигал глотку ядреной водкой.

Не прошло и часа, как две блондиночки, Клава и Зина, сидели на его коленях. Меж тем, заслуженный ансамбль цыган наяривал на скрипках и танцевал с медведем.

Хорошо!

Вернулся домой и вскинулся, не на пропой же души даны ему деньги. Надо вернуться к великим меценатским обычаям, поощрять искусство и народное рукомесло.

На следующий день Юрий Александрович собрал журналистов и заявил, что утверждает ежегодную премию за самую лучшее живописное полотно, самый блистательный роман и поощрительный приз самому обнадеживающему юному дарованию.

Журналисты аплодировали Мамонтову стоя.

Юрий Александрович впервые, в живой реальности, ощутил триумф своего величия.

3.

Первое вручение премий произвело подлинный фурор. Торжество транслировали все главные телеканалы. Портретист Перепёлкин со слезами на глазах тряс руки Мамонтова. Романист Махнорылов от волнения потерял голос. Юное дарование, скрипач Федя Шляхов, назвал Юрия Александровича милым дедушкой.

Домой Мамонтов вернулся исполненный самых возвышенных чувств. Щедро покормил трех отощавших от заброшенности котов. Хотел махнуть рюмку водки, но раздумал. Только трезвость, ясность сознания и великие меценатские подвиги.

Когда человек становится хорошим, то у него даже деньги не заканчиваются. За год счет в банке у Юрия Александровича почти не уменьшился. Живи и радуйся!

Мамонтов подошел к зеркалу, внимательно поглядел на себя. Высокий лоб с залысинами. Иссиня-черные глаза. В ниточку поджатые губы. Да-да, вот он герой нашего времени! Аристократ, интеллигент. Просто душка.

Наконец-таки он осуществил то, о чем думал всю жизнь.

Все 70 лет!

А что впереди?

Стоп-стоп… Что впереди?!

Могила!

И чем лучше сейчас, тем жутче грядущее.

Мамонтов испугался.

О, если бы он остался жить в своей прежней жалкой каморке с тремя черными котами-засранцами, грезя о возможной славе, он был бы более счастлив, чем теперь, когда эту славу получил в изобилии.

Юрий Александрович срочно позвонил в комитет своих премий и сообщил о замораживании спонсорских проектов.

«Желтая» пресса орала пару недель о вызывающем поступке, а потом заткнулась.

Как же жить дальше?

Тихо, скромно и в свое удовольствие. А для этого нужна молодая жена, красотка лет этак 18-ти.

Женщине на цветение дается всего каких-нибудь 5-7 лет. Потом они начинают походить на ветшающее общественное здание.

Юрий Александрович стал знакомиться с девушками на улице, в общественном транспорте. Те от него шарахались, как от прокаженного. Не-пер-спек-ти-вен! Все-таки 70 лет…

Тогда Мамонтову пришлось обратиться в агентство, к дорогостоящей свахе Прасковье.

— Найду тебе девку, что царицу, — бабка Прасковья трубно высморкалась в клетчатый мужской платок. — Не грусти, соколик!

4.

И ведь, правда, нашла! И какую!

19 лет. Мисс Петрозаводска. Русая коса до попы. Взгляд серых глаз с поволокой разит насмерть. Звать Олеся.

Под венец! Срочно!

И все-таки Юрий Александрович решил не спешить. Прощупать невестушку. Вдруг обернется алчной стервой.

Водил ее в рестораны, на выставку марокканских зодчих, в зоопарк, даже в Уголок Дурова.

И везде Олесенька показала себя с лучшей стороны. Умна, начитана, обожает животных. Значит, и его черных питомцев полюбит.

— Ты хоть понимаешь какую фамилию будешь носить? — Юрий Александрович угрожающе шевелил седыми бровями.

— Мамонтова, — серьезно отвечала Олеся. — Одна из самых знатных фамилий нашего отечества.

— Да, это так. Когда станем сексуально близки, разрешаю себя звать просто Юрием.

— У вас все-таки почтенный возраст…

— Семьдесят лет-то?! — хохотал Мамонтов. — Младенческий возраст. Я собираюсь жить долго. Минимум до ста двадцати.

— Как скажите, Юрий Александрович.

5.

Свадьбу решили провести в новом доме. Мамонтов по случаю прикупил милый особнячок на Рублевке. Мезонин. Цветные витражи. Мозаичный камин в круглом зале.

Юрий Александрович лично обзвонил друзей. Пусть поглядят, остолопы, чего может добиться простой человек с великой фамилией.

Припёрли! Глотая слюну, глядели на красавицу невесту и чудно сервированный стол. Омары, хрусталь с икрой, омлет из перепелиных яиц.

Не позабыл Мамонтов и про культурную программу. Зазвал голосистых цыган из театра «Ромэн», из Уголка Дурова ангажировал дрессировщика с гималайским медведем.

И понеслось! Закрутилось!

Цыгане поют. Медведь Гриша пляшет. Гости взахлеб лакают водку и мечут за щеку икру.

— Тост, господа! — во весь свой гренадерский рост поднялся Юрий Александрович.

— Тихо! — подрынькала серебряной ложечкой о хрусталь Олеся, сурово свела собольи брови.

— Однажды альпинист решил покорить самую высокую вершину мира, — оттерев маслянистые губы, басом загудел Мамонтов. — Он сделал первую попытку. Неудача! Отморозил мизинец левой ноги. Сделал еще несколько попыток. Мимо! Казалось, вершина заговорена. Когда альпинист делал семидесятую попытку, боги сжалились над ним и послали ему могучего орла. Именно эта птица и вознесла нашего героя на самую колоссальную вершину.

— Этот альпинист — вы? — кто-то робко спросил.

— Я! — широко осклабился Юрий Александрович. — Так выпьем за то, чтобы мы никогда не отчаивались, а в случае неудачи, пусть боги посылают нам крылатых друзей.

— Браво! — рявкнули гости, дружно встали, махнули горькую.

— Горько! — попросил прислуживающий лакей в ливрее.

— Горько! Горько! — поддержали все кругом.

Мамонтов крепко обнял свою молодую жену и запечатлел страстный поцелуй в сахарные уста.

— Раз! Два! Три! — ликующе считали гости.

…Каждое воскресенье молодая вдова ходит на скромную могилку своего несостоявшегося мужа и роняет там горькие слезы. Кстати, от кладбища совсем близко до сберкассы. Именно в ней, теперь уже на счету Олеси, хранится миллион великого Мамонтова.

Капсула 30. Гений пиара

1.

У Тимура Полякова, красавца и великого эстрадного певца, пропал голос. Хлебнул летом в Казани ледяного пивка, и вместо роскошного баритона лишь жалкий хрип. Менеджеры кувырком кинулись к докторам, те лишь развели руками. Мол, надо ждать. Сколько? Одним небесам известно…

И это перед триумфальным туром Москва – СПб – Нижний Новгород. Юбилейный тур. Тимуру исполнялось 25 лет.

— Что делать? — хрипел Тимур и выпучивал на челядь свои прекрасные голубые глаза. — Застрелиться? Пойти, блин, в монахи?

— Вас только гений черного пиара может спасти, — насупился костюмер Иван Иванович.

— Матвей Рыло! — мажорно воскликнула гримерша Анжела. — Правда, он много берет. Своего, стервец, не упустит.

— Зовите! — дернул кадыком Тимур.

Матвей Рыло оказался мелким рыжим мужичонкой, сорока где-то лет. Ясные его глазки быстро перебегали с лица на лицо:

— Проблемы с голосом? Можем поправить. Гонорар мой таков…

Тимур схватил пиарщика за конопатую руку:

— Деньги не проблема!

На следующий день в самой популярной газете страны появилась статья «Тимур Поляков растерзан австралийскими крокодилами».

Лавина звонков обрушилась в офис певца.

— Какие еще крокодилы? — Тимур с испугом смотрел на телефонные аппараты.

— Главное, — тонко улыбнулся Матвей Рыло, — говорите, что тур состоится.

— Кто же поедет, если я растерзан?

— Детали предоставьте мне.

На следующее утро несколько крупных газет сообщили, что Тимур Поляков успешно прооперирован филиппинскими эскулапами. Традиционно без скальпеля и наркоза. Раны срастаются, как на дворовой собаке. А, значит, гастроли будут еще более триумфальными, чем ожидалось.

— Выступать будете под «фанеру», — наставлял певца г-н Рыло. — Если выйдет какая-нибудь накладка, то все свалим на брак филиппинских шарлатанов.

2.

Гастроли в самом деле прошли «на ура». Тимура просто заваливали розами, орхидеями и душистыми ландышами. Разгоряченные искусством дамы швыряли в него свои трусики. Меценаты выстраивались в нервную очередь, потрясая бумажниками.

После тура в ТВ программе «Пятый глаз» был показан репортаж о том, как Тимур Поляков ложится в Президентскую клинику пластической хирургии, менять пол.

— Что за дичь? — просипел Тимур.

— Эта «дичь» и есть моя работа, — Матвей провел ладонью по своему рыжему бобрику. — Теперь на ваши концерты придет даже тот, кто ненавидит вас.

— Разве я собираюсь менять пол?

— Разве вы собирались быть растерзанным крокодилами?

Тимур закусил губу.

— По телефону пусть ваши секретари брешут, что хотят, — Матвей Рыло лукаво блеснул глазами. — Поменял… Не поменял… И не думал… Давно поменял… Пусть даже утверждают, что вы гермафродит.

— О, боже! — лицо Тимура пошло багровыми пятнами.

— Спокойствие! — пророкотал Рыло. — Я знаю, как делать «черный» пиар для белого человека!

И правда, перед следующим концертом Тимура Полякова был неслыханный ажиотаж. Больше всего, конечно, была воодушевлена диаспора гомосексуалистов и трансвеститов. Все умопомрачительно дорогие билеты были раскуплены за пару часов.

3.

А потом голос Тимура вернулся. Столь же внезапно, как и пропал. Надобность в «черном» пиаре пропала. Певец заплатил Матвею Рыло царский гонорар и с веселым сердцем с ним распрощался.

На первый свой концерт не под «фанеру» Тимур шел окрыленным. А спел хило. На троечку. Он даже не понимал, что ним творится.

Следующие концерты прошли еще гаже. Пел лишь бы отделаться. Газеты сначала немотно замерли, а потом на все голоса загорланили о крушении мега-звезды.

— Вновь нужен «черный» пиар, — нахмурился костюмер Иван Иванович.

— Матвей Рыло! — шмыгнула напудренным носиком гримерша Анжела.

— Зовите, — мрачно обронил Тимур.

Рыжий мужичок вырос из-под земли.

— Почему? — губы певца судорожно прыгали.

— Без скандальной хроники сейчас мало кто кому любопытен, — интеллектуально усмехнулся пиарщик. — Одним талантом публику за жабры уже не возьмешь.

— Так сделайте что-нибудь!

Матвея Рыло не нужно было просить дважды.

На следующий день все центральные газеты сообщили, что Тимур Поляков был похищен на вершине горы Килиманджаро снежным человеком. Тимур там охотился на барсов, а наткнулся на дикого хомо сапиенса. В горы срочно вылетела группа МЧС, долго шла по двухфутовым следам зарвавшегося гиганта, увы, артиста не обрела.

— Ну, теперь на сцену? — понимающе потирал руки Тимур.

— Погодите, батенька, — насупился Рыло. — Это был лишь пробный шар. Посмотрим, как они его проглотят.

Проглотили вяло. Даже желтые газеты отделались краткими и скучными комментариями.

— Подождем еще пару недель, — пояснял свои действия Рыло. — А потом в бой пустим тяжелую артиллерию.

Тимур, не мигая, глядел на матерого пиарщика.

Через две недели в программе «Пятый глаз» появился сенсационный репортаж «Смерть Лохнесского чудовища». Какой-то неизвестный человек трезубцем закалывал пресловутое чудище прямо в глотку. Все было детально заснято случайным аквалангистом.

Пресса ломала голову — кто же этот смельчак?

Съемка была сдана на анализ ассам секретных служб Лубянки. А те, скрупулезно изучив, официально заявили: «Этот инкогнито никто иной, как пропавший в лапах снежного мудака, певец Тимур Поляков».

Шум поднялся невообразимый.

Нацболы предлагали Тимуру вступить в свою партию. Депутаты Госдумы требовали срочно его наградить звездой «Героя России». Партия Защиты Животных требовала с позором депортировать певца из страны.

— Как я вам благодарен! — певец по-медвежьи обнял пиарщика. — Вы — чародей, маг! Теперь под софиты?

— Подождем пару деньков. Пусть проголодаются до судорог.

4.

Концерт, и правда, вышел редким. Песен никто не слушал. Все просто глазели на Тимура. Аплодировали стоя.

И хорошо, что песен никто не слушал. Пел Тимурушка кое-как. Разлюбил он это занятие. Да что там разлюбил, возненавидел. Если так легко можно купить публику, то стоит ли петь для нее?

Следующие несколько концертов Тимур отменил.

— Вас забудут, — набычился Рыло.

— И пусть! — с задором ответил Тимур. — Я и не хочу остаться в памяти тех, кого не уважаю.

— Тогда я умываю руки, — захлопал рыжими ресницами Матвей.

Тимур с ястребиной пронзительностью взглянул на г-на Рыло:

— А давайте, поменяемся местами.

— То есть?..

— Я стану гением черного пиара, а мега-звездой — вы.

— Шутите?

— Какие шутки? Это меня заводит. А петь я больше не буду. Петь будете вы. Станете, как Элвис Пресли.

5.

Тимур взял несколько уроков у гения черного пиара и приступил к его же раскрутке.

На самые ударные места печатных изданий вырвались сообщения о приключениях некоего, пока еще никому неизвестного, Матвея Рыло. Он рвал пасти аллигаторам, покорял пик Коммунизма, плясал джигу на Луне, делал сексуальные набеги на Ближний и Дальний Восток. А потом вдруг запел. Сначала под фонограмму, а потом, осмелев, уже своим голосом.

Искушенная публика крепилась целых полгода, не желая всерьез принимать новичка, когда же бульварные газеты громогласно заявили, что он берет в жены саудовскую принцессу, успех пришел оглушительный.

«Бриллиантовый соловей России» — окрестила его пресса и сравнивала с королем рок-н-ролла Элвисом Пресли. Некоторые горячие головы утверждали, что Матвей даже переплюнул наркомана Элвиса.

Постепенно Матвей Рыло вошел во вкус. У него появились золотые, а потом и платиновые диски.

Тимур же Поляков деликатно удалился в тень своего звездного подопечного. Лишь однажды он вышел из величественной тени. Журнал «Time» поместил его на обложку, назвав гением пиара.

— Как вам, Тимур Эдуардович, это удается? — подобострастно спрашивали его продажные папарацци.

— Надо уметь отпускать фантазию. Никаких барьеров! — умудрено щурился г-н Поляков.

— Ваши планы на будущее?

— Возможно, я сам запою. Просто так… Для души. Мнение аудитории я выношу за скобки.

Капсула 31. Принц и нищий

1.

Жили-были Тимур и Гриша. Один мальчик был принцем, другой — нищим.

Судите сами.

У Тимура Воропаева папа возглавлял крупный банк. У пацана была французская гувернантка, жил он в роскошной сталинской высотке, квартира занимала целый этаж.

Гриша Тараканов обитал в полуподвальной коммунальной комнатушке. Четырнадцать комнат из пятнадцати занимали дворники-таджики, и азеры-торгаши с рынка. Всё жилье было увешено вонючими тряпками. Восточные люди много ели и громко кричали.

Тимур ходил в продвинутую физико-математическую школу, учился на одни пятерки. Гриша посещал самую убогую городскую, с засыпанной хлоркой уборной, перебивался с двойку на тройку.

И вот, вопреки социальному антагонизму, мальчики полюбили друг друга. Они сдружились еще совсем карапузами, в песочнице. Тимур предложил Грише поиграть его формочками для куличей. А там — пошло-поехало.

— Ты мой лучший друг! — со слезами на глазах обнимал Григория Тимур.

— Мы такие разные, — смущенно замечал Гриша.

Парнишки росли, закончили школу. Тимур поступил в престижный экономический вуз. Гриша устроился учеником водителя трамвая.

Через пару лет Тимур женился на героине сериалов, ослепительной красавице, актрисе Лизаньке Кнопф. Гриша взял в жены рыжую татарку, Алсу Мордулатову, задастую дворничиху, без переднего зуба.

Тимур с Лизанькой полюбили приглашать в гости Гришу с Алсу.

Слуги накроют стол, встанут за спиной. Австрийский чайный сервиз, золотая полоскательница из Амстердама, салфетки с вензелями от Гуччи. А еды-то, еды! А вин разных!

— За тебя, Григорий! — с бокалом бургундского восклицал Тимур. — Ты простой, из народа. А мы кто? Интеллигенция. Сопля на палочке.

— Ну, зачем так? — Алсу запихивала сразу весь бутерброд с черной икрой себе за щеку. — Вы тоже ничего…

Божественно красивая Лизанька смеялась и во все глаза глядела на чету Таракановых. Таких людей вблизи она еще не видала.

— То-то что ничего! Пустое место, — во всё горло хохотал Тимур. — Оторвались мы от народа. Растеряли корни.

— Буженинку, ту, порозовее, передайте, пожалуйста, — просил у ливрейного лакея Гриша.

— Бери всё что угодно, — грохотал Тимур. — Всё моё — твоё!

2.

Святую дружбу ничто не омрачало. Годы текли, а она становилась всё крепче. Когда у той и другой семьи пошли дети, богатые Воропаевы стали всецело опекать бедных Таракановых. Покупали им детское питание, отдавали роскошные распашонки и чепчики, из которых собственные чада уже выросли.

В России всё отчетливей ощущалось дыхание гражданской войны. Властью были недовольны все поголовно. Богатым казалось, что государство слишком много у них забирает. Бедным грезилось, что им ничего не даёт.

Гриша сидел у Тимура в кабинете, пил из хрустального бокала чешское пиво. В окне роскошный вид на Москву-реку.

— Да, если жахнет, мало не покажется, — философствовал Тимур.

— Надоело всё! Скорей бы! — Гриша глотал пиво с пеной.

— Тебе плохо живется? — с глядел на него Тимур.

— А то… — щерился Григорий. — Кто-то на мерсах рассекает, а я, как последняя сука, рули трамваем.

— Завидуешь?

— Ты чего? — Гриша бросал в рот кусок перламутровой семужки. — Мы с тобой сколько лет! С детства!

На следующей неделе Тимур получил Госпремию за экономические разработки. Отмечали награду в царском «Метрополе». Воропаевы позвали и чету Таракановых.

На правах закадычного друга Гриша сел рядом с Тимуром. Рюмку за рюмкой он глотал ледяную водку. На лбу у него выступил бисер пота.

— Гриша, ты бы не увлекался, — притормаживал его руку Тимур.

— Не боись, не обопью, — хохотал Григорий.

— Подначиваешь? — вглядывался в расширенные зрачки друга Тимур.

— Зачем? Хотя… Моя Алсу тоже премию отхряпала. За самый чистый двор Москвы. Поедет отдыхать в Гавану. Мэр посылает.

— Ну, и чудесно.

С торжества Григория и Алсу увозили на мерсе, обпитых вдрызг, в лежку.

— Хороший, но слабый человек, — поделился с Лизанькой впечатлением от друга Тимур.

3.

А революция таки грянула. Поначалу никто ничего не заметил. Все поголовно испытывали какое-то странное веселье. Ну, кто-то куда-то ворвался и захватил. На рекламных щитах появились какие-то истеричные воззвания. Ну, кого-то даже пристрелили на месте.

Месяц спустя Президент вдруг ушел в отставку. Наступило невнятное безвластье. В остальном жизнь оставалась такой же, как и была. Магазины ломились от яств. В ночных клубах лихо отплясывали похотливые стриптизерши. Парк Культуры имени Максима Горького был переполнен катающимися на каруселях. В космос запустили новый военный спутник-шпион.

Хотя кое-что поменялось. Изменились люди. Например, Григорий Тараканов на всех глядел теперь орлом. Тимур же Воропаев погрустнел, задумался.

— Народная справедливость восторжествует! — Григорий с хрустом тёр, обросшее рыжей щетиной, лицо.

— Ты серьёзно? — удивлялся Тимур.

— А то! Почему одним всё, другим кукиш с маслом?

— О грабежах грезишь?

— О свободе! Я в школе дурно учился, ан кое-что помню. Человек рожден для счастья, как птица для полёта.

— Дурак ты, Гриша.

— Правда на моей стороне. Увидишь!

И Тимур увидел. Из магазинов катастрофически всё пропало. Остались лишь ребристые доски для стирки. Несколько крупных банков были ограблены среди бела дня. На площадях появились цистерны с дармовым спиртом. Улицы наполнились растрепанными людьми, вращающими кроваво-красными флагами.

Половозрелые женщины теперь опасались выходить поодиночке. Насиловали на каждом углу. Богатые люди выступали в плотном кольце охранников-мородоворотов. Грабежи в столице стали нормой.

Внезапно перестал ходить общественный транспорт. Остался не у дел и Гриша.

— Как ты живешь? Чем питаешься? — расспрашивал друга Тимур.

— Подножным кормом, — скалился Тараканов.— На улице теперь не только бесплатный спирт, а и сыр в придачу.

— Хочешь, пойдешь ко мне в водители?

— Я еще не нагулялся.

4.

Революционную свободу ограничивала лишь бескормица. На площадях в один час пропали дармовые цистерны спирта с нехитрой закуской. Наступил голод. Ходили слухи даже о людоедстве.

Тимур Воропаев отпустил всех своих слуг и телохранителей. Платить нечем. Да и что купишь за деньги?

Однажды вечером в дверь Воропаева позвонили. Тимур увидел в глазке бухого Гришу.

— Ведь сумел набраться! — усмехнулся Тимур.

— Из старых запасов, — осклабился Гриша. — Я вовремя три ведра спирта зашхерил.

— Надолго хватит.

— Зачем? Месяца на три. Не больше.

— Аппетит у тебя!

— Я человек простой. Из народа.

Сели к столу в гостиной.

— Мне бы поправиться, — скосился на друга Григорий.

— У меня тоже старые запасы, — усмехнулся Тимур.

Накрывала на стол хозяйка, Лизанька. Принесла брусничную водку. Копченую баранью ногу. Изысканно настрогала лимончик.

— Ну, и что, братец, твоя революция, удалась? — Тимур дождался, когда Григорий проглотит первую рюмку водки.

— Погуляли на славу, — Гриша яростно вгрызся в баранью ногу.

— А дальше?

— Посмотрим. Житуха-то стала весёлой.

— Куда веселей…

— Вы водочку себе без стеснения наливайте, — улыбнулась Лизанька. — И закусывайте от души. А то захмелеете.

— Да, да, — поддержал супругу Тимур. — А что же ты один, без Алсу?

— Матросня ночью изнасиловала её и убила, — буднично обронил Григорий.

— Какой ужас! — закрыла лицо руками Лизанька.

— Оружие у тебя есть? — помрачнел Тимур.

— Откуда?

Тимур открыл бюро из красного дерева, достал вороной пистолет.

— Держи! — протянул другу. — Германский. Многозарядный. С десяти метров шпарит без промаха.

Гриша с наслаждением взвесил в руке:

— Тяжелый!

— Придется стрелять, предохранитель сними, — указал на махонький черный рычажок Тимур. Потом похлопал друга по плечу. — Я хоть и не пью с утра, давай выпьем. Помянем твою Алсу.

Тимур налил себе рюмку. Гриша напузирил себе целый бокал.

— Ну, вздрогнем! — единым махом Гриша выпил.

— Пусть земля ей пухом будет! — заиграл желваками Тимур.

— Хорошая была женщина, — вздохнула Лизанька.

— Да, да, — Гриша поднял пистолет, прицелился в Тимура. — Страшно?

— Шутишь? — нахмурился друг.

— Шучу, — Гриша отбросил собачку предохранителя, сначала выстрелил в одну коленку друга, потом в другую.

Извиваясь от боли, Тимур свалился на пол. Лиза бросилась к Грише. А Григорий схватил ее одной рукой за горло, задрал юбку, стянул трусики, изнасиловал стоя, прямо на глазах у друга.

— Сволочь! — до крови кусал губы Тимур.

— Ну, и кто теперь из нас принц? — застегивая мотню, спросил Григорий.

Он махнул еще бокал водки, кинул в кулёк остаток бараньей ноги.

— А бабёнка у тебя ничего, — хмыкнул напоследок. — Персик!

Покидал квартиру дружка в превосходном настроении.

Капсула 32. Ротшильд

1.

Иван Дрыкин сказочно богат. На Земле, пожалуй, не было ничего такого, что он не смог бы купить. Но зачем? Он и так счастлив своей более чем скромной жизнью.

Дрыкин работал сторожем на арматурном заводе. По утрам пил крепкий чай с калачом. По вечерам выпивал бутылочку пивка, кушал жареную мойву, а потом шел к своему заветному сундуку с веревочной ручкой.

О, сколько сокровищ хранили его таинственные недра! Тут были чистой воды бриллианты из толченого стекла. Золото из медных гвоздиков. Редкой породы жемчуг, выполненный в виде пижамных пуговиц.

Иван опускал руку в сокровища, осторожно ласкал, гладил их. Грубо нельзя, можно порезаться.

А утром опять переполненный, дышащий перегаром и ненавистью, вагон трамвая. Потом сорокаминутный грохот подземки. Но что фартовому Ивану до этого?

Однажды вечером его с головы до ног окатил мерс. Чудом не задавил. Из роскошной машины выскочил полный господин, в тройке английского сукна, в аристократической бабочке. Глянул на махонького, жалкого Ваню… Китайский пуховичок с торчащими перьями, расчавканные кроссовки.

— Жив, браток?! — сострадательно схватил Ванину руку.

— Меня смертушка стороной обходит. Дрейфит.

Господин полез во внутренний карман, достал отличной кожи портмоне:

— Возьми долларов сто, нет, триста, в счет компенсации.

Иван поджал губы:

— Чужая наличность меня не волнует.

— Чем-то помочь могу?

Ваня скосился на отливающий лаком автомобиль:

— Прокати на мерине.

— У меня, вообще-то, дела… А, ладно, — господин широко распахнул дверь авто. — Садись, браток. Прокачу с ветерком.

2.

Тимофей Лапин, именно так звали богача, не только покатал Ивана, а и привез в свой замок, на Рублевке.

Лакеи в белых лайковых перчатках накрыли им круглый стол в дубовом зале. Уютно трещал березовыми поленьями камин. Над камином ветвились оленьи рога и злобно щерилась кабанья морда. Тимофей знатный охотник.

Ваня вяло клевал черную икру из хрустальной розетки. Проглотил несколько вспрыснутых лимонным соком жирных устриц. Выпил бокал бургундского, урожая 1913 года.

А сидел Ваня за столом во всем новом, одетый как денди. Старая, обляпанная грязью одежа безжалостно полетела в огонь.

— Как, Ваня, живешь? — ласково глянул на гостя Тимофей.

— На ять! — Ваня ковырнул серебряной вилкой в зубах. Застряла устрица.

— Я просто сражен широтой твоей натуры, — порозовел Лапин. — Отказаться от трехсот баксов. Твоя зарплата, думаю, поменьше.

— Меньше, — Ваня вытер губы салфеткой. — Я безучастен к деньгам.

— Почему?

— У меня их много.

Тимофей от души рассмеялся:

— Это сколько?

Ваня небрежно повел рукой:

— На десяток таких замков хватит.

— Шутишь?

— У меня дома сундук с бриллиантами. Да еще по всей Москве клады зарыты.

Тимофей поёжился:

— Ну, что, пожалуй, пора тебе домой.

— Не веришь, — Ваня сверкнул глазами. — А приходи ко мне в гости. — Он на салфетке написал адрес. — Вот сюда. Увидишь.

3.

Через пару недель, будучи слегка под шафе, Тимофей заглянул к потайному Ротшильду.

Висящая на одной петле дверь подъезда (какой там кодовый замок!), мрачная лестница хрущовки со сглоданными ступенями, повсюду раздавленные пачки сигарет, плевки, окурки. А вот и обитая дерматином дверь с облупившейся никелированной ручкой. Самое место для богача! Звонок не работал.

Ваня встретил Лапина с распростертыми объятиями:

— Ага! В мои чертоги! Кофе не предлагаю. Закончился. Ну, что, сразу к моему сундуку?

— Дай оглядеться.

Тимофей вытер штиблеты из крокодиловой кожи о сраную тряпку.

А оглядываться-то было не на что. Отечественная мебель 80-х годов. В рамочке на стене почему-то портрет Станиславского. Старый кот жмурится на подоконнике у тощего кактуса. Убогость и нищета до боли зубовной.

— Ну, и где же твои сокровища? — печально скосился на хозяина Тимофей. — Без кофе я как-нибудь обойдусь.

— За мной! — Ваня провел гостя к своей кровати, за веревочную ручку вытащил старенький, с полопавшимся лаком и поржавевшей окантовкой сундук. — Вот!

Ваня распахнул зев хранилища.

Тимофей зачерпнул в ладонь горсть стекляшек. Бросил на зуб медный гвоздик. Внимательно рассмотрел пижамную пуговицу.

— Ты понял?! — глаза Ивана по-детски сияли. — Куда твоему особняку с лакеями? Курам на смех. Ты понимаешь, кто перед тобой стоит?

Тимофей понимал. Он ласково опустил руку на Ванино плечо:

— Ты счастлив?

— Безумно!

— И слава Богу… Давай, я смотаюсь в магазин. Куплю чего-нибудь. Хочется выпить.

4.

Странным образом, они подружились. Тимофей стал наведываться в хрущовку, хотя Ваня почему-то наотрез отказывался посещать Рублевский замок.

Где дружба, там и откровенные разговоры.

— У меня нефтяной бизнес, — исповедовался г-н Лапин. — Жена знаменитый дизайнер по интерьеру. Сын играет в оркестре «Виртуозы Москвы».

— Наливай чаек-то, — угощал Ваня, цедя спитой чай из граненого стакана.

— Супруга сбежала в Париж с топ-моделью. Сын на что-то обиделся, не звонит, не пишет. А бизнес? Что толку от бизнеса?

— Наверное, переживаешь, что беден?

— Я не беден.

— Нет, я в общем смысле. В сравнении со мной, например.

— Ну, с тобой, конечно, — минорно улыбнулся Тимофей.

— Хочешь, я могу немного бриллиантов отсыпать?

— Перебьюсь.

— Значит, из-за семьи переживаешь? А я всю жизнь живу бобылем. Красота!

Дома Тимофей спустил брюлики жены в унитаз. Десяток пачек сотенных долларовых купюр швырнул в пасть камина. Не помогло! Тогда из хрустальной вазы, по примеру друга, он наделал себе бриллиантов. С плеча размозжил вазу молотком. Погладил радужно переливающиеся стекляшки. Порезал палец. Матюгнулся, сплюнул.

Как же он завидовал Ивану! Как бы хотел оказаться на его месте!

5.

И он оказался. Цены на нефть вдруг упали до мизера. Грянул банковский кризис. Стервятниками налетели кредиторы. Через полгода Лапина ободрали, как липку. Из замка на Рублевке пришлось перебраться в хрущобу. Рядком со счастливчиком Дрыкиным.

— Может, все-таки отсыпать алмазов? — щурился на приятеля Иван.

Тимофей отмахнулся.

Подкатило новое испытание. Дрыкин на самом деле нашел клад. Нет, не фиктивный клад со стекляшками и гвоздиками, а реальный. Ломали чугунным шаром трехсотлетний дом, когда-то бывший купеческим, с облупившимися львами у колонного входа. Крушили дом здесь же, в Перово. Грохот страшенный! Чугунный шар яростно вгрызался в добротные кирпичные стены. Какая-то неведомая сила заставила Ваню зайти вечерком на развалины. Там, под пыльным, полуистлевшим гобеленом, он обнаружил старинную кожаную сумку. Сумка доверху была набита бриллиантами чистой воды.

— Что я говорил?! — счастливо хохотал Иван. — У меня по всей Москве с десяток кладов.

Тимофей ошалело перебирал камешки. Уж в чем в чем, а он в них разбирался. Каждый бриллиант тянул на приличную московскую квартиру.

Лапина словно какая-то неведомая сила ударила по голове, он впервые улыбнулся счастливо.

Находку друзья поместили в заветный сундучок с веревочной ручкой.

В скором времени Тимофей перебрался к Ивану. Бросил свою хрущовку. По воскресеньям они ходят в Кусковский парк, охотятся на мелкую дичь. А по вечерам выпивают по бутылочке пивка, жарят навагу или мойву, а потом на четвереньках ползают по расстеленной карте Москвы. Красным фломастером рисуют кресты, отмечая места возможных захоронений.

Живут они дружно. Тимофей приискал себе зазнобу, крановщицу Зиночку. На этой же стройке сам устроился, бетонщиком.

Иногда друзья рассказывают Зиночке о своих поисках кладов, а та озорно смеется, ладошкой закрывая рот, и кличет их дураками.

Капсула 33. Остров Одиночества

1.

Об этом водопроводчик Ерофей Жуков мечтал давно. Путешествие в Таиланд, на необитаемый остров. На «Остров Одиночества», как окрестила его турфирма.

«Вы всей душой отдохнете от грязного и зловонного мегаполиса, — оптимистично гласил проспект. — Забудете серую обыденность. Вспомните детскую сказку».

А перевести дух Ерофею Жукову было от кого. Он обитал в огромной и загаженной коммуналке. Тесный и темный коридор с пыльными тазиками по стенам. Прокопченная, без занавесок, кухня с доисторической газовой плитой. О ванне и уборной лучше не говорить. Стошнит!

Все забыть… Вперед, к Таиланду! Недаром же Ерофей с каждой зарплаты откладывал по сто баксов. Экономил на еде, одежде, даже на воскресной бутылочке.

И вымечтанная земля потрясла его. Верткие, симпатичные лодочки на голубой воде. Изумрудная пена гор. Потупленные глазки местных точеных красавиц. Пусть лететь сюда пришлось почти десять часов! Пусть он устал, как собака! А ведь предстоял еще долгий путь на катере до острова Одиночества. Он мог вытерпеть все. Лишь бы попасть на вожделенную землю.

Остров своей первозданностью напоминал библейский Эдем. Из ветвей манго выпархивали тропические куропатки. Крокодил, могуче взмахнув хвостом, исчезал в изящном болотце. Краснозадые обезьяны развлекались ловлей гремучих змей.

После того, как отчалил катер сопровождения, нахлынула упоительная тишина. Ерофей побрел вглубь островка.

А вот и опрятное бунгало, сложенное из листьев лотоса. В плетеном сундуке запасы продовольствия на целый месяц, так и оговорено в контракте.

Ерофей (наконец-таки!) зажил вымечтанной жизнью. По утрам удил рыбу. Потом кормил попугая Ару с руки. Резвился с обезьянами, перенимая их веселую сноровку удушения змей. И так далее, и прочее. А вокруг — ни метро, ни опостылевших рож соседей коммуналки, ни водопроводных прокладок, которые он устанавливал, как заведенный.

Сказка распахнула перед ним свои ласковые объятия.

Ерофей, улыбнувшись, кинулся в них.

2.

Неприятности начались на третий день. Кто-то стал душераздирающе выть. Зверь? Человек? Иная субстанция?

Ерофей целую ночь провел без сна. На следующие сутки Ерофей решил разоблачить мерзавца. Он вооружился тесаком для рубки сахарного тростника и, поёживаясь от лесной прохлады, двинулся по направлению к крику.

Заросли манго больно стегали по лицу. Из-под ноги выпорхнула, вся в родниковой росе, куропатка. А потом он, буквально, налетел на воющего. Нет, он не хотел в это верить! Этого не может быть!.. Таковым оказался сосед по коммунальной квартире, водитель «Газели», Аскер Байрамов.

От дурных предчувствий Ерофей рухнул на пенек секвойи.

Аскер вместо истошного воя залязгал зубами.

Вдалеке голодно протявкал шакал, где-то по мху прошуршала ужасная кобра или безобидный уж.

— Ты? — наконец, выдохнул Ерофей.

— А кто же еще?

— Чего орешь-то?

— Вас, гадов из коммуналки, забыть не могу, — слезы брызнули из глаз Аскера. Он аккуратно вытер щеки листком лотоса.

— И только?

— Я еще перед отъездом «Газель» разбил. На чем я теперь буду арбузы возить?

Ерофей в размышлении свел рыжие брови:

— Мне, может, тоже есть от чего выть. Давай, как-нибудь без воя, а?

— Выпить хочешь? — оскалился Аскер. — Кокосовая чача в наличии.

3.

Стали жить на пару. Вой прекратился. Между Ерофеем и Аскером возникла даже какая-то симпатия. Не подумайте чего плохого. Просто теперь им было с кем переброситься живым русским словом.

Тут с другой стороны острова опять раздался нечеловеческий вой. Так орут мартовские младенцы, извините, коты, так завывают истомленные одиночеством гиены, так кричат голодные еноты, наконец… Кто знает, кто еще так орет.

Ерофей и Аскер, плечо к плечу, ринулись по направлению к реву.

Воющей оказалась Людмила Лелюх, опять же соседка по коммуналке, продавщица лавки «Счастливый мясник».

— По путевке? — нахмурился Аскер.

Люда икнула.

— За одиночеством? — вытер сахарный тесак о тропические шорты Ерофей.

Люся же, обведя их безумными очами, заголосила пуще прежнего.

Надо ли говорить, что по одиноким и безутешным воям островитяне за короткое время нашли Гулю, кассира платного туалета на Триумфальной площади и Олега, грузчика плодоовощной базы «Вымпел».

Все пять соседей по коммуналке оказались в сборе. День-другой они блуждающими взорами обводили друг друга, стараясь разгадать подвох. Пошутила турфирма? Чудесное совпадение? А что, если кто-то один из пятерых все это подстроил?

Потом обнаружилась поразительная вещь. Они внезапно раскрылись друг другу с самой внезапной стороны. Например, Ерофей отлично латал листьями лотоса крышу бунгало. Гуля отменно варила уху из омаров. Олег голыми руками расправлялся с медведем грызли. Людмила стирала белье белой глиной. Аскер же Байрамов распевал у костра задушевные песни под семиструнную гитару.

4.

В одно дивное воскресное утро на остров налетел ураган «Катрина». В считанные секунды смел все бунгало, все запасы продовольствия слизала соленая пена океанской волны.

Ураган, как налетел, также, без объяснений, унесся прочь. А друзьям ничего не оставалось, как закатив рукава, приняться за реконструкцию.

Тут вновь высветились их нежданные таланты. Ерофей с изумительной быстротой и качеством плел бунгало. Олег рвал болотным крокодилам пасти, а Гуля тут же делал из окорочков аппетитный гриль. Люся из коры пальм мастерила отличные сундуки. Аскер соорудил из пробкового дерева звучный там-там и подбадривал друзей трудовыми ритмичными маршами.

