Юмористические рассказы
Авторское вступление
Сборник "Месяц за месяцем, слово за словом" был написан в 2016 году и впервые издан в 2017. Изначально это было своего рода творческое задание, которое я придумал для себя самостоятельно. Идея заключалась в том, чтобы собрать давние задумки и воплотить их последовательно в течение года - месяц за месяцем. Поэтому сборник получился неоднородным. В него вошло одно эссе, несколько юмористических рассказов, несколько рассказов посерьёзнее, один из них - "Источник питания" - перекочевал позже в сборник "Партия треугольника". Три сказки, появившиеся впервые на страницах сборника "Месяц за месяцем", двумя годами позже подтолкнули меня к написанию отдельной книги для детей - "Волшебный блокнот". Сейчас, когда зашёл разговор о публикации рассказов "Месяца...", я понял, что многое оттуда стало жить другой жизнью. Именно поэтому в подборке, объединённой заголовком "Месяц за месяцем, слово за словом...", вы найдёте не двенадцать произведений, как было прежде, а только семь. Я подверг их дополнительной редактуре - всё-таки почти десять лет прошло, но старался не усердствовать, чтобы не стереть и не исказить дух своего писательского этапа того времени.
Голова
Эту историю рассказал мне один знакомый. Вернее, сначала он рассказал мне другую историю. Ещё точнее – поделился кое-какими планами, которые появились в его голове в связи со свалившимися на него неприятностями. К слову, неприятности к истории, которую я собираюсь пересказать, отношения не имеют. Нет, они, конечно, имеют отношение к той, первой, истории, которую поведал мне приятель, вернее, к его планам…
Ох, наверное, стоило начать как-то по-другому. Попробую ещё разок.
Было достаточно поздно и, откровенно говоря, морозно. Мы сидели на скамейке в городском парке. Мой приятель всё говорил и говорил, обхватив голову руками, – тихо и надрывно, драматически расставляя паузы, иногда глубоко вздыхая. Так глубоко, что, казалось, пушистый шарф, намотанный вокруг шеи и закрывавший половину лица, однажды втянется ему прямо в рот. Может, оттуда и паузы? Шарфом отплевывается? А, может, и драматургия оттуда?
Живётся ему, мол, плохо, скучно, одиноко. Годы проходят зря, счастья нет, любви нет, денег нет. И ничего вышеперечисленного в обозримом будущем не предвидится.
Я согревал, как мог, в осенних – не по погоде – ботинках застывающие пальцы, шевеля ими то поочерёдно, то всеми сразу, то вместе со ступнёй, то отдельно. Холодный ветер трепал брючины и, кажется, хотел проверить, есть ли на мне подштанники. Их не было.
Но, боюсь, я не сумел бы донести до приятеля с приемлемым для него драматизмом и привычными для него глубокими паузами и вздохами столь банальную бытовую весть. Да и где тут трагедия? Подумаешь, мороз, а ты без термобелья выслушиваешь на парковой скамейке рассказы про чужую загубленную жизнь. Вот в ней – кино, вот там – перипетии, вот там – сюжет. А тут – тьфу, исподнего нет. И ботинки не по погоде…
– Думаю, – приятель отпустил горемычную голову, напоследок наелся шарфа в пятисекундном интригующем молчании и возвестил, – с собой пора кончать! Так будет лучше.
И на меня посмотрел. Мол, лучше ли?
Я безразлично пожал плечами. Мол, я-то откуда знаю, лучше или не лучше? Пока не попробуешь, не поймёшь.
«А вот подштанники на похороны надеть непременно надо, - фоном к его драматизму промелькнул в мыслях отблеск моего реализма, - ну а что? Он уже, может, всё решил, приятель мой. Он, может, почти покойник уже. О нём уже, может, либо хорошо, либо ничего. А я тут – с простывшими ляжками. Может, и неприлично это – к покойнику с простывшими ляжками? Вроде как передразнивать его, во всех местах простывшего…»
Он протянул мне ладонь и то ли посмаковал во рту прощальную реплику, то ли приготовился сплюнуть шерстинки.
– Прощай, – говорит, – не свидимся больше. Я твёрдо решил. Жить мне ни к чему!
Так и расстались. И вроде никого в вечернем парке поблизости не было, и услышать его, кроме меня, никто не должен был, да и я, если честно, не особо слушал. Но, как потом рассказывал, на подступах к дому он почувствовал за собой слежку. А едва запер дверь в квартиру, где, томясь и тяготясь заключительными мгновениями жизни, намеревался отправиться в последний путь, раздался звонок – требовательный, резкий: такой без внимания не оставишь. Кто ж под звонок на тот свет уходит? Нет, иные трели будильника как раз тому и способствуют, манят, прям аж настаивают. Но тут не будильник, тут – в дверь. Неловко как-то в петле болтаться, когда гости на пороге. Гостей куда ж девать? То ли на этом свете приветить, то ли на тот с собой позвать…
Приятель призадумался на минутку – для драматизма или и впрямь замешкался, но дверь в конечном итоге открыл.
На пороге обнаружились двое. Простенькие, с виду неприметные – оба в пальто, джинсах и ботинках. У одного чемоданчик в руке. Шапки уже поснимали – знали, видно, что звонок без ответа не останется. Что им надо – так не скажешь, только по взгляду однозначно читалось – надо что-то, ох, надо!
– Войти позволите? – тоже без затей поинтересовался один. (Не тот, что с чемоданчиком, другой). И шапкой помахал, мол, сняли уже, не обратно же надевать. Он бы и ботинками не прочь помахать, кабы их уже с ног стряхнул. Видно было, что и стряхнул бы, если бы от этого зависело, пустят ли в дом.
– Вы с собой покончить основательно решили? – в лоб спросил второй, с чемоданчиком.
Тут в голове приятеля вспыхнули варианты, как в телевикторине. Поначалу он, конечно, меня заподозрил, как потом каялся, решил, что это я к нему в дом психиатров наслал или иных душеведов. А следом новая мысль – вдруг люди серьёзные пришли, работу денежную предложить, а он – на попятную, нет, скажет, передумал в гроб ложиться. Решат, что слабовольный, легкомысленный, слову своему не хозяин. Не строгий, в общем, не нордический… И откажутся работу предлагать.
Приятель по привычке вздохнул, поискал глазами, каким бы ещё шарфом перекусить, пока искал, должная пауза сама собой получилась. Драмати-и-и-ичная – сил нет!
– Да, – выдохнул он, наконец, – твёрдо и однозначно выдохнул. Стойко! Нордически! Свожу счёты с жизнью! И нет смысла меня отговаривать!
– Да мы и не собирались, – ласково проговорил тот, что с чемоданчиком, – предложение к вам имеется!
И аккуратно чемоданчиком, как щитом, приятеля в глубь по коридору продвинул, а сам через порог шагнул. За ним и второй.
– Только сперва пообщаться нам с вами надо откровенно и… хм… – Тот, что без чемоданчика, замялся, а другой без стеснения припечатал:
– Посмотреть от шеи до пят, как тело ваше без одежды выглядит!
Приятель