Через какую-то неделю они вполне обжились, ан было уже пора возвращаться.

Напоследок произошли еще вот какие поразительные события. Олег сделал предложение Людмиле. Аскер склонил правое колено перед Гулей. А Ерофей пообещал на их свадьбах выступить счастливым шафером.

5.

В Москве друзья коренным образом изменили свою жизнь. Они смели в коммуналке все перегородки и получили прекрасную, огромную комнату, вроде спортзала в школе. Украсили стены ветвями пальм из Ботанического сада. Перед парадным входом поставили чучело ощеренного крокодила. Стали жить общей семьей, несмотря на формальные печати загса.

Нет, общего секса, конечно, не было. Чай, не в похабной Швеции. Зато были общие песни, общий котел и общие лучезарные планы на будущее.

Тут обнаружились душераздирающие различия. Олег, оказывается, чудовищно храпел. На острове Одиночества этого за ним не водилось. Гуля стала приставать с сексуальными домогательствами ко всем мужчинам. Аскер разнузданно матерится. У Люды ноги пахли какой-то гнилью. У Ерофея же обнаружилась злосчастная страсть без меры заливать за воротник.

Вспыхнули вербальные споры, а потом стали наблюдаться и драки. Аскер отдубасил Гулю за попытку измены. Люда отхлестала Олега по щекам за чрезмерный храп. Ерофей же, от алкогольного одурения, просто бился головой о бетонную стену.

Единогласно было решено восстановить монолитные стены на прежнем месте.

Опять наступила тишина. Ведь у каждого из обитателей злосчастной коммуналки появилась мечта о блаженном острове.

Капсула 34. Ах, эти черные глаза!

1.

В детстве у Семёна Арбузова глаза были голубыми, а к пятнадцати годам вдруг стали угольно-чёрными. Светились во тьме по-кошачьи. Непростые глазоньки.

Впервые это понял, когда девочка Лиза, в которую яростно влюбился в десятом классе, вдруг пристально глянула на него, а дома взяла, да и отрезала свою роскошную золотую косу.

Первый звоночек… Другие девчушки, коих Семён избирал для сердечной страсти, начинали внезапно швыряться из окна мелким мусором, прокалывать колёса дорогим автомобилям, размашисто, по-матросски хамить в супермаркетах.

Когда жертв Сениных глаз набралось семь, он понял — это система. Купил темные очки и решил влюбляться только при наличии оных.

Однако и очки не спасали! Сияя через матовое стекло, чёрные очи наоборот приобретали какую-то особую, сокрушительную силу. Так страсть студента института «Стали и сплавов» (Сеня поступил в вуз) чуть не погубила второкурсницу Марусю. В звёздную морозную ночь Машенька вышагнула из окна девятого этажа и, если бы не глубокие январские сугробы, наверняка бы погибла. А так обошлось только насморком, да отмороженной левой мочкой уха.

Семён кинулся к медикам. Мол, спасите! Те же, услышав рассказ о магических веждах, лишь смущенно развели руками, косясь на Сеню, как на потенциального пациента психушки им. Кащенко.

В мистиков, шаманов и колдунов студент Арбузов не верил. Да тут у него просто не было выбора. Тяжко вздохнув, отправился на приём к потомственному прорицателю и чародею, Тимофею Жабину. Как гласила реклама в «МК», «в течение часа магистр Жабин в силах решить любую вашу проблему».

Тимофей оказался лысым карликом, выряженным в какой-то фиглярский наряд. Желточно желтая шёлковая жилетка, зеленые шаровары с золотыми звездами и полумесяцами на ягодицах, красные остроносые туфли, загнутые вверх, как у Хоттабыча.

— Ну, рассказывайте, молодой человек, — весьма внезапным для карлика басом прогудел Жабин.

От голоса карлика у Семена мороз продрал по коже. Он собрался с духом и в деталях рассказал историю зловещего действия чёрных глаз.

— М-да. Случай нетипичный, — Жабин с хрустом почесал платиновую бороду. — Тут часа маловато. Придется за вами понаблюдать месяцок-другой. А это, блин, дорого…

— Деньги не проблема! — радостно подхватил Сеня. — У меня папа — продавец никеля.

— Вот и отлично! — карлик чертиком соскочил с турецкого пуфика. — Будете в строгости придерживаться моих рекомендаций и жизнь ваша побежит, как по стальным рельсам.

2.

Первое, что Жабин посоветовал Сене, это испытывать вместо любви к объектам своей страсти лютую ненависть. И поглядеть, что из этого выйдет.

А вышло следующее.

Семён, как угорелый, втрескался в сокурсницу, Настеньку. И та воспылала к нему ответной страстью. Вспомнив наставления колдуна, Семён заиграл желваками и стал глядеть на Настю с яростью лютой.

Девушка обомлела.

Вечером, в отчаянии от загубленной любви, зачем-то купила билет моментальной лотереи и выиграла сто тысяч рублей.

Всё это Семен рассказал чародею.

— Так-так! — весело потёр тот свои паучьи лапки. — Результат обнадеживает, но не более того. Лишь следующие опыты окончательно убедят, что мы на верном пути. Помните — лютая ненависть к объектам страсти. Подсознательное желание задушить, зарезать, убить.

— Да, что вы?! Я человек верующий!

— Ага! — торжествующе возопил карлик. — Тогда вспомните, как люди поступили с Христом перед тем, как безоглядно в него влюбиться.

— Попробую…

— Действуйте! Я каждый миг на мобиле!

Со странным предощущением грядущего, Сеня покинул чертоги мага. И предощущение его не обманывало. Полюбить ему долго никого не удавалось. Как отшибло!

А потом колесом накатила пряная весна. Луговой апрель! Тут уж поневоле полюбишь. И как же теперь стало фартить его избранницам, на коих он стал глядеть, как злодей из голливудского триллера. Вика, например, вышла замуж за японского дипломата и уехала в Саппоро. Наташа победила на межконтинентальном конкурсе самых длинных ног. Зоя стала любовницей газового магната. Сплошные успехи и радости! И что взаправду удивительно, от обиды и унижения Семен Арбузов стал искренне испытывать к юным девам ненависть. И, когда замечал очередную потенциальную пассию, то готов был задушить ее голыми руками, как анаконду.

— Перебор вышел, — поцокал языком Тимофей Жабин.

— Так что ж делать? — всплеснул руками Арбузов. — Я не готов всем женщинам планеты дарить безусловное счастье.

— Не надо! — Жабин паучьими пальчиками набил секретный шифр бронебойного сейфа. Достал из шкатулки парочку голубых скорлупок, протянул Сене. — Носите на здоровье… Только вчера раздобыл.

— Линзы?

— Контактные. Последняя разработка отечественной оборонки и шанхайских колдунов.

— Каково действие?

— Можете даже жениться. Всё тип-топ! Линзы никогда не снимайте. А вот это, — Тимофей протянул разграфленную бумажку, — ваш счёт. Вы уж извиняйте, Семён Абрамович, сумма внушительная.

3.

Сеня теперь выписывал кренделя в голубых линзах. Влюблялся в девушек направо и налево.

Всё мимо кассы!

Росточка Семён был махонького, да еще после травмы на уроке физкультуры слегка приволакивал ногу. Кому понравится? Какой из него Казанова? Правда, папа у него страсть богатый. Но молодежь у нас что-то не падка на деньги.

Одна падкая всё же нашлась. Танечка! Рыжая, веснушчатая, мечтающая о замке у моря.

Свадьбу окрутили в неделю. Гостей почти не было. Человек триста. Еле поместились в папином особнячке на живописном берегу Бискайского залива.

— Ну, Сенечка и Танюша, — встал во весь свой гусарский рост отец Семена, Абрам Семенович, — крепко держитесь друг за друга. Что бы ни случилось, прилепитесь навечно!

Пили элитное французское шампанское. Плескались в бассейне с минеральной водой. Лакомились жареным фазаном. Всё как полагается. Экстра!

И первая брачная ночь вышла феерической. А медовый месяц того лучше. На радостях Сеня даже прихрамывать перестал.

Первое время Танюшку он уважал. Она его обожала. Прожили пару месяцев. Вроде бы, всё чин чинарем. Таня себе умопомрачительные наряды покупает, яхты с особняками. Сене же какая с того радость?

Бросился Семен к Жабину.

Колдун скосил на него острые глазки:

— Проблемы?

— Уж больно тривиальна супруга.

— Чего хочется?

— Ну, безумия… Страсти…

— Снимайте линзы!

— Навсегда?

— Зачем? Минут на десять. Пронзите Таню своим черным взглядом. А потом линзы — на место.

— Подействует?

— Пробуйте!

Семен пожал ручку чародея и срочно отбыл к своей единственной. Перед сном, когда Танюша плескалась в душе, снял линзы, устало протёр глаза. Стал с нетерпением ждать ненаглядную.

Она пришла!

Вся пахнущая шампунем на розовом масле. Вся голая, желанная, упоительная.

4.

Увидела Сеню и с протяжным сладострастным стоном кинулась в его объятия.

Линзы он надел только утром. И утром же Танюша исчезла.

Сеня обрыскал весь особняк, обегал город, нанял частного сыщика.

Только через полгода Танюшу отыскали в жутчайшем притоне Таиланда. За ночь она по-стахановски обслуживала полста мужчин.

Семен прилетел в Таиланд. Встретился с Таней.

— Как ты могла? — смотрел на нее сквозь голубые линзы.

— Милый, а почему у тебя глаза голубые? — вопросом на вопрос ответила беглая пассия. — В ту ноченьку они были черные-черные!

Семен плюнул, возвратился в столицу и прямиком к колдуну.

— Переборщили, батенька! — нахмурился кудесник. — Я же сказал, снять только на десять минут.

— Пучина страсти… — заиграл желваками Семен.

— Снимайте линзы. Навсегда! Напрочь!

— Так что же будет?

— Думаю, горький опыт изменил вас во многом. Вызывайте Таньку.

Семен снял Линзы, кликнул супругу.

Прилетела и сразу опрокинулась взглядом в его глаза:

— Чёрные…

И расплакалась в три ручья, по-бабьи. А утром исчезла.

Через пару месяцев Семен увидел супругу. Она победила на межконтинентальном конкурсе красоты. Среди трансвеститов.

— Сбылась моя мечта, — делилась своей радостью с журналистами. — Надоело мне, дура дурой, глядеть в мужские глазки. Будь они прокляты!

5.

Семен оказался у Жабина.

— Вот что, батенька, — строго сказал тот, — решайте сами. Что вы хотите? Женщин?

— Нет.

— Мужчин?

— Ни в коем случае.

— Институт свой закончили?

— С красным дипломом.

Вот и поезжайте куда-нибудь на курорт. Оттянитесь на всю катушку. Просто пошляйтесь туда-сюда гоголем-моголем.

— А линзы?

— Выкиньте нафиг! Видите, до чего довели?!

Семен выкинул линзы и купил горящую путевку на Таиланд. Давно он мечтал покататься на доске под алыми парусами.

Приехал, а там гонки на досках под парусом среди трансвеститов. Приз миллион долларов. И первое место получила Танюша Арбузова, или как она теперь себя называла — Тимур Арбузов.

Чуть поколебавшись, Семен пошел поздравить супругу.

Танюша-Тимур внимательно взглянула на него, крепко поцеловала в губы и обещала безвозмездно научить кататься на доске.

— Совсем безвозмездно? — изумился отставной супруг.

— Только иногда обжигай меня черными глазками, — потупилась в прошлом Танюша, а ныне бравый и мускулистый Тимур.

— Ах, эти чёрные глаза! Меня сгубили! — запел Семен на автопилоте.

Капсула 35. Договор с чёртом

1.

Матвей Пепельной жил плохо. Да что скрывать, дрянь Мотя как жил. Бомжам на вокзалах живется, чай, слаще.

А как стукнул сороковник, так получил он типовой набор. С женой развелся, с работы попёрли. А специальность у Матвея была специфическая, дизайн гробов новых русских.

Пригорюнился Мотя. Жрать нечего. Счет за коммунальные услуги комом растет. Стал бутылки и жестяные банки собирать, рекламные листовки гражданам возле метро рассовывать.

Как-то нашел на дороге новенький рубль. Блестел тот, ярился на солнце. Вот оно, наконец-таки попёрла удача! А зашел в магазин, оказывается коробок спичек и того дороже.

Вывернул на городской пустырь, развел костер из картонных коробок. Дай, думает, картошечки в золе спеку, всё сердцу веселей.

Испек картофан, обжигаясь, аппетитно хрумкает. Вспомнил о сегодняшней находке. Решил рубль получше разглядеть. Достал из кармана, потёр о штанину, чтобы блестел ярче.

Рубль заиграл радугой, вдруг из него вырос световой столб, верхним концом уперся в звездное небо. Потом столб сплюснулся и материализовался в густой клубок мерцающих огоньков. В результате же обратился в чёрта средней комплекции. Такого тоненького. С изящным точеным лицом. Рожки и хвост, как полагается. Карие глаза озорно сияют.

— Ты чёрт? — опешил Мотя.

— Чёрт, — окаяшка присел к костру. — Угостишь картошечкой?

— Бери, сколько хочешь.

— Добрая душа, — оскалился чертяка. — Тимуркой меня кличут. Нарекли так родители.

— Рубай, Тимурка! — к пришельцу из ада Мотя почему-то испытывал родственную симпатию. — Только я не пойму! Я не запойный алкаш. В сказки не верю. Откуда ты взялся?

— Без комментов, — чёрт ухмыльнулся.

— Или за душой пришел? Помру я?

— До девяноста будешь огурчиком.

— Так чего ж тебе надо?

Окаяшка отряхнул золу с лапок:

— Договорец с тобой заключить. Личный интерес имеется, — чёрт острым языком лизнул губы. — Давай так… Сначала я тебе баблом помогу. А когда тебе 45-ть стукнет, условие свое изложу? И не волнуйся, душа мне твоя не нужна.

Мотя скосился на окаянного. В лунном свете мерцали пуговки его жилета. Бликовали лаковые штиблеты. Рот до ушей. Милый парняга!

— По рукам! — Мотя протянул широкую ладонь.

Тимурка пожал ее коротко, мускулисто.

2.

С этого дня началась у Моти другая жизнь. Ему позвонили с дизайнерского гробового агентства, предложили должность с двойным окладом.

Не веря себе от счастья, Мотя полетел в офис. А там ему срочный заказ! Отдал концы глава Солнцевской группировки.

Матвей поплевал на ладони и с наслаждением взялся за дело.

Мраморную усыпальницу выполнил в виде врат рая. По бокам летят мраморные херувимы с розовыми прожилками. Какая-то полногрудая дама бренчит на арфе. А вокруг розы, орхидеи, росистые ландыши. И во весь свой карликовый рост, гордо подбоченившись, стоит сам покойный.

Родные и собратья мафиози остались довольны. Сверх гонорара одарили Мотю по-царски. И предложили на полставки стать главным дизайнером их особняков на Рублевке.

И как же расправил свои крылья Мотя! Буквально за месяц в князья из грязи поднялся. Бархатный сюртук надел с алмазной булавкой. Целый этаж в элитном новострое прикупил. С пешего хода на алую «Феррари» пересел.

Сразу кинулась к нему бывшая жена, Клавочка, с лобызаниями. Он ее прогнал. А сам завел молоденькую любовницу, Настю. Русая коса до кругленькой попы. Распахнутый взгляд васильковых, чуток развратных глаз. Что говорить… Конфетка!

Лабает Мотя элитные гробы, рисует проекты особняков бандюков, в деньгах купается. А сам уже подумывает, скоро 45-ть грянет, что же чертяке за всё это великолепие потребуется?

3.

Когда до назначенной даты остался месяц Мотя решил гульнуть напропалую. Взял отпуск и полетел в Испанию на бой быков. Похлебал из бурдюка красного вина на фиесте. Оттуда же сразу в Гонконг, на гребень волны. На доске покатался, отбивными из акульих хрящиков полакомился, островитянок за упругие ягодицы пощипал.

Хорошо!

После жары сразу в холод захотелось, в Гренландию. Там он поохотился на белых медведей. Поцеловал в усатую морду моржа. По просьбе хозяина чума с его женушкой на медвежьей дохе переспал. Сладенькой оказалась гренландочка! Куда там испанской Кармелите и азиатке Ху Хо!

Вернулся в Москву помолодевшим.

Чего бы еще вычудить?

Озарило!

Нужен контраст.

Прикупил чмошную хибарку в Новых Черемушках. До этого в ней какой-то оголтелый пропойца жил. Кухня с быстроногими тараканами. Порыжевшие обои серпантином завились. Ванна с кривой трещиной. Перекошенный замшелый унитаз. Амбре такой — закачаешься! В общем, живи — не хочу! То есть, ради контраста ежели.

И вот Мотя один день между лакеями в ливреях в своем особняке вертится. Черную икорку с серебряного блюда жрет. Шампанское наполеоновских времен лакает. Вдруг, бац, Новые Черемушки. Предсмертно бормочущий унитаз. Оборзевшие тараканы, вид из окна на гибельную помойку.

Ледяной душ взбадривает.

4.

Грянуло 45-ть!

Кинул гонцов во все стороны города на Семи Холмах. Разослал приглашения с золотом тисненой датой. Стал ждать гостей и… чёрта, Тимурушку.

Пир вышел показательно образцовым. Выпито и сожрано было столько, сколько небольшой деревушке под силу. Мулатка стриптизерша на столе канкан станцевала. Небо разламывалось фейерверком. А Тимурки всё не было.

Когда же Мотя, хмельной в дрезину, головой нырнул под стол, объявился чертяка. Вежливо за ноги Мотю из-под стола выволок, предложил прогуляться в итальянский дворик, освежиться рядком с живоструйным фонтаном.

Плеснул Мотя себе в морду водой, хлебнул её же, полегчало, вроде бы. Приветливо глянул на запоздалого гостя:

— Чего же ты хочешь, чертушка?

— Прежде, позволь тебя поздравить, — окаяшка присел на гранитный парапет, элегантно подогнул хвост.

— Не томи! — Мотя икнул перегаром, перед глазами так и вертелась мулатка-голяшка.

— Договор наш очень простой, — Тимурчик поскреб себя грязным ногтем меж рогов. — Выслушай меня! Хочу поплакаться тебе в жилетку.

— Всего-то! — Мотя смотался к столу и примчался с хрустальной флягой коньяку и тонко нарезанной осетринкой. — Плачься!

Тимур стал рассказывать…

Он поведал, как был ангелом, да за чревоугодие и мастурбацию признан павшим. Рассказал о первых бесовских приключениях. Скольких он свел с ума! Скольких заставлял спиваться и вешаться!..

Повествовал чёрт до утра.

Надоел Моте.

В кармане нащупал рублик, тот самый, заветный. Осторожно потер его. Чёрт замолчал. Судорожно схватил пастью воздух. А потом замерцал болотными огнями. Последними растаяли карие глаза, которые глянули на Мотю с горькой укоризной. Мол, я всё для тебя, засранца, а ты чего же…

5.

Вы, верно, думаете, мол, если контракт с чёртом не выполнен, то Мотя нынче наказан? Небось опять сидит у костра из картонных коробок, печёную картошку жрёт? А всё случившееся с ним представляется лишь химерой, мороком?

Ничуть ни бывало!

Мотины дела пошли в гору.

После 45-ти лет все люди к г-ну Пепельному прониклись безграничной симпатией. Называют его не иначе, как Матвей Львович. В дверь его кабинета входят потупясь, после робкого стука. И это понятно. Ведь Мотя стал главой гробового холдинга «Фортуна». Погребальным тузом!

Мотя располнел, подобрел, ходит барином.

Когда же он приезжает оттянуться на Гавайи, когда бежит по золотому песку за своей очередной любовницей, загорелой и сильной, то на его груди подпрыгивает не крестик, а тот заветный рублик.

ПЕРЕХВАТ № 2. Капсула 1. Билет в $1.000.000

1.

Одним летним вечером, после доброй баньки и доброй же чарки водки, заспорили два друга — директор плодоовощного рынка Алексей Червяков и президент сети магазинов интимных товаров Альберт Зигмайтулин о том, сколько человеку нужно денег для счастья.

— Сто тысяч грин! — чуть заикаясь, настаивал Алексей Червяков. — И человек как птица.

— Сто мало! — слегка отрыгивая молодым барашком, убежденно высказывался Альберт Зигмайтулин. — Лимон нужен.

Как раз в это время мимо окон элитной баньки проходил городской бомж, живописец-постмодернист, Митрофан Махно.

Одет чудовищно…

На левой ноге у него разбитый башмак от фирмы «Большевичка». На правой разжеванная спортивная туфля от «Скорохода». На грязной майке что-то было написано о бульонных кубиках. Кажется, арабской вязью. Про штаны лучше и не упоминать. Гнусные, позорные штаны. Портки — шняга.

— Вот на этом босяке и проверим! — воскликнул воротила базарных дел Алексей Червяков. Достал из потайного кармана плавок 100 долларов и стремительно пририсовал еще четыре нуля. — Вот тебе и лимон баксов!

— Лёха, ты чо делаешь? — похолодел Зигмайтулин. — За подделку казначейских билетов, знаешь что? Небо в клетку! Вилы!

— Ничего, — нахмурился г-н Червяков. — У нас вся страна на фуфелах держится. — И крикнул в окно. — Махно, тяпнуть хочешь?

— А то!

2.

Через полчаса, покачиваясь от хмеля и фарта, из баньки вышел Митрофан Махно.

В грязной ладони у него был крепко зажат билет в $1.000.000.

«Ну?! Что?! Нет счастья на земле?! — внутренне пел Махно. — Есть! Вот оно… У меня в кулаке!»

Митрофан отправился в магазин красок и кисточек, выбрал самое дорогое, не китайское какое-нибудь, а бери выше, Германия!

Когда он продавцу протянул миллион зеленых, тот только мельницей замахал руками:

— Ничего, г-н Махно, как-нибудь отдадите потом.

Пошел Митрофан домой писать полотна.

Рисует, рисует.

И каждая картина у него выходит лучше прежней.

Мастерство растет на дрожжах.

Последние холсты живописец Махно так назвал — «Герника», «Сикстинская мадонна» и «Мона Лиза».

Не мешкая, решил Махно выставку организовать, да вспомнил, что у него приличного костюма нет. Рванина одна.

Отправился Махно тогда в самый дорогой бутик Москвы. Выбрал себя тройку с бриллиантовой бабочкой, рубашку «а ля рюс», красные полусапожки из кожи кенгуру.

Протянул продавцу заветный билет, а тот на него по-лакейски зашипел:

— Позже отдадите, господин хороший!

3.

Через пару лет фамилия Махно гремела уже на всю страну.

Правда, от постмодернизма художник отказался, перешел к суровому реализму. Типа Глазунова-Шилова. Стал на действительность он смотреть без страха и упрека, слегка выпучив карие глаза, почти не мигая.

Мишек стал рисовать.

Медведицу с двумя медвежатами на бревне помните?

«Утро в сосновом лесу» называется.

Его картина.

Продавался Митрофан Махно презамечательно.

Денег дома — куры не клюют.

В туалете — унитаз из чистого золота с камнями Сваровски.

В Манеже, неподалеку от Красной площади, удачливый творец галерею открыл. И попасть в оную можно только за, ой, большие деньги.

Банкноту же в $1.000.000 народный художник Махно так и не разменял, не пришлось как-то.

Все хорошо, и даже замечательно, только позавидовали ошеломительной славе Махно собратья художники, настрочили цидулю, наслали псов из налоговой службы.

Митрофан, хоть и чист был, ан понимал, накопать можно.

Вот и решил он дать фуфел в миллион баксов налоговикам в зубы.

Что это фуфел, подделка, мираж, Митрофан уж давно смекнул.

Не дурак же!

Налоговики с калашами и в масках (увы, не карнавальных), сначала ликующе выхватили полновесную банкноту. Полковник ФСБ Анатолий Звягинцев, даже откусил кусочек оной и слегка пожевал. Покраснел как рак.

— Банкнота-то, мать вашу, — выругался герой всех внутренних и внешних войн, отец троих несовершеннолетних детей, — никак поддельная?!

— Да что вы?! — ахнул Махно.

— Взять его! — рявкнул полковник.

4.

Месяца три, вопреки неодобрительному гулу международной правозащитной общественности, Митрофан Махно просидел в Матросской Тишине, в соседней камере с Ходорковским. Перестукивался с олигархом через стенку. Советовался.

Когда же всё выяснилось, его место на нарах заняли директор плодоовощного рынка Алексей Червяков и президент сети магазинов интимных товаров Альберт Зигмайтулин.

Во время же отсидки в Митрофане свершился переворот.

«Не хорошо быть богатым… Подло!» — все время бормотал про себя Митрофан.

И тогда он решил продать свои живописные шедевры, галерею на Манеже, квартиру на Лубянке с золотым унитазом, а наличность перевести в сиротские приюты.

А самому вернуться на горькую стезю постмодерниста-передвижника.

Сказано — сделано.

Стал он бродить по Красной площади, да всё изображать в виде квадратов.

И Спасскую башню, и Лобное место, и даже прогуливающегося с небольшим мопсиком и премьер-министром самого Президента РФ.

Так и получалось у него, Президент — большой квадрат, мопсик и премьер — поменьше.

Тут, на беду, мимо горемычного творца, проходил полковник Звягинцев со своей группой захвата в бульдожьих масках.

Посмотрел кубистские полотна, побагровел как рак.

— Никак он, подлец, Президента с евойной псинкой и премьером РФ за людей не считает?! Взять его! — скомандовал он своим жиганам.

Опять бросили Махно в Матросскую Тишину, прямо в камеру к директору рынка Алексею Червякову и бизнесмену-интимщику Альберту Зигмайтулину. Ходорковского уже к тому моменту триумфально выпустили.

— Зачем ты нас к-к-кладанул? — заикаясь от гнева, спросил Червяков.

— Дай-ка я его пришью! — деловито предложил Зигмайтулин. — Голыми руками урою.

— Сами хороши, — обиделся Махно. — Зачем было мне толкать фуфел?

Все призадумались.

Вдруг, гремят ржавые запоры, а на пороге камеры вырастает бравая фигура полковника Звягинцева.

— Всё, братья-кролики… — говорит. — Айдайте на свободу!

— В расход п-п-пустите? — заикаясь, спросил Алексей Червяков.

— Я же сказал — на свободу! — во весь рот улыбнулся Анатолий Звягинцев. — В честь Дня Конституции.

5.

И время, действительно, наступило, хотя и строгое, но замечательное.

Алексей Червяков, победив азербайджанскую мафию, прибрал к своим рукам все подмосковные рынки, фантастически снизив цены на инжир и свёклу.

Альберт Зигмайтулин, этот парнишка, быстро разнюхал что чего, закрыл сеть похабных магазинов, перекупил у армянской диаспоры московский Центр просветления Хабборда, с миллиардными оборотом и филиалами в каждой замшелой деревне.

Митрофан же Махно опять художником реалистом стал, правда, с небольшим модернистским оттенком.

Даже фамилию сменил.

Теперь он не Махно, а Шишкин.

Митрофан Шишкин.

Картину новую наваял. Называется «Гибель олигархов».

На Госпремию мужик лыжи навострил.

И, скорее всего, её получит.

По слухам, из источников приближенным к Кремлю, Президенту РФ картина пришлась по вкусу. Лишь слегка на модернизм попенял. Лиц олигархов не разобрать. Начисто! Все изображены с кубистским уклоном.

Ан это ничего.

Митрофан исправится.

Свою же Госпремию г-н Шишкин-Махно решил перевести на реставрацию обветшавшего Музея полиции. Всю до копейки.

В музее теперь его фуфел в лимон грин хранится за пуленепробиваемым стеклом, да двумя орангутангами-секьюрити по бокам.

И меры предосторожности не излишни.

Капсула 2. Блистательный челнок

Он сидел у окна плацкартного вагона и тихо шептал:

«Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко...»

Тут он запнулся, мучительно нахмурив лоб.

— Как там дальше? — посмотрел он на меня.

Я легко подсказал любимые мной с детства стихи:

«Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день».

Продекламировав, я пристально вгляделся в своего соседа.

Бакенбарды его поистрепались, знаменитая кучерявая шевелюра поседела. Но — глаза! Гениальные, пронзительные глаза.

Не было никакого сомнения, предо мной сидел А.С. Пушкин. И это в двадцать первом веке!..

Словно подтверждая мои размышления, Пушкин сказал:

— Что ж... Неплохо я писал... Неплохо...

— Александр Сергеевич, это вы? — взволнованно спросил я.

Поезд дернулся. Мимо нас поплыл полустанок с голыми березками, дворняжками и карликовыми полицейскими с резиновыми дубинками.

— Я, — грустно проговорил Пушкин.

— Прошло столько лет?!

— Сам удивляюсь... Время надо мной не властно.

— А как же Дантес? Кровь на снегу? Секунданты?

— Так его звали Дантес? — спросил Пушкин.

— Неужели не помните?

— Дантес, Данзас ... В моей голове все смешалось, — печально усмехнулся Пушкин. — Кстати, после той дуэли я выжил... Только мне пришлось скрыться.

— Однако Натали? Неужели вы забыли Натали?

— Она, кажется, слегка косила? — глянул на меня Пушкин.

— Вы у меня спрашиваете? — удивился я.

— К сожалению, теперь даже само имя — Натали, кажется мне вычурным. Теперь я работаю больше среди Танюх, Катек, Варюх...

К нам подошел проводник, здоровый детина, с завязанной косичкой на затылке. Из кармана куртки проводника торчало горлышко водочной бутылки.

— Ваши билетики, — мрачно произнес он, но увидев Пушкина, широко улыбнулся. — Привет, Сашок! Опять кофточки?

— Кофточки, Иваныч, — подтвердил Пушкин и пнул ногой, стоящую в проходе, огромную клетчатую сумку.

— И что берут в родном Пскове? — сощурился стюард.

— Берут.

— Ну, так и грустить не надо, раз берут, — подбодрил пиита Иваныч, щелкнул пальцем по горлышку водочной бутылки. — Накатишь?

— Я пью только шампанское мадам Клико.

— С причудой ты, Сашок! — уважительно сказал Иваныч.

Когда широкая спина проводника исчезла в проходе, я спросил у Пушкина:

— Так, значит, вы — «челнок»?

— «Челнок», — сухо ответил Пушкин.

— И продаете кофточки? — продолжал спрашивать я.

Видимо, чтобы отвязаться от меня, А.С. ответил подробно:

— Покупаю на мелкооптовом рынке «Динамо» в Москве и везу в Псков.

— Вы и кофточки! Две вещи не совместные! — не мог не воскликнуть я.

— Надо же что-то кушать, — усмехнулся Пушкин.

— Так вы бы взяли, да написали бы что-то вроде «Онегина»! Вот и хлеб!

— Жалкий хлеб, — усмехнулся Пушкин. — И без масла. Кофточки же дают хлеб с маслом.

Когда я проснулся в Пскове, ни моего гениального соседа, ни его гигантской сумки не было.

Я прильнул к окну и увидел А.С., маленького, согнувшегося в три погибели под своей ношей.

Поезд дернулся.

Мелькнул и пропал в толпе человек с бакенбардами.

Побежали назад куцые березки, стайка бездомных собак, крохотный полицейский с резиновой дубинкой. Я же невольно шептал:

«Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день...»

Капсула 3. Приключения ядерного чемоданчика

Глава 1

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Однажды ночью Семена Черепанова разбудил стук в дверь. Стук одновременно вкрадчивый и настойчивый.

Семен, как был в китайской футболке, в трусах с надписью «Kiss me», открыл дверь и обомлел.

В проеме стоял генерал в полной выправке. Ордена Суворова, Кутузова и маршала Жукова украшали его грудь. К боку генерала была прикреплена золотая сабля, инкрустированная, сверкающими бриллиантами.

— Разрешите! — произнес незнакомец и решительно ступил в прихожую Черепанова, скрипнув сапогами козлиной кожи.

Черепанов на скорую руку запахнулся в полосатый халат жены и проследовал за гостем.

— Я к вам с коротким и ответственным визитом, — произнес генерал и внушительно высморкался в батистовый носовой платок с вензелями Министерства Обороны. — Уполномочен передать вам ядерный чемоданчик.

Только тут Семен заметил в руке генерала небольшой чемоданчик, обтянутый черной кожей, изысканно потертой по углам.

— А как же Президент? — пролепетал Черепанов, чувствуя как по желобку спины побежали струйки хладного пота.

Генерал нахмурился, тревожно поправил саблю и сказал почти шепотом:

— Президент болен.

— А почему, собственно, мне? — взвизгнул Черепанов.

— Главный компьютер Генерального Штаба указал именно вашу фамилию. Вы ведете исключительно трезвую, добропорядочную жизнь. Вы семьянин, в высшем понимании этого слова.

Генерал поставил чемоданчик на порыжевший от времени палас, щелкнул каблуками и незамедлительно вышел, словно растаял в воздухе.

Глава 2

СУЕТА СУЕТ

Минуло несколько лет, как Черепанов стал самым могущественным человеком на планете Земля. А началось все с обыкновенного звонка в Генеральный Штаб.

— Что-то мне эта Португалия перестала нравиться, — с мягкой убедительностью ворковал в трубку Сеня. — Особенно город Лиссабон. Согласитесь, премерзкое название... Нажимаю ядерную кнопочку.

— Чего вы хотите? — прошелестели на том конце провода.

Но все это было в прошлом. Туманном прошлом.

Теперь Черепанов, являясь Президентом страны и начальником Генштаба, ничему не удивлялся и не радовался.

Не радовали ни личный гарем на двести душ лиц женского пола, ни сто пятьдесят золотых сабель, инкрустированных брюликами.

Одно время он отводил душу торжественными выездами из Кремля по Тверской-Ямской.

И, право, было на что поглядеть!

Черепанов восседал в беседке на самом могучем слоне на планете, специально обменянном на эскадрилью тяжелых бомбардировщиков в Бомбее. За президентом РФ гирляндой следовали двести слонов, на них — народные избранники, генпрокурор, директора крупных машиностроительных заводов и птицефабрик.

Вокруг этой кавалькады скакали на верблюдах особо быстрой породы триста телохранителей, они щелкали языками, короткими матерными словечками расчищали дорогу от городских юродивых.

Все это было внушительно, но и это приелось Черепанову, как мудрому царю Соломону.

Вот уже несколько месяцев Черепанов с тоской и даже отчаянием взирал и на наложниц (плоские животы, крутые бедра), и на своих плечистых телохранителей, стремительно трусящих на верблюдах.

Страшно сказать, даже на своего любимого слона Бэмби президент взирал с тоской и отчаянием.

Весь мир лежал у Черепановских ног.

Звонить больше было некуда.

— Ну что, я счастлив? — спрашивал себя Черепанов, до крови кусая губы.

И чувствовал, что нет человека несчастнее чем он.

В одну из минут такого лютого отчаяния Семен Черепанов выхватил из-под подушки ядерный чемоданчик, выбежал из Кремля по черной лестнице, опрометью кинулся к Москве-реке.

Он подбежал к крутому утесу, высоко поднял над головой священный ядерный чемоданчик и с криком «Опля!», далеко забросил его в мутную пучину.

Глава 3

СМЕРТЬ И ВОСКРЕШЕНИЕ

Вернулся Черепанов в Кремль, с горя согнул о колено все сто пятьдесят своих золотых сабель, стал собирать вещички, приговаривая:

— Поблядовал, поцарствовал, пора и честь знать! Вернусь к своей жене Лизаньке. К своим ребятишкам малым — Паше да Верочке.

А в Руси уже переполох форменный. Все фабрики и заводы, теплоходы, колокольни гудом гудят.

Лихо ли?!

Черепанов свое царствие бросает...

Осиротеет народ.

Как тут не кручиниться?!

Как тут гудом не гудеть?!

Явился к Семену Черепанову его главный телохранитель, центральный погонщик скоростных верблюдов, генералиссимус Васька Шалопутный, кинулся в президентские ножки.

— Не бросай нас, Семен Черепанов! — запричитал яростно.

— Всё, Васютка, всё! — ответил ему Черепанов. — Поблядовал я, поцарствовал. Пора и честь знать. Возвращаюсь к жене и деткам. А ядерный чемоданчик я в Москву-реку кинул. Так что, Васек, бессилен я теперь. Хоть веревки из меня вей... А верблюдов и слонов моих отдайте простым россиянам. Или в зоопарк. Таково мое завещание.

Возрыдал горестно преданный генералиссимус Васька Шалопутный и, покачиваясь маятником, выбежал из покоев.

Черепанов хотел, было уже уходить восвояси, да тут в покои пожаловал весь генералитет, специальные народные депутаты и даже сам Патриарх Московския и Белыя Руси Никанор 2.0.

Никанор 2.0 с хряском стукнул пудовым посохом о дубовый паркет, пропел басом:

— Гой еси, ты Семен Красно Солнышко! Не бросай свой люд в сиротстве и горести!

Потом вперед выступил самый генералиссимус ФСБ Андрей Петрович Семизвездный, козырнул рукой в лайковой перчатке и отчеканил:

— Товарищ Главнокомандующий, из-за ядерного чемоданчика не стоит расстраиваться. Мы вам еще десять таких сбацаем!

Тут как раз в палаты самый громкий глашатай забежал, Николка Петухов, Парамонов сын.

— В Шереметьево-2, — возгласил он, — прибывает канцлер Германии Эдмонд Моль. Слон Бэмби подан! Скоростные верблюды накормлены и взнузданы.

Ну что тут было делать Черепанову?

Смахнул он с глаз сладкие слезы патриотизма, вышел к Спасской башне, кавалерийским прыжком запрыгнул в беседку на своем любимом слоне Бэмби и отбыл на встречу с железным канцлером.

Капсула 4. Въезд г-на Митюкова в новую квартиру

У нас теперь многие богатеют. Разбогател и Митюков. А как разбогател, так купил себе не квартиру, а квартирищу. Баба Митюкова в бархатном халате с золототканым драконом на спине по бесчисленным комнатам шляется, ан и заблудится. А заблудится — аукает:

— Ау, Митюков!

— Ау, Нинелюшка! — откликается Митюков.

Аукает Митюков, сам же думает — ведь кем я раньше был?

Шакалом последним был Митюков. Побирушкой!

Бывало, ползет Митюков без рук, без ног по заплеванному мрамору метро, культяпками горестно отталкивается, медяшки клянчит. Дадут — хорошо, не дадут — тоже не плохо.

Голову не отрывают и то благодать.

Теперь же Митюков — орел, красавец, гири тягает.

Нос у него римский, с горбинкой.

Ноги жилистые, слегка волосатые.

Слюной же Митюков цвикает через золотую расщелину зубов.

Дом у Митюкова теперь — чаша полная.

Всего вдосталь!

В ванне у него осетры плещутся, мечут икру.

По золотистому паркету коридора птица какаду скачет, яйца несет.

И жена у него — обаятельная сучка. Пухленькая!

А в одной особой комнатке у него гетеры в одних черных ажурных чулках на персидских коврах возлежат, кальян с марихуанкой посасывают.

Несколько раз на день заскочит к ним Митюков, выходит счастливо пошатываясь.

— Нинель! — горланит Митюков, — где мой малахитовый портсигар?

— Под боа! — ответно кричит Нинель.

— А акции «Газпрома»?

— В несессере из крокодиловой кожи! — отвечает Нинка воркующе. Любит она Митюкова. Когда же Митюков нищий был, избивала его нещадно, морила голодом.

А теперь-то что не жить Митюкову?!

На ужин змеючек водяных — угрей лопает, два краника у него на кухне, из одного крепленое винцо льется, из другого сушнячок, для опохмелочки.

Верующим стал Митюков.

Ночью выходит он на площадь Красную, да как хлопнется на колени, там где погрязнее, чтобы гордыню свою смирить, на Кремлевских орлов молится.

— Благодарствую! — шепчут Митюковские губы.

Скоро у нас все в стране станут такими же богатыми, как Митюков. Скоро во всех ваннах озорно заплещутся острорылые осетры. Скоро по все коридорам запрыгает веселая птица какаду.

— Нинель! — кричит Митюков, — где мое портмоне из турецкого сафьяна?

От избытка радости кричит Митюков, ответ-то ему известен.

— В собольем полушубке! — из дальней комнаты откликается жена, а потом заблудится и аукает:

— Ау, Митюков!

— Ау, Нинелюшка! — отзывается Митюков, а у самого слезы на глаза наворачиваются, слезы умиления.

«Последним шакалом был, — вспоминает Митюков, — а теперь-то, теперь...»

— Ау-у! — из дальней комнаты кричит жена.

«Только б на гетер моих не набрела», — с легкой тревогой думает Митюков, сам же кричит светлым голосом:

— Ау-у!

— Гу-гу! — сыто гогочет птица какаду, цокая коготками по золоту паркета.

Капсула 5. Спасатели Солнца

Однажды вечером, носильщик Казанского вокзала Александр Державин, принимая ванну, прочитал в популярном журнале статью о гибели Солнца.

Обнаженный Державин выскочил из водной купели и заметался по просторной, «сталинской» квартире.

— Если Солнце погаснет, то и нам каюк! Амба!

Державин запахнулся в просторный махровый халат и выскочил на лестничную площадку.

Направо от Державина жил банкир Янтарский. Державин нажал на кнопку звонка. Телекамера считала перекошенное лицо человека. Охрана дала «добро».

— Чем порадуешь? — скосился банкир.

В одной руке он держал сочащийся жиром, зажаренный бараний бок, а в другой — копченого сига.

— Блин, солнце гибнет! — Державин облизнул пересохшие губы.

— Ух, ты.

— А за ним всем — амба! — фистулой взвизгнул носильщик.

— И мне, то есть?

— Всем!

— Мама! — прошептал нувориш.

Янтарский повернулся и, не говоря ни слова, пошел в свою каминную залу. Его сопровождали дюжие охранники, шуты в спецкостюмах с бубенцами, приживалы с благодарными лицами, голые представительницы многих земных континентов. Двинул за Янтарским и Державин.

Камин уютно потрескивал дровами из красного дерева.

Банкир опустился на персидский ковер. Челядь стала аккуратным полукругом.

Могучими руками Янтарский разодрал копченого сига на несколько кусков, один кусок оставил себе, другие кинул челяди.

Все стали кушать.

— Придется новое солнце покупать, — спустя полчаса проворчал Янтарский.

— Бабок хватит? — выдохнул носильщик.

Челядь засмеялась.

Со сложным чувством Державин покидал хлебосольную квартиру Янтарского.

Налево от двери банкира, за пожарным щитом, располагался потайной бункер главы кокчетавской мафии, почетного пахана города Солнцево, Матвея Перепелицына, носившего прозрачное погоняло — Дабы.

— А соседушка, проходи! — приветствовал носильщика хозяин.

В полутемной прихожей бродили охранники в матросской форме, ленточки их бескозырок разлетались от дуновения могучих японских вентиляторов. Сновали полуобнаженные путаны. Звери и птицы невиданной красы пересекали воздушное и половое пространство. Сам же Дыба, затянутый в черное трико, весь был в поту и красной пыли, он только что головой крушил кирпичи.

— Солнце гибнет! — шепотом произнес носильщик.

— Вот оно, началось, — скривил тонкие губы Дыба. — Это все придурки из Люберец. Допрыгались, козлы!

Державин возразил:

— Да нет! Оно само по себе гаснет.

— А ну-ка пойдем за мной! — приказал Дыба.

Они вошли в огромную залу, всю залитую светом свечей, оплавляющихся в золотых канделябрах.

В центре комнаты были настелены татами. На них, затянутые в черные трико, сидели паханы многих криминальных группировок.

— Паханы, — отчетливо произнес Дыба, гулкое эхо филином заухало под высоченным мозаичным потолком. — Солнце, сучара, гибнет!

Паханы тревожно заворчали.

— Кто сказал? — простужено выдохнул пахан Вошь.

— Этот индивид, — Дыба указал на Державина.

— Косит фраер! — гортанно крикнул пахан Мокрый.

— Заткнись, Мокрый, — резко прервал его Дыба. — Это мой сосед. Почетный носильщик Казанского вокзала.

— Мужик не фуфло гонит! — заворчали паханы.

— Так что делать будем? — прервал их ворчание Дыба.

— На счетчик ставить! — крикнул Вошь.

— Бритвой по горлу! В колодец! — по-бабьи взвизгнул Мокрый.

— Кого на счетчик? Кого бритвой? В какой колодец? — прервал прения Дыба. — Словом так, земеля, — повернулся к Державину, — ты иди в хату, покемарь, а к утру, еще петух не кукарекнет, мы с братками придумаем.

Вошь озадаченно выстрелил по центральному канделябру.

— Мулатка нужна? — ласково спросил у Державина в прихожей Дыба. — Горячая! Страсть!

— Нужна… — потупился Державин.

— Ксанка, подь сюда! — крикнул Дыба.

Появилась девчушка.

Золотые волосы до пояса. А под поясом литые мулатские ягодицы.

— Вот так ягодка! — оторопел Державин. — Симфония!

— Оратория Шнитке! — поддержал его Дыба.

Поздней ночью, кувыркаясь на водоналивном матрасе, то и дело целуя литые ягодицы, Державин внезапно подумал: «А может и не погаснет Солнце. Набрехал журнальчик!»

Утром Дыба сообщил, что братия нашла-таки выход. Правда, какой, пока сказать не может.

Банкир Янтарский к вечеру поведал носильщику следующее: он закажет в Швейцарии аналог Солнцу — люминесцентный светильник, крепящийся платиновыми скобами к Луне. Будет даже пораньше.

«Молодцы ребятки! — возликовал носильщик и мысленно добавил. — Хотя свое солнце я уже отыскал».

— Ксанка! — крикнул он. — Сгоняй-ка на кухню. Взбей, милая, гоголь-моголь...

Капсула 6. Обезьяна в чепце

1.

А началось все с того, что в Москве, на улице 1905 года, почила богатая и влиятельная старушонка, Людмила Павловна Шнырь.

Бабушка была некоронованной королевой астраханских рыбацких поселков. Добрая половина осетров и сопутствующих им черной икры отходила к ней, а денежки ложились на пенсионный счет московской сберкассы, алмазы же и жемчуг хоронились в бронированные ящички.

И вот, померла старушка.

Конечно, жаль.

Жил человек и вдруг нет его.

Странно!

И надо заметить, что имелась у этой осетровой бабушки фаворитка и дьявольская любимица — обезьянка Мими.

Эта Мими, пятнадцати годков от роду, в общем-то уже солидная макака, таскалась со старухой, когда та еще была жива, повсюду, и к косметологу, и к диетологу, и в бассейн, и к стоматологу, даже в банк, и в тот, нарядившись в какую-то кричащую пастельными цветами попону, наведывалась.

Обезьянка эта, полномочная представительница джунглей, не в пример нам, дико переживала смерть своего патрона, она посыпала свою мохнатую башку землей из горшка с кактусом, корчила рожи, словом, горевала с неподдельной искренностью.

А горе было не только у обезьяны.

Горевали и сыновья старухи, Володя и Федя, 30 и 38 лет соответственно от роду.

Дело в том, что сейф с завещанием стоял в спальне старухи, и братья, из ложной скромности, остерегались поглядеть чего в нем, пока их маман была еще только на полпути к праотцам.

Старуха еще лежала в церкви, ее ревностно, за особые бабки, отпевали дьячки и архидьяконы. Пахло кипрским ладаном и пр. и пр.

И тогда входят Вовочка с Федюшей в мамашину опочивальню. Ласково глядят на сейф. Предвкушая, наверное, преувлекательное чтение завещания, уже внутренне похохатывают и потираю руки, и вдруг видят, что такое, их матушка, их маман Людмила Павловна Шнырь, собственной персоной, этакая некоронованная осетровая королева постперестроечной России, лежит себе в кроватке с золотым балдахином, и глядит на своих чад, то есть на Володю с Федей, пронзительными карими глазами.

Кубарем они скатились по винтовой лестнице со ступеньками из туапсинского каштана, оказались прямо-таки в дружеских объятиях дьякона Игоря и архидьякона Михаила.

— Матушка воскресла! — молодым козлом верещал Вова.

— Провокация! — густым басом пророкотал Федя, размазывая обильные слезы по своим пухлым щекам.

— Спокойствие, братья-наследники! — с легкой улыбкой ответили им служители культа. — Сейчас мы поднимемся наверх, и все выясним.

2.

Настало самое время сказать, что в постели баснословно богатой покойницы лежала не она сама, а всего лишь ее фаворитка и наперсница, представительница загадочного мира хвостатых, макака Мими.

За всю свою пятнадцатилетнюю жизнь, она насмотрелась за косметическими уловками старухи, и теперь вырядилась в хозяйкин батистовый халат, напялила на ушастую башку ночной чепчик с рюшками, изрядно набелила и насурьмила мордецо, потом взяла, да и запрыгнула в еще неостывшую бабушкину постель.

Старушка перед кончиной выглядела неважнецки, вот братья-то и обознались.

И теперь эти две сиротки, эти великовозрастные наследники, дико переживали, спутав примитивного примата со своей мамой.

Однако, что же поделывают дьякон с архидьяконом?

А наши Игорь и Михаил, с какими-то золотистыми хоругвями, с кадилом на кипарисовом масле, поднимаются по изящной винтовой лестнице к опочивальне покойной мамаши, уверенно входят туда, где под расшитым изумрудными павлинами балдахином нежится на шелковых простынях нахалка Мими.

И видят тут архипастыри странное.

В своей долгой жизни Людмила Павловна Шнырь, сквернословила и клятвопреступничала, грабила нищих и пинала сапожком из крокодиловой кожи бродячих собак, а тут, глядите-ка, воскресла.

Воскресла, да еще и нагло таращит на батюшек из-под своего чепца с рюшками, чрезвычайно живые карие глаза.

Служители культа решили сразу брать быка за рога, разоблачить старушку, тем более сироты Вова с Федюшей пообещали им солидную мзду.

— Кто ты? Исчадие ада али воскресшая покойница? Ответствуй, чадо! — бархатным баском возопил дьякон Игорь.

Обезьяна хихикнула в батистовое одеяло.

Архидьякон Михаил приподнял хоругвь, запел что-то внушительное и протяжное.

Дьякон Игорь отчаянно резко взмахнул кадилом с кипарисовым маслом.

Макака, решив, что благородные отцы покушаются на ее драгоценное здоровье, выскочила из-под одеяла во всей природной красе, и возопила, как это принято у них возопиять в пампасах, благим матом.

Отцов с макушек до самых пяток окатил ледяной пот.

Кубарем скатились они по изящно инкрустированной каштаном винтовой лестнице.

— Ну, что там? — внимательно впились в них глазами Володя с Федей. — Сейф на месте?

— Мужайтесь, братья, — ответствовали им непорочные отцы. — Ваша матушка соизволила вернуться с того света в обличье дьявола!

3.

Обезьяне, тем временем, надоело валяться в покойницкой постели, и она, не мудрствуя лукаво, решила спуститься и поглядеть, как там идут дела, а заодно и покушать, так сказать, заморить червячка.

Чтобы веселее было спускаться, проказница Мими сняла мумию юбилейного миллионного осетра со стены, взяла его под мышку, да и пошла по каштановой лестнице, что-то мурлыча, батистовые полы халата туда-сюда треплются.

Увидели ее братья с архидьяконами, обомлели с отверстыми ртами.

А обезьяна, эта пресловутая Мими, прогарцевала в центр зала, отбросила мумию юбилейного осетра, да и ни того ни с сего стала танцевать джигу.

Лапами топочет, ручонки задирает.

А ручонки-то, между прочим, лохматые.

Пригляделись братья с отцами, да и буквально грянули со смеху.

— Это же макака! — щелкнул зубами Вова.

— Мими! — резюмировал Федя.

— Вот оно что! — изумились дьякон с архидьяконом.

Оттолкнули тут братья прочь чечеточницу-обезьяну, да и ринулись вверх, к матушкиному сейфу.

Раскрывают драгоценное завещание и немеют.

Все свое несметное богатство, все свои алмазы и жемчуга, нажитые продажей икроносных осетров, старуха отписала своей любимице, представителю мира хвостатых, Мими.

Сиротам же она завещала только бриллиантовый ошейник Мими, да строгий наказ ежедневно кормить ее и выгуливать.

С завещанием в руках братья, опасливо косясь на все еще танцующую Мими, приблизились к непорочным отцам.

Вчетвером отправились из старухиного особняка на улице Революции 1905-го года к знаменитому адвокату Борщу Семену Семеновичу, и живенько у него переписали завещание так, что Володе с Федей отошло по 35%, а дьякону, архидьякону и адвокату по 10%, соответственно.

Вы можете спросить, как дальше сложилась судьба проказницы Мими?

Очень даже недурно.

Разбогатевшие братья совершенно безвозмездно сдали ее в знаменитый Московский зоопарк, у метро «Баррикадная». А сами, вместе с архипастырями, поехали оттянуться на Канары.

Капсула 7. Крокодилы в нашей судьбе

Как и все служащие нашего банка, я отдыхаю на Гавайях.

В этом году мы придумали очередную забаву — охоту на крокодилов.

Ничто так не освежает нервы после подсчета чужих денег, как чувство риска, ощущение смертельной опасности.

Крокодилы обитают в уютном болотце неподалеку от нашего пятизвездочного отеля. Потягивая на балконе джин с тоником, можно увидеть их зеленые кровожадные головы, высунувшиеся навстречу солнцу из зарослей кувшинок и осоки.

Кровь закипает в наших жилах.

Мы хватаем остроги и, не помня себя, несемся к болоту.

Первым мы запускаем швейцара нашего банка, Федотыча.

Он и здесь, на Гавайях, одет по-московски.

Тройка, удлиненный сюртук, золотые лампасы.

Федотыч хоть и стар, но резв на ногу и остер на язык.

Дедушка подходит к зарослям кувшинок и, хитровато сощурившись, принимается осыпать рептилий злыми проклятиями.

Он кроет их по матушке и по батюшке.

Он — талантлив.

На крокодилов русский мат действует с магической силой.

Они тут же собираются в боевую фигуру, носящую со времен Цезаря название «свинья», и в таком порядке прут на нас.

Наступает критический момент.

Мы осторожно отзываем Федотыча и выпускаем на авансцену секретаршу, Настасью Филипповну.

Она божественно хороша!

Ноги конькобежки, руки дискоболки, голова Мадонны — с волосами, понятно, глазами и фантасмагорической улыбкой.

Настасья Филипповна появляется с шотландским пледом.

Рептилии и не догадываются — под пледом ничего нет, никакой одежды! Нигил!

Филипповна исполняет перед чудищами танцы всех народностей мира, не обижая и гавайский народ.

Крокодилы восхищенно разевают пасти, и тут, в пик обалдения публики, красавица срывает с себя пресловутый шотландский плед и предстает в костюме Евы.

Кажется, Настя затмевает само солнце.

Древние животные жмурят глазки и исходят слезами невостребованного сладострастия.

Вот тут-то из бамбуковых зарослей выскакиваем мы.

Впереди всех с червленым трезубцем бежит сам управляющий банком Владлен Павлович. Сзади он похож на разгоряченного Зевса. Лысина его щедро отсвечивает всеми цветами радуги.

Чуть позади Владлена отчаянно семенит его боевой друг и товарищ, его первый зам, Петр Владленович. Хотя тот и страшно мал ростом и поразительно худосочен, когда он следует одним курсом с управляющим, вид его внушает священный ужас, и рептилии не могут не чувствовать этого.

Позади двух шефов летим мы, летим сыто, обеспеченно, мускулисто.

Крокодилы в явном смущении.

Они еще толком не прозрели после чумовых танцев Настасьи Филипповны, а тут еще наша боевая фаланга сваливается им на голову.

Не разрушая фигуры «свинья», крокодилы оттягиваются в болото.

Ан уже поздно, братцы, поздно!

Владлен Павлович втыкает червленый трезубец в чей-то хвост, а Петр Владленович кого-то дико пинает.

Рептилии окапываются и высылают делегацию.

На переговоры к нам выходит самый старый и заслуженный аллигатор. Кожа на голове аксакала седа, на вещих глазах его очки в золотой оправе, хотя и без стекол.

— Чего вы хотите? — спрашивает этот дедушка.

— Хотим освежить свои нервы! — кричим мы.

Владлен Павлович мановением руки останавливает нас.

— Мы, русские банкиры, желаем сойтись с вами в честном поединке, — гордо, с левитановской отчетливостью, изрекает он.

— К чему тогда экивоки Федотыча? К чему танцы прожженной бестии Настасьи Филипповны? — крокодил иезуитски щурит глаза под золотой оправой.

Ах, как он проницателен!

Как он мудр!

— Тактический маневр, не более того, — отвечает наш управляющий. — Хотите, сшибемся лично с вами? Тет-а-тет?

Рептилия задумывается, потом машет хвостом.

Боевые крокодильи ряды в форме фигуры «свинья», лязгая зубами, еще дальше оттягиваются в болото.

Таким же жестом и наш кумир приказывает нам оттянуться в заросли бамбука.

И грянул бой!

Великий бой!

Конечно, Владлен Павлович был более мускулист и сметлив.

Крокодил же, безусловно, более умен и могуч.

Сшиблись на равных.

Трезубец Владлена Павловича то и дело разил чешуистое тело чудища.

Зубы аксакала то и дело рвали рибоковскую форму управляющего.

Они дрались несколько часов кряду, мы устали ждать.

— Мир, мир! — закричали мы.

— Мир, мир! — заблеяли крокодилы.

И тут, в самый этот пацифистский миг, седоголовая рептилия исхитрилась целиком проглотить нашего уважаемого и любимого Владлена Павловича.

Мы дрогнули, чуть не обратились в бегство.

На боевую арену выскочил первый заместитель Владлена Павловича, сам Петр Владленович.

О, не так уж он был мал ростом и тщедушен, сколь казалось раньше!

Напротив и более того!..

Отточенным ударом Петр Владленович вогнал острогу в пасть крокодила.

Чудище испустило дух.

Распахнув пасть поверженного ворога, на белый свет выскочил молодцом наш управляющий Владлен Павлович, с жутким кличем бросился на окопавшегося неприятеля.

Подле него, плечо к плечу, грозно размахивая острогой, летел Петр Владленович.

Чуть позади неслись мы.

Крокодилы обратились в тотальное бегство.

«Французы в двенадцатом году», — вспомнил я.

Это было жестокое, поучительное зрелище. Я пожалел, что не взял на поединок своих единокровных отпрысков.

Через пару часов все было закончено.

Рептилии безоговорочно зарылись в вонючую тину, а мы, отирая сладкий пот победы, пошли к своему пятизвездочному отелю.

Впереди, как и всегда, шел управляющий банком, Владлен Павлович.

Чуть позади — его боевой зам, Петр Владленович.

Владлен Павлович остановился, троекратно обнял Петра Владленовича, поцеловал его в жесткие усы:

— Ты спас меня от неминуемой гибели! Ты спас репутацию нашего банка! Ты больше, чем друг! Ты больше, чем брат! Я слагаю с себя обязанности управляющего и торжественно вручаю тебе. Служи честно. Во славу банка и отечества!

Владлен Павлович со слезами на глазах передал трезубец и печать банка Петру Владленовичу.

— Ура! — крикнул бывший управляющий.

— Ура-а-а! — радостно подхватили мы.

— А ты будь моим боевым замом! — расправляя свою молотобойскую грудь, воскликнул Петр Владленович и нежно потрепал щеку своего отставного босса.

— Ура-а-а! — радостно гаркнули мы.

— Ура! — пискнул Владлен Павлович.

Настасья же Филипповна, эта обворожительная бестия и жрица порока, не прерывая своего «ура», достала из походной аптечки йод, ватный тампон и принялась обрабатывать своими чуткими пальчиками мускулистое, хотя и слегка израненное тело нашего нового могучего управляющего.

Прошел уже квартал после отдыха на Гавайях, и когда я гляжу в монитор компьютера, то вместо холодных колонок цифр вижу раскидистые банановые пальмы, пятизвездочный отель в закатных лучах, поверженную седоголовую рептилию и нового управляющего, нашего друга и наставника — Петра Владленовича.

Я вижу его с червленым трезубцем на плече и печатью банка в кармане.

До отпуска еще пропасть тоскливых дней, однако я, как и все, во что бы то ни стало, доживу, дотяну, и снова нырну с головой в солнечный океан гавайской сказки.

Капсула 8. Город Солнца

Ранним июньским утром Пастухов по ошибке был вышвырнут проводниками из скорого поезда «Москва-Воркута». Пастухов удачно спикировал в мягкие лопухи и впал в краткое забытье.

Когда же очнулся, то не поверил глазам.

Перед ним стоял изумительной красоты город.

Весь из белого камня.

В чисто вымытых стеклах отражалось веселое солнце.

Почти над каждым домом озорно развевалось алое знамя.

Глава 1

Первые впечатления

Еще совсем недавно Пастухов обретался в Москве, на ее грязных, заплеванных тротуарах. Мимо Пастухова проносились лакированные крайслеры и мерсы. Из-за бронированных окон раздавался визг проституток. На тротуарах Пастухова беспощадно толкали банкиры, эти свиньи с золотыми цепями на шее. Около гостиницы «Метрополь» к Пастухову приставали мальчики с нарушенной половой ориентацией.

А здесь?!

Какая вопиющая разница!

Навстречу Пастухову шел свежевыбритый старик с бантом в петлице. Голубые глаза старика лучились лукавством и радостью.

— Дедушка, милый, — вопросил Пастухов, — куда я попал?

Престарелый человек достал папироску «Друг», не спеша закурил, пыхнув терпким дымком:

— В город Солнца, сынок! В мир победившей гармонии...

Дальше идет Пастухов и еще больше дивится.

Всюду задушевная духовая музыка.

На каждом городском пятачке медитативные танцы.

Причем дамы одеты в нарядные ситцевые платьица до колен. Молодые же люди в отглаженных косоворотках, отстиранных шароварах. А на небе парят аэростаты! На них написано:

«Здравствуй, город Солнца!»

«Приветствуем людей города Солнца!»

«Берегите город!»

Изумляется Пастухов, идет далее. И видит люди с песнями, с топорами идут на работу.

— А ты почему без инструмента? — с доброй подначкой спросил Пастухова голубоглазый, стройный парень, и протянул Пастухову пастушью дудочку.

Глава 2

Говорящие коровы

Вышел Пастухов на выгон, а там коровы. Заиграл Пастухов на дудочке, буренки тотчас сбежались к нему и давай хором приветствовать:

«К нам приехал, к нам приехал

Сам товарищ Пастухов!»

Вот тебе на! Коровы-то оказались говорящие. А одна самая мудрая буренка, с бантиком на шее, вышла вперед всех и повела речь:

— Вижу, ты диву даешься, товарищ Пастухов, городу Солнца. И верно! Много сказочного в нашем селении. В нем победил свободный труд. Никто никого не принуждает. А мы, то есть животные, заговорили и стали равноправными с хомо сапиенсами. Люди заготавливают нам сено, а мы даем им молоко с высоким коэффициентом жирности.

На две-три минуты онемел товарищ Пастухов, потом говорит:

— А как обстоят дела с насилием? В Москве в меня из газового пистолета стреляли, автоматной очередью однажды прошили. И что страшнее всего, моя чистопородная псинка-доберман была изнасилована в тупичке косоглазой дворнягой.

Замычали пеструшки от ужаса. У многих из них навернулись слезы. Тогда самая мудрая корова с бантом на шее повелительно махнула хвостом и стала держать ответ:

— У нас, товарищ Пастухов, насилие искоренено полностью и целиком. Никто друг на друга даже голоса не повышает. Мы, буренки, напрочь уже позабыли удар хлыста.

— А разврат? Как у вас с блудом? — вопросил Пастухов. — У нас там, в Москве, всюду на плакатах бабы с голыми торсами. А насилуют и в лифтах, и на чердаках. В Петербурге одну девицу лица кавказской национальности лишили невинности на шпиле Петропавловской башни. И что самое печальное, девица с упоением поведала об этом, как о своей победе, желтым газетенкам.

Коровы загудели и гневно замахали хвостами. А пеструха с бантом на шее молвила:

— У нас и люди и звери живут по всем правилам половой гигиены. Ни абортов, ни триппера.

Глава 3

Дудочка Пастухова

После этих слов заплакал товарищ Пастухов. Не слезами горести, а чистой радости.

Мудрая корова, источая тонкий аромат полевых ландышей, приблизилась к Пастухову и поцеловала его в висок.

— Не плачь, мил человек! А сыграй-ка ты нам на дудочке. Что-нибудь, скажем, из Шуберта...

По правде говоря, Пастухов был неважный умелец играть. А тут только приложил дудочку к губам, тотчас почувствовал такую былинную силу, такая радость.

В эту мелодию, одну из волшебных мелодий Шуберта, он вложил не только всю жгучую тоску по зря прожитой жизни, не только жажду любви, но и счастье пришествия в город Солнца.

Очнувшись от музыкального парения, музыкант заметил, что некоторые коровы подпевают, а некоторые и танцуют, лишь мудрая пеструха с бантом на шее молчаливо внимала.

«Милые вы мои, хорошие!» — подумал про себя товарищ Пастухов.

...Стоял июньский день. Солнце подтягивалось к зениту. Щебетали коростели и иволги. Мелодично позвякивали косы. И лишь где-то вдалеке, безжалостно нарушая гармонию человека и природы, завыл и пронесся на всех парах, смрадный, покрытый жирной коростой копоти поезд «Москва-Воркута».

Капсула 9. Кремлевский карнавал

1.

Каждый человек о чем-то мечтает.

Кто-то грезит о поездке на солнечный Кипр, кто-то о покупке нового столового серебра.

Я же с детства мечтал попасть на кремлевский маскарад.

Как это сделать?

В Кремле отплясывают гопак в костюмах свиней и волков только люди особо приближенные Президенту.

И вот когда мне стукнул возраст Христа, напялил я шкуру белого медведя и нагло поперся в Кремль.

И, как ни странно, то ли по халатности, то ли по случайному совпадению, охранники меня пропустили.

Присматриваюсь.

Кого только нет!

Еноты, кролики, ягуары, и, прошу прощения, выдры.

Каждой твари по паре.

Конечно же, внушительнее всех выглядит наш дорогой Президент в слегка потрепанной шкуре из горностая.

Грянула музыка.

«Виртуозы Москвы» загнули что-то немыслимо веселое, бравурное и зовущее вдаль.

Приглядываюсь, с кем буду танцевать.

Увидел девушку феерической красоты — белокурую, с голубыми глазами, притопывающую легкими ножками.

Девушка была в убранстве молодого барашка.

Я к ней отправился.

Тут меня стали оттеснять могучими плечами охранники в костюмах орангутангов.

Я все-таки приблизился к барышне и кричу:

— Кто ты, красавица?

— Я — дочь Президента Российской Федерации, — та ответствует.

Подходит Президент РФ и внимательно на меня смотрит.

— А ну-ка, снимите с него шкуру, — ласково приказывает он орангутангам.

Стащили охранники с меня шкуру белого медведя, все пялятся в три глаза, а узнать не могут.

— Это никак наш младший повар. Мастер по салату оливье, — предположил какой-то енот.

— Да нет, это подмастерье часовщика из Спасской башни, — заметила пожилая каракатица.

— Да кто ж ты таков?! — взревел Президент.

— Я простой русский парень, — бесстрашно отвечаю. — Зовут же меня — Сережа Курочкин...

— А меня зовут Василиса, — покраснела дочь Президента и потупилась.

— Отдайте за меня дочку замуж, — глянул я Президенту в глаза.

— Выкиньте его, — кратко отреагировал тот.

2.

Прошел месяц, но образ прекрасной дочери Президента не оставлял меня.

Я — сапожник, чиню обувь разных калибров.

И вот вшиваю молнию на дамские сапоги, а вспоминаю ножки Василисы. Прибиваю стальные подковки на сбитые каблуки, а сам вижу чудесный стан, туго стянутый корсетом.

Извелся я, истерзался.

Как мне попасть в Кремль?

Отправился на Страстной бульвар в церковь, к своему духовнику Григорию.

Все рассказал батюшке.

А тот предлагает:

— Когда человеческий дух воспаряет в любви, он становится подобен крылатой птице Феникс. С крыльями разбросанными по обе стороны. И машет-машет оными!

Опрометью бросился домой, сооружать из клейстера и легкого картона могучие крылья.

Старт назначил на завтра, с крыши ГУМа.

3.

Перелетел я Кремлевские стены и сразу попал в объятия ненаглядной Василисы.

Прилегли мы на декоративный лужок подле Грановитой палаты.

Я целую Василису один раз, она меня трижды; я ее трижды, она даже со счета сбивается.

Тут помрачнела Кремлевская территория. Затряслись прозрачные стекла в министерских кабинетах.

Набежала волна пахучего воздуха.

Это из своих покоев вышел Президент РФ.

Скрутил он из газеты «Коммерсантъ» козью ножку, дыхнул американским забористой махоркой «Манхеттен» и только тогда приметил дочурку со мной, сапожником Сережей Курочкиным.

Помрачнел.

Тихонько подошел к голубкам, т.е. к нам, да как сцапает меня за левую лодыжку, как подъемлет меня к самым Кремлевским небесам.

— Ты кто таков? — нечеловеческим голосом ревет. — Отвечай, каналья, или же я тебя о горюч-камень головкой шмякну!

— Я — Серж Курочкин, — ответствую я. — Сапожник в седьмом поколении.

— Да как ты посмел, — ревет Президент, — в мои священные покои вломиться?! Как дерзнул мою белокрылую лебедку-дочурку на зеленой полянке хороводить?!

— Да женюсь на нея! — лепечу я.

— В острог его, — через зубы приказал Президент прискакавшим охранникам.

4.

Сижу я в Кремлевском остроге, да и уже недобрым словом поминаю крылья, занесшие меня через красную стену, да и полюбовницу, вольно или невольно заманившую.

Вдруг, что такое?

Скрипят тюремные дубовые ступени.

Предо мной вырастает, как гора, как гранитный остров в океане, сам Президент Российской Федерации.

Осторожненько опускается на край панцирной кровати, с подозрением и легким любопытством глядит на сидельца, то есть на меня, Сержа Курочкина.

— Ну, как здеся кормят? — подмигнув, спрашивает.

— Ничего, — бодро отвечаю. — Сегодня, к примеру, свиную требуху давали, под острым соусом «Чили».

— Добре, — улыбнулся Президент, надолго задумался, а потом, сурово сдвинув брови, продолжил: — Девка моя, Василисушка, тебя, подлеца, замуж хочет.

— Что ж, согласен! — играю я желваками.

— Да ведь я не согласен, я! — со слезами в голосе ревёт Президент и тут же задумчиво осекается. — Задам я тебе, Серж, три загадки. Ответишь, твое счастье. Не ответишь, вечно в остроге будешь свиную требуху под соусом «Чили» кушать.

5.

— Отвечай мне, Курочкин, курицын сын, — потер свои мощные ладони Президент, — что на свете всего больше?

— Вы, господин Президент, — тут же ответил я. Незаконченное университетское образование позволяет мне на любой вопрос отвечать сходу.

— Почему не Солнце?

— Солнце — далеко, вы — рядом.

— Добре, — удивился Президент. — Ну, а скажи мне тогда, что всего ярче?

— Вы, господин Президент.

— Почему не Солнце?

— Оно — вона где, а вы — тута!

— Верно, — сверкнул орлиными очами Президент. — Ну и тогда ответствуй мне, что всего теплее?

— Вы, господин Президент.

— Почему не Солнце?

— Оно на ночь спать ложится, а вы даже во тьме кромешной русаков греете.

— Метко! — воскликнул Президент и радостно продолжил: — Быть по сему! — повернулся на пятке и молодцеватой походкой вышел из острожьего помещения.

Эпилог

Вот уж год как я со своей Василисой живу в мире и согласии.

У нас карапуз народился.

Назвали его в честь Президента — Святогором.

Славный мальчишка!

В часы досуга Святогорчик ползает по могучим коленям Президента, в его пока еще маленькой голове роятся мысли о переустройстве России.

Кстати, меня Президент назначил главным российским сапожником.

Должность ответственная!

Я выезжаю в дальние командировки, инспектирую обувные заводы, вспоминая со светлой тоской время своего жениховства, когда мы с Василисой всё гуляли у Кремлевских прудов, под настроение, тягая на донку золотых сазанов.

Капсула 10. Принцип домино

1.

Павла Сикорского избили.

Проломили череп.

Кое-как Паша дополз из реанимации домой, в Марьину Рощу. Весь в крови, рубашка, как военный френч, в бурых пятнах, с забинтованной головой… В шесть утра, поприветствовал подъездную старушку. Та, чуть не рухнула от впечатлений.

Вошел Павел домой, и сразу на кровать. А подушка, зараза, перьями колет. Стал Паша взбивать подушку, шов лопнул, на пол вывалилась груда перьев.

Паша бочком в туалет, за веником. Распахнул дверь. Поднялся сквозняк. Перья снежным вихрем забурлили в воздухе, щедро облепили окровавленную рубаху.

Плюнул гражданин Сикорский на веник. Сел на кухне. Весь в юшке и перьях.

О жизни задумался.

Она не радовала.

Работу потерял. Попал под сокращение.

Хотел отыграться у судьбы, пошел в казино.

Проиграл старенькую «Ауди».

Жена, Дуся, назвав его «козлом», умотала к теще, в Мариуполь.

Остался Паша, как перст, один.

Горько!

А тут еще по башке саданули.

И, самое обидное, Павел не помнит кто. Как это было? Обнаружил себя на каталке ночью, в реанимации.

Вскочил со скорбной постели, туфель нет, сперли.

Позже сестричка, добрая душа, дала ему какие-то пожеванные тапочки. В них Паша и добрел домой. В ноябре-то!

Ладно тапочки. Но сочащаяся из башки кровь, дурацкие перья… Обидно до слез!

Если бы он перед катастрофой с черепом не наклюкался бы пива, причем крепленого, с ним бы ничего не случилось.

По крайней мере, он бы все помнил.

«Завязал!» — яростно приказал себе Павел.

2.

На выручку паше пришел родной брат, Коля.

Он жил на Кипре, трудился в компьютерной фирме.

Коля через нарочного передал $ 1000.

Эти денежки и спасли Пашу.

Он приобрел лекарства, а когда прорезался аппетит, купил и витаминной еды.

Через пару недель смог читать. Открыл душеспасительную литературу Льва Толстого, Достоевского, Кафку, и ужаснулся.

Не так он жил!

Не даром он и работу потерял, и «Ауди» в карты продул. И жены красавицы, Дуськи, лишился.

За грехи!

В конце концов, и череп проломили супостаты.

Наука…

Не греши, собака! Будь человеком!

3.

Через пару-тройку месяцев Павел Иванович Сикорский оклемался, деньги брата закончились, нужно искать работу.

Кинулся Паша ходить по фирмам. Все спокойно узнает, интеллигентно расспрашивает.

Работенка-то есть, ан не ахти какая. Мура работенка!

Ни граммульки Павел не пьет, а раньше бы, до удара, наклюкался б до поросячьего визга.

Вдруг звонок. Из Мариуполя. Жена! Дуська!

— Я о твоем черепе, Павлуша, от брата Коли узнала. Почему молчал? Кому и спасать, как ни жене?

— Да ты же вроде… М-м-м…

— Хватит мычать! Еду! На работу пока не устроился?.. Вот! У меня к тебе есть бизнес-предложение.

— Дусенька! Солнце мое!

— Жди меня! Не рыпайся!

4.

Приехала Дуся.

Красы неписаной. На азовских арбузах-баклажанах отъелась. Рыбьим жиром сосуды-капилляры прочистила.

Щеки пунцовые. Глаза полыхают голубым огнем.

Обняла Пашу лаконично, словно размолвки и не было, изложила суть дела.

Дусю в Мариуполе наняли в фирму торгующую стальными прокатами.

В Москве нужен генеральный представитель фирмы.

Вот Павел Сикорский им и будет.

Паша, поначалу, хотел взъерепениться. Откуда, мол, Дуське такие почести? В стальных прокатах она ни ухом, ни рылом!

Да тут Паша вспомнил о черепно-мозговой травме, о чтении душеспасительной литературы, и приутих.

— Заметано! — говорит. — Генеральным представителем еще ни разу не был.

И возглавил Павел Сикорский подразделение мощной фирмы, арендующей знатный особнячок у Белорусского вокзала.

Накладные на миллионы баксов подписывает, ни поморщится. Кофе «Чибо» лупит. Бутербродами с черной икоркой закусывает.

Деньги потекли в Пашин карман рекой.

Купил он себе шестисотый «Мерс». Не автомобиль, песня! О проигранной в казино «Ауди» даже вспоминать смешно… Приобрел двухэтажный замок в подмосковном Томилино. С вишневым садом! А вокруг сада корабельные сосны ершистыми ветвями раскачивают. А по ветвям белки скачут, рыжими хвостами трясут.

И с женой, с Дуськой, у Паши отношения наладились. Воркуют друг с дружкой, что два голубка. А ночью так любят друг друга, что кровать из карельского дуба ходуном ходит, как обшивка брига лихой шторм, скрипит.

5.

Все бы ладно, да тут из Мариуполя теща нарисовалась.

Узнала о семейном ажуре, и не стерпела.

Варвара, здрасьте, Семеновна!

Усатая такая тетка, в ботинках 43-го размера.

Пусть живет. Чай, не стеснит. Дом за городом-то агроменный!

Но теща, своевольная особь, не хотела жить в одиночестве, любуясь белками на елях и редкими прохожими, на усыпанной хвоей, улице.

Ей подавай семейный праздник! Фиесту.

Приперлась в Москву. Баранки жрет. Простоквашу, что воду, лакает.

Как-то сидят они втроем за обедом. Фаршированным гусем лакомятся. Водочкой «Молодецкой» чокаются. Тут и говорит Паша, размякший от хмеля, подобревший от дум:

— Одного, мама, я не пойму…

— Чего, сынок?

— За что мне такое счастье? Просто невероятная Фортуна! Оглушительная!

— А ни за что…

— Так не бывает!

— Очень даже бывает, — теща-зараза посмеивается.

— Не-ка! Это за какие-то душевные подвиги дадено!

— Какие там подвиги? — глумится теща. — Принцип домино. Маятник мотается влево вправо!

— И когда же он в другую сторону качнется? — похолодел Паша.

— Мотнется! Чего ему? С него станет!

6.

Ядовитый у тещи язычок!

Сглазила Фортуну.

Налоговики с автоматами прокатную фирму прищучили.

Дом в Томилино за долги конфисковали.

С Дуськой, да с ейной мамашкой, начались дикие ссоры-разборки.

Паша стал попивать.

Один раз так наклюкался, что попал в «обезьянник». С проститутками и бомжами ночь скоротал.

Посмотрели на это Дуська с усатой мамашей, собрали нехитрые манатки, да и мотнули назад, в Мариуполь.

Один, как перст, остался Павел.

«Может, руки на себя наложить? — стал подумывать. — Некудышняя моя жизнь! Горше полыни!»

Сдержался.

Как-то на улице ему стало скверно. Перед глазами заполыхала кислотная радуга. Тошнота подкатила к горлу.

Прислонился Паша к столбу.

Уставился бараном в землю.

Тут к нему подошла дама средних лет. Пухленькая. Ямочки на щеках. Глаза по-детски сияют.

— Вам плохо? — спрашивает милым голоском. — Я живу здесь. За углом.

И оказался Паша в роскошной квартире Лидии Артамоновны.

Папа Лидии был генерал, вот и квартира была генеральской. Чистой, благоуханной, богатой.

Отпоила Лидия Пашу молочком с медом, дала аспирин, а потом они оказались в роскошной кровати, с шелковым балдахином.

Страсть забила, как из нефтяной скважины.

О водке, о гибельном суициде, Паша и думать забыл, столь весело подхватил его любовный вихрь.

Как-то Лидия говорит, с жеманной полуулыбкой:

— А что, Павлик, ты на работу не ходишь?

— Завтра отправлюсь на биржу труда.

— Не надо на биржу. Я тебя устрою.

7.

И стал Паша крутым начальником на фирме Лидиного отца.

Заведовал переплавкой танков.

Американцы на это лихие деньжищи отвалили.

Работа Павлу нравилась.

Отнимала мизер времени при прорве наличности.

Форму Паше военную выдали. Полковничью. Жаль, без генеральских лампасов. А так — шик!

На улице теперь солдаты Павлу Сикорскому честь отдавали.

Дворники-таджики услужливо кланялись.

Прикупили Паша с Лидой в Гусе Хрустальном домик с резными ставенками. С яблоневым садом. Рядом с чистой и широкой речкой.

С удивлением открыл в себе Павел дар заядлого рыбака. Выловил как-то крупного сома, да и призадумался.

Вспомнилась невзначай вещая теща с принципом «Домино».

Вдруг Фортуна покажет опять злую задницу?!

Разлюбит генерал. Лидка сойдется с другим. Танки закончатся. Значит, и башли! Тьфу, ты!

Плюнул Павел Сикорский на червя, закинул подальше.

Поплавок радостно дернулся.

Капсула 11. Московский Робинзон

1.

Гришу Шелопутина задолбал город.

Конкретно — Москва.

Пьяные очереди на автобусных остановках, бессмысленно запутанные бетонные кишки метро, шумные и вонючие улицы, на коих каждый автомобиль норовит на тебя наехать. Извел сонатами Моцарта соседский мальчик-скрипач. Вундеркинд, мать его! Замучил поучительными речами тесть, мол, сорок лет, Гришка, а кроме сопливых пацанов, да жены Варьки, гуляющей налево, ничего не нажил.

— А вы что, Семен Семенович, нажили? — как-то не выдержал Гриша.

— Автомобиль «Москвич» имеется, — степенно ответил тесть. — Дача в Сосновке. — Поцокал языком. — Только вот крышу надо перекрыть…

— А!.. — устало махнул рукой Григорий.

— Ты ручонками-то не маши! — взвился тесть. — На свою поганую зарплату только вошь на аркане можешь привести.

Гриша решил бежать.

В глушь. В медвежий угол. Там хорошо! Морды хомо сапиенсов за березками не маячат. Благодать!

Собрал вещички.

Носочки взял теплые, шерстяные. Солдатский плащ. Тулуп из овчины. Пусть тулупу сто лет, с драными подмышками. Пусть! Подмышки и зашить можно.

Прихватил Гриша десять пять кило перловки, ружьецо двуствольное, да рыбацкие снасти.

Погода стояла хорошая, как и положено в августе, самое время перебираться.

2.

За город доехал на грузовиках-попутках.

Расплачивался анекдотами, да рассказами о своей горестной жизни. От шоссе Григорий пару деньков шел вглубь чащи.

Набрал целый куль белых грибов.

Поначалу и лисички с рыжиками собирал.

Потом — выкинул.

Здесь этого добра навалом.

За недельку Гриша построил себе хижину.

Щели между бревен замазал голубой глиной. Добыл ее из речушки, весело журчащей в овраге.

Теплая получилась хибарка! На загляденье!

Крышу Григорий пехотной палаткой укрыл и — ничего, в самый злой ливень не протекала.

Наловил Гриша полосатых окуньков, подстрелил двух жирных тетеревов, наварил каш да супов, кушает и изумляется: «И чего я в Москве делал? Целых сорок лет! Вот дурак-то!»

Однажды захотел читать до ломоты в черепе. Порылся в глубоких карманах тулупа. Обнаружил обрывок неизвестной газеты. Вчитался и плюнул. Экая гадость! Только для подтирки и растопки.

Как-то, когда бушевал дождь, и под напором ветра скрипели сосны, Грише стало мечтаться о женщине. Хорошенькой. Хохотушке. С ямочками на щеках.

Потом Григорий вспомнил жену-изменницу, свою мать, которая в школьные годы била его учебником по голове. Вспомнил… Да, что там!

Гриша уснул.

3.

В одно хмурое октябрьское утро проснулся от шума вертолетных лопастей.

Винтокрылая машина зависла над стоянкой московского Робинзона.

Потом вертолет смахнуло в сторону и все затихло.

Через пару часов у стоянки затрещал валежник.

Гриша, как средневековый рыцарь стал к амбразуре окна, взвел курки двустволки и решил отстреливаться до последнего.

Незнакомцы увидели ствол ружья и замерли.

Затем вперед вышла невысокая девушка, хорошенькая, с ямочками на щеках.

— Меня зовут Анжела, — представилась и провозгласила: — Мы пришли с миром!

— А я Гриша, — неохотно представился Робинзон. — Что вам леса мало? Зачем пожаловали?

Тут на подмогу Анжеле пришел тощий, рыжеватый мужчина:

— Мы — съемочная бригада телепрограммы «Очевидное – Невероятное». Снимаем передачу о беглецах из большой жизни.

— Это у вас-то большая жизнь? — не опуская ружья, усмехнулся Григорий.

— Совершенно с вами согласна! — подхватила Анжела. — Таких, как вы, мы не осуждаем, а поддерживаем!

Григорий опустил ружье и распахнул дверь.

4.

И вот Григорий кормит творческую группу соусом из жирного тетерева, солеными лисичками, вялеными окуньками, да диким медом.

А телевизионщики достали из загашника отменную водку и колбасу сервелат, твердую, как черенок лопаты.

Принялись кушать, выпивать.

Ух и разговорился же Гриша!

В Москве ему опротивели люди, а за несколько месяцев истосковался.

Рассказал всё! И про нищенскую зарплату младшего научного сотрудника. И про шалую жену. Показал фотки чад. Жестко помянул ментора-тестя.

Грише сочувствовали, попутно снимали.

В конце вечера Анжелика спросила:

— Гриша, можно я вас постригу? Уж очень у вас вид разбойничий.

— А чего там?! Стригите! — покраснел Григорий.

Ночью Анжела пришла к нему.

Ох, и воспрял же парняга!

Жизнь затворника одарила его недюжинной мужской силой и фантазией Казановы.

— Гриша, вы — чудо! — постанывая, то и дело повторяла Анжелика. — Против вас москвичи — тьфу — пустышки.

Утром креативная команда отсняла в самых выигрышных ракурсах, как Гриша грибы собирает, как тетеревов без промаха бьет, как зубастых окуней из речки таскает.

— Спасибо, Григорий Алексеевич, — благодарили его вечером. — Так оттянулись, как никогда не оттягивались.

Анжелика подошла к Грише наедине, когда тот свернул по малой нужде, обняла его и спросила:

— Хочешь, я с тобой останусь?! Навсегда-навсегда!

Григорий помрачнел, да и малую нужду быстрее справить хотелось:

— Нет, Анжела, не хочу! Не для этого я в лес скрылся!

Анжела, как от удара, вскрикнула и побежала.

На следующий день, оставив мешок консервов и десять бутылок водки, съемочная группа убралась восвояси.

Смутили они, стервецы, Гришкину душу.

Запил он, на охоту-рыбалку не ходит, и так жратвы полно.

«Зря Анжелу не оставил, — думал он в минуты горького похмелья. — Воды некому подать. Вот и живи один сычом болотным.

5.

Прошло пару месяцев, водка выпита, консервы съедены, грусть-тоска отпустила.

Однажды произошло ошеломительное.

Кусты можжевельника зашумели, и пред ясны Гришины очи предстала Анжелика. Собственной персоной!

Девушка поведала неимоверное.

Отвергнув любовь, Гриша нанес ей глубокую рану.

Все смешалось в сознании барышни.

От безутешности она стала менять мужиков, что перчатки.

Подумывала даже устроиться в подпольный бордель.

На худой конец, в ночной клуб стриптизершей.

Ночами рыдала в подушку.

— Если хочешь — гони! Уйду без обиды, — подытожила повествование Анжелика. — Услышь только мою мольбу — я хочу жить с тобой!

6.

Зажили счастливо.

Анжела даже просила Гришиного разрешения родить ребеночка. Григорий решил пока воздержаться. Придет зима. Лютая зима. А тут пеленки… Опять же отопление в хижине, ну, не очень…

Анжела приуныла, однако беспрекословно подчинилась воле лесного мужа.

На охоте на тетерева, при уженье полосатых окуньков, она отмякла и улыбалась все чаще.

И тут опять нагрянула съемочная группа. Уже не «Очевидного – Невероятного», а та, что будет снимать подготовку к космическому полету на Луну российского президента.

Пузатый, с огромной лысой головой, продюсер упрашивал Гришу:

— Вы должны всенепременно лететь с вертикалью! Все расходы берем на себя!

— Не хочу! — возражал Гриша.

— Луна! Понимаете, Луна! — ошалело орал продюсер.

— Отзынь, а! — вмешалась Анжела.

— А никакой он вам не муж, — гундосил лысарь. — Мы, милочка, про все ваши похождения в курсе.

Анжелика залепила визитеру звонкую пощечину.

— Вы теряете миллионы баксов! — возопил продюсер.

— Мы здесь, как при коммунизме живем, — нахмурился Гриша. — Подножным кормом.

Съемочная бригада, обозвав супругов отщепенцами и дураками, улетела ни с чем.

Анжела еще долго убирала пустые водочные бутылки и окурки дорогих сигарет. Расфуфыренные засранцы! Творцы, мать их!

— Какой же я умница, что убег из Москвы! — хвалил себя Гриша.

— А я? Тоже умница? — Анжела обнимала Григория. — Ну, иди же ко мне, мой космонавт. Давай прямо сейчас в космос?!

7.

Через неделю после Лунных шоуменов, нагрянули сразу три вертолетных группы.

Рекламщики!

Пропаганда зубной пасты, стирального порошка и женских прокладок.

— Вон! Проваливайте! — орал сорванным голосом на пришельцев Григорий.

— Мы озолотим вас! — ответно орали рекламщики. — Для наших целевых групп нужны именно московские Робинзоны.

— У мужа ружье есть, — предупреждала Анжела. — А бьет без промаха. Белке попадает в глаз.

— Правый? Левый?

— Какая разница!

Приезжие стояли насмерть.

В конце концов, они подарили Анжелике французские духи и изысканное нижнее белье.

— Гриша, пусть эти оглоеды хоть чуть-чуть поснимают, — попросила она милого.

Гриша насупился.

Вспыхнули софиты, застрекотала камера, помощники режиссера, носились, как угорелые по подкрашенной траве, рассаживая по веткам сосенок белок-роботов.

— Мотор! — пробасил босс.

— Дубль первый! — истерически взвизгнула ассистентка.

Гриша поначалу бычился, а потом, удивляясь себе, вошел во вкус и снимался с блаженством.

— Да вы, батенька, талант! — мокро шмыгнула носиком ассистентка. — Брюс Уиллис отдыхает!

Анжела с симпатией глянула на пигалицу с мегафоном.

8.

После рекламщиков пришла полновесная слава.

Федор Конюхов, путешественник-одиночка, прислал слезное письмо с просьбой обогнуть с ним на рыболовецком баркасе Земной шар.

— Да какой я моряк?! — усмехался Гриша. — И плавать-то не умею… Разве что кролем…

Потом последовал официальный вызов из Голливуда, от самого Стивена Спилберга. Воротила кинобизнеса звал Григория на роль русского монаха в сиквеле мирового хита «Инопланетянин».

За контракт — $25 миллионов!

— Может, бросить все и мотнуть? — опешил Гриша.

— Думай! — кусала губы Анжела.

Затем в лес наполнила целая армия анархистов.

Здоровые, прыщавые ребята, с наглыми разверстыми очами.

К стоянке подошли с гордо поднятым черным флагом и какими-то угрожающими штандартами.

— В миру народ обнищал, — поведали певцы свободы. — И Выродился… Одна мелюзга осталась… Кризис!

— Будь нашим батькой! — попросил Гришу здоровенный рыжий детина и смачно сплюнул под ноги.

— Слава батьке Шелопутину! — заорала синюшная девица, по виду закоренелая кокаинистка.

— Не принимаю политики… — промямлил Гриша.

— Браво! — заорали головорезы.

— В том числе… и анархизма.

Молодчики долго и кудряво ругались матом, выпили несколько ящиков водки, и пошли прочь, обозвав Гришу с Анжелой хитрозадыми макаками.

Опять зажили тихо, мирно.

Темная и холодная зима оттаивала сосульками.

Вдруг запели птицы.

— Слышь, Анжела, может, и правда, давай родим бэбика?! — как-то сказал Гриша.

9.

Скоро Анжела должна родить.

О Москве, о большом людном мире, они с Анжеликой почти забыли.

Тут набежали гости.

Да какие!

Законная жена Григория — Варвара, тесть Семен Семенович, теща Лидия Аркадьевна.

— Чего надо-то? — побагровел Гриша.

— В тесноте, да не в обиде! — выкрикнул тесть.

— Мы ж тебя любим, паразит! — поддержала вербальный посыл теща.

— За маленьким вместе ходить будем, — заметив живот Анжелы, добавила Варвара.

— А дети? Где наши дети? — не унимался Григорий.

— Пристроены в элитный колледж с пансионом, — ответила Лидия Аркадьевна.

— На какие шиши?

— На средства неизвестных дарителей, — помрачнела Варвара.

— Заколебала Москва! — закурил смрадную «Приму» Семен Семенович.

— На природе-то хорошо! — залучилась доброй сотней улыбок теща. — Вылечу вой геморрой, тремор.

Стали жить миром.

Родился сынишка, Нестором назвали.

Какое тут уединение? Московская коммуналка!

Куда ни ткнешься, всюду теща с тестем, да Варька с наглыми голубыми глазами навыкате.

Эх, зря он не принял предложение Стивена!

Какой бы из Гриши вышел русский монах в сиквеле Спилберга «Инопланетянин».

Капсула 12. Автомобиль его мечты

1.

Федора Буриме заклинило — суперавто. Благо, деньжата модного московского дизайнера позволяли.

Легко сказать купить, однако какой?!

Федор листал десятки глянцевых журналов, до одури смотрел автомобильные сайты.

Всё не то!

Несколько раз ездил на смотрины.

Либо цвет не тот, либо мощи не хватает, либо управление шалит.

И тут повезло! В какой-то зачуханной рекламной газетенке прочитал: «Альфа- Ромео». Пробег нулевой. Дорого».

Федя с вожделением представил машину. Обтекаемые гоночные формы. Мощь и скорость космические. Салон, что дворец падишаха.

Помчался, искры из глаз, в подмосковные Люберцы и вернулся в свой Николоямский переулок, что близ Таганки, на полощущей алым огнем красавице.

Пару дней в нее не садился. Лишь любовно намывал фирменными шампунями, протирал нежнейшей замшевой тряпочкой.

Решился!

А денек стоял упоительный, майский. Ласточки стрелами разрезали свежий воздух. В молодых солнечно-желтых одуванчиках фон бароном гудел мохнатый шмель.

Плавно, почти бесшумно, лишь легкое шипение шин, летела красотка. С какими отвисшими челюстями ее провожали гаишники в портупее. Какие взгляды на нее бросали упоительные курочки в мини

Эхма, вот она жизнь!

А Федя — принц датский, небожитель, венец творенья!

Господин Буриме вырулил на Тверскую-Ямскую. Если уж где и выпендриваться, так в самом сердце столицы.

На углу улицы Гашека дюжий рыжий гаишник и стройная длинноногая гаишница в лихо заломленной пилотке.

Федя покорно нажал на педаль.

— Проверка содержимого салона, — мило сморщила коралловые губки девушка.

— Что же ты не представляешься? — поправил ее рыжий молодец. — Сержант Петухов и ефрейтор Бестужева.

Федя распахнул двери.

Не успел он моргнуть глазом, как в салон запрыгнула улыбчивая парочка, а у Фединого виска оказалось прохладное дуло револьвера.

— Гони к Белорусской, — крикнул рыжий.

— Зачем пушка? И так подвезу…

— Куда денешься! — хмыкнула девушка. — На Белорусской будем брать банк «Глобал».

2.

По дороге Федор выяснял, почему остановили именно его.

Лже-гаишник отмалчивался, а деваха вдруг брякнула:

— Такая крутая тачка ни у кого не вызовет подозрения.

— Кхм… Но почему в форме гаишников? Ах, да… камуфляж…

Через минуту были у банка.

Гриша и Маша, бандиты представились, выпрыгнули из авто.

«Уеду к чертям собачьим!» — подумал Федя.

Словно прочитав его мысли, Гриша наклонился, схватил рукой за горло, с интимной сокровенностью зашептал в ухо:

— Попробуй, чувачок, только дернуться! Номер твой записал. Из-под земли достану и в землю зарою! Просёк?

Федя захрипел в ответ.

Через четверть часа русские Бонни и Клайд вышли из парадного подъезда с мешком внушительных размеров.

— Гони в Люберцы! — сквозь зубы приказал Григорий.

Федя вдавил газ, сам удивился, автомобиль из Люберец и его заставляют ехать туда же.

В подмосковном затрапезном городишке подъехали к пятиэтажке, соседствующей с красно-рыжей церковью.

— Обожди, Федюша, — попросила Мария и исчезла с напарником за расхлябанной дверью.

Федя решил ждать.

И не напрасно!

Маша спустилась с черным кульком, протянула Феде.

— Что здесь?

— Доля твоя.

— Что за доля?

— Сто косарей. Зелёных!

От денег, тем более солидных, Федя никогда не мог отказаться. А банкноты, господин Буриме заглянул в кулек, были свежие, хрустящие.

Федор сунул ассигнации под сиденье.

— Чао! — улыбнулась Маша, направилась к подъезду.

— Телефончик мой черкани! — неожиданно для себя предложил Федя.

— Это еще зачем? — Маша сморщила носик.

— Ну, если дела какие… Или еще чего…

— Диктуй!

3.

Вот уже три месяца кряду вместе с удалой парочкой Федор подчищает банки.

Дизайнерскую работу, пусть и денежную, господин Буриме бросил.

Драйв не тот!

Попробуйте, хотя бы разок, обнести банк.

Мама дорогая! Столько адреналина в крови!

Доблестные сыскари Златоглавой окрестили банду — «Альфа-Ромео».

У рецидивистов чеканный стиль.

Подъезжают на роскошной машине, из нее выходят два гаишника, за рулем остается белобрысый толстомордый мужчина в черных очках.

Через десять минут они уже герои!

Да, уголовники действовали на удивление линейно и тупо. А поймать их, как собственную тень, не удавалось.

А ведь банки предупреждали! Трудно не опознать троицу и не забить тревогу при виде огненно-красного автомобиля.

Всего раз сыщики легли на след разбойничьей машины. Но разве угонишься? Быстра, как леопард, «Альфа-Ромео», подобно смертоносному миражу, растворилась в замоскворецких переулках.

Полиция стонала, а у налетчиков жизнь налаживалась.

Федя продал московскую хатенку и прикупил роскошный загородный особнячок, с фонтаном и зимним садом.

Также поступили и Гриша с Машей. Их замок с римскими колоннами стоял рядком с Фединым.

За поимку бесовской бригады московское правительство пообещало стукачам 500.000 $.

Ан «Альфа-Ромео», как был, так и оставался, неуловимым Летучим Голландцем.

Столичный угрозыск связался с Интерполом. Может, они знают, кто эти отморозки.

Западные подельники лишь развели руками.

После очередного ограбления Гриша обнял Федора медвежьей хваткой:

— Всё, я могу сказать! Ты — наш! Браток!

Маша страстно поцеловала Федю в губы.

4.

Через полгода бандюки спросили себя — а почему только Русь?

И пошло, поехало…

Сначала матушка Европа, а потом и ковбойские штаты Америки.

Денег у ребят стало так много, что часть средств им приходилось отдавать бедным.

Робингудство!

И хоть бы разок полиция была в опасном расстоянии…

После очередного по-королевски успешного налета Гриша погладил алый бок «Альфа-Ромео»:

— Похоже, эта тачка заговоренная!

— Вспомни, кто предложил ее тормознуть, — хихикнула Маша.

— Мне моя прошла жизнь, — подытожил эмоции Федя, — мерещится сном. Я — дизайнер! Какая пошлость! Жизнь — это кавалерийский налет на банк.

— Золотые слова! — сверкнул платиновыми коронками Гриша.

А Маша поправила растрепавшуюся Федину шевелюру.

Надо заметить, что у троицы образовалось подобие шведской семьи.

После первого секс-контакта с Марией Федор очень переживал, думал — Гриша убьет его.

А тот лишь похлопал его по плечу, подмигнул:

— Теперь мы вроде молочных братьев!

— Не понял… — помертвел Федя.

— Да все ты понял, чудило! — усмехнулся Гриша.

Все хорошо, только в Венесуэле у них угнали «Альфа-Ромео».

Верно, по заказу местного наркобарона.

Троица рьяно металась в поисках обнаглевших преступников.

Напрасно!

Осиротевшие друзья без заговоренной машины продолжать грабежи опасались.

Да и венесуэльская тюрьма не таганский централ, где каждый камешек дорог.

Отчаявшись найти алую красотку, решили возвратиться в Москву.

5.

Деньги закончились на удивление скоро.

Пришлось, скрепя сердце, идти на дело.

На остатки зелени прикупили раздрызганный неприметный «Москвичок».

Решили брать Чертановский банк, на окраине, где попроще.

И чуть не погорели!

Менты, как волки, обложили их со всех сторон.

Одна из пуль сбила с Феди венесуэльскую кепку.

Вырвались чудом.

Прихватив лишь десяток-другой зеленых косарей.

— Всё, ребятушки, — после дела, еле отдышавшись, сказал Федя. — Завязываю. Возвращаюсь к прежней подножной жизни.

— Прощай, браток! — Гриша насупился.

Маша по-бабьи зарыдала.

6.

Федя опять занимается привычным дизайнерским ремеслом.

Коллеги приняли его в свои ряды радушно. Засыпали выгодными контрактами.

Деньги потекли горным ручейком.

Федя к подмосковному особнячку прикупил еще царскую квартирищу на Лубянке.

Теперь жизнь господина Буриме стала проста и расписана до секунды.

Клиент, контракт, выполнение, хрустящие ассигнации в конверте… Вечером иллюстрированные журналы и интернет-сайты.

Совсем недавно Федюша загорелся купить «Альфа-Ромео».

Алую легкокрылую кралю.

Купить и хотя бы разок на ней прокатить Марию.

А то уж успел соскучиться по отчаянно смелой девице.

Милая Маша! Готова ли ты совершить рандеву?

Промчаться вихрем по местам былой боевой славы?!

А Гриша?

Можно взять и его…

Чего там!

Ведь они молочные братья.

Капсула 13. Запах денег

1.

Кутюрье Алексей Малышкин обожал наличность.

Еще бы!

Из долларов, евро, рублей, тугриков он сшил весенне-летнюю коллекцию «Московские грезы». И поимел сногсшибательный фурор в Париже.

Месяца два после показа он, Леха Малышкин, красовался на обложках элитного глянца. Его называли блистательным авангардистом, упрямым продолжателем сумасшедших традиций.

И — самое главное!

Коллекция принесла бабки. Много!

Алексей приобрел роскошный особняк на Арбате. Со специальной комнатой. «Денежной». Туда складировались исключительно дензнаки.

Теперь каждый вечер, перед встречей с дураком Морфеем, Леша поднимался в заветное место, у мансарды и, как в пахучие осенние листья, зарывался в наличность.

О, как она хрустела!

А, как пахла!

Можжевельником… Розой… Резедой…

Купюры благоухали сокрушительной властью над вкусами современников.

Надышавшись, слегка пошатываясь, Леша брел в одинокую кровать с балдахинами.

Да, несмотря на славу и 33 года, Алексей был одинок.

Но разве кто-то может разделить его высокую страсть?

Человечество так суетливо, мелко…

Разве вся эта мелюзга не мечтает только тратить, тратить и тратить?..

Кутюрье ворочался под шелковым одеялом, засыпал в тревоге.

2.

На горизонте мелькнула вымечтанная сиротскими ночами женская кандидатура.

Аллочка Чеботарева!

В прошлом топ-модель, а сейчас режиссер раскрученной телевизионной лотереи «Русский характер».

Познакомились на званом вечере у одного из боссов кремлевской администрации.

— Поедите со мной? — Леша в гардеробе вопросительно приподнял брови.

— Вы — нормальный? Я об ориентации?

—По жизни — монах.

— Обожаю монахов! — дама просунула ладошку Леше под руку.

Дома у Алексея они предались грандиозному сексу.

Дым коромыслом!

Благостно сказалось почти годовое Лешино воздержание.

После утех г-н Малышкин повел гостью в заветную комнату.

— Ой, как тут клево! — порозовела Аллочка. — Какой аромат! Я тащусь! Правда!

— Запах денег! — чуть нахмурившись, уточнил Алексей. Он немного ревновал родные купюры к постороннему, возможно, глупому человеку.

— Я ими себя осыплю? — веселыми глазами сверкнула Алла.

— Аккуратно, пожалуйста.

— Донт вори.

Аллочка зачерпнула ладонями рубли, доллары, евро, фунты. Внушительная вышла охапка! Посыпала радужными бумажками рыжую голову.

— Супер! — закрутилась на пятке. — Никогда еще не ловила такого кайфа!

Леша цокнул языком.

«Своя! — блаженно озарило мозг. — К бабке не ходи. В доску!»

3.

Своя-то своя, однако что представить на выставке в Лондоне?

Одежда из дензнаков не проканает.

«Московские бомжи» — вот как называлась его свежеиспеченная коллекция.

Промасленные телогрейки. Разбитые кеды. Портки с оборванными краями. Куртки-пуховики, как ежи, в торчащих перьях. Рваные чулки и дырявые перчатки.

Эстетика увядания… Распада… Примирения с Богом…

Нет, Леша не изменил баблу. Только пошел от обратного. Просигнализировал мировому сообществу, как худо без щита наличности.

Центральной топ-моделью Леша упросил выступить именно Аллочку.

Загадочна женская сущность! Болоньевый плащ с огрызком рукава, лысый бараний треух украсили девушку.

И снова, теперь уже на брегах Темзы, мир высокой моды был благостно вздрогнул.

Леша заставил западных воротил задуматься о вековечной России.

Заветная комната пополнилась новыми ворохами пахучих, хрустящих банкнот.

Г-н Малышкин с г-жой Чеботаревой устроили фиесту. Нарезались до зеленых чертей шампанским времен Бонапарта, накушались лангуст, да и предались бурному сексу в золотой комнате, на нежнейшей подстилке из ассигнаций.

— Бери меня! Еще! И еще! — гортанно шептала Аллочка.

Алеша был неутомим как юнец.

— Мой лучший сексуальный партнер! — подвела итог Алла.

— Выходи за меня замуж, — предложил Леша.

4.

Жили счастливо.

Одно тревожило, в заветную комнату уже не войти.

Так ее расперла наличность.

— Давай заведем другую? — предложила Алла.

Алексей нахмурился:

— Нельзя профанировать идею. Тиражность убивает смысл.

— Да ты же страдаешь! Не можешь осыпать себя.

— А аромат? Пропитал весь дом. Мне достаточно.

И все-таки Аллочка права. Без тактильного контакта Леша приуныл, и его следующая коллекция «Московский босс» вышла бездарной.

Журналистские писаки оголтелой стаей набросились на кутюрье. Как его только не называли?! И выскочкой… И компилятором… И просто богатым кретином…

Леша запил. По-черному. Утро начинал с водочной опохмелки.

— Алеша, дорогой, ты гибнешь! — моргала голубыми глазами Алла.

— И пусть! Пойду и повешусь в заветной комнате.

Выручил Лешу пожар.

Пьяный, как зюзя, Алексей заснул с горящей сигаретой. И особняк сгорел. Весь! Начисто!

Супруги чудом спаслись в нижнем белье.

5.

И самое щемящее в этой истории то, что дом был не застрахован.

Леша слепо верил в счастливую звезду и остался с носом.

Пришлось жить на средства Аллы, точнее на доходы с телелотереи «Русский характер».

Горько висеть на шее жены. Алексей ощутил себя бомжом. С утра до ночи шлялся по московским улицам. Просил закурить. Собирал бутылки. На площади у трех вокзалов распивал с отребьем портвейн «777».

Даже речь г-на Малышкина изменилась. Он стал грязно выражаться и хрипло хохотать.

Что говорить об одежде?! Она пришла в полный упадок. Спину кожаной куртки сапожным ножом располосовал алкаш Гришаня. Лаковые, почти бальные туфли лопнули и «просили каши». На макушке Леши красовалась замызганная тюбетейка, подаренная наркоманом-туркменом.

Аллочка купила супругу роскошную одежду, но Алексей от гордости ее не носил. Жена пыталась откармливать мужа витаминизированными деликатесами, Леша от упрямства лопал лишь кильку в томате и овсянку на воде.

Наконец, Аллочка решилась.

Пришла с работы напряженная как стальная пружина. В руке держала дипломат. Щелкнули замки, нутро дипломата предстало доверху набитое долларами.

— Откуда? — вычесывая вошь из поседевшей шевелюры, спросил Леша.

— Заем у телекомпании. Ты должен создать новую коллекцию.

Леша наклонился и пытливо понюхал дензнаки.

— Не вдохновляет, — резюмировал.

6.

Ан коллекцию все же создал.

Назвал ее «Московский бомж. Апгрейд».

Отправился в Рим.

И снова вселенский фурор.

Сам папа Римский одобрительно отозвался о Лешином творчестве.

Испанский король позвал к себе в гости.

А те самые писаки, которые щедро вымазывали Лешу навозом, теперь называли его корифеем дерзновенных линий, гением театральных перевоплощений.

Аллочка отдала телекомпании долг, стала считать доходы.

— Можем себя поздравить, — Алла сняла золотые очки и потерла глаза. — Мы миллионеры. В долларах…

— А! — вяло отмахнулся Алексей.

Купили особнячок, круче первого.

В 57 комнат! У Красной площади. Одно помещение назвали заветным. Его щедро засыпали пахучей наличностью.

Алла оставила территориальный пятачок для ритуала осыпаний.

Когда было все готово, позвала мужа.

— Милый! Входи!

Алексей вошел и повел носом:

— Пахнет мышами…

— Ты хоть немножко посыпь себя, — моляще попросила благоверная.

Леша взял жменю купюр, расфыркал у себя над головой.

Задумался. Гулко задышал. С улыбкой пророка резюмировал:

— Есть контакт! Слышу запах… А с куревом надо кончать. И застраховать имущество.

Капсула 14. Санаторий «Арктур»

1.

Модный писатель ужастиков Егор Головня приобрел путевку в Валдай, в санаторий «Арктур».

Разнеженный чистым провинциальным воздухом, очарованный сосенками-березками, Егор забросил криминальные рукописи, отдался тихим санаторным радостям.

Кефир по утрам. Велосипедная прогулка по берегу кристального озера. Сбор крепышей боровичков в специально отведенном месте. Плотный обед. Чудно сервированный ужин с бутылкой «Мадам Клико».

Вот она жизнь!

В Москве остались зануда-жена, язва-теща, сребролюбивые дети. Ты — соло! Царь и бог! Втягивай жадными ноздрями хвойную атмосферу. Вкушай калорийную и витаминизированную пищу.

За три дня до конца путевки к Головне пожаловал сам управляющий, Валентин Валентинович Махнорылов. Молитвенно сложа руки, попросил подписать последний бестселлер Егора, а потом задал странный вопрос:

— Вы согласны уплатить полные услуги санатория?

— Разве я не все оплатил?

Махнорылов потупился:

— Вы у нас не простой постоялец. Эксклюзив! Вы увидите такое!

— Что ж…

— Можете заплатить сейчас. Прямо мне. В нашем учреждении нет бюрократизма. Все сотрудники многостаночники. И массажисты, и бухгалтеры, и столяры… Пламенные энтузиасты. Работают не покладая рук.

2.

Не спалось…

Егор, покряхтывая, бродил по ковровому настилу номера. Выпил снотворное. Ну же, Морфей, чего медлишь?!

И только Головня почувствовал легкую дремоту, только он лег на хрустящую от крахмала простыню, как началось такое...

Ударом кованого сапога дверь его номера была оглушительно выбита. В комнату ворвались трое спецназовцев в масках.

— Сука, лежать! — взревел двухметровый детина, хотя от испуга Егор и так скульптурным изваянием вытянулся в кроватке.

За спиной Головни хищно лязгнули наручники.

Его сбросили на пол.

— На кого покусился! — ощерился плечистый коротышка.

Егор стремительно пополз на четвереньках, ударился макушкой о стояк напольной лампы, чуть не заплакал:

— Братцы, в чем меня обвиняют?

— В покушении на папу!

— Какого папу!

— Римского…

3.

Очнулся Головня в кромешной темноте. Дико ломило суставы. На металлических подпругах он был подвешен к потолку.

Щелкнул выключатель.

Егорушка глянул вниз и прибалдел. Он болтался над огромным чаном с грязной водой. Подозрительные пузыри всплывали на поверхность.

Завизжали засовы стальной двери, в проем шагнул Валентин Валентинович Махнорылов, собственной персоной.

На нем был с иголочки эсэсовский костюм. Матово блестели сапоги.

— Ну, Егорка, будем молчать?! — Махнорылов сплюнул в чан со зловонной жижей.

— Сволочь!

— Все так говорят, — хищная улыбочка мелькнула на устах Валентина Валентиновича.

— А, может, это и есть эксклюзивные услуги? — прозрел Головня.

Махнорылов выхватил из голенища сапога стек, оттянул Егорушку по животу.

— Кто у тебя на очереди следующий? Шейх Саудовской Аравии? Президент США? Генеральный секретарь ООН?

Валентиныч нажал кнопку, стальные цепи принялись выворачивать лопатки беллетриста.

— Я просто писатель!

— Тотошка! Принимайся, братишка, за дело.

Из воды показалась крокодилья пасть. Мутно-желтые глаза гадины глядели с лютой ненавистью.

Валентиныч похлопал рукой в черной перчатке крокодила по щеке.

Аллигатор пружиной выскочил из чана и сорвал с Егора лаковую штиблету.

— Я! Я хотел убить Римского Папу! — взвыл белугой Егор.

— И что за клиенты пошли? Ломаются на крокодиле.

4.

Ему было хорошо… Щекотно… Славно…

Трое таитянок массировали ему спину.

Ни людоеда Тотошки. Ни Махнорылова в эсэсовской униформе. Ни вонючего чана.

Любовные схватки с оливковыми девчушками вернули Егора к жизни.

Он вышел на балкон, блаженно закурил, глотнул виски.

Ну, и приснится же! Надо переходить с ужастиков на сентиментальные романы.

Березовая роща нежно шумела. Озеро вспыхивало янтарными всполохами.

В дверь позвонили.

На пороге стоял Валентин Валентинович Махнорылов.

Черные чулки в сеточку. Плиссированная мини-юбка. Накладной бюст под шелковой блузкой.

Махнорылов чмокнул Егора в щеку:

— Ну, миленький, поиграем?!

— Во что? — споткнувшись, сдал Головня.

— Садо-мазо!

Валентиныч стащил с себя юбку. Ажурные трусики туго обтягивали его массивный зад.

— Мама! — взвизгнул Головня и осекся.

Ловкой подножкой Махнорылов сбил его на пол. Привычно щелкнули наручники. Пластырь намертво заклеил рот.

— Молчи, нехороший! Мамочка тебя научит любви.

Вспыхнул экран домашнего кинотеатра.

Головня зажмурился. Он был посажен в метре от монитора.

— Открой глазоньки! — Махнорылов большими пальцами поднял веки беллетриста.

Егорушка стал глядеть.

Кассета щедро делилась зрелищами голубой любви. И не только! Мужики спаривались с лебедями, аллигаторами и даже кроликами. И все это на шизоидном фоне садо-мазо. С цепями, шипатыми ошейниками, плетками и кожаными сапогами со шпорами.

Егора мутило.

ТВ захлебывался пиршеством плотских утех. Однако это был еще не весь режиссерский замысел. В готический экранный зал вбежала рота полуобнаженных, длинноногих автоматчиц и открыла ураганный огонь по похотливым мужикам и любвеобильным тварям.

— Кастрируй меня! — со слезами попросил Головня.

5.

Проснулся он в накрахмаленной кроватке.

Рядом на изогнутом стульчике примостился Валентиныч.

— Ну, как наши эксклюзивные услуги? Дерут по коже?

Головня схватил Махнорылова за горло.

…Теперь Егорушка навещает санаторий «Арктур» регулярно, раз в квартал.

Ведь это так бодрит, будит воображение!

Головня только попросил Махнорылова убрать крокодила Тотошку и избавить от голубых садо-мазо. Пусть эксклюзив сохраняет некий налет милосердия.

Капсула 15. Халявная паста

1.

Семену Жигалеву, механику фабрики бульонных кубиков, всучили ее в подземном переходе, на выходе метро «Пражская». Зубная паста «Холодок истины». И назовут же! Рекламщики, мать их! По глобальным сентенциям решили протанцеваться.

Однако из-за сэкономленной сотки было приятно. Зарплату бульонщики получали мизерную. Да и ту с опозданием. Ну, не хотят россияне жрать эту куриную труху. Только под пистолетом!

Дома вытащил пасту из коробка и обомлел. Тюбик озорно переливался всеми цветами радуги. Объемная голограмма знака качества дразнила глаз.

Сеня, хохмы ради, прочитал надписи.

Кариес, так. Кровоточивость десен, ясно. Освежающий запах, само собой. А это что такое?

Начертанный игривой вязью лозунг гласил: «Утром почистил зубы — день говоришь только правду».

— Кретины! — выругался Семен. — Издеваются над потребителем.

Долго не мог заснуть.

Ворочалась, а потом по-богатырски захрапела жена Клавка. В два часа ночи зачем-то искала свою вставную челюсть теща, Вера Васильевна. Вскрикивал от воинственных снов сын, Максимка.

Сеня задумался о жизни.

Удивительно, за свои тридцать пять лет он почти никому не говорил правды. Ускользал угрем. И чего добился? Дрянная работенка, дура-жена, теща со вставной челюстью.

Хотя бы один денек лепить всем правду-матку в глаза! Расправить плечи! Вздохнуть полной грудью!

В блаженных мыслях уснул.

2.

А утром выдавил на щетку белоснежную пасту.

О, как дерет десны! Какая ядреная свежесть!

Нет, вчера ему определенно повезло.

Отщелкивая пальцами какой-то разудалый ритм, вышел из ванны.

Пузом наткнулся на жену Клавдию.

— Дома жрать нечего, а он пальцами щелкает, — с перекошенным от злости ртом сказала супруга. — Требуй, дурень, зарплату!

— Клава, дай ему в зубы! — вырулила из-за угла теща.

— Мама, не базарьте! — лучезарно взглянул на неродную родственницу Сеня. — Неровен час, потеряете челюсть. Она, чай, денег стоит.

— Папа, на мороженое, — протянул ладошку сынок Максим.

Семен всегда врал сыну, мол, гол, как сокол, а тут вывернул карманы, все отдал до копейки.

— Много! — изумился Макс.

— Угостишь приятеля, — посоветовал Жигалев. — Ну, покедова.

Покинул пенаты под гробовое молчание домочадцев.

На работу шел с радостью. Душа легка и свободна.

Жизнь, она штука, господа-товарищи, славная!

3.

Бетонные казематы фабрики встретили его куриной вонью.

Ноздри привычно зачесались от прогорклой въедливой пыли.

Десять лет он здесь ишачит, десять лет…

Жигалев решил сразу идти к директору.

С размаху, ударом ноги, открыл дубовую дверь.

— Что же ты, собака, людей голодом моришь? — Семен заиграл желваками.

Огромный, с глазами навыкате, лысый мужчина залился свекольным колером:

— Вон из кабинета!

— Я тебе покажу вон! На фабрике не продохнуть. В столовой тараканы и крысы. Сукин сын ты, а не биг босс!

— Фамилия? — патрон трясущейся рукой налил стакан газировки.

— Жигалев.

— Должность?

— Механик.

— Ты уволен, механик Жигалев.

— Так, да?

Семен лбом боднул шефа в подбородок. Тот с грохотом, закинув ноги, завалился навзничь.

С гордо поднятой головой Сеня покинул место сраженья.

Чувствовал себя окрыленным.

В тот день переделал дел много.

Вдрызг разругался с супругой. На улице подрался с татуированным хулиганом. Перевел через улицу подслеповатую старушку. На Останкинском пруде покормил уточек-гоголей и лебедей-шипунов.

Где ночевать? Домой идти категорически не хотелось. Решил покемарить на вокзале.

На выходе метро «Комсомольская» ему опять всучили халявную пасту. С названием «Триумф иллюзии». И лозунгом — «Хочешь воплотить иллюзию — почисть зубы».

Вот так креативщики, мать их, щелкоперы!

На вокзальной лавке было жестко. Жигалев заснул сном младенца.

4.

Утром Семен зашел в уборную, пополоскал новой пастой зубы, и обомлел. Что он наделал?! До чего дошел?!

Бомжует на вокзале. Без единой копейки. С лиловым фингалом под глазом, следом уличной битвы с татуированной гадиной.

На фабрику! Срочно!

Семен прибежал на недавно постылое производство, кинулся в ноги директору:

— Пожалей, отец!

Патрон посмотрел на него с испугом, а потом молвил:

— А ведь вчера ты говорил толковые вещи. Я приказал во всех цехах поставить могучую вытяжку. Все задолжности по зарплате будут выплачены в ближайшие дни.

— Возьмите назад... Хоть дворником!

— Зачем дворником? Я назначаю тебя уполномоченным по безопасности труда. Будешь моей правой рукой. Шляйся по цехам, общайся с народом.

Дома Сеня преподнес жене торт «Прага», сыну флотский бинокль, а теще розы.

Супруга назвала его голубем, теща погладила по щеке, сынишка сказал, что гордится пращуром.

Жизнь налаживается!

Вечером выкинул пасту «Холодок истины» в поганое ведро. «Триумф иллюзии» поставил на видное место.

5.

Как-то на выходе из метро «Китай-город» Семену сызнова сунули халявную пасту.

Название простенькое — «Нирвана».

Девиз — «Почистил зубы, стал выше реальности».

Несколько дней паста бесхозно валялась в ванной, а потом Жигалев, ради любопытства, да и прежняя паста закончилась, почистил ей зубы.

И белокрылые ангелы нежно взяли Сеню под мышки, воспарили под облака, в лазурную пропасть неба.

— Милые, куда меня несете? — спросил Сеня. — Я умер?

— Ни-ни.

— А где же жена, теща, сыночек?

— За них не волнуйся.

— Без них скучно.

Ангелы выпустили парящего Сеню из своих сквозящих рук.

Очнулся он в домашней постели.

Вскочил, метнулся в ванную, сгреб халявную пасту, полную и пустую, швырнул в форточку.

Никакой халявы!

Ликующе побрился, почистил зубы.

Лишь потом, мельком взглянул на незнакомый тюбик. Надпись гласила «Кровавый козел». И девиз — «Замочи всех козлов!»

— Клавка, — ринулся на кухню, — откуда это?

— Вчера мне сунули в подземном переходе.

Семен ткнул два пальца себе в отверстие горла. Вырвать не получилось.

— Рвотное есть? — проревел Сеня.

— Только слабительное «Тайфун», — обомлела жена.

Жигалев выкатился на улицу и прямиком в аптеку.

Рвотное! Целую пачку! Две! Целую фуру!

Тут его словно током ударило. Он разогнул спину и приподнял подбородок. Плечи налились медвежьей силой.

Сеня ощутил кураж, хищно пригляделся к понурым прохожим.

Козлы! Уроды! Всех замочить!

Много он сегодня дел натворит.

Стоп-стоп…

А если ему вообще перестать чистить зубы?

Капсула 16. Сократ

1.

Пару лет назад его, бродячего пса, прохожий назвал Сократом.

Напророчил…

Мелькая в подворотнях свалявшимся от грязи боком, он размышлял:

«Бандюган с задания тащится. Ему поручили замочить кого-то, а он не сумел. Теперь надо готовить деревянный костюм».

«Проблядушечка Маша бредет в рваных колготках с ночной смены. Вместо денег усатый клиент сунул ей ваучер погоревшего на коррупции банка».

«Алконавт Николаша бутылки по кустам шукает. Насобирает, купит суррогатной водярки, будет на луну песни выть».

Ах, как грустно все это, господа хорошие!

А ведь собачья жизнь еще унылее…

Либо блюдолизом дома сидишь. Либо по помойкам бомжуешь…

Выбирай судьбинушку, четвероногий, не промахнешься.

Рядом с перевернутой урной Сократ нашел огрызок колбасы. Уныло проглотил.

Эх, с его-то умом книжки писать!

Да издателя нет. Лишь беллетристы мокрушники в почете…

Мимо протрусила сучка. Очаровашка.

Сократ воспрял духом. Маханул рядом.

Пряный апрель, все-таки!

От псинки шел дивный запах. Сосиски, куриная шкурка, мозговая косточка. И еще что-то такое, что глупыми человечьими словами и не выразишь.

Хвостатая дама рывком повернулась, оценила вероятного кавалера.

Сократ по-физкультурному выпятил грудь.

Жучка потянула воздух ноздрями и маханула прочь.

— Что за дела, милая? — тревожно прокашлял Сократ.

— Ростом не вышел, — огрызнулась шавка.

Ростом не вышел?! На задних лапах почти под два метра.

Сократ потерся грязным боком о тополь и побрел к мусорным бакам. Время ленча.

2.

Он лежал в зеленеющих кустах сирени и грезил о чуде.

Стать, например, голубем, парить под облаками.

Пусть даже земляным червяком. Этот беззаботный дурак, наверняка ни о чем не думает. Ему не до смысла жизни. Ковыряется в клумбах, сопит в две дырочки.

А еще лучше обратиться в рыбу. В жирного карася. Нежиться в прогретой солнцем водице.

— Сократ! Сократик! Кушать!

Это проституточка Маша, добрая душа, заботится о нем.

Мария, зевая, почесывая рыжие лохмы, вышла на балкон второго этажа, бросила Сократу баранью кость. Ароматную! Подернутую нежнейшим жиром!

Благодарно мотая хвостом, Сократ захрустел угощеньем.

— Ешь, родная душа! Хоть кто-то мне рад в этой жизни, — Мария шагнула в кухню, за второй костью.

И свершилось чудо. Сократ, еще весь в тополином пуху, с косточкой в зубах, превратился в молодого, плечистого мужчину.

А вот и Маша. С огненной костью.

— Сократ! Сократик! Куда ты запропастился?

Пес, он же хомо сапиенс, хотел от души залаять, да вместо этого произнес бархатным, с легкой хрипотцой, голосом:

— Спасибо за все, Маша!

— Пса не видели? Черный такой, весь бок в грязи? Сократом кличут!

— Жаль, что я разучился брехать по-собачьи.

— Вы пьяны?

— Любовью к тебе, Маруся.

— Бабки с собой?

Сократ пощупал внутренний карман куртки. Пальцы ткнулись в благородную кожу портмоне. Пахло деньгами. От песьей жизни у него сохранился поразительный нюх.

Маша ушла с балкона, игриво вильнув задком.

Сократ облизнулся.

3.

С этого дня Сократ стал любовником и сутенером Марии.

Начал он с того, что с песьей жесткостью наказал ее обидчиков.

Усатого, мордатого дядьку, всучившего Маше вместо денег подлую бумажку, повесил на штырь светофора на перекрестке Садового кольца и проспекта Мира. Прежнего сутенера, лысого и пузатого Александра Александровича, угостил хлестким ударом ноги под зад. С другими супротивниками тоже не сиропничал.

Марию обижать перестали.

— Сократик, неужели ты был собакой? — Маша глядела на кавалера во все глазки.

— Был.

— Возьми меня замуж. Свое ремесло брошу.

— Буду думать.

Как-то возвращаясь с ритуального обхода Машиных обидчиков, Сократ трусил по Сретенке. Октябрьский воздух был чист и свеж. Под ногами шуршала кленовая листва.

Вдруг истошный треск впился в уши. По бульвару неслись байкеры. Блестящие, мощные мотоциклы. Кожаные куртки с заклепками. Головы обмотаны шелковыми черными платками.

Они неслись прямо на Сократа.

Уйти в сторону?

Не трамвай! Объедут…

Не объехали.

4.

Со дня падения Сократ стал заметно глупеть и покрываться шерстью.

Пару раз вместо членораздельного ответа на Машины слова, гулко залаял.

— Милый, иди салатик поешь, — звала его из кухни Мария.

Какой салатик! Ему бы шмат мяса. Или мозговую кость.

— Не хочу, — хотел сказать Сократ, а вместо этого завыл по-собачьи протяжно, с подвывом.

Спустя пару дней он превратился в пса.

Правда, не в прежнего, скелетообразного, со свалявшимся боком и печальными карими глазами, а в упитанного господина, щеголяющего лоснящейся черной шерстью.

— Ах, Сократ, Сократ, — причитала Маша, — женился бы на мне, может, и не стал бы псиной.

Сократ вильнул хвостом и лизнул Машину руку.

Капсула 17. Девушка-антенна

1.

У Анфисы Чековой, секретарши конструкторского бюро торпед «Тайфун», возникли проблемы. С первого летнего понедельника она стала превращаться в человека-антенну и уверенно ловить телеволну. И не любую, а только передач сугубо развлекательных.

На одном из обеденных перерывов глава фирмы, вице-адмирал Канарейкин, застал Анфису за прелюбопытным занятием. Сотрудница ладошкой вылавливала в аквариуме золотых рыбок и, смачно щелкая зубами, прямо перед кабинетом босса, живьем поедала.

— Анфиса Павловна, — побагровел патрон, — с вами всё в порядке?

— В порядке, — потупилась девушка, на ее носу отчетливо проступили веснушки.

— А безобразничаете?!

— Вдруг вспомнила передачу «Последний герой».

— Про необитаемый остров?

— Да! Там участники всё поедали живьем.

— Здесь вам не остров! — шеф клетчатым платком оттер лоб.

2.

В опасные для себя мгновения девушка научилась колоть себя булавкой, яростно теребила мочку уха, до крови прикусывала язык.

Однажды это ее не спасло… И где? В Большом театре!

Там она оказалась со своим воздыхателем, морским инженером, капитан-лейтенантом Петром Красильниковым.

В тот день давали модернизированную постановку «Лебединого озера». Лебеди были в джинсовых юбках. Черти и прочая нечисть — в коже.

И вот в самый ответственный момент постановки, когда человеко-птицы меланхолично умирали, Анфиса поймала волну «Голоса». И какую? Финальную! Когда каждая песня решала со щитом или на щите.

Анфиса поднялась в ложе, горделиво развела плечи и с русским озорным завыванием повела:

— Ты скажи, ты скажи, ты скажи чо те надо! Может, дам… А может и ни!

Конвульсирующие лебеди пришли в чувство, одернули мини-юбки.

Оркестр, взвизгнув кларнетом, захлебнулся.

Петр тянул Анфису за руку, прерывистым шепотом умолял замолчать и сесть.

Куда там! Телеволна оказалась мощна и устойчива и сильна.

3.

Красильников, видимо, не удержался и рассказал о досадном казусе на работе.

Сослуживцы шарахались от Анфисы как от прокаженной.

На юбилеи, дни рождения и прочие торжества теперь ее категорически не приглашали.

Мало ли какую поганку загнет?!

Анфиса осунулась, постарела, приобрела нервическую привычку грызть ногти.

Вице-адмирал Канарейкин как-то поймал ее на выходе из конторы, нежно взял под руку:

— Голубушка, вам пора отдохнуть. Есть горящая путевка. В южный нервно-психиатрический санаторий. Целебные грязи, пиявки, то да сё. Я вам настоятельно советую, поезжайте.

И она поехала.

Сочи ее порадовал знойным июлем, верхушкой лета. В воздухе сладостно плыл аромат красных роз и ядреного флирта.

В Ботаническом саду Анфиса подошла к старику шарманщику с пляшущей макакой.

Обезьянка в колпаке с бубенчиком, отплясав свой менуэт, вытащила Анфисе записку с гаданием.

«Готовьтесь к амуру» — начертано было стремительным почерком.

Ах, если бы… Все-таки уже двадцать пять лет.

В приморском городке Анфиса совершенно перестала улавливать проклятущие волны. Чувствовала себя окрылено.

4.

Кавалера она подцепила в роскошном ресторане отеля «Жемчужина».

Седовласый лев… Фигура! Ведущий политик могучей партии.

Настораживало одно. Живет он в Москве, а, значит, каким-то боком, может вызнать о злоключениях Анфисы.

Но Москва так далеко.

Вместе с Леопольдом Брусникиным Анфиса каталась под алыми парусами, вкусила в японском ресторанчике «Ниндзя» морских ежей, посетила женский, а затем и мужской стриптизы.

Верное, это и называется счастьем.

— В тебе чувствуется какое-то подспудное напряжение, — иногда говорил Леопольд Иванович.

— Ну, что ты?!

— Ты разведена? Делала аборт? Роковая любовь?

— Есть маленькая проблемка.

— Расскажи, солнце!

И она рассказала.

После исповеди Леопольд Иванович поправил ей рыжую челку, расцеловал в лоб:

— Знаешь, юмор меня заводит.

5.

В тот день с Леопольдом было хорошо особенному.

Небо источало жаркое золото, по морю скакали солнечные зайцы, ветерок доносил запах шашлыков.

За две южных недели Анфиса загорела и чувствовала себя красивым, сильным животным. Самка! Мать мира!

Леопольд массировал ей спину и шею. Трепетно смазывал кремом для загара ее втянутый, мускулистый живот.

Кричали чайки. Море, как четки, перебирало камешки.

Запах шашлыков был столь раздражающим, что они не выдержали, отправились к шалману.

Молодые, кривоногие люди в обтянутых плавках, с гортанными приветствиями стали призывать их.

И тут Анфиса поймала волну.

Волну «Гигантов мирового реслинга».

Анфиса издала нутряной победный крик и кинулась на кашеваров.

Она раскидала их, как детей.

— Цыпонька, опомнись! — в ужасе кричал Леопольд.

6.

Роман, конечно, сошел на нет.

Какие тут томные вздохи? Психиатричка!

Только с помощью шальных денег Леопольда удалось замять конфликт.

Первое, что сделала Анфиса, приехав в Москву, это вынесла к мусорным бакам телевизор.

Будь он проклят…

Никаких виртуальных изображений! Никаких развлекалок и конкурсов!

Только добрые, старые книги. Классика!

На работу, в торпедное бюро, Анфиса пришла со встревоженным птичьим взглядом. Сослуживцы же нашли ее помолодевшей и неотразимой.

Вице-адмирал Канарейкин заглянул в глаза, в самую душу:

— С приездом, душечка! Как нервы?

И потянулась равномерная, предсказуемая тянучка рабочих будней.

Дома же одиночество, тоска, зловещая цифра «30» на горизонте судьбы.

Проезжая как-то мимо Останкинской башни, она увидела возбужденную группу людей с оранжевыми флажками.

Что-то заставило Анфису выскочить из троллейбуса, подойти к праздничной группе.

Они шли на съемку популярного ток-шоу «Кудесники эфира».

— Можно и мне? — Анфиса задала вопрос широкоплечей, бровастой тетке.

— Какие таланты?

— Никаких…

— От винта!

— Ты что человека мурыжишь? — вмешался старичок с козлиной бородой, глаза его глядели через стекла очков с дикими диоптриями. — У нас же Александра загрипповала. Как раз не хватает одного человека.

Тетка высморкалась.

7.

Слава пришла внезапно.

В студии ток-шоу Анфиса продемонстрировала всё что умела.

Благо, Останкинская башня была рядком, прием волн был чистым.

Она пела песни, отбивала чечетку, укрощала тигров, стирала исподнее на скорость, впадала в летаргический сон, вытаскивала из дубового полена зубами десятидюймовые гвозди.

Быстро переросла передачу «Кудесники эфира». Продюсеры, выдергивая контракты из дипломатов крокодиловой кожи, предлагали ей сольные вояжи по бескрайним просторам нашей страны и не только.

Соглашаться?

За советом Анфиса обратилась к торпедному боссу, вице-адмирала Канарейкину.

Тот замахал руками:

— Конечно! Что тут? Торпеды… Тлен… А вы — мегазвезда! Надежда нации!

Из бюро Анфиса заехала на Арбат и прикупила домашний кинотеатр.

Последнее время она стала забывать телепрограммы. Да и много появилось нового.

Капсула 18. Тамада

1.

Кинулись искать в последние минуты.

Ну, как же! Такая роскошная, судьбоносная свадьба и без тамады.

Жених, Вася Хряков, дрожащими пальцами перелистывал газеты, яростно въедался в объявления.

Невестушка, Анастасия Сукова, обзванивала подружек, соратниц по свадебному ремеслу.

Ничего!

С хмельной улыбкой на устах в комнату восшествовал папа жениха, Федорович.

— Вот! — потряс он в воздухе каким-то пестрым листком.

— Ну? — истерзанно все выдохнули.

— Моя супруга, ну не дура, швырнула эту рекламу в помойное ведро.

Пропуская мимо ушей некорректные высказывания, домочадцы ринулись к Федоровичу.

Читают:

«Потомственный тамада. Чародей свадебных церемоний. Вдохните в вечный праздник новую жизнь».

Внизу аршинными буквами добавлен мейл и номер мобильника.

Настюха сама позвонила чародею.

— Когда? — нежно сбаритонировал тот.

— Прямо сейчас.

— А банкет?

— Через пару часов.

— Где?

— Ресторан «Прага».

— Ого! Мое любимое место.

2.

Тамадой оказался высоким, черноволосым в проседь мужчиной, весьма приятной наружности. Уголки его тонких губ были радушно приподняты.

Он вежливо и дипломатически отстранено держался в загсе.

У жениха от медовой истомы сводило низ живота.

У невесты предвкушающе подрагивали ноздри.

Папа жениха, Федорович, стоял и ухмылялся трезвый, как стеклышко.

Лестница на второй этаж ресторана «Прага» была усыпана лилиями и серебряной мелочью. Перила увиты гирляндами душистого лотоса.

Пиршественный зал поразил щедростью застолья и аристократически вышколенными физиономиями лакеев.

— Только не напивайся, милый! — Настя шепнула на ухо мужу.

— Перед брачной ночью? Да ни за что!

— Ну, рассаживайтесь, гости дорогие! — блеснул зубами тамада, Георгий Адамович. — Этот вечер по праву ваш. Вот поросятинка заливная. Наф-Нафы вам улыбаются. Вот щука валдайская, тушеная в сметане. А тут архангельские жирные рябчики. Ядреная морошка. Сладкая клюковка. Ага, тут водочка на меду. Настойка уральская на оленьих рогах. Хороша для подъема потенции. Шестьдесят градусов, заметьте.

— А он ничего! — дохнул перегаром на невестку Федорович, он уже махнул стопочку.

— Спасибо, папа! Тамада — кудесник.

— Папа! — прослезился Федорович. — Дождался!

3.

Напились быстро.

Тамада, обводя всех бархатными, томными глазами, гортанно выкрикивал тост за тостом.

Жених Вася крепился из последних сил, потом украдкой тяпнул полный фужер шестидесятиградусной уральской.

— За улыбку оргазма! — с богатейшими модуляциями, провозгласил тамада.

«Что он несет?» — пронеслось во многих в головах, но никакого противодействия не вызвало.

Василий вдруг ошалело скосился на свежеиспеченную жену, и она ему решительно не понравилась.

Скуластое лицо, маленькие глазки-буркалы, остренькие, оттопыренные ушки. А грудь! Чудовищно развитая! Вот-вот прорвет белоснежное платье.

«Какую крокодилу подцепил!» — внутренне застонал Вася и отшатнулся в сторону ее подружки, Натальи Рыльниковой.

А вот та — хороша! Глазки голубенькие, губки бантиком. Не девушка, конфетка!

Наташа поймала взгляд Васи, ласково подмигнула.

И Василий не растерялся!

Он опустил руку на Наташино колено и повел ладонь выше, выше.

— За бушующий океан страстей! — с бокалом минералки улыбнулся тамада. Поглаживание Василия он по-ястребиному засек, и оно ему явно пришлось по вкусу.

Произошло непредвиденное. Настюшенька, молодая жена, сметя локтем посуду, вскочила на стол.

— Маэстро, музыку! — властно приказала она.

Пианист, а за ним уже саксофонист с барабанщиком, завернули что-то чумовое, раздольно цыганское.

Настя томно качнула бедрами, провела руками по своей груди, животу.

— Сеанс стриптиза! — пояснил тамада.

— Тайфун страстей! — облизнул засаленные губы папа жениха, Федорович.

4.

Стриптиз удался на славу.

Мужики сидели с разинутыми ртами. А некоторые смельчаки совали ассигнации за подвязки чулок и резинку трусиков Насти.

Василий возбудившись оголенной женой, взасос, с проникновением языка, целовал Наталью.

Девушка, не будь дура, попыталась расстегнуть Васе ширинку, да парень не давался, что-то пока его сдерживало от окончательного крещендо.

— Наслаждение всесильно! — слоистым голом наполнял зал тамада.

— Гарсон, водки! — заорал папа жениха, Федорович, и указал на зияющий пустотой хрустальный графин.

Стриптизерша Настюшенька опустилась на колени и запечатлела жаркий поцелуй свекру прямо в губы.

— А была не была! — толкнув стол брюхом, вскочил Федорович, яростно сорвал с себя клетчатый галстук, накрахмаленную рубашку, взбешенным буйволом полез на столешницу.

— Мужской стриптиз! — пояснил тамада. — Браво!

5.

Всё это действо напоминало древнеримскую оргию.

Если бы в зал вошел Калигула с лошадью-сенатором, никто бы не удивился.

После бисексуального дуэта стриптизеров, все пришли в страшное возбуждение.

Спариваться стали уже за столом, а затем расползлись поудобнее, посокровеннее, по углам.

Музыканты отшвырнули постылые инструменты и занялись длинноногими официантками.

Из кухни вышел жирный, что боров, шеф-повар, и принялся склонять жениха Васю к гомосексуальной связи.

С мучительным напряжением воли притязания повара Василий отвергнул.

Что-то его сдерживало?

Но что?

Точно!

Вася вгляделся осоловевшими глазами в тамаду. Почему он не замечал этого раньше? На черной в проседь голове отчетливо обозначались рога. Маленькие, так сказать, портативные, острые.

Наталья обвила шею Васи, горячим языком лизнула ему мочку уха:

— Я хочу тебя, мой козленок!

Законная жена, Настюха, стала снимать Василию брюки:

— Давай, прямо с двоими?! Устроим шведскую семью!

— Мне в клозет, — судорожно сглотнул Вася, выскочил из-за стола.

В уборной выкурил одну за другой три сигареты, плеснул в морду холодной водой и сразу в зал, к тамаде.

— Ты — чёрт?

— Ну, конечно! — совсем не удивился тамада.

— Зачем пришел?

— Так ведь позвали… Водочки? — тамада взял початую «Столичную».

— Пошел вон!

— Зачем же так грубо, парень? — сатана щелкнул Васю по лбу, и жених провалился в небытие.

6.

Проснулся с дикой головной болью.

Всё тело в липком поту. Горло будто наждаком натерто.

В эротическом халатике в спальню вошла Настюха.

— Очнулся, дорогой? — она нежно поцеловала Васю в щеку.

— Что с тамадой?

— Каким тамадой? Ты явно перепил. Мы обошлись без него.

— Георгий Адамович? Тамада?

— Я сейчас тебе принесу рассола.

Вася встал, взгляд случайно уперся в кассету с красной надписью «Наша свадьба».

Ткнул ее в бандуру.

Загс. Так… Церковь. Ресторан «Прага». Где тамада? Его нет!

Вернулась жена, протянула огуречный рассол.

— Хорошая свадьба? — Вася жадно выпил. — Я ничего не помню.

— Отличная! Правда, моей подружке Наталье ты не понравился. Слишком тихий… Пойду наберу тебе ванну.

Жена ушла, а Вася вздохнул во все легкие.

Пронесло!

Радостно зазвонил телефон.

— Это Георгий Адамович.

— Какой еще Георгий Адамович?

— Ай-ай, как мы забывчивы. Тамада! Мне с вами работать очень понравилось. Будет нужда, всегда звоните. Днем и ночью. Чао!..

Капсула 19. Брюхо

1.

Телевизионный режиссер, Александр Есаулов, болел испепеляющей страстью.

Брюхо!

Его он обожал, лелеял, с ним вёл исповедальные беседы.

После обильного и вкуснейшего обеда в Останкино брюхо благодарно урчало, бормотало сказки.

— Ну как, милое? — спрашивал Саша.

— Сытно, — откликалось брюхо.

— Может, чего еще?

— Фисташек. С солью.

— Будет сделано!

— И молочком запить. С земляничным сиропом.

— Бегу, чадушко!

Разве любимое брюхо накормишь дома один, так сказать, соло? Тут требуется постороннее вмешательство. Нужна фемина!

Вечером Александр усаживался к интернету. Нырял в океан женских чар.

В переписке он не ограничивал себя никакими рамками. Предпочитал москвичкам провинциалок. Особенно из ближнего зарубежья.

Так грузинка Тамара радовала его перченым лобио.

Молдаванка Лариса тефтелями в виноградных листах.

Больше всего Саше угодила белоруска Мария. Откушав, Саша восклицал:

— Друзья мои! — глаза его сияли, как сахарные оливки. — Вы когда-нибудь пробовали телячьи понюшки? Нет?! Печется ячменный коржик. Сверху тушеное в томате мясцо. Потом кукурузный блин. А на макушке — филе гусиных гузков.

— А как сама? Мария? — глотали слюну коллеги.

— В смысле?

— В смысле постели?

Саша минуту-другую оторопело глядел на приятелей:

— Пять минут удовольствия, а столько возни. То ли дело — понюшка!

2.

И вот дождался! Не спит сатана… Над брюхом нависла грозовая напасть.

Дело в том, что до обильного обеда к Александру лучше было не подходить. Голодное брюхо агрессивно требовало козла или козу отпущения.

Однажды подвернулась Лида. Новенькая, администратор.

Она с ошибкой оформила одну из эфирных кассет. Саша, побагровев, заорал:

— Матку вырву!

Лидочка ни слова не произнесла, и накатала жалобу начальству, мол, господин Есаулов изверг и сатрап.

Руководство вызвало Сашу.

— Александр Никанорович, — заиграл желваками босс, худой, жилистый, в профиль смахивающий на стервятника, — еще одна жалоба, и вы уволены.

— А как же обожаемое брюхо?! — белугой чуть не взвыл Саша.

3.

Тюремный жаргон он сменил на елей и мёд.

Загонял Лиду в яму с кольями по всем правилам изощренной охоты.

Поручал ей невыполнимое, подталкивал к явным ошибкам, всё время был ею недоволен.

Рано или поздно сорвется девка. Соберет манатки и чао.

И она сорвалась. Повторно настрочила жалобу.

Сашу уволили.

Пару месяцев он, не выходя из дома, ел столько, сколько вмещает брюхо. От испуга уничтожил все стратегические запасы. И заработал чудовищный понос. Медвежья болезнь взяла за горло.

Угроза сесть на хлебушек с водицей сводила с ума.

Саша кинулся заниматься частным извозом. Деньги смешные… А однажды пьяные весельчаки в полночь не выкинули его из машины.

Вот жизнь! Не судьба, а смертная пытка. Каждое утро просыпаться, как на плаху.

— Давай, Сашенька, вертись, — молило брюхо. — Или ты меня разлюбил?

— Да я из кожи лезу!

— Не любишь ты меня… — вздыхало горестно брюхо.

— Прожорливая гадина! — вдруг огрызнулся Саша. — Будь ты проклято!

Брюхо вместо ответа забулькало желудочным соком.

4.

Наконец, повезло. Вспомнили! Позвали! Предложили работенку круче прежней.

Выдали царский аванс. Пообещали в конце месяца премию.

От восторга Саша закатился в «Пекин». Заказал блюд, как на званый обед.

— Гости когда подойдут? — склонил седую голову метрдотель.

— Я и есть гость.

— Вы всё это один съедите? — изумленно поднял брови служивый, указывая на белугу в томате, поросенка фаршированного ананасами, гору гусиного паштета.

— Сомневаетесь? — облизнулся Александр.

— Феномен! — уважительно оскалился метрдотель.

Саша тут же вгрызся в поросятину. Намазал на ломоть хлеба с вершок черной икры. Жадно глотнул клюквенный морс.

И помертвел.

Ничего! Никакой внутренней, сокровенной радости!

Брюхо угрюмо молчало. Видно, всерьез разобиделось на хозяина.

А через минуту уже ничего не лезло в глотку. Ни крошки.

Александр покинул «Пекин» под смешливый шепоток официантов. Метрдотель на прощание даже не кивнул головой. Скорее всего вертел у виска пальцем.

Сашины яства остались почти нетронутыми.

5.

Утром вспомнил вчерашний конфуз, и желание ехать в Останкино, как отшибло.

Ради чего? Пустое…

Однако на работу пошел. Как без денег?

Вечером же сел за интернет, вызванивать барышень.

Приехала якутка. Накормила строганиной. Брюхо скрутило, как от помоев.

Выгнал якутку. Сдавил могучими ладонями виски.

Может, в Лидусе дело? Обидел ее, вот его и карает Господь?

Срочно поехал к ней со слезными извинениями.

Лида-то простила, а брюхо, похоже, нет.

Любую пищу отторгает напрочь.

Кинулся Саша по церквям, зажигал пудовые свечи, ползал на коленях перед намоленными иконами, исповедовался со слезным стоном.

Нет отдачи!

Тогда закатился к сатанистам. Откушал рагу из черного кота. Хлебнул самогон на яде гюрзы. В дикой ярости на клочки разорвал Библию.

Опять ничего…

Сел на водопроводную воду и сухарики из «Бородинского». Это кушанье брюхо еще как-то терпело.

Саша угасал на глазах. Руки его тряслись. Поясницу стянуло огненным обручем. Язык заплетался.

В Останкино ему теперь поручали самую плёвую работенку. С другой, очевидно, он бы не справился.

6.

Вытащил его из небытия случай.

Саша отравился желудочными таблетками и угодил в реанимацию.

Откачивали его несколько суток.

А когда откачали, Саша рабски молил брюхо простить его.

— Милое! Чудесное! Солнышко! Жизнь без тебя хуже смерти!

— Еще попроси… Нежнее…

— Единственное! Моя услада, радость, надежда!

— Ладно. Прощаю.

Из больницы сразу в супермаркет.

Накупил кучу снеди. Сколько руки держат.

Дома закатил пир горой.

И чрево ликовало, наяривало!

Вечером заехал к Лиде. Второй раз повинно кинулся в ноги. Зачем? На радостях. От пищи, как хмельной был.

— Неужели ты целый год не замечал, как я по тебе сохла? — огорошила его Лидуся.

Ночная эротическая вакханалия была изумительна.

А утром, протирая глаза, сладко позевывая, Саша подумал: «Какими кулинарными прелестями порадует его Лида?»

Он чуял, звёздный час для него, то есть для брюха, где рядом.

Капсула 20. Золотая орда

1.

Опохмелиться захотелось, как всегда, ночью.

Сергей Красильщиков, дизайнер web-сайтов, надел пестрые туфли с загнутыми носками и выскочил в холодную, мокрую московскую жуть.

Двинул к ближайшему шалману.

А там, несмотря на час волка, очередь.

Бабка с перевязанной бинтами башкой. Девушка из мерса с сопливой, миниатюрной собачкой. Какой-то якут с ветхой авоськой.

Пока стоял, решил проверить кошелек. А там — пусто. Только какие-то медные кругляки. Поднес к глазу, на них отчеканены всадники на вздыбленных скакунах.

Стервецы кассиры подсунули где-то. Серж часто бывал под шафе.

— Чего? — мордастая продавщица запахнула полу грязного халата.

— Да тут у меня… — замялся Серега, перебирая на ладони странные деньги.

— Пустой, так проваливай, — продавщица облизнула губу.

Из-за Сережиного плеча вырос узкоглазый человек с авоськой:

— Продай, а?

Ночью встретить в шалмане нумизмата. Большая удача!

— Сколько? — сощурился Серега.

— Косарь!

— Пять косарей! — посуровел Сергей. Он любил и умел торговаться.

Узкоглазый щелкнул языком и выхвалил из кармана замызганного пуховика хрустящую денежку.

Продавец пошла морковным румянцем.

— Мальчики, заворковала она, — у меня есть чудненький армянский коньячок.

— Не суррогат? — насторожился Серега. — Впрочем, давай… И консервы с крабами. Сёмгу!

2.

— Сколько у тебя таких? — на улице, возле опрокинутой урны, спросил узкоглазый.

— Штук семь.

— По три косаря за каждую.

Сережа закурил, сладостно пыхнул дымком:

— Не-а, оставлю себе. На память.

Ночной знакомый бросился на Сережу, до острой боли вывернул в локте руку. Пакет с армянских коньяком хрястнул о ледяной надолб.

— Отдай монеты! — лаял супостат.

Сережа вспомнил службу в спецназе.

Через пару секунд якут лежал лицом в землю, нюхал замерзающий коньячок.

— Пусти… — просил со слезой.

— Вставай, дура! И не шали!

— Пойдем со мной, — «дура» рукавом оттер лицо, подтянул сопли.

— Это куда?

— К дяде Магаю. Он даст настоящую цену. Пять косарей — тьфу!

3.

За пустырем, с чавкающей над теплотрассой жижей, простиралась, как бедствие, стройка. Вырытый котлован. Разбросанные в беспорядке бетонные блоки. А наискосок, за полуразрушенной кирпичной стеной, взметнулся сказочный шатер, расшитый по шелку фосфоресцирующими звездами.

Якут отдернул полог.

На ковре по-восточному сидел лысый, широкоплечий господин. В разлапистой, бронзовой от загара руке, он держал блюдце с чаем.

Узкоглазый раболепно наклонился к уху хозяина шатра, что-то защебетал на птичьем наречье.

Потом задом удалился в угол.

— Магай! — ткнул себя в грудь хозяин.

— Серега! — отреагировал также дизайнер.

— Покажи, — приказал Магай.

Сережа протянул монеты.

Магай любовно покатал кругляки по ладони, кинул на зуб, понюхал.

— Пять косарей.

— Такую цену мне и твой хмырь предлагал.

— Баксов, — одной стороной лица ухмыльнулся Магай. — За каждую.

Мама дорогая! Баксов! Даже для дизайнера web-сайтов это круто.

— Это не шутка? — неожиданно для себя брякнул Серега.

Магай по-медвежьи пожал ему руку.

Виват желанию опохмелиться! Да пребудут вовеки вечные вонючие ночные шалманы!

На подрагивающих от счастья ногах Сережа покинул великолепный шатер.

В руках он держал желтый пакет, набитый налом.

4.

Спустя год, испытывая полночную похмельную муку, Сережа опять оказался в шалмане. И опять в кошельке — гуляй поле. Только золотом блеснувший кругляш.

Серега поднес его к пыльной лампочке.

Святые угодники! Всадник на вздыбленной лошади. Все как тогда, в день невероятного фарта. Только монета, похоже, из чистого золота.

— Чего? — продавщица ковырнула пальцем в ухе.

— Да я… Тут… — замялся Сергей.

Из-за плеча, как приведение, вырос прежний знакомый, с той же похабной авоськой.

— Пять баксовых косарей.

— Иди ты! Она золотая.

— К дяде Магаю!

Все как тогда. Заброшенная стройка. Чавкающая под ногами жижа. Бетонные, наобум Лазаря, брошенные блоки. И зеленый шатер, расшитый ликующими звездами.

Магай кивнул Сергею, как знакомому.

Монету поелозил по ладони нежно, как святыню.

— Семь зеленых косарей!

— Ну! Дайте, напоследок взглянуть.

Серега взял монету и быстро сунул себе за щеку.

— Ты чего? — нахмурился Магай.

— Не продам, пока не объясните, что за деньга.

5.

Теперь уже двое, Магай и подручный, ринулись на него.

О, будь славен спецназ!

Узкоглазого с авоськой швырнул в угол шатра. С дядюшкой же Магаем пришлось повозиться.

И того через пять минут ткнул мордой в ковер.

— Съели?! — передохнул Серега.

— Ты — избранный! — устало обронил Магай.

— Точнее?

— В Коране говорится, что в мир придет человек сильный, как тигр. Он явится с монетами Золотой Орды.

— Если я избранный, чего же вы бросились?

Магай улыбнулся.

— Порой и шайтан является избранным.

— Зачем вам монета?

— С нее, по приданию, начнется возрождение Золотой Орды.

— Сто зеленых косарей.

Магай пожал ему руку.

6.

Вот уже семь лет, как во всей Европе властвует Золотая Орда.

Верховный правитель — Просветленный Магай.

Верховный жрец и избранный — Серега Красильщиков.

Сережа, пользуясь своим искусством web-дизайнера, создал роскошный сайт www.zolotayaorda.com.

В нем публикуются верховные постановления Магая. Сюда стекаются письма трудящихся. Здесь есть очень увлекательный монгольский пасьянс.

Власть Золотой Орды сковала Европу тихо, почти незаметно.

Была разрушена лишь Эйфелева башня, да повалена Пизанская. Да та, последняя, и так неважнецки стояла.

Народ быстро привык к тиранам. Наступил экономический расцвет. Грянуло торжество восточной культуры.

Сережа же Красильщиков, увы, впадает в запои, как прежде.

И, как прежде, любит по ночам догоняться в вонючем шалмане.

Хорошо у дворца он нашел один подходящий.

И мордастая продавщица там в грязном халате. И дама из мерина туда с сопливой собачкой заходит. И старушка с перевязанной бинтами башкой.

Все, как тогда… Когда жизнь Сережи дала фартовый крен.

— Мне бы пивка… — робко подходит к стойке избранный.

— Какого! Живее! Очередь ведь! — облизывает герпесные губы продавщица.

Сережа открывает кошелек.

Все набито монетами, а на них всадники на вздыбленных лошадях. Теперь это повсюду обычные деньги, вместо баксов, евро, рублей.

Серега берет пивко позабористей и, ссутулившись, выныривает из шалмана.

Он теперь счастлив? Ну, да... Наверно.

Хотя что такое счастье? Этого не знает и он, избранный.

Капсула 21. Этот мудрый, зелёный Змий

1.

Писатель Павел Магометов томился от неудач. Ни жены, ни детей, ни любовницы. Ни завалящей славы.

Бодяга одна... Комнатушка в Чертаново. Мизерные гонорары в маргинальных изданиях. Тоскливые, одинокие вечера.

Зимним вечером, под погребальный вой вьюги, вспомнил о бутылке «Столичной», преподнесенной ему в одной газетенке вместо гонорара.

Паша нашинковал капустку, лучок. Нарезал серебристую селедочку. Протер рукавом гжельскую стопку. Свернул крышку «беленькой». Содержимое бутылки вдруг пошло бурными пузырями, а после с шипением выплеснулось к потолку.

Паша зажмурил глаза.

Потом не выдержал, приоткрыл левый.

За столом сидел благообразный дедушка, в зеленых атласных шароварах, в золотом шитой тужурке.

Старик ткнул вилкой в селедку, поднес к носу.

— С душком! — укоризненно мотнул бородой.

— Вы-ы кто? — проблеял Павел.

— Я-то? А сам как думаешь?

— Хоттабыч? Джинн?

— Сам ты джинн! Я — потомственный… Змий Зеленый!

— Из белой горячки? Белочки?

— Ты разве пьющий?

— Трезвенник. Почти.

— Жалко мне тебя. Не так живешь!

— Не так, — охотно согласился Паша. — Может, водочки?

— Это мы и без тебя сообразим.

Змий щелкнул пальцами, и на стол опустились хрустальный водочный графин, жареный поросенок с пучком кинзы в зубах, ваза с ананасом и манго.

— Кушай, мой повелитель? — слегка поклонился Змий.

— Повелитель?

— А кто же?!

2.

После душевного разговора отправились спать.

Змий предпочел провести ночь в бутылке, хотя Паша предлагал ему кухонную кушетку. У стариков свои причуды.

Утром Змий винтом выкрутился из горлышка бутылки, одернул расшитую золотом тужурку, прокашлялся:

— Кхе-кхе! Давай размышлять, дорогой, что ты действительно хочешь.

— Вы знаете… Я… Мне…

— Не грузи! Догадываюсь!

Змий щелкнул языком.

В комнате горном зашелся телефон.

— С вами говорят из американского издания «Эксклюзив», — сказали на том конце провода.

— Не может быть! — ахнул беллетрист.

Змий нахмурился и погрозил Паше пальцем.

— Город Нью-Йорк, — будто не заметил Пашиного изумления абонент. — Не согласитесь ли вы издать у нас небольшой, элегантный трехтомник?

— Да, — придушенно ответил Павел.

— Гонорар, правда, не велик, — мурлыкала трубка.

— Спроси сколько! — с выпученными глазами прошептал Змий.

— Сто тысяч долларов, — не дожидаясь вопроса, ответила трубка. — Если согласитесь, контракт вышлем немедленно.

— Эх, надо бы поторговаться, — почесал бороду Змий.

— Я согласен, — загробным голосом произнес Паша.

— Всем хорош русский человек, — Змий сплюнул, — но не умеет себя позиционировать. Три копейки дадут, он уж готов, дурачок, в пляс.

— Три копейки… — Паша взглянул в окно, на облезлую, прогнившую шестнадцатиэтажку с мотающимися женскими трусами на бельевой веревке.

3.

Голосок из трубки не обманул.

Через три дня курьер в салатовой куртке привез изысканный, пахнущий мощью великой державы, желтый пакет.

Кроме договора там лежало уведомление о том, что на счет Павла Магометова переведен аванс, в $ 20.000.

Надо тебе перебираться поближе к центру, — зевнул Змий.— На Трубной есть чудесная новостройка. Особняк. Вечерами будем гулять по Цветному бульвару.

— Давай! — вытянул губы трубочкой Паша.

— Слушаю и повинуюсь! — Змий звонко щелкнул языком, глянул в форточный небесный проем: — Позвони по номеру 289-31-15. Это агент по недвижимости.

— Теперь можно не скупиться! — потер Паша руки.

Змий усмехнулся.

Спустя месяц Паша со Змием жили в роскошном особняке на Трубной. Косые дубовые потолки. Огромные окна стеклопакетов. Персидские ковры. Резная мебель в византийском стиле.

Вечерами Паша со Змием под ручку прогуливались по Цветному. Стояла упоительно душистая весна. На каждом углу торговали яично-желтой, веселой мимозой. Высокие, стройные ножки женщин призывно щелкали каблучками.

— Может, сегодня не будешь спать в бутылке? — толкнул Змия локтем в бок заматеревший писатель. — Гляди, какой воздух! А небо! А барышни! Бог мой!

— Я существо стерильное, — опусти очи Змий, на седой реснице повисла слеза. — Ничего мне не нужно.

— Не печалься, старина, все наладится, — переполненный своим счастьем, Паша по-сыновьи обнял Змия за талию.

4.

В середине апреля, возле Церетельевского фонтана с клоунами, Павел подцепил цыпоньку. Зою! Акробатку из цирка, недавнюю школьницу.

— Может, еще пошукаешь? — посоветовал Змий.

— Ни-ни! Такое счастье не выпадает дважды!

Зоя обрадовала великим множеством, смежных с акробатическими, сексуальных поз.

Пришло еще $ 20.000 гонорара.

А потом с курьером в красной шапке явилась и сама книга. Точнее, трехтомник! Маленькие и толстые книжечки в глянцевой обложке.

Странно было читать себя по-английски. Тем более, британское наречие Паша знал через пень колода.

А потом, словно, прорвало. Накатили русские издания.

Заметили, подлецы, наконец-то!

Его печатали в «Космополитене» и «Мурзилке», озвучивали по «Маяку» и по «Динамит-FM». По опусам Магометова стал сниматься грандиозный, трехсотсерийный сериал на СТС, с привлечением капиталов самого Стивена Спилберга. Киноагенты уговаривали Шварценеггера сняться в заглавной роли. Но великий Арни пока раздумывал. Староват он уже для таких игрищ.

Нет, какова Фортуна?! То орешь, не доорешься. А то ведь сама нахрапом лезет в окно.

5.

Деньги в Пашины карманы текли со всех сторон.

Длинноногую Зою заменили Клавы, Вероники, Лилии, Алсу…

Многих девичьих имен Паша уж и не помнил.

Все хорошо, только абсолютно не писалась. Ну, ничего! Ни строчки!

— Тут я бессилен, — разводил руками Зеленый Змий. — Эта благодать помимо меня, божья.

Впервые Паша обиделся на Змия.

Зажимает старик… Захотел бы, быть Паше Чеховым и Стивеном, скажем, Кингом.

Несколько дней Павел ходил надутой букой, не проронил ни слова.

— Зря ты так, Пашенька, — со страданием в голосе воскликнул Змий. — Зачем тебе талант? Он тебя угробит!

— А и угробил бы… Ты его дай!

И в одно утро Паша вдруг стал писать, писать как проклятущий. Фразы выходили тугими и эластичными. Мотивировка героев удивляла точностью и лаконизмом. Сюжет своей лихостью мог соперничать с самым крутым голливудским блокбастером.

О Змие Павел забыл, а тот не вылезал из бутылки уж пару дней.

Потом глянул в сосуд, а там вместо таинственного лазурного облачка, простая жидкость. Нюхнул — водка. Воняет так, носоглотку дерет.

Нет Змия, и не надо! Паша и без него свою судьбу на «ять» сделает.

Магометов покрутил бутылку и выпил из горла до дна.

Вместе с теплой волной опьянения, внезапно хлынули слезы.

Никогда он больше не увидит роскошных зеленых шаровар Змия, его золотом шитой тужурки. Не услышит его родной, чуть с хрипотцой, голос.

Высосав эту бутылку, Павел потерял кровного друга. И ради чего? Ради этих чертовых буковок, ловких и лукавых словечек? Ради этого бабла? Будь оно проклято!

Павел открыл стеклопакет окна своего особняка на Трубной, по-волчьи завыл на такую полную и такую кромешно одинокую луну.

Капсула 22. Телефонная диктатура

1.

Утром телефон Павла Огородникова взорвался набатом.

— Значит, ровно в семнадцать, нуль-нуль, — строго произнесла трубка.

— Что в семнадцать? Кто вы?

— Не дури! Тротил возьми класса «люкс». Проверь взрыватели. От торгового центра «Березка» не должно остаться камня на камне.

— Да кто вы, черт побери?!

Трубка ответила гудками.

«Экая гадость! — Паша в сердцах выругался. — Еще и это!»

Только вчера Павел был коммерческим директором телеканала. Сегодня первый день безработный. Поссорился с главным, тот указал на дверь. Перспективы туманны. А тут еще телефон с идиотским тротилом.

Паша выбрел на кухню. Глотнул черный кофе. Сжевал бутерброд с семужкой. Теперь уже мобильник зашелся в полифонической симфонии Моцарта №40.

— Кто?

— Конь в пальто! Виссарион, конечно. Монах-отшельник.

— Издеваетесь? Вася, ты?!

— Помолчи, дубина! И внемли! Выходим завтра поутру. Не забудь саперную лопатку.

— Ага! Тротил, лопатка…

— Для кандидата в монахи ты, Павел, слишком суетен. Лопатками, если забыл, будем рыть землянки в обители Нового Афона.

И абонент пропал, сгинул.

Что еще за заговор Сионских мудрецов? И откуда религиозный отморозок знает его имя?

Паша вышел на балкон. Яростное июльское солнце заливало высотки напротив. Стая сизарей крутила кульбиты в лазури неба.

Надо искать работу!

Телефон в зале вновь затрезвонил.

— Ну? Говорите?

— Это Лили, — проворковала с глубокой интимностью трубка.

— Какая Лили?

— Твоя озорная девчонка по вызову.

— По какому номеру звоните?

— По твоему, сладенький! Я так тебя хочу! Уже вся влажная!

— Слушай, Лили! — заорал Паша. — Я тебя знать не знаю!

— Твой голос меня так заводит, — застонала труба. — Значит, сегодня на нашем заветном месте. У кинотеатра «Улан-Батор». Прямо у памятника Хо Ши Мину. В девять!

Павел шваркнул трубку.

Это точно заговор. Для дружеского розыгрыша слишком круто.

Павел с утра никогда не употреблял. А тут расходились нервы, трясутся руки. Плеснул коньяк в рюмку.

Вошел в зал, а там котяра Василий вылавливает из аквариума последнюю золотую рыбку.

Паша вышвырнул злодея на балкон, свалился в кресло, задумался тяжело, могуче.

2.

Жизнь у него дурацкая, поэтому и звонки лихие.

Жил бы как все, без выпендрежа, был бы и с работой, и с деньгами. Лишиться места коммерческого директора целого канала! Это же надо умудриться!

Телефонная трель прервала его раздумья.

— Сейчас с вами будет говорить экс-президент Украины, — веселым женским голоском произнесла трубка.

Паша уже не удивлялся. Молчал.

— Павел, родной, выручай, — малороссийским баском загудел телефон. — Возглавь мой предвыборный штаб. Хочу опять в президенты.

— Почему именно я?

— А кто? Только ты в состоянии жидов с москалями по стенке размазать. Выиграю — отплачу по-царски. Ты мою широкую натуру знаешь.

Телефон затрубил отбой.

Паша в смущении и тревоге выбежал на улицу.

В нагрудном кармане, прямо у сердца, затрезвонил мобильник.

Павел метнул его в урну.

Пару часов кружил по жарким московским улицам. Забежал в Андреевский храм. Поставил килограммовую свечку подле ласкового лика Царицы Небесной. Истово кланялся и молился.

Господи, избавь от телефонной напасти!

Спаси, сохрани и помилуй!

3.

Квартиру ему открыл монах в черной рясе. Раззявил волосатую пасть:

— Лопатку приготовил? Утром выходим!

Павел оттолкнул монаха, прошел на кухню. А там лицо кавказской национальности монтировало к динамитным шашкам будильник.

— Разозлил ты меня, Паша, — ощерился гость. — Я просил тебя достать тротил класса «люкс», а ты мне подсунул «экстра». Смотри, за «Березку» ответишь!

Напрочь потеряв дар удивляться, Паша проследовал в спальню. А там брюнетка с призывно торчащими грудями Шахерезадой развалилась на диване. Облизнула клубничные губы и развела ноги.

— Иди ко мне, мой медовый всадник, — с хрипотцой застонала она. — Отымей меня куда хочешь!

«А что я теряю?! — взорвался Паша. — Она жаждет ураганного секса? Она его получит!»

Павел сбросил майку, стоптал джинсы.

Это был не половой акт, а феерия. Павел был неутомим, как трехлетний самец орангутанга.

— Ну, как я тебя имею?! — сквозь зубы прорычал Павел.

— Еще! Еще! — извивалась Лили.

4.

Вот уже полгода, как Павел Огородников вновь коммерческий директор огромного телевизионного канала.

Явился к генпродюсеру с идеей ток-шоу, и Пашу взяли с распростертыми объятиями.

Шоу называется «Телефонная диктатура».

Человек желающий отгрести сотку косарей баксов, должен неукоснительно выполнять все приказания телефона. Какими бы чудовищными они ни были.

Именно такой диктат приводит зрительскую прослойку в жуткий экстаз. У передачи ошеломительный рейтинг.

Паша порозовел, подобрел.

Монаха-отшельника и бомбиста-террориста он выгнал из своей квартиры к чертовой бабушке. А вот с Лили продолжает жить. Зачем упускать девку?

По осени собирается в Киев, на выборы Президента. Надо помочь старичку, раз тот молитвенно просит.

Павел сам собирается сыграть в своем шоу. Просто в его годы приличествует сдержанность и осторожность, тонкий расчет и гениальное чувство логики.

5.

И Паша поучаствовал в своем шоу.

Выполняя телефонный приказ, он попытался разорвать пасть аллигатору в Московском зоопарке, и был дерзко сожран чудовищем.

Вся страна с восторгом наблюдала, как поганый крокодил кромсал Пашино тело.

Рейтинг передачи взлетел за облака.

Руководство канала собирается отлить Паше памятник из бронзы и поставить его где-нибудь в козырном месте.

Так что, почтим смерть героя минутой молчания.

Вечная ему память!..

Всё Пашино имущество отошло похотливой брюнетке Лили.

Выборы на Украине прошли без эксцессов. Пашин дружок не набрал и пяти процентов.

Кстати, следующая съемка «Телефонной диктатуры» в четверг, в 18.00.

Будете рядом с Останкино, заходите. Звоните.

Капсула 23. Медвежатник Букашкин

1.

Семен Семенович Букашкин, добрейшей души человек, служит скромным клерком в крохотной строительной фирме.

А там, глядя на него, просто не нарадуешься!

Букашкин — тих и застенчив, что церковная мышь.

Говорит еле слышным шепотом. Пьет жидкий чаек со стальными сушками. При мужчинах вежливо тупит взор. При дамах галантно краснеет.

Дома же Семен Семенович классифицирует луговые растения для гербария. Разбирает коллекцию подмосковных бабочек-полевок.

Его бы самого занести в коллекцию, как скромнейшую бабочку Московии.

Надо бы занести, ан нельзя…

По пятничным вечерам бухгалтер Букашкин превращается в форменную фурию.

Он единолично выпузыривает бутылку водки «Голубой топаз», закусывает тушеными в сметане индюшачьими сердечками и отправляется куролесить.

Для разгона идет к игровым автоматам «Вулкан удачи» и выигрывает парочку баксовых косарей.

А уж с живой наличностью господин Букашкин — царь и Бог.

Он закатывается в «Метрополь», хлещет элитную водку, заедает наижирнейшими бутербродами с паюсной икрой. Он кадрит самых блистательных куртизанок Златоглавой. Говорит им уморительные пошлости, похотливо хватает за срамные места.

Потом, когда «зелени» в обрез, он идет в ресторанчик поплоше. Горланит с цыганским хором яростные песни, танцует разнузданные пляски. На брудершафт лакает водку с окольцованным медведем Яшей.

Затем, когда денег почти не остается, Семен Семенович добирается на метро до площади трех вокзалов и снимает жутчайшую вокзальную шлюшку. Он притаскивает ее домой, кормит и поит, тем что осталось, а затем сексуально эксплуатирует на всю катушку.

Под утро выталкивает путану и заваливается спать.

Ближе к обеду лакает лекарство от триппера и сифилиса, и уютно усаживается к своему гербарию и коллекции бабочек-полевок.

Отоспавшись дома на чистейших, хрустящих от крахмала, простынях, гулена Букашкин вновь превращается в наитишайшего бухгалтера мизерной строительной фирмы.

И все бы хорошо, все бы так шло и шло, если бы Семен Семенович не вляпался в преуморительную историю.

Обстоятельства вынудили гражданина Букашкина зверский ограбить влиятельный московский банк.

А дело обстояло так…

2.

Прогуливаясь с цыганским табором мимо банка «Сталактит», он вдруг обморочно задумался о смысле жизни, и смысла оного не взыскал.

А тут еще цыганочка Тамара пристала:

— Семен Семенович, позолоти ручку! Позолоти, родненький!

Букашкин глянул на монументальную вывеску банка, на позолоченные ручки хрустальной двери, скомандовал матросским баском:

— За мной, робята!

Под предводительством оголтелого Букашкина табор ввалил в хранилище злата.

— Деньги на бочку! — взвизгнула цыганка Тамара и грозно чихнула.

На помощь отутюженным клеркам кинулся вооруженный до зубов охранник, но косолапый Яша в мановение ока переломил ему артритный хребет.

Добычи было довольно. Цыганки складывали русские и американские ассигнации в пестрые, озорные платки.

Домой, в субботу под утро, Букашкин явился кристально трезвым и без вокзальной гулёны.

Мешок с деньгами небрежно швырнул в кладовку.

Умылся, попил кофеек и задумался:

«Хребет охраннику переломил, допустим, не я. Но я же верховодил шайкой цыган с оголтелым медведем».

Сеня стремглав кинулся к успокоительному гербарию и коллекции бабочек-полевок и тут же брезгливо их отложил прочь.

3.

В понедельник на службе грабитель Букашкин был сам не свой.

Во-первых, денег куры не клюют. Зачем тянуть лямку бухгалтера?

Во-вторых, надоело изображать пришибленного тихоню.

Сеня зазвал в курилку сексапильную секретаршу Милу. Она округлила фарфоровые глазки. Никогда еще Букашкин не осмеливался с ней говорить тет-а-тет.

В курилке Сеня защелкнул дверь и произвел над Милой изысканные сексуальные манипуляции. Он был могуч, как изголодавшийся по напарнице, самец африканского орангутанга.

— Ты мой герой! — горячечным шепотом ворковала Люся.

Потом Сеня вошел в кабинет лысого кряжистого начальника и дал ему в лоб звонкий щелбан.

Босс, схватившись за сердце, сполз под дубовый стол.

Выйдя на улицу, Сеня вздохнул полной грудью.

Жизнь только начинается!

Весь мир перед ним. Длинноногие крали, виляющие задками. Вальяжные мерсы и лексусы, выбирай любой. Лазоревое, прекрасное небо, оно за него.

Сеня быстро шел, оптимистично размахивая руками.

А глаза у него меж тем глядели на российские и западные банки.

«Ну, что ж, — подумал Семен, — кто начал грабить банки, того не остановишь».

Он заиграл желваками и пошел на дело.

4.

«Черным Зорро» — прозвала пресса скромного бухгалтера.

Он грабил в день по три банка, а деньги раздавал нищим учителям, врачам и пенсионерам.

Банковский сектор России оголился, зато рядовое население вздохнуло полной грудью и расправило тщедушные плечи. Да что там плечи и грудь?! Даже подернулось легким жирком!

Пенсионеры, учителя, эскулапы и дети просто молились на неукротимого Семена Семеновича.

Самое забавное, что Сеня бросил выпивать и куролесить с цыганами, лобызаться с медведем Яшей.

Отработав «Черным Зорро» неделю, Сеня возвращался к своему милому луговому гербарию и очаровательной коллекции бабочек-полевок.

5.

Шли годы…

Семен Семенович частично завязал с ограблениями банков и стал ведущим экономистом в администрации президента РФ.

Банковский сектор воспрял, причем, без всякого ущерба для народонаселения, которое и так уж просто задыхалось от излишнего жира.

Букашкин разъезжает по стране, советует губернаторам и банкирам как поднять страну к блистательным высотам.

Между делом, он женился. Нарожал детей. По вечерам он садится у камина и рассказывает отпрыском о своей бурной молодости. Показывает фотографии сексапильной цыганочки Томы и хребтоломателя медведя Яши.

Детишки сглатывают слюну и с восхищением таращатся на прославленного тятю.

— А брать чужое — плохо! — резюмирует мудрый Семен Семенович.

Дети покорно кивают головами и гуськом отправляются спать.

И сон их тих и светел. Янтарная луна улыбается в окно.

Если луна полная, Сеня одевается в костюм «Черного Зорро», натягивает маску фигляра и отправляется грабить ближайший банк.

Банк какой-нибудь мелкий. Для отрады души. Не более…

После отчаянного налета даже полная луна не мешает спать.

И спит Семен Семенович Букашкин до самого утра тихо и светло, как и его дитятки.

Капсула 24. Коммунальные грёзы

1.

Квартира поражала своим размахом. Семь комнат распашонкой от широченного, как проспект, коридора. И в каждой — по хозяину.

В первой комнате жила девушка Лиза, жгучая красавица, весьма похотливая особа. На мужиках погорела, аборты, то да сё. Теперь она мечтала о тихом семнадцатилетнем мальчике. В уюте обжитой коммуналки его можно было бы не спеша обучить тонкому искусству любви.

А за стенкой, комнате номер два, обитал тихий, наичистейший мальчик Алеша. В 17 лет еще не отведал женской ласки. Грезил о страстной фемине, скрупулезной преподавательнице науки страсти нежной. Но педагога, увы, не было, и Алеша с утра до вечера, а иногда и ночами, изнурял себя унылой и безысходной привычкой.

В комнате №3 обретался ловкий карточный шулер Жорж. Каждый вечер, как на службу, он отправлялся в казино, а под утро возвращался с целлофановым мешком ассигнаций. При всем том, Жорж имитировал отчаянную бедность (ржавое корыто, раздолбанный велосипед «Святая Русь» на стене). Он не хотел нарываться на нож или пулю сребролюбца бандита.

Бабок у Жоржа было так много, что он стал крошить их на мелкие части и клеить из крошева сюрреалистические аппликации. Слона трубящего в саксофон, барашков отплясывающих твист, енота совершающего харакири.

Жорж ненавидел радужные ассигнации. Он предавался мечтам открыть душу умному человеку, поделиться с ним опостылевшими купюрами.

В комнате №4 обитал умный человек, даровитый делец, Вячеслав Скамейкин. Ему необходимо было всего $5000, чтобы закрутить феерически прибыльное дело. Пять зеленых косарей и мировой рынок просто рухнул бы Славке под ноги.

В комнате №5 ютилась девушка Вероника. Она всем сердцем поверила в Бога и решила уйти в монастырскую обитель. Как это сделать? Кто даст совет? Стеснительная Вероника опасалась кому-нибудь докучать.

А в комнате №6 жил отставной батюшка, Виктор Семин. В свое время он был знаменит, к нему стекались истовые богомольцы со всей России. Увы, в полнолунную ночь, накануне Рождества, отец Виктор, возгордился, разуверился в Создателе, скинул рясу и сбежал, куда глаза глядят. Теперь он трудился слесарем в приюте бродячих котов «Надежда».

День и ночь Виктор Семин упивался мечтой о чистой и светлой душе, которая вернула бы ему веру в Бога.

Веронику, свою соседку, экс-отец почитал за малолетнюю дурочку, здоровался с ней неохотно.

2.

И вот происходят такие метаморфозы. Так сказать, несусветные казусы.

Шулер Жорж сближается с похотливой Лизанькой. У них дикий, разнузданный секс.

Хотя Жорж и не обладает чистой душой, Лиза вполне счастлива. Шулер просто осыпает ее ассигнациями и дарит роскошные аппликации из крошева денег.

Разуверившийся поп Виктор Семин сходится на короткой ноге с предпринимателем Вячеславом Скамейкиным. Он убедительно рассказывает ему о тщете жизни, о неизбежной смерти и тотальном отсутствии Бога.

Скамейкин упивается целебным ядом злобного атеизма.

Невинный мальчик Алеша влюбляется без памяти в мечтательницу монашку Веронику. Девушка шарахается от него, а потом кидается с головой ему в объятия. Секс потрясающий! Молодые выдумывают тысячи радикальных кульбитов. Вероника оставляет грезы о монастыре. С лица Алеши сходят прыщи, он глядит орлом.

В коммунальной квартире воцаряется тишь и благодать, да тут в пустующую комнату №7 вселяется хрипатый бард, любимец андеграунда, Владимир Низкий.

Владимир по вечерам принимает за воротник два пузыря водки и поет о сокровенном. О любви и чести, предательстве и вере, о несбывшихся мечтах и отчаянном блуде.

Все обитатели коммуналки на огромной кухне внимательно слушают барда. Кто-то плачет, кто-то скрипит зубами, кто-то даже истерично хохочет.

Каждый вспоминает о своей потаенной сути.

Отставной поп, Виктор Семин, стремглав бежит исповедоваться в храм Нечаянная Радость. Вскоре он уезжает в глухой скит, вкушать малокалорийных акрид и удодов.

Чистая душа Вероника, слегка разрумяненная в сексуальных баталиях, сопровождает Семина. Вероника станет молчальницей.

Шулер Жорж перестает плутовать, все свои деньги отсылает в российский бюджет, а аппликации из денежного крошева завещает Государственному Эрмитажу.

Предприниматель Вячеслав Скамейкин вспоминает о своей торговой жилке, удачно берет кредит в банке и начинает выращивать в подмосковном пруду устриц, несущих полновесный жемчуг.

Возмужавший мальчик Алеша идет на службу в сутенеры на Кузнецком Мосту. Сводит натуралов, садистов-мазохистов, ну и прочую оголтелую публику.

Похотливая Лизанька беременеет от Жоржа очаровательным малышом, навсегда забывает о гибельном разврате. Пишет изысканные стихи и размещает их на популярных сайтах. Это размещение, кстати, недурно оплачивается. Скопив денежки, она уезжает с своим бэбиком в Париж, тамошняя литературная тусовка объявила ее реинкарнацией самой Анны Ахматовой.

Квартира пустеет…

Бард Владимир Низкий переписывает осиротевшую коммуналку на себя.

3.

Прошло три месяца.

Неслыханная до того популярность барда Владимира Низкого внезапно сходит на нет. Вова остается без средств и срочно сдает комнаты.

Комнату №1 он сдает литературному критику Артемию Вознесенскому, грезящему открыть современного гения.

В комнате №2 поселяется семнадцатилетний мальчик Василий Ломов. Вася сочинил дюжину гениальных рассказов, он не ведает, кому их показать.

В комнате №3 размещается прорицатель, маг, эдакий Нострадамус XXI века, Сидор Копейкин. Он видит будущее каждого человека до гробовой доски, а будущее России на пять веков вперед. Но нет, увы, пророка в своем отечестве. Библия не врёт.

В комнате №4 стал обитать разорившийся олигарх Михаил Уткин. Его империя автомобильных масел рухнула в одночасье. Как такое произошло? Неужели нельзя было предсказать? Он заплатил бы тысячу зеленых косарей прорицателю. Да где такого найдешь?!

В горнице №5 предается грёзам о наследстве девушка Зоя Синицына. Он красива, умна и бедна как церковная мышь. Ах, если бы кто-нибудь из родственников завещал бы ей свои денежки! Зоя удивила бы весь мир своей красотой.

В комнате №6 доживает свой последние дни подпольный миллионер Григорий Ухо. Наркобарон и торговец оружием. Он отошел от дел, сделал пластическую операцию, деньги хранит в Швейцарском банке. Их у него много. Очень. Кому завещать их? Из родственников у него только двоюродная племянница Зоечка Синицына. Блин, где ее сыщешь?

ЭПИЛОГ

Воскресший за деньги от уплаты аренды жилья бард Владимир Низкий вновь начинает распевать свои искрометные песни. Опять входит в моду и собирает стадионы. По вечерам, на кухне, он соловьем заливается для постояльцев.

Мороз по коже от таких беспощадных песен.

Зоечка Синицына обнимает своего инкогнито дядю Григория Ухо и рыдает навзрыд.

Гений Василий Ломов бормочет гениальную прозу.

Критик Артемий Вознесенский, воздев брови, внимательно прислушивается к шепоту.

Экс-олигарх Михаил Уткин проникновенно икает, а прорицатель Сидор Копейкин, приобняв недавнего воротилу, втайне рассчитывает его будущее. Оно прекрасно! Быть Уткину премьер-министром России. Не меньше.

По завершении вечера постояльцы пьют чай со сладкими ванильными сушками.

Володя же Низкий трогает серебряную струну своей гитары. Она издает проникновенный таинственный звук.

Капсула 25. Пучина виртуального секса

1.

Сеня Жаркий, ведущий журналист глянцевого журнала «Стильная жизнь», был рьяным поборником чистоты нравов. После экономической вакханалии мораль в России стала опять ходким товаром. Заслышав властный призыв времени, Семен взнуздал себя. Сеня вел бой с открытым забралом. Громил гомиков и лесбиянок, глумился над бисексуалами, тонко подкалывал садомазохистов. Убеждал мужей жить только с женами. Дам предостерегал от измен. Советовал рожать как можно больше.

А дома, приняв контрастный душ Шарко, плотно поужинав мясцом с пивом, врубал комп и нырял в пучину виртуального секса.

«Я должен знать эту нечисть!» — восклицал Сеня.

Для затравки рассматривал девичьи груди, попки и пипки. Затем, раскалясь, разглядывал откровенные совокупления. А на десерт у него были транссексуалы и садомазохисты.

Не выдержав такого накала, Семен яростно мастурбировал, еще раз принимал контрастный душ и заваливался, как подкошенный, спать.

Утром, вспоминая в редакции компьютерные переживания, он строчил блистательные статьи и получал баксовый гонорар.

2.

Так Сеня прожил два славных года. Прибарахлился, купил навороченный комп с огромным монитором, беспроводную мышку, коврик для мышки с золотыми подсолнухами.

И всё бы ничего, пиши да работай, но Семен устал от бессмысленной мастурбации, от экранных оргий ублюдочных извращенцев, от своих кристально возвышенных статей.

Сеня воспылал по страстной любви.

Где отыщешь такую в свои 43 года?

На выручку пришла паутина.

В сайтах знакомств Сеня развесил стенания о сиротливой холостой жизни, поместил выигрышные фотографии, а он был хорош собой, рыж, плечист, мимоходом упомянул о литературных премиях, коих наполучал вдосталь.

Клюнуло на третий день. Софочка, 22 года, брюнетка с синими глазами и жарким ртом.

Договорились встретиться на Страстном бульваре, у памятника Пушкина.

3.

Софа оказалась на диво страхолюдной. Ножки тонкие и кривоватые. Грудей почти нет. В бирюзовых, подкрашенных глазах, застыл испуг.

Ничего для начала и такая сгодится.

Гуляли по Страстному, пересекли Тверскую, спустились к Патриаршим прудам.

Там, на скамеечке под молодо зеленеющей липой, Сеня кинулся целовать Софию.

Он не ошибся!

Такого феноменально пылкого существа он еще не встречал. Сонечка просто змеей извивалась в его руках. А когда он погладил ее лоно, судорога оргазма сотрясла деваху.

— Пойдем куда-нибудь, — с помутневшим взором попросила Соня. — В подъезд, что ли…

Они прошли арку, там нырнули в огромный подъезд, там Сонечка принялась ласкать его естество ртом.

— Поехали к тебе, — сказала София. — Хочу тебя по-настоящему.

4.

Соня совершенно перевернула его унылую жизнь.

Если раньше он сексуально резвился только у компа, то теперь он заметил реальных фемин.

И они ему понравились.

Семен стал завсегдатаем чатов знакомств, там он договаривался о встречах на вечер.

Какие фифы только не перебывали у него в гостях! Зоя, Ирочка, Мила, Лара, Таня, Алсу, Наташка, Лёся…

Наконец-то, в 43 года, Сеня почувствовал себя мачо.

И со страшненькой Софи он не завязывал. Она его заводила с полуоборота.

Иногда, хохмы ради, прикалывались. Сонечка пряталась в шкафу и наблюдала сквозь щелочку за Сениными оргиями. Потом обстоятельно комментировала его подвиги.

А свои высокоморальные статьи для глянца Сеня стал писать еще лучше. Появился живой материал. Не надо напрягать воображение.

Клеймя совокупляющихся людей, Семён Жаркий представлял свою Сонечку, Наталку, Алсу, Марию, Лёсю…

Однажды к Сене в кабинет зашел сам главред, Петр Лисицын.

— Странные ты опусы пишешь, — смущенно заметил он.

— Дурно пишу?

— Замечательно! Только после них хочется не в монахи идти, а в публичный дом. Кстати, ты не подсобишь на Тверской снять путанку?

5.

И Сеня стал теперь гулять во всю Ивановскую со своим главредом, Петром Лисицыным. С барского плеча сбросил ему всю клиентуру. С Софочкой они спали на пару, девушке это нравилось.

— Слушай, братан, — после одного крутого загула заметил Лисицын, — тебе не кажется, что наш глянец морально устарел? Нравственность и прочая лабуда выходят из моды. Что, если нам загнуть поганку?

— То есть?

— Зафигачить эротичную бодягу!

— Что ж… Я готов.

Новый журнал «Пупок Ариадны» стал пользоваться небывалым спросом. По тиражу он обошел «Московский комсомолец».

Теперь Сеня призывал к разврату, к самому разнузданному и бесчеловечному.

Москва вздрогнула. Деторождаемость удвоилась.

Да вот закавыка… Став творцом порностатей, Сеня начисто утратил влечение к женщине. Даже фантастически знойная Софочка не могла его завести.

Кинулся Семен по эскулапам, потом к колдунам и ведуньям. Ничего! Напротив, женское естество стало вызывать у него отвращение. Какая гадость эти груди, попа, пипка! Тьфу… Пасть сатаны!

Надо было спасаться.

Сеня Жаркий перешел рядовым журналистом в подростковый журнальчик «Барби». Стал сочинять, как подружиться с мальчиком, как правильно целоваться, как выводить веснушки.

Статьи выходили серыми, почти незаметными. Платили копейки. О вискаре с черной икрой пришлось позабыть. Ну и что?! Главное — он воскрес!

Представляете, у него ночью случилась поллюция.

Он стал вновь жадно глазеть на полураздетых фемин.

Дрожа от возбуждения, звякнул Софе.

О, такого секса сносит крышу!

— Знаешь, я хочу родить от тебя дочурку, — прошептала ему разнеженная София.— Ты — мой, только мой! Никому не отдам.

Семен приосанился.

Капсула 26. Чёртова дюжина долларов

1.

Флотилия по отлову каспийской кильки терпела фиаско. И это у него, у ловкого бизнесмена Феликса Чмо! Ткнулся Феликс к друзьям, а те от него, как от чумного барака. Мол, если Фортуна повернулась к тебе мясистым задом, то сам любуйся её сокровенностью. А деньги, меж тем, таяли, как майский снежок на Красной площади.

Тогда господин Чмо прибегнул к крайнему средству. Отправился к колдунье Фекле Медунице. Старуху в унисон славословила вся желтая пресса.

— Сглаз на тебе, — зыркнула злыми глазками бабушка. — Помочь могу. За десятину всех твоих прибылей.

— Прибыли? Какие прибыли? Вашими бы устами...

Фекла сунула смуглую, словно обугленную, руку за пазуху и достала завязанный носовой платок. Бережно раскрутила узел. В платке оказались доллары.

— Раз, два, три... тринадцать, — старуха пересчитала наличность.

— Что такое? — опешил Феликс.

— Чертова дюжина долларов, — мрачно произнесла ведунья. — Возьми, но в оборот не пускай. Носи в нагрудном кармане. Рядком с сердцем.

Феликс криво улыбнулся. А дома достал жалкие бумажки. Пощупал, поглядел на свет. Настоящие. С водяными знаками.

За его спиной кто-то деликатно кашлянул. Феликс оглянулся и замер. На подоконнике сидел чертик, словно из детских сказок, только в котелке трубочиста и бабочке с бриллиантовыми блестками.

— Вы кто же будете? — прошептал Чмо.

— Позвольте отрекомендоваться, — шерстяной господин соскочил с мраморного подоконника и сердечно стиснул Феликсу руку. — Григорий. Черт. Хранитель чертовой дюжины долларов.

«Кажется, так начинается белочка! — обожгло мозг Феликса. И тут же спохватился: — Какая, к лешему, белая горячка? Я же принципиально не пью. По утрам пудовые гири тягаю».

Черт озорно засмеялся, оскалив безупречно белые зубы:

— Вы, видимо, в меня не верите. И напрасно. Пока доллары с вами, и я рядом. Просите. Многое могу исполнить.

Как знать… Чудеса иногда случаются.

Феликс нахмурился:

— Ну, это… Конкурента моего на Каспии, Гаврилу Дубова, слегка пощипать. Он ведь меня разорил, зараза.

— Только пощипать?

— Да будь моя воля, я бы его в порошок стер.

— Будет исполнено, — блаженно потянулся черт Григорий.

2.

Наутро все инфоагентства России передали о небывалом тайфуне, пронесшемся над каспийскими водами. Разрушения были дикие, причем — мистические.

Гибельно пострадала только флотилия короля каспийских килек Гаврилы Дубова. Флот же экс-короля Феликса Чмо отделался порванными снастями, лишь ржавая баржа «Кровавая Мэри» решительно пошла ко дну.

При отсутствии живых конкурентов дела господина Чмо пошли с диковинным блеском. За неделю он залатал прорехи и двинул в гору. Черта Григория, попросту Гришу, он пару раз вызывал, но сразу же отпускал в отгулы. Дела и без него тики-так.

Спустя пару месяцев Феликсу стало грезиться нечто другое, помимо денег. Задумал парняга жениться. Вызвал черта.

— 90–60–90? — облизнулся острым языком Гриша.

— Не без этого.

— Русая?

— Хотелось бы.

— Умная?

— Зачем? Как ураган только пусть будет в постели

— Делов-то, — поскреб под мышкой Гриша.

И появилась Катенька. Миленькая. С вихлявым задом. Глаз не оторвать.

На свадьбе Феликса гудела вся Москва и весь Каспий. Секс с Катюшей подобен тайфуну. Бизнес в гору. Пульс и давление в норме. Чего еще пожелать человеку? Живи и радуйся на зависть раздавленным конкурентам.

3.

Ограбили его на яхте. Причем как-то странно грабили. Взяли исключительно черный костюм от Диора, а в нем чертова дюжина долларов.

Впопыхах Феликс махнул рукой, обойдусь, мол. Да и черт Григорий слегка поднадоел. Приставал с вопросами о человеческой жизни. Без него спокойнее.

Первая беда пришла от жены Катеньки. Поднялся как-то Феликс на капитанский мостик, решил полюбоваться Млечным Путем, а там его красавица, откинув полы персидского халата, отдается рыжему придурку, боцману Василичу.

Феликс прогнал супругу вместе с боцманом. А утром его ждала повестка в суд. Разоренный тайфуном его извечный конкурент Гаврила Дубов, нашел какую-то зацепку и подал на Феликса крючкотворам.

Господин Чмо нанял самых лучших, самых дорогих адвокатов и проиграл вчистую. Постановление сделало его почти бомжем.

Кинулся Феликс к ведунье Фекле Медунице, а та лишь зловеще зыркнула на него лаковыми пуговицами глаз:

— Не уберег, дурак! Такое счастье дала!

Ну, нет… Сдаваться Феликс не привык. Он взял под дикие проценты кредит в банке, нанял отморозков с калашами, попросил их отыскать черный костюм от Диора, с чертовой дюжиной долларов.

4.

Тринадцать заговорённых долларов отыскались в сейфе Гаврилы Дубова. Лежали они в розовой бумажке с оттиснутыми ландышами. Два по пять и три по одному баксу. У Феликса все номера были записаны. Сверил, все сходится.

Сразу нарисовался чёрт Григорий, фамильярно оскалился:

— А я уж по тебе заскучал, хозяин. Гаврила Дубов, сукин кот, ни разу меня не вызвал. Я тут все о женитьбе подумываю. Какую, посоветуешь, мне подобрать чертовку?

— Да подожди ты со своей свадьбой, — взвился Феликс Чмо. — Я тут ходил над пропастью.

— Чего надо? — Гриша ловко сморкнулся левой ноздрей. — Не тяни. Я дико застоялся. Сущность у меня на удивление инфернальная.

Через месяц всё пришло в норму. Посыпая голову пеплом, вернулась красавица Катя. Не надо такую! Мещанский же суд Москвы пересмотрел дело о килечных королях. Нашли в нем вопиющие ошибки. Гаврила Дубов для острастки на следствии был избит и посажен на год в Матросскую Тишину.

Справедливость, она всегда, торжествует!

Черт Григорий присмотрел себе супругу. Ничего бабешка. Ламинированная, опять же с грудями. С юмором.

А чертову дюжину долларов Феликс зашил в нагрудный карман байковой рубашки, рядом с сердцем. И никогда ее не снимает. Даже в ванной. Поэтому и фантастически счастлив.

Капсула 27. Испанский сапожок для любимой супруги

1.

Борису Свинаренко, дежурному полицейскому у станции метро Свиблово, нравилось зверски избивать подозреваемых в терроризме. И он избивал не просто так, а с высоким смыслом. Дело в том, что Боря ревновал свою белобрысенькую жену Машу к каждому встречному поперечному. Нужно же куда-то излить свою ярость?

В последнее дежурство Боренька увлекся и размозжил себе костяшки пальцев. Но самое поразительное, вспоминая разбитое до кровавой каши лицо чурека, почувствовал пронзительную головную боль и не смог заснуть всю ночь.

Маша, пожалев мужа, посоветовала обратиться к известному психотерапевту и белому магу, Петру Карякину.

— Водочкой балуетесь? — сощурилось светило.

— Ни-ни, — сглотнул слюну Борис. — Только молоко и фруктовые соки.

— Гомосексуалист?

— Кто?

— Вы? В глаза! Смотрите в глаза!

Борис побагровел и перекатил желваки.

— Верю, — расслабился психотерапевт. — Ложитесь на кушетку. Сейчас мы заглянем в прошлые жизни.

2.

Сознание Бориса померкло, а когда он очнулся, то был уже не бравым сержантом у метро Свиблово, а доном Мигелем из Барселоны, в смутные времена инквизиции.

И все было хорошо у дона Мигеля в эти смутные времена, скобяной товар не залеживался, только он стал подозревать свою жену, Марию, в подлой измене.

Да и как тут не подозревать?! Чуть он из дома, она тоже куда-то спешит. Да и в постели у Марии появились новые повадки. Стала царапаться, повизгивать, покусывать плечо.

Откуда сие? Любовник! Конечно, любовник!

Однако как дон Мигель не выслеживал супругу, прямых улик не было.

С отчаяния стал грезить о пытках, которым подвергнет развратников. Да как он ни распалял воображение, все казалось малым.

И тогда, чтобы успокоиться, стал конструировать орудия пыток. А потом, засучив рукава, принялся за материализацию идей. А руки у Мигеля были на славу, золотые руки.

Он смастерил игольчатые ловушки и терновые пояса смирения. Жуткие испанские сапоги и смертоносную дыбу. Стул ведьмы и позорную маску блудницы. Сшил колючие покаянные рубахи, в которые он облачит, признавшую свою вину парочку.

За полгода он создал целый арсенал пыточных средств. Оставалось только с поличным поймать срамников.

И он их поймал. О, лучше бы Мигель этого не делал! Застукал их прямо на брачном ложе. В любовнике Марии он узнал самого Великого Инквизитора, дона Педро.

В смущении он ретировался, но дон Педро догнал его, по-братски обнял и попросил простить младую жену. У юных бабенок ветер в голове. Это понимать надо.

Разговорились. Дон Мигель поведал Великому инквизитору о своем тайном увлечении и показал пыточные средства.

Восхищению дона Педро не было границ. Именно такие орудия ему были нужны, дабы приструнить распоясавшихся еретиков.

Великий Инквизитор достал из-за пазухи тяжкий мешочек с золотыми дукатами. На корню закупил все механизмы. А дона Мигеля слезно попросил стать главным пыточным конструктором великой Испании, переживавшей, как уже было замечено, смутные времена инквизиции.

Дон Мигель радостно согласился.

С Марией дон Мигель жил долго и счастливо. Умерли в один день. Растерзанные еретиками.

3.

Из средневековой Испании сержант Борис Свинаренко вынырнул на кушетке психотерапевта и белого мага Петра Карякина.

— Ну, что, сокол мой? — ласково спросил его Петр Петрович.

— Бред какой-то…

— Этот бред и есть ваша правда. Идите и делайте выводы.

Борис, понурившись, побрел домой.

Сделать выводы… Легко говорить…

Но он их сделал.

Ушел из полиции, паранойя поиска террористов оставила его начисто.

Он перестал ревновать свою жену Машеньку и внутренне стал склоняться к идеалам шведской семьи.

И последнее, Борис устроился скоростным курьером в партию антиглобалистов. Стал разводить глубей. И сизари теперь у него на зависть знатокам. Голландской и испанской породы. Часть своего крылатого братства Борис продает, надо же жену порадовать шмотками, а часть, и значительную, дарит всякому, кто придерживается антиглобалистских и, вообще, добрых взглядов.

Времена инквизиции Борис теперь ненавидит. Он лично написал ультимативное письмо Римскому Папе, с требованием более решительно осудить религиозных изуверов-садистов.

По слухам, пресс-служба главного католика планеты готовит дружеский ответ бывшему сержанту.

Вот какие метаморфозы случаются с рядовыми ментами, если они не побоятся заглянуть в смутные времена и пережить прошлую жизнь.

Капсула 28. «777»

1.

Вадим Селезнев, музыкальный редактор ТВ, решил как-то тряхнуть стариной, вспомнить бурную молодость. Он выпил целую бутылку портвейна «777».

А выпив, почувствовал, как у него открылся третий глаз. И такой сногсшибательный глаз, что не только все в душе соседа читает, но и через стенку видит.

Сразу этого Вадик, конечно, не ощутил в полной мере. Только ночью заснуть не мог. Обыкновенные свои, привычные два глаза, закрывает, а третий, ну, ни в какую. Стену буравит, картины пьяной оргии у соседей транслирует.

Совсем Вадик извелся. На ватных ногах приплелся на родной ящик. Вдруг слышит, а точнее, видит слова дикие, ни с чем не сообразные.

— А Вадюха перебрал… Глядь, как гребет по паркету.

— Я еще этому охламону отдаться хотела…

— А он мне сто баксов должен. Не отдаст, подлец…

Вадика окатил хладный пот. Во все глаза таращился по сторонам. Водитель Петухов ковырял спичкой в зубах. Администратор Полечка красила тонкие губки. Директор Синебрюхов чесал шею.

Третий глаз! Он, собака!

Именно тогда Селезнев понял, что проклюнувшаяся зенка читает потаенные слова, буравит душу.

— А вот хамить не надо! — рявкнул Вадик на Полину.

Та обронила помаду на пол:

— Вы что, Вадим Петрович? Не выспались?

— Спать я с тобой и не собирался! — Вадик подпрыгивающей походкой двинул к своему кабинету.

До вечера он во всех тонкостях узнал, как его «любят» сослуживцы, как его готовится «повысить» начальство.

— Вот, значит, как вы ко мне?! — в горячечном экстазе шептал Вадик.

Опять прикупил портвейн «777», с надеждой закрыть язвящее душу око. Вылакал, а оно отверзлось пуще прежнего. Видит не только то, что творится в соседней квартире, а в дальнем, торцом стоящем, доме. Вон в той угловой квартире теща на шелбаны играет с зятем в шашки. Картина до приторности умилительная.

Смотался Ваня в магазин еще за тремя семерками. Еще и еще! Пьяный вдребодан, с разверстым до пугающих размеров третьим глазом, опрокинулся в постель, обливаясь горючими слезами.

2.

Вадик стал вдруг прозорливым на своем поприще. В телевизионные его обязанности входило определять какая музыка ворованная, какая нет и ставить барьер творческим лихоимцам. И вот приходят к нему композиторы, а он слышит:

— Занятно, заметил ли он, как я у Моцарта солидный кусман стырил?

— Я у Шумана?

— А я у Баха!

— У Шнитке… Нет, что я балбес говорю, у Шостаковича!

— А меня выручают музобрезки из триллеров Спилберга. Десять лет ими кормлюсь. Норковую шубу жене построил. Себе — «Альфа-Ромео».

Ошарашено, в полуобмороке, Вадим Петрович Селезнев обводил взглядом одного креативщика за другим.

Неужели его столько лет водили за нос? И где он находится? В вертепе разбойников?

На первых парах Вадик решил все лихоимцам спустить. А потом не выдержал, кинулся в бой. Одного прищучил, другого вывел на чистую воду, третьего припер к стене.

Скандал грянул неслыханный. Как воронье на падаль, слетелись газетчики. Вадик всех удивил отчаянной смелостью.

Вадима заметили на самом верху. Назначили министром культуры. А Селезнев, когда оказался в министерском кресле, вовсе ошалел от видений глаза.

Какая тут культура? Что вы?! Вокруг одни насильники, клятвопреступники и агенты западных спецслужб.

Вадим пришел в смущение, а потом струхнул, потянулся к портвешку с тремя семерками. Ан сколько оного не употреблял, третий глаз не закрывался и язвил окружающую действительность просто с дьявольской силой.

3.

Тогда Вадим Петрович отправился к новомодному психиатру и по совместительству колдуну, Митрофану Коркину. Попросил его в острожных выражениях закрыть третий глаз.

Митрофан поболтал перед его очами золотой луковичкой часов, обкурил его дымом африканского папоротника и прошептал ужасающие заклятья.

Заплатив кругленькую сумму, Вадик покинул чертоги кудесника с полной уверенностью в ослеплении зенки.

Куда там! Вездесущее око стало зрячим даже на каком-то молекулярном уровне.

Вот, скажем, на Вадика прет пешеход, румянец во всю щеку, а Селезнев уж видит, что у бедолаги рожистое воспаление ноги, а на подходе рак легких.

А вон мамзель с улыбочкой на вишневых устах катит, и не подозревает дуреха, что через пару месяцев ее ожидает тотальное облысение.

Или собачка на трех ногах скачет, ноздрями жадно ловит сладостный сучий запах. Скоро помрет собачка…

Да что же это делается, милые граждане? Выходит с третьим глазом на Руси вовсе не жить?!

После горьких, мучительных размышлений, Вадик сложил с себя министерские полномочия и записался в буддийском храме на прием к тибетскому ламе.

4.

— Ты — избранный, — огорошил его прямо с порога лама, зябко кутаясь в оранжевое покрывало. — И я не достоин ноги твои обмыть.

— Так что же мне делать? — белугой взвыл избранный.

— Как что? Жить на горных отрогах Тибета, в монастыре. Выращивать себе достойную смену.

— Да какой я к лешему избранный? Родился еще при советской власти. Вместе со всеми месил московскую грязь.

На это лама лишь улыбнулся двусмысленной улыбкой Будды.

Что ж, жребий брошен! Вадик оформил заграничный паспорт, заказал авиабилет к ближайшему тибетскому монастырю, попрощался с сослуживцами и уведомил о скором отлете огненно-рыжую любовницу Анжелику.

Перед вылетом Вадик зашел в ГУМ, прикупил себе оранжевой материи, лично выкроил монашеское покрывало.

Примерил, крутнулся на пятке перед зерцалом. А оно, платье, святые угодники, ему идет! Седина головы вспыхнула каким-то божественным светом. Морщины лица разгладились, а грудь по-гренадерски выкатилась колесом.

Устроив на прощание маленькую сексуальную революцию с любовницей Анжеликой, повторив для лучшего запоминания несколько блистательных па Камасутры, Вадик, даже не прищуривая свой третий глаз, стал смело ждать вылета на новую родину.

5.

Несколько сбил его планы водопроводчик, Семеныч. Явился с тремя бутылками портвейна «777», отметить проводы. Семеныч хоть и был рядовым служителем прокладок и унитазов, однако обладал абсолютным слухом, обожал Шнитке, поэтому и сошелся с Вадиком на короткой ноге.

— Не хочется мне пить, Семеныч, — устало отмахнулся экс-министр. — Я ведь избранный. Надо знать себе цену.

— А от меня, Петрович, жена ушла, — водопроводчик смахнул слезу грязным рукавом. — Снюхалась с газосварщиком нашего ЖЭКа.

— Тогда наливай.

Они выпили. Семеныч оторопело заморгал детскими ресницами:

— Что-то я в себе неладное чувствую. Батюшки! Через стену вижу! Там ветеринар пытается кота кастрировать.

— Уж не хочешь ли ты, Семеныч, сказать, что и ты посвященный?

6.

Вот уже пару лет Вадик с водопроводчиком Семенычем обитают в живописном тибетском монастыре.

Уважением их там окружили феерическим. Еще бы! Только у них двоих из далекой России отверзся третий глаз. Остальные россияне лишь косят под посвященных.

Жизнь в монастыре тиха и размеренна. Вадик с Семенычем кушают рисовые лепешки, пьют небесную росу из лепестков лотоса, долго и неотрывно глядят в космическую лазурь шестью зенками.

Прежняя их московская жизнь теперь кажется далекой и лишенной всякого смысла. Да и было ли это?

Однажды, на побывку из Москвы, к Вадику прибыла огненно-рыжая любовница Анжелика. Привезла с собой тамбовской картошки, костромского масла и три бутылки портвешка «777».

Сели, выпили…

Точнее, Вадик больше никаких метаморфоз со своими глазами не хотел, поэтому рюмку плеснул под ноги.

Анжелика же вдруг воспылала дикой страстью к экс-водопроводчику, лианой обвила его шею, прижалась грудями.

В Москву Анжелика так и улетала в обнимку с Семёнычем. Тот, после захлопнувшегося глаза (а глаз закрылся!), сбросил оранжевое покрывало, сказав, что умаялся комедь ломать, соскучился по борщу с бараниной и по интеллигенту Шнитке.

Самолет взмыл. Вадик махал загорелой и высохшей на тибетском солнце рукой.

Потом сморгнул слезу.

Как же все-таки одиноки люди с третьим глазом.

Капсула 29. Бася

1.

Максима никто не понимал. Ах, как это горько в твои семнадцать лет! Не понимала мать, относясь к нему, как к младенцу. Не понимала его девочка, Настя, не поверившая в его любовь. Не понимали товарищи по школе, треплющиеся только о сексе и деньгах.

От кромешного отчаяния Макс стал вести задушевные беседы с домашним котом, Басей.

— Один ты у меня друг, — гладил рыжего Максим, — да и тот немой.

— Ошибаешься, — Бася встал на мускулистые лапы, коготками расправил усы. — Очень даже говорящий.

— Басенька! Родной! — схватил Макс кота. — И молчал?

— Попрошу без фамильярности! — тот вывернулся ужом, горделиво прошествовал к окну, глянул на улицу. — Коротко и внятно, чего ты хочешь?

— Ты волшебник?

— Я — спец! Советы мои на вес золота. Разрешаю, грузи меня.

Макс почесал под мышкой:

— Подскажи, как мне быть с Настей?

— Твоей подружкой?

— Не любит она меня.

— После консультации угостишь сливками?

— Сколько угодно!

— Грамм двести я бы осилил… — заурчал котяра. — К даме нужен подход. Её увлечения?

— Не знаю! Кажется, ролики. Катается по ночам с корешами.

— Вот! — Бася победоносно взмахнул хвостом. — Поезжай на роликах с ней в ночное. Больше шути. Будь нежным. Предупредительным. Ухаживай, в общем.

— Неужели сработает?

— Ты, помнится, обещал мне сливки? — котяра вальяжно отправился на кухню.

2.

Рекомендации Баси, оказались пророческими. После поездки в ночное, с анекдотами, разговором о роликах, Настя впервые кинула взор на Макса с интересом. А через неделю поцеловала его у подъезда.

— Я ждала принца на белом коне, — созналась, морща уголки губ, — а он — вот он. Правда, без коня. Зато на роликах!

— Это все кот! — радостно объяснил Макс.

— О чем ты? — Настя поправила рыжий чуб кавалера. — Ты сможешь мне устроить прыжок с парашютом? Детская мечта, понимаешь?

— Сбацаю! — Максим расправил плечи до хруста.

После свидания он зашел в мясную лавку и купил для благодетеля Баси куриные потроха.

Котяра просто переворачивал его судьбу.

— Ну, — изрядно полакомившись, спросил кот. — Она твоя?

— То есть?

— Секс был?

— Ты в своем уме? Это любовь!

— Вот и я об этом! — вытаращил кот зенки. — Ты что, религиозный мистик?

— Мне страшно до ее дотронуться.

— Ну, я и говорю — мистик! Впрочем, я сам такой же…— Бася вылизал миску. — Куриные потроха сегодня на ять. Печенка слегка с душком. На гурмана.

3.

Роман с Настенькой развивался бурно. Они прыгали с парашютом, катались на американских горках, опять же ходили в ночное на роликах. Как-то, когда целовались в пропахшем котами подъезде, Макс спросил:

— Настя, мне скоро восемнадцать. Выйдешь замуж?

— Дурачок, разве и без ответа не видно?

Вот оно — дыхание победы!

На досуге, запираясь от занудливой мамы, Максим беседовал с Басей.

— Тут еще однокашник Петров надо мной издевается. При всех унижает.

— Загрызи его.

— Бася, я же не кот.

— Очень унижает?

— То подзатыльник закатит, то поджопник. Настя от обиды за меня плакала.

— Дело серьезное… Вставай. Покажи, как ты дерешься.

Макс вскочил. Пару раз махнул рукой, дрыгнул ногой.

— Плачевно, — подытожил кот. — С такой сноровкой меня растерзали бы даже мыши.

— Помоги, хвостатый!

— Охотно… Японская борьба джиу-джитсу синтезирована из кошачьих прыжков. К тренировкам приступаем завтра.

4.

Через неделю, после очередного подзатыльника, Максим решился на драку с Петровым и был жестоко избит.

Дома Макс смазывал ссадины йодом:

— Бася, твоя техника не работает.

— Все мимо лузы?

— Один разок я все-таки достал его в челюсть.

— Завтра удваиваем время тренировок.

Утренний тренаж совершенно изменил Макса. Через пару недель он легко пробегал десять кругов стадиона, как обезьяна скакал по ветвям дуба, крутил на турнике «солнце». Бицепсы и трицепсы его рельефно вздулись. Ноги несли, как на крыльях. Взгляд серых глаз стал суров и победен.

— Ну, — кот тренерским свистком расправил рыжие усы, — к эпохальному сражению ты готов.

И грянул бой! Сначала, не разобравшись, Петров с ним дрался шутя. Но несколько раз найдя себя на земле, стал сражаться всерьез, с яростью лютой.

Это его не спасло. Под улюлюканье зрителей он оказался поверженным.

Настя жадно поцеловала Максима в губы:

— Я тебя обожаю!

Макс вприпрыг домой, порадовать Басю. Мама сообщила, что кот ушел.

5.

Что только не делал Максим, чтобы отыскать друга. Обегал вдоль и поперек всю Москву. Давал объявление о пропаже в десятки газет: «Сгинул толстый рыжий кот, пяти лет отроду. Особые приметы — откушенный кончик левого уха и чрезвычайный ум».

Котов находили, да совершенно других и отчаянно глупых.

Тогда Макс на личные сбережения нанял знаменитого частного сыщики Семена Семеновича Прокопенко. Тот же, исправно истратив деньги, совершенно никого не нашел.

Совместный поиск котяры сблизил Максима с мамой, а вот с Настей и одноклассниками опять пошел раскол. Макс отказывался и от ночного, и от прыжков с парашютом, а Петров, сволочуга, взял в драке реванш. Максу же теперь было не до нарезания кругов по стадиону.

— Мама, я схожу с ума! — Максим по-детски прижался к маме.

— А сходить не надо! — в комнату, распушив рыжий хвост, на двух ногах вошел Бася. — Мне, плиз, полную миску сливок.

6.

Оказывается Бася просто устроил себе мартовский выгул. Проветрил мозги. Отдался хмельному ветерку весенней страсти.

— Понимаешь, старичок, — доверительно мурчал котяра, — я уже не первой молодости. Все-таки, пять лет. Ан совсем не вкусил прелесть амура. Это нормально? Разве трах с какой-нибудь шалавой в подъезде назовешь любовью?

— Нашел любовь-то?

— Мурка! Шатенка с бирюзовыми глазами. У меня просто шерсть дыбом!

— Приведи ее к нам.

— Не могу… Она столуется в приличном доме. У министра природных ресурсов России Петра Ильича Фрякова. Как дела у тебя?

Макс поведал о бедах.

— Ежовые рукавицы! — воскликнул кот. — Я буду держать тебя в ежовых рукавицах.

Утром Макс с Басей отправился на стадион, а вечером на роликах ушел с Настей в ночное.

На этом можно было и закончить наш правдивый рассказ, однако стоит добавить, что супостат Петров был вторично повержен, Настя же просит секса, но парень решил сохранить ее девственность до свадьбы. А Бася? Каждый вечер бегает к своей зазнобе, потолстел, выглядит аристократом. Кстати, он на короткой ноге сошелся с матерью Макса, разведенке, советует, как подцепить мозговитого и денежного мужика. Предлагает хозяина своей зазнобы, холостяка и министра природных ресурсов Петра Ильича.

Так что, любите котов, господа! Именно они принесут вам любовный успех и хорошие деньги.

Капсула 30. Муравей Гриша

1.

Жизнь дрессировщика Сергея Баграева до отвращения была проста и внятна. Утром репетиции в Уголке Дурова, в полдень сытный обед, вечером представление. Домой он приходил уставший, пахнущий навозом. И так — 20 лет! Когда Баграеву стукнуло 45-ть, с ужасом задумался о смысле жизни.

Ну, отфиглярствовал он на помосте с чубатой пони, с пахучим скунсом, с меланхоличным дикобразом… Что дальше? Ни жены, ни детей, ни будущего. Алес капут! Впереди маячила лишь старость с нищенской пенсией, шаркающие прогулки по парку, шамкающие рассуждения со стариками о гибельной молодежи.

С отчаяния Сергей пристрастился к водочке. Сядет в одиночестве на кухне, нашинкует капустки, нарежет сальцо, трепетно вынет из холодильника, всю в снежной рубашке, «беленькую».

Он выпивал и горькие мысли откатывали. Когда бутылка ополовинивалась, он вновь казался себе молодым, наивным, полным надежд и планов. Потом к сердцу подступали светлые слезы, он брал альбом с фамильными фотографиями. Скольких родных уже нет на земле?! С прочими утрачены связи… Слезы повисали на ресницах, шмякались на карточки. Сергей кусал губы.

Однажды, находясь в своем обычном страдальческом состоянии, Сергей вдруг услышал:

— Не плачь, хозяин!

Тоненький, хрустально прозрачный голосок.

Сергей оглянулся, естественно, никого. Все-таки спросил:

— Кто здесь?

— Твой постоялец. Муравей Гриша.

— Какой еще Гриша? — изумился Сергей и тут же заметил на столе маленького, литого, красно-рыжего муравья.

— А сальцо ничего! — заценил Гриша, протирая рот лапками.

— Белая горячка! — оторопел Серж.

— Ну, зачем же белая? — возразил муравей. — Вижу, человек гибнет. Думаю, дай пособлю.

Сергей залпом маханул водку. А, если и «белочка», то и чёрт с ней! Хотя всего с одной бутылки? Бывает ли такое?

— Ну и? — вымученно улыбнулся Сергей.

Муравей подбоченился:

— Давай для затравки сойдемся на короткой ноге.

2.

И зажил Серёга с муравьем на славу. Водку потягивает, сальцом закусывает, а Гришу вареньем и маковой сдобой потчует.

— Милый ты человек, Сергей Баграев, — как-то сказал муравей. — Настало время тебя отблагодарить. Проси чего хочешь.

От водки Сергей сидел розовый, счастливый:

— Чего ж мне желать? Друга у меня не было, так ты появился.

— А женщина? — насупился муравей. — Что же ты живешь бирюком?

— От женщин все зло.

— Не скажи. Разные бывают.

— Если ты впрямь колдовской, сообрази что-нибудь.

— Айн-цвай-драй! — отсчитал муравей.

На следующий день Сережа познакомился в Уголке Дурова с очаровательной девушкой, Любушкой, прислали из циркового училища на стажировку. Тоненькая, конопатая, с чудными ножками и томным взглядом.

Взаимная страсть вспыхнула фейерверком. Секс был нежным и благоуханным, как молодая роза. Серега и не ожидал от себя такой прыти, в свои-то жутковатые 45 лет…

После блистательных забав Эрота Любушка принялась за уборку, хотела протереть влажной тряпкой кухонный стол, да Серж вовремя схватил её за руку. Иначе был бы не жилец муравей Гриша на этом свете!

Муравью предложил Сереже еще дополнительно Вику, Клавдию, Аллу... Однако помолодевший дрессировщик отказался, он уже отыскал свою пассию.

— Еще желания? — насупил брови Гриша.

Сережа развел в улыбке свои розовые щеки:

— Всё и так — нормалёк.

— Эх, Серёга! Бери, пока дают!

— Даже не знаю… Чего я хочу? Славы, что ли?

— Готовься, босс, к переменам!

3.

Муравей не соврал. Ушел на пенсию главный дрессировщик Уголка Дурова, Серегу Баграева единогласно назначили на его место. А тут подоспел юбилей Уголка, и мэрия отправила его в Монте-Карло.

Сергей, вдохновленный Любой, придумал новые, неслыханные номера. Репетируя день и ночь, довел их до совершенства.

И вот — Монте-Карло! Европейская столица развлечения «золотой» молодежи и «золотых» старичков. Гастроли вызвали подлинный триумф. Труппу Баграева зрители закидывали монтекарловскими дензнаками (евро еще не было), лифчиками и орхидеями. Критика окрестила Сережу «Станиславским звериного театра». Продюсеры предложили ему гастроли в Англии, США и Поднебесной.

Сережа задумался. Как бы гастрольная чехарда не укокошила его другана Гришу. Смахнет его какая-нибудь горничная дрянной тряпкой. Поминай, как звали!

Отказался от гастролей и вернулся в Москву, в родной театр, с трубящим слоном на фронтоне.

— Ну, ты доволен, — спросил дрессировщика Гриша. — Слава есть?

— Выше крыши!

— На радостях, может, выпьешь?

— Как-то не хочется. Да и Любе запах сивухи не нравится.

— Что дальше?

— Просто жить.

— Не закиснешь?

— С Любушкой да в фаворе? Нарезать, Гришутка, тебе сальца?

— Пожалуйста, помельче. Я муравей деликатный.

4.

Минул год. Всё шло, как прежде. Репетиции, выступления, беседы с Гришей, нежные забавы с Любашей. Сережа даже согласился на гастроли, только заказал для друга специальный золотой наперсток, выложенный внутри алым панбархатом. Япония, Индонезия, Кипр, Португалия, Мадагаскар…

А Сережа вдруг загрустил. Впереди замаячили 47 лет. Этой цифры он почему-то боялся до жути.

— Что-то ты, Серый, затосковал, — зорко заметил Григорий.

— Душа чего-то просит. А чего, сам не пойму?

— Ты подумай.

— Надоело всё. Ну, успех... Ну, баба… Главное, надоело быть человеком!

— То есть?

— Да! Хочу быть, как ты! Муравьем.

— Доля незавидная, — нервно зашевелил усиками Григорий.

— Хочу!

— В принципе, можно. Но волшебными свойствами тебя наделить не смогу.

— И не надо. Сделай из меня заурядного муравья. Баста!

В муравьях Сереже Баграеву понравилось. Свои зловещие 47 лет он встретил именно в шестиногом обличии. О, как любопытно быть не человеком! Он с братишкой Гришей обследовал весь двор. Познакомился с очаровательной муравьихой Настей в муравьиной куче. Доил молоконосную тлю. Летал, как авиатор, на бабочке-капустнице. Вызывал на дуэль навозного жука Никиту.

— Как тебе жизнь? — щурился на него Григорий.

— Супер! Водочки иногда только хочется. Да на новое представление в Уголке Дурова поглядеть.

— Нет ничего проще. Нам, муравьям, билеты везде без надобности.

И Сережа с Гришей смотрели представлением заезжего маэстро, мосье Жако. Серега Баграев, как истинный профи, все комментировал, найдя массу недочетов. Потом он с Гришей проник в самые сокровенные покои, в Кремль. Сидел на носу у президента. А к спикеру Верхней Палаты даже залез в мохнатую ноздрю. В муравьях ничего не страшно! Всё по плечу! Правда, могут раздавить ногой или жирными ягодицами. А так — ягода-малина!

Разонравилось ему быть в насекомых после нового представления мосье Жако «Дрессированные мураши». Серегины собратья ходили на задних ногах, глотали огонь, танцевали джигу.

— Лажа! — возмущался Серый. — Фуфло гонят!

— Как надо? — Гриша свел брови.

— Верни меня в человеческий облик, увидишь.

— Айн-цвай-драй!

Вернувшись в человеческий образ, Сережа опрометью кинулся в свой театр. А там ему рады. Несколько месяцев разыскивали его с полицией да собаками-ищейками. А Сережа, ничего не объясняя, сразу предложил новое грандиозное шоу «Феерия насекомых».

Уже репетиции показали, что грянет фурор. Мосье Жако из России с позором был изгнан, а через месяц над сценой под музыку Шнитке парили бабочки-капустницы, муравьи танцевали ламбаду, жуки-навозники сражались на шпагах, сороконожка легко считала до сорока семи.

Успех превзошел все ожидания. Президент РФ и спикер Верхней палаты чокнулись с Сергеем шампанским «Абрау-Дюрсо» и наградили его орденом «За заслуги перед Отечеством», правда, только четвертой степени. Патриарх Всея Руси смачно поцеловал дрессировщика в губы. Публика рыдала от восторга. Одного муравья никто не наградил, не приветил. Глупые хомо сапиенсы! Сережа сам в московском монетном дворе заказал Грише орден.

Капсула 31. Рубка с временем

1.

Жизнь Кашкина Матвея Парамоновича складывалась просто шик. Удачливый банкир, солидный предприниматель, депутат Госдумы, обладатель красавицы жены Надежды Васильевны и любовницы мулатки по имени Зульфия. О Моте пишут искрометные и глубокие статьи, печатают в «Эксмо» объемные фолианты на веленевой бумаге, снимают многосерийные фильмы силами Первого канала и ТНТ. Всё хорошо, только вот проклятое время. Этим летом должно было стукнуть 44, он же ощущал себя на двадцать, не более. Молодой еще! Солнце в крови! Точнее, молоко с кровью.

И г-н Кашкин решил бросить перчатку вызова беспощадному, алчному злодею. У физиолога Мечникова он прочитал об одном императоре, который, чтобы помолодеть, спал между шестнадцатилетними девственницами. Мудро! Через друзей нашел себе таковых, Зиночку и Клаву, девятиклассниц специализированной английской школы, стал, поощряемый взглядами толерантной жены, почивать между ними. Дух от дев шел ангельский, однако они толкались во сне, Матвей несколько ночей промаялся от жестокой бессонницы, стал выглядеть не на 44, на все 69.

Зиночка и Клава были изгнаны.

Кашкин спешно отправился за советом к специалисту.

— Прежде всего, батенька, нужно сделать пластику вашего личика, — умудрено прищурилось на него московское светило. — Не помешало бы резануть жирок с брюха. Ан, прежде всего, лик! Что за брыла?! А черные мешки под глазами?! Вот вживлю вам золотые нити, будете выглядеть, как пупырчатый малосольный огурчик.

— Сколько? — не мигая, вопросил Кашкин. — Обдерете как липку?

— Ну, что вы?! Такому уважаемому человеку? Именно вам за полцены.

И назвал, подлец, астрономическую сумму.

2.

И эскулап действительно изваял из Матвея огурчик. Щеки подтянул, мешки под глазами исчезли, живот поджался. Кашкин словно вернулся в свою юность, выглядел эдаким атлетом олимпийцем с древнегреческой вазы.

На радостях Матвей закатил пир горой. Провел упоительную ночь с женой и любовницей мулаткой. Наверное, всё-таки переусердствовал. Выпивка, обжорство, безбрежность сексуальных порывов и прочие радости. Брыла обвисли. Под глазами зловеще прорисовались круги. Брюхо надулось астраханским арбузом.

— А что, батенька, вы хотите? — искушено спросил его матёрый эскулап. — Всё-таки вам этим летом стукнет 44. Возраст не младенческий. Не старость, конечно, но всё-таки…

— Так что же делать? — белугой взвыл Кашкин.

— А, знаете ли, поезжайте-ка в Тибет, к монахам. Именно они хранят секрет вечной молодости. Позанимайтесь боевыми искусствами. Попейте родниковую воду. Вреда не будет.

— Вдруг не поможет?

— Всё может быть… Тогда отправляйтесь в Индию. К йогам. Попейте чаёк из перетёртых сухих яичек мадагаскарских макак. Вздремните в позе лотоса. Поешьте, ну скажем, агавы.

3.

Через несколько дней Матвей Кашкин прибыл в Тибет и, учитывая его исключительные личные заслуги, был удостоен чести быть принятым самим тибетским ламой, худым, как спичка, и юным, что младенец.

Матвей вкушал перетертый рис с корой бамбука, хлебал ключевую водицу, отрабатывал убийственные удары верхними и нижними конечностями. Наконец, он просто мужественно воздерживался от рассеивающих духовную энергию половых связей.

Он поразительно окреп, помолодел и взирал на окружающую действительность горным орлом.

Из Тибета он, на всякий случай, завернул в Индию. Здесь смаковал чаёк из сухих яичек мадагаскарских макак, брал уроки владения своим бренным, но крепнущим телом у всемогущих йогов. Задерживал дыхание на пару недель, на месяц просил зарыть себя в яме, протыкал спицами нос, живот и левое ухо. Он лакомился толченым стеклом и возлежал на кушетке из гвоздей в позе лотоса.

В Россию Мотя вернулся таким, что на него без священного трепета и не взглянешь. Похоже, в ожесточенной рубке со времени он вышел победителем.

Кашкин с яростным приятием обвел взором окружающую его российскую окрестность и обомлел. Сколько же за время его путешествия набежало кудрявых, молодых, с горящим ищущим взглядом. Рядом с этими засранцами Матвей чувствовал себя ветхим стариком. Пусть он и орёл, однако, на смертном одре.

Главное, эти набежавшие, были ему чужие. Объяснялись на незнакомом и пугающем языке, пели дикие песни, танцевали разнузданные пляски и катались на одноколесных велосипедах. И, самое противное, были абсолютно молоды. Без золотых нитей в лице, брыкающихся девственниц и пресловутых Тибета с Индией.

И что еще трагичней, в его молодости девки не были такими обворожительными и грудастыми. У них было всё впереди, а Кашкину завтра стукнет 44.

4.

После грянувших, как гром среди ясного неба, 44-х годочков он сразу постарел. Стал шаркать ногами, потерял зуб мудрости, а окружающие вдруг стали глядеть на него с нескрываемым отвращением.

И, действительно, к чему слава, деньги, любовница мулатка по имени Зульфия, если его рубка со временем проиграна вчистую?

Добило и то, что в кровати с женой Надеждой Васильевной, несмотря на её очаровательные сексуальные провокации и потуги, он стал абсолютно бессилен. Кинулся к возлюбленной мулатке, ан и от нее драпанул с позором.

С отчаяния припал к алкоголю. Еще хуже! Куда ехать? Опять в Тибет? В Индию? Посоветовавшись с профессионалами, понял — только в Испанию, в матадоры. Дыхание смерти взбодрит его и заставит забыть о подкравшейся старости.

Вылетел тут же.

В Барселоне матёрый матадор и на полставки продюсер шоу, обвел его с головы до ног цепким взглядом:

— Жаждите попасть на кровавые опилки арены?

— Жажду!

— Увы, в 44-ре путь в матадоры заказан.

— Что надо делать?— Кашкин сглотнул.

Матерый матадор пригубил из бурдюка красное вино, вытер угольные усы и с внезапной симпатией глянул на выходца из медвежьей России.

— Приходите завтра ровно в 11.00 к входу на арену. Спросите Родригеса. Меня там не то что каждый хомо сапиенс, всякое парнокопытное знает.

5.

Ровно в назначенное время, поёживаясь от утренней прохлады, Матвей стоял у выхода на арену корриды с литерой «С».

Родригес появился с огромным рюкзаком за спиной.

— Вот! — сказал он, вынимая из поклажи какую-то страшную и вонючую шкуру. — Наденьте!

— Да что же это такое? — всполошился Мотя.

— Как это что? Костюм быка, выполненный лучшими модельерами Барселонского театра.

— Вы ставите меня в тупик.

— Потрогайте рога. Остры, что игла.

Матвей прикоснулся к рогу. Действительно, цыганская игла!

Матадор заиграл желваками:

— Будете быком!

Матвей плюнул на проколотый до крови палец.

Родригес подмигнул:

— Скоро бои быков запретят. Происки «зеленых» молодчиков. Тут еще и антиглобалисты, мать их. Выход только в храбрецах в костюмах быков.

— Вообще-то я мечтал быть матадором?

— Поверьте мне, в качестве русского бычка вы испытаете не менее жгучие ощущения.

6.

И Матвей в костюме быка вышел на пока еще не кровавые опилки арены. Публика его встретила одобрительным свистом и улюлюканьем. О том, что быком в этом бою будет москвич, её не предупредили.

Матадор вырос перед мордой Моти с дразнящим алым плащом. Кашкин, набычившись, кинулся на него, однако матадор, выполнив блистательную веронику, обвел москвича вокруг пальца.

Матвей оскорбился. А тут к нему еще на белой лошади подскакал пикадор и нацелился в его затылок пикой. И г-н Кашкин окончательно рассвирепел. Еще чего?! Он уважаемый человек, банкир, предприниматель, депутат Госдумы… О нем пишут искрометные статьи и книги, снимают эпохальные фильмы… А тут какой-то вшивый пикадор на слюнявой белой лошадке.

Мотя, что было сил, кинулся на лошадку и поддел ее брюхо рогами.

Пикадор рухнул на вмиг обагренные опилки арены.

Кашкин же, с белоснежным скакуном на рогах, нарезал несколько триумфальных кругов по арене.

В опозоренного пикадора полетели расшитые бисером подушки и банки из-под кока-колы.

Матадор было кинулся на Матвея, но завидев его рога, острые, что цыганская игла, ретировался в священном ужасе.

Трибуны зашлись в издевательском рёве.

Да, это была настоящая, воистину полнокровная, победа 44-летнего Кашкина! Триумф вернул Матвею долгожданную молодость. Выглядел он теперь, как пить дать, двадцатилетним. Взирал же на мир свирепым испанским бычком. Или, если хотите, молодым русским соколом.

Капсула 32. Маленький ядерный взрыв

1.

Продюсер телевизионного канала Иван Дубов страстно мечтал о росте рейтинга. Но этот подлец упрямо не рос. Что господин Дубов со своей командой только не делал. Убрал пронафталиненные «Очевидное-невероятное», «Клуб путешественников», «В мире животных»… Во все передачи вдохнул кислород. Так вместо «Клуба путешественников» появилась программа «Глаза ужаса», где альпинисты в режиме реального времени срывались с горных отрогов и разбивались в кровавую кляксу. Вместо «Мира животных» возникли «Животные-садисты», здесь кит-убийца всенародно терзал несчастного водолаза. Вместо «Очевидного-невероятного», предстала передача «Несусветная мразь», в коей творилось такое, что об этом вам лучше вообще и не знать.

Но рейтинг, зараза, не рос…

Иван Дубов вызвал своего первого заместителя, седого красавца Платона Лебедя.

— Что будем делать, Платоша? — Дубов клетчатым платком оттер сократовскую лысину, умильно замигал голубыми глазами. — Новые каналы лезут как поганки. А там сплошь отморозки. Утратим мы первенство. Утратим!

— Нужна внезапность… Петушиный наскок, — задумался Лебедь.

— Какой наскок?

— Мысля есть… Только пойдешь ли ты, Иван, на такое…

— Да я готов с чёртом обняться!

— Маленький ядерный взрыв, — набычился Платон Лебедь, нервно заиграл желваками. — Содом и Гоморра в подарок.

— Ядерный? Ты в своем уме?

— Подземный. Тайный.

— Нафиг он нужен?

— Такие взрывы вызывают локальные землетрясения. Чудовищной силы. Новейшие разработки военной техники.

— Так-так! — оживился Дубов. — Начинаю улавливать… Наша роль?

— Реалити-шоу «Гибель Помпеи». Выберем городок поуютней. Расставим камеры. Скажем, типовая семья. Все едят малину, попивают чаёк… Вдруг — трах! Девять баллов! Вакханалия, гибель и срежет зубов!

— А мы в шоколаде?

— А то!

— Камеры выдержат?

— Я уже расспросил специалистов об особенных сейсмоустойчивых тележках. Таковые имеются. Эбонитовые стержни в графитовой смазке.

Дубов сердечно обнял коллегу:

— Дерзай, браток! Выйдет, озолотимся с ног до макушки!

2.

Типовым российским городком единогласно был признан Урюпинск. Туда срочно отбыла креативная группа канала, проверить обстановку на месте. Всё тип-топ! Укромные улочки утопают в сирени. Провинциальный брех собак. Тихие и скромные лица горожан, с яблочным румянцем во всю щеку. Просто загляденье! Родненькие…

Выбрали заурядно милую семью Петуховых. Не семья — картинка с выставки. Бабушка, дедушка, папа, мама, сынок и дочка. Дружный, сплоченный родовой коллектив.

Попили чаёк с Петуховыми. Угостили их печатными московскими пряниками. Продумали расстановку скрытых камер. Старт назначили на следующую неделю.

Поначалу всё шло чин чинарем. Счастливые Петуховы печатные пряники жуют, мудрое правительство хвалят, с бараньим восторгом хлопают глазками. А меж тем ядерный заряд уже подвезли. Он оказался таким компактным, что Дубов заволновался:

— Не промахнуться бы!

— Этой штукой в космосе парочку метеоритов в пух разнесли, — ковыряясь в зубах зубочисткой из слоновой кости, заметил Платон Лебедь.

— Ну, старичок, с Богом!

Зарыли бомбочку в центре Урюпинска, на глубине артезианской скважины. Еще раз проверили крепление камер на тележках.

И взрыв ахнул… Точнее, не ахнул, Урюпинск лишь слегка дёрнуло, алюминиевая ложечка на столе очаровательных Петуховых звякнула о стакан в железнодорожном подстаканнике.

На экранах же телевизоров, прямо во время трансляции «Гибели Помпеи», вспыхнул красочный, заранее заготовленный анонс: «Внезапный поворот в реалити-шоу».

Вся творческая группа замерла. Однако землетрясение не спешило.

— В чём дело, Платон? — нервно махнул вискаря Иван Дубов.

— Сам в непонятке…

— Может, людей пожалели. Сэкономили на заряде?

— Какие там люди? Специалисты сказали, что от большего заряда земная кора может дать трещину.

— Тогда, конечно…

— Лично я верю в наших российских подрывников.

— А рейтинг? Он в это верит?

Ждали денек и другой. Глушняк… Тишина…

Господа Дубов и Лебедь буквально кусали локти. Ядерный заряд им стоил десятка других программ. Поставил на грань банкротства.

3.

Землетрясение шарахнуло в Москве. По шкале Рихтера в три балла.

— Это еще что за новость? — изумился Дубов.

Лебедь опрометью кинулся к специалистам, а те пояснили, мол, в принципе такое возможно, взрывная волна по неведомым земным разломам может уйти куда угодно. Хоть в Рио-де-Жанейро.

Что делать? Не сниматься же всей группой в Москву? Продолжали трансляцию из Урюпинска. А городку хоть бы хны. Живет в провинциальной сонной сказке. Весь в обморочно душистой сирени, в задорном лае цепных собак. А семья Петуховых, стервецы эдакие, сидят за столом хрумкают московские печатные пряники, попивают чаёк из блюдечка.

Рейтинг, конечно, близок к нулю. Кто этакую мутотень станет глядеть? Нет рейтинга, значит, есть фантастические убытки.

— Ну, и как, Платоша? — злобно сглотнул Дубов.

— Хочешь, ударь мне в морду, — предложил Лебедь.

— А это поможет? — чуть не заплакал генеральный продюсер. — Ладно, давай еще подождем.

И они дождались. Землетрясение второй раз осчастливило город на Семи Холмах. Шарахнуло так, что несколько районов «хрущевок» полегло в пыль.

На другой день на одном из ведущих телеканалов появилось реалити-шоу «Прощай, Москва!». Везунчики снимали рухнувшие хрущобы, брали эмоционально насыщенные интервью у осиротевших горожан. Рейтинг, понятно, взлетел под облака.

Иван Дубов в сердцах схватил Платона Лебедя за грудки:

— Это же катастрофа! Дождались!

— В Москву! В Москву!.. — голосом трех сестер заблеял Платон Лебедь, предчувствуя недоброе.

Срочно отбыли в столицу, разбросали камеры на эбонитовых стержнях возле ветхих хрущевок. Да что толку? Вокруг, как шакалы, бродят конкуренты. Кусок мяса просто из глотки выдернут. Ведь появилась уже уйма специализированных шоу: «Апокалипсис», «Не всё коту масленица», «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день» и т.д. и т.п.

Неожиданно пришло сообщение из Урюпинска. Там тоже заиграла земная кора. Рухнула на бок пожарная каланча (строение 1880 года), ушел под землю памятник Ленину (воздвигнут в 1937 году). Но разве сравнишь Москву с Урюпинском? В столице любое горе выглядит, как конфетка.

Третий толчок в Златоглавой оказался шуточным. Лишь опрокинулось навзничь колесо обозрения в парке Горького. Случилось это глубокой ночью. Увы, никто не погиб. Лишь какой-то незадачливый пенсионер, увидев крушения колеса, от изумления сломал свою вставную челюсть.

Зато четвертый толчок оказался на славу. Сразу ушла в разлом готическая сталинская многоэтажка, а рекламный щит на Тверской раздавил в лепешку автомобиль мэра.

Спеша к раздавленному мэру, Дубов с Лебедем ехали по улице Королева. Они внутренне ликовали. Хоть на чужом пиру, но свой кусок ухватят. Вдруг земля дернулась. Останкинская башня покачнулась, макушка ее отломилась и рухнула поперек дороги. Дикий скрежет тормозов! Воздушной волной телевизионщиков выбило из мерса.

— Эх, такое бы заснять! — Платон Лебедь выплюнул юшку.

— Молчи, ублюдок! — только и сказал Иван Дубов.

Сознание вдруг перевернулось в генпродюсере.

Он с тоской вспомнил пронафталиненные «Очевидное-невероятное», «Клуб путешественников», «В мире животных».

Как только успокоится землетрясение, примется за реконструкцию оных.

А рейтинг-искуситель?

Так тьфу, на него!

Пусть о рейтинге молодые отморозки пекутся. Пусть стервятники питаются падалью. А он, Иван Дубов, будет парить горным орлом в лазури неба. Его не достанешь!

Капсула 33. Оловянные глазоньки

1.

Леночка Сотникова родилась уродом. Низенькая и коренастая, на кривых ножках. Глазки выпученные, а волосы реденькие, в рыжину. На должности ответственного редактора телевизионного канала она находилась на своем месте. Обязанности у нее были просты и жестоки. Отсматривать все программы коллег, а потом в пух и прах разносить их. Леночке нравилось сначала видеть в чужих глазах изумление, затем злость, а в результате усталость и страх. Леночке были симпатичны испуганные. Место обязывало. И характер.

Елена была отчаянной девкой. Прыгала с парашютом. Взбиралась на отвесные скалы. С аппетитом едала скорпионов и гремучих змей. Посещала секс-притоны Бомбея.

— Я никого и ничего не боюсь! — Леночка широко расставляла кривые ножки в безвкусной клетчатой юбке.

— А сме-смерти? — спросил ее, заикаясь, режиссер детской программы «Тик-так», Константин Рыбкин.

— И смерти! — подбоченилась Леночка. — Пусть приходит. Я со смехом гляну в её оловянные глазоньки.

Рыбкин скосился на Леночку и горько вздохнул.

Леночка же щелчком выбила сигарету и отправилась на лестницу, перекурить перед просмотром очередных программ.

2.

И Смерть явилась. В образе чистенькой, аккуратной старушки. Села на кровать Леночки, в ножках. Принялась расчесывать седые космы черепаховым гребнем.

— Вы кто, мадам?! — рассвирепела Лена. — Два часа ночи, все-таки! Как вы сюда проникли? Это приватная зона!

Смерть повернула лицо к девушке. Глаза у бабушки крепко закрыты.

— Я вас спрашиваю! — Леночка ошпаренной кошкой выскочила из кровати.

Бабушка же, не проронив ни слова, шагнула и растворилась в кирпичной стенке.

У Леночки впервые в жизни лязгнули зубки и она шмыгнула на кухню, выпить валерьянки.

На следующий день Леночка вела себя на работе слегка пришибленно. Почти не ходила курить, болело сердце, а передачи, кои должна была разгромить в пух и прах, смотрела вполглаза. Отчет ее получился сухим.

— Елена Викторовна, — вызвал ее к себе генеральный продюсер Генрих Щеглов, — что-то вы на себя не похожи. Я вас нанимал на должность цепного пса. Так и ведите себя соответствующе. Мне кисейные барышни на этом посту не нужны.

— Я буду стараться.

— Идите. Старайтесь.

3.

Смерть традиционно села в уголке кровати, в ногах Лены, принялась прихорашивать черепаховым гребнем седые лохмы.

Леночка больше не задавала вопросы. И так все ясно. Но ночь не спала. До самого утра выпучивала глазки на странную бабушку. На работу пришла совершенно разбитой. Доносы на коллег писать не хотелось. Перед внутренним взором маячила сивая дура. Так назойливо мерещилась, что даже генпродюсер, Генрих Щеглов, казался вовсе не страшным, а смешным, как клоун.

У Лены вдруг проснулось сострадание к коллегам. Мучаются горемычные за три копейки. Зачем в них искать дурное?

В своих отчетах она стала применять слова «блистательный», «искрометный», «задушевный», «пронзительный».

Тотчас на ковер вызвал Генрих Щеглов.

— Знаете, милочка, я изумлен вашей работой.

— Старюсь, как могу.

Генрих Щеглов закурил сигару, плеснул на дно бокала виски:

— И откуда только взялся этот убийственный сарказм, эта лютая ирония! Я в восторге!

— Шутите?

— Какие шутки! — Щеглов с грохотом выскочил из-за дубового стола. — Вы насмерть приложили последний «Тик-так» Константина Рыбкина. «Проникновенная, задушевная, добрая». Да после этих ядовитых слов я в пять минут рассчитал Рыбкина. Нам добренькие не нужны.

— Я писала честно…

— Ах, как я люблю этот злой, отвязанный юмор! — с надрывом захохотал Генрих Щеглов. — Вместе с вами мы расчистим Авгиевы телеконюшни. Рассечем Гордеев узел. Распутаем змеиный клубок… Елена Викторовна, идите в бухгалтерию. Я выписал премию. Благодарю вас!

4.

Хоть увольняйся! Дурное писать рука не поднимается, а за хорошее половину телекомпании выставили на улицу.

Взяла за свой счет отпуск. Прошла на байдарке по Енисею. Вкушала у костра из жестянки говяжью тушенку. Собирала подберезовики и лисички. Даже крутанула краткосрочный роман с местным охотником на барсуков, Матвеем Кожемякой.

Лена похорошела, рыжие ее волосы выгорели и закурчавились. Она чувствовала себя, как никогда. Тем более, Смерть к ней больше не приходила.

Почудилось, что все обошлось. И когда она вернулась в Москву, то принялась ваять свои «стучалки» в прежнем виде — жесткие, злые, разоблачительные.

— Потеряли иронию, милочка, — щурился на нее сквозь дым сигары Генрих Щеглов. — Но и откровенная злоба — тоже неплохо.

Леночка стала припеваючи жить в окружении помертвевших коллег.

Вернулась и Смерть.

Как-то в полнолунную ночь села в ножках разоблачительной девы, достала черепаховый гребень, стала медленно, проникновенно вычесывать сивую гриву.

— Да, что же это такое?! — разгневанной фурией взвилась Леночка. — Житья от вас нет! Чего вы молчите?

— Спи, детка!

И девочка заснула.

А утром пришла в родную компанию и стала писать добрые, сострадательные записки. Генпродюсер Генрих Щеглов уволил и вторую часть коллектива. Остались они с Леночкой вдвоем. Если не считать дворников, осветителей и алкоголиков монтажеров.

В таком виде компания явно работать не могла. С отчаяния Щеглов уволил и Леночку.

5.

Стала она безработной. Перестала захаживать к ней на огонёк и Смерть. Скучно Лене стало, да и злоба прежняя вдруг проснулась. Лютее прежнего. Кушать хочется… Устроилась Леночка в желтую газету, стала строчить разоблачительные статьи о молодежных кумирах.

Тираж газеты за короткое время вырос втрое. Главный редактор издания, Аркадий Чугунов, не мог нарадоваться на Елену и выписывал ей ударные премии.

Смерть вернулась. Села в Леночкиных ножках, черепаховым гребнем провела по седым лохмам.

— Проклятая! — Леночка вскочила. — Не боюсь я тебя! Ты сама боишься меня! Ну, открой же свои милые глазоньки!

И Смерть открыла на Леночку свои глазоньки. Оловянные.

Ах, и зачем Леночка это попросила?

6.

Выйдя по инвалидности на пенсию, Леночка сидела у окна и мелко трясла головкой. Желтая газета приносила ей довольствие в бумажных пакетах. Леночка все сразу съедала. На бывших коллег даже не глядела.

А когда Леночка вскорости умерла, Смерть сама обмыла девушку, одела в ночнушку, ледяными губами поцеловала в лобик.

Леночка встала и пошла.

И с тех пор Смерть ходит по домам только с Леночкой. Издалека они напоминают бабушку с внучкой. Обе чистенькие, аккуратненькие. Только Лена рыжая, что огонь, а Смерть седая.

Перекошенность Леночкина совершенно исчезла. О мелком трясении головы она и думать забыла. И когда с бабушкой Смертью она сначала посетила генпродюсера Генриха Щеглова, а затем главного редактора Аркадия Чугунова, то выглядела, как молоденькая гимназистка. Слегка только портили её широко распахнутые глазоньки. Оловянные.

Капсула 34. Огненная лиса

1.

Это телешоу продюсер Аркадий Гулыгин придумал вместе со своей дочуркой, Настенькой. Именно семнадцатилетняя Настя подсказала идею.

— Понимаешь, папуля, — Настенька крепко обнимала отца нежной рукой с трогательным детским маникюром, — игрокам дается всё. Деньги, билеты на транспорт, свобода. Они едут, летят в любую точку мира. А мы наблюдаем за ними. Интересно?

Аркадий Гулыгин зевнул:

— Нафталин! Таких реалити-шоу прорва.

— Ты не дослушал, папка! Потом появляется Огненная Лиса.

— Что за лиса? Бред!

— Не бред. Она подобие смерти с косой. Но та бабушка неактуальна. Это апгрейд. Смерть в алом балахоне, отороченном хвостом лисьим.

— Дурочка! — блаженно сеялся Гулыгин. — Начиталась сказок. И что же твоя Смерть делает?

Настенька выпучивала глазки:

— Она убивает.

— Косой?

— Из револьвера.

— Понарошку?

— По правде.

Аркадий Гулыгин встал, до хруста расправил плечи:

— Папу посадят в тюрьму.

— Ладно, убивать будут в шутку. Только зрители об этом не догадаются.

2.

Идея реалити-шоу «Огненная Лиса» встретила бурное одобрение руководства канала.

— А кого награждать-то будем? — грохотал генпродюсер, Прохор Рыльцев.

— Того, — вкрадчиво объяснял Гулыгин, — кто продержится семь дней. Всего неделю.

— Если продержатся все? — Рыльцев стучал толстыми пальцами по полировке стола.

— Из живых останется только один, — щурился Аркадий. — Остальных Лиса положит из револьвера.

— Отлично! — продюсер подошел к зеркальному бару, плеснул коньяка. — А гонорар победителю положим царский. Полмиллиона зеленых. Как думаешь? Нет, зачем?! Лимон!

— Оттянемся от души.

— Сам-то как оттянуться?

— Настенька, дочурка моя, советует.

— Правильно делает. Умница. Кстати, познакомь меня с ней. Люблю умных людей.

— Она еще маленькая. Семнадцать!

— Пойдет в гору … Тем более, с богатым папкой. Победителем Лисы станешь именно ты.

— Я?

— А кто же? Гонорар разделим по-братски. Давай чокнемся за успех нашей лисички.

— Лисы-Патрикеевны…

3.

Старт назначили на воскресенье. Добровольцы на участие в «Огненной Лисе» выстраивались тысячами. Шутка ли, миллион баксов!

Отобрали самых молодых, сексапильных. Среди Аркадий Гулыгин чувствовал себя аксакалом. 45 лет, все-таки.

Каждому дали подъемные, по пять тысяч долларей, пожелали счастливой дороги. И за каждым двинулась мобильная творческая группа. Оператор, осветитель, звукорежиссер, ассистент.

Конечно, эта группа слегка мешала, путалась под ногами. Надо было научиться ее не замечать.

Куда же податься Гулыгину? Решил в Барселону. С туманной юности мечтал оттянуться на испанской фиесте.

И вот он в Испании. Пьет из бурдюка молодое вино. Делит обед с молодым матадором. А ночью сливается в любовной схватке с обаятельной путанкой Кармен.

Погода стояла благодатная. Бабье лето! Хотелось просто кричать от счастья.

Ближе к вечеру на узенькой улочке мелькнул алый наряд смертоносной Лисы. Походка лисички показалась знакомой.

На вторые сутки, переплыв на яхте с алыми парусами Гибралтар, он оказался в Марокко. Африка! Тут с наслаждением покатался на верблюде. Скорешивался с местным шейхом, Али Пашой. Так скорешивался, что тот даже предложил ему лучшую наложницу из гарема, красавицу Алсу.

А вот на третий день он с головой нырнул в пучину любви на Филиппинах. Предался самому разудалому сексу с молоденькими филиппинками. Его даже хлестали плеткой-семихвосткой. Он сам укусил за плечо одну смуглую бестию. И опять Аркадию почудилось, что за витражным окном борделя мелькнул алый силуэт Огненной Лисы. Смерть даже погрозила ему пальцем.

На четвертый день полетел в Китай, к буддистским ламам. Он горестно оплакивал напрасно прожитую жизнь. Буквально валялся в ногах у лам, вымаливая прощение. Один лысый лама так посочувствовал, что даже подарил серебряный колокольчик.

На пятый день он оказался в Стокгольме. Вдосталь познал радости шведской семьи. Блондинки неутомимы, что скандинавские викинги. Раздражали только шляющиеся там-сям шведские обнаженные мужики. Аркадию порой казалось, что он находится в мужском отделении Селезневской бани.

На шестой день он отправился на Южный полюс. Насладился полным одиночеством, если, конечно, сбросить со счетов телегруппу. Кормил с руки королевских пингвинов. Играл в снежки. Погладил усатого моржа. Спугнул с кладки яиц альбатроса. Свежевал тушу белого медведя.

На седьмой, решающий день, Гулыгину было предписано оказаться в Москве.

4.

В Москве, как и в Барселоне и даже Стокгольме, стояло бабье лето. В теплом ветерке деревья размахивали рыжими кудрями. По липам скакали чарующие синички. Аркадий шлялся по Арбату. Зачем-то заглянул в ГУМ. Пробежал по великолепным залам Пушкинского музея.

В душе он одновременно чувствовал радость и тоску. Радость оттого, что скоро станет богат. А тоску по дочке Настеньке. Целую неделю ее не видал. По жене он не тосковал. Она старая дура.

Ближе к вечеру, на Чистых прудах, из пустого, гулкого переулка к нему вывернула Огненная Лиса. Алый балахон, отороченный по краю лисьим мехом. Красные, на высоком каблуке, туфельки.

Лиса достала внушительный револьвер.

Гулыгин умиротворенно вздохнул.

Всё закончилось!

Ободряюще глянул на ставящую штативы телегруппу. Мелькнул тучный профиль генпродюсера, Прохора Рыльцева.

Меж тем, Огненная Лиса отбросила с лица алое покрывало.

— Настенька, ты?! — улыбнулся Гулыгин.

Лисичка оскалилась:

— Здравствуй, папочка!

К Аркадию шагнул Прохор Рыльцев:

— Решил дать подзаработать твоей дочурке!

Аркадий обнял Настю:

— Здравствуй, солнышко!

Прохор Рылов обернулся к технарям:

— Мотор, ребята! Следите за картинкой и звуком. Эта съемка войдет в историю ТВ.

Настя вывернулась из объятий отца, передернула затвор револьвера:

— Извини, папочка! Условия игры изменились.

— О чем ты?

— Зачем нам с тобой делиться? — пыхнул ароматной сигарой Рыльцев.

— Кому нам?

— Мне и Настеньке. Медовый месяц мы решили с ней провести на Гавайях.

Аркадий сглотнул:

— Друзья, признайтесь, вы меня разыгрываете? Ведь, если помру, вы ни хрена не получите.

Настя взяла отца на мушку:

— Приз получает тот, кто погибнет от пули Лисы.

Настенька выстрелила. Капсула с ядом впилась в тело пращура. Вызвала мгновенный инфаркт.

Аркадий упал.

Три камеры усердно снимали. Режиссер зорко глядел на малюсенький монитор. Звукорежиссер в наушниках не отрывал взгляда от чуткого осциллографа.

— Баста! Снято! — потер руки Прохор Рыльцев. — Вызывайте скорую. Спасти его уже невозможно. Сгорел на работе.

Телевизионщики упаковывали технику, вспрыгнули в «Газель».

Прохор Рылов взял Настю за талию:

— Признайся, тебе жаль папу.

— Конечно.

— Умница. Сердобольная.

— Слушай, Проша, у нас с тобой не будет проблем с уголовным кодексом?

— Яд мне дал бывший фээсбешник. Гарантия 100 процентов.

Настенька впилась наманекюренными коготками в руку Прохора:

— У меня есть идея нового телешоу. «Неравный брак». Тоже со смертельным исходом.

— Я в этом шоу участия принимать не буду. По рукам?

— Конечно, драгоценный! — Настя крепко поцеловала Рыльцева в губы. — Только условия могут поменяться по ходу игры. Заметано?

Капсула 35. Чёрный человек

1.

Жил не тужил дрессировщик киноконцерна «Мосфильм», Владислав Шмаков. Муштровал волков, слонов, носорогов и прочую тварь, получал приличные деньги и был ошеломительно счастлив.

Однажды всё изменилось.

А случилось это после того, как в гости к Владику стал захаживать Черный человек. И приходил он только в полнолунную ночь, при закрытых на все засовы дверях. Откуда он, сволочь, брался?

Росточка подросткового, лицом пугающе бледен, закутан в черный плащ с мехом шиншиллы.

— Чего тебе? — при первой встрече строго спросил Владик. Он привык обращаться с дикими хищниками и ничего не боялся.

— Хочу рассказать историю твоей жизни, — без всяких интонаций произнес Черный человек.

— Ты что, фээсбешник, что ли? — взорвался Владик.

— Я — Черный человек, — печально отрекомендовался гость.

— Нет, это даже интересно! — дрессировщик сел на постели, до хруста расправил плечи. — Рассказывай!

— Трагична жизнь твоя, Влад, — Черный человек неслышными шагами заходил по комнате. Черный плащ художественно развивался. — Ой, трагична!

— Ты, брат, погляжу, комик! — широко улыбнулся дрессировщик. — В чем же ее трагизм?

Черный человек, сощурившись, взглянул на Шмакова:

— Взять хотя бы твою любовницу, Люсю.

— И чего?

— Она со всем «Мосфильмом» живет. А ты её держишь, чуть ли не за жену. Над тобой глумятся.

Дрессировщик не любил оскорбления. Стальной рукой схватил Черного человека за горло. Да тот лишь слегка толкнул, и Владик мячиком отлетел, ударился головой о стенку.

— Где доказательства? — вытирая струйку крови у рта, спросил Владислав.

— Вот! — Чёрный человек из внутреннего кармана выхватил пачку фотографий и метнул Шмакову.

О, в каких развратных, немыслимых позах на них была изображена Люси! Казалось, она с наслаждением вкушает все позы Камасутры. И ведь не брезговала и низшим звеном «Мосфильма», осветителями, реквизиторами, даже дворниками.

— Сука! — с полным правом прошептал Владик.

— Счастливо оставаться, — усмехнулся Черный человек и с легким хлопком аннигилировался.

2.

На службу Владик пришел совсем разбитым. А тут еще Люська нарисовалась, внезапно обняла сзади, ткнулась губами в ухо.

Дрессировщик отодвинул ее, как вещь, и указал на дверь.

Владика поташнивало, голова кружилась, руки дрожали. И его подопечные, слоны, носороги и прочая живность, сразу это почувствовали. Волк Никифор пытался укусить за ягодицу. Удав Петр Петрович захотел удушить. А любимый ворон Роман Абрамович стырил серебряную луковицу часов Буре.

Шмаков опешил. Так его еще никогда не унижали. Неужели он заслуживает такого обращения? С какой стати?

Вечером пришел домой, включил телевизор, выпил крепчайший кофе. Ан мысли о Черном человеке не отпускали. Какой еще джокер у него в рукаве? Короче, что он, подлюга, выкинет?

Луна шла на убыль, Черный человек не явился.

Через пару дней Владик очухался. С пристрастием отчитал ворона Рому за украденные часы. В знак наказания лишил удава Петра Петровича воскресного кролика, ничего, поголодает охальник. А волка Никифора отрешил от свидания с волчицей Тамарой, пускай потоскует в монахах.

Все вроде бы пришло в норму. Только Люську к себе не подпускал. Гадко! Завел себе полюбовницу моложе и краше, Олесю. Загорелая, после солярия. Попа, груди, ноги… Да, что говорить! Почти нимфетка… А какие кульбиты выделывала в постели! Цирковые акробаты, и те, отдыхают.

Полнолунная ночь, тем не менее, приближалась. Значит и приход Черного человека был неумолимо означен.

3.

Явился!

Тот же плащ. То же бледное лицо. Та же издевательская улыбка.

— Спишь, значит? — белозубо оскалился.

— Три часа ночи, все-таки.

— Спишь, а главного в жизни не знаешь.

— Что, и Олеся шлюха?

— Причем тут Олеся? Дело в твоих питомцах. В зверях.

— Чем же они провинились? — заиграл желваками Владик. Дороже скотинок у него никого не было.

Черный человек невесомо сел на край кровати, закинул ногу на ногу, запахнулся плащом отороченным шиншиллой.

— Не звери они, Влад, — змеиная улыбка пробежала по тонким губам Черного человека.

— А кто же?

— О теории перерождений слышал? Реинкарнации?

— Ну и?

— Люди они.

— То есть, людьми были?

— И какими? Ты с женой своей, Тамарочкой, развелся?

— Стервой оказалась.

— Тещу Веру Павловну ненавидел?

— Люто.

— А тестя Петра Ибрагимовича презирал?

— Жалкий, пустой человек.

— Три года они все погибли в автокатастрофе.

— Знаю. Дальше?

— Не знаешь ты только того, что ворон Роман Абрамович — твой бывший тесть. Удав Пётр — экс-жена. А волк Никифор — ненаглядная теща.

Владик вскочил с кровати. Ошалело заметался по комнате. Голые пятки по паркету отбивали лихую чечетку.

Схватился за последнюю надежду:

— Ну, а с полом как же? Жена и теща в мужиков обратились?

— Это бывает… — зевнул гость. — Главное, другое. Теперь ты их любишь. И они тебя.

— Ты спятил, Черный человек! — Владик схватил гостя за шею, да вспомнив недавнюю историю единоборства, тотчас отпустил.

Визитер не обиделся.

— Не веришь, вот кольцо, — снял с мизинца оловянное колечко. — Прикоснись завтра к своим любимцам. А если повернешь его на 360 градусов, всё вернется на круги своя.

4.

Никогда еще Владик не приходил на «Мосфильм» так рано. Хотелось, во что бы то ни стало, уличить во лжи Чёрного человека.

Первой, конечно, коснулся кольцом жены, т.е. удава Петра.

Тот в мановение ока, сбросил змеиную кожу, обернулся супругой Тамарочкой, грудастой, крикливой, алчной.

— Здравствуй, Владик, — Тома поправила налитые груди. — Поцелуй мамочку.

Дрессировщик тут же повернул кольцо на 360 градусов. Супруга вернула статус-кво.

С помощью оловянного колечка Владик убедился в существовании под звериной шкурой, тестя Петра Ибрагимовича, пустого и жалкого человека, и тещи Веры Павловны, которая за последние три года сильно сдала и внезапно вызвала жалость.

Через пять минут с родственниками было покончено. То есть, они были возвращены в свой исходный, животный вид.

Владик обескуражено чесал репу. Разве он дальше может заниматься муштрой своих родственников?

Он отправился в отдел кадров и под очумелым взглядом тонконогой секретарши написал заявление о своем уходе.

Дома собрал нехитрые манатки, позвонил в туристическое агентство «Радуга». Заказал авиабилеты в Тибет. В живости теории перерождений он убедился. Теперь хотелось познакомиться с мудрецами, кои оную вывели. Да и просто пожить подальше от волков, воронов и рептилий.

5.

В Тибетских горах Владику Шмакову понравилось.

В монастыре ему выдали оранжевый балахон, предложили питаться исключительно рисом, запивая влагой с лепестков лотоса.

Нормальная, здоровая жизнь!

В полнолунную ночь Черный человек явился.

— Сбежал из столицы? — хмуро глянул на Владика, со свистом запахнулся черным плащом отороченным шиншиллой. — Счастлив?

— Вашими молитвами…

— Будет и продолжение.

— Давай, крой! Чего меня жалеть?

— Веришь, что оранжевый хитон тебя ото всего защитит? Среди лотосов и орхидей убережешься?

— Короче!

— Прикоснись колечком к монахам. Увидишь прелюбопытное.

На следующее утро Владик не преминул исполнить указание гостя.

Коснулся одного монаха, а тот превратился в ворона Рому. Коснулся другого, тот обернулся удавом Петром. Третий предстал волком Никифором. Хоть Мосфильмовское кино с ними снимай про Тибетскую жизнь!

Повернул колечко на 360 градусов и увидел горластую жену Тамарочку, тещу Веру Павловну и жалкого и пустого, тестя Петра Ибрагимовича.

Да что же это такое? Кто шутит над человеком?

Вертанул колечко, все воротилось на круги своя.

Перед ним стояли оранжевые монахи, свежие и крепкие, как огурчики. Если, конечно, кто-нибудь видел розовые огурцы.

6.

Вернулся в Москву. Какой толк с Тибета? Устроился дворником в ЖЭК. Стал по утрам соскребать снег. Как раз стояла зима.

Черный человек долго не приходил, отлынивал. Явился, как снег на голову.

— Колечко отдай, — хмуро обронил полнолунный странник.

— Вот! — Владик попытался снять оловяшку, да она, гнусь такая, будто в палец вросла.

— Мыльцем смажь.

Экс-дрессировщик последовал рекомендации.

Кольцо соскочило с пальца и ударило в лоб Черного человека.

Ветер подхватил шторы, блеснули молнии, гость обратился в монаха в оранжевом хитоне.

Владик ткнул кольцом в лоб монаха, тот обернулся удавом Петром. Затем волком Никифором. В итоге же — вороном Абрамовичем.

На этом Шмаков решил остановиться.

…Теперь он с вороном Ромой, одетым в черный сюртук отороченный мехом шиншиллы, выступает в элитных ночных клубах. Ворон решает арифметические задачки. Танцует румбу и ча-ча-ча. Предсказывает олигархам потаённые повороты судьбы.

Номеру Владик дал название «Черный человек».

Почему такое название?

Пригляделся он к ворону. Тот, крылатый Нострадамус, сплошь черный. Как его, подлеца, еще назовешь?

Эпилог к роману в капсулах

Ну, что составили свое мнение? Среди каких участников шифрограмм вам самим хотелось бы оказаться?

Конечно, в зоне выигрыша, то есть в «раю», закричите вы.

А я закричу вам в ответ, нет, зачем закричу, спокойно напомню слова великого комика: «В раю климат, конечно, получше, зато в аду компания веселее».

Так что, господа, делайте свой выбор с трепетом, пока еще без плача и скрежета зубов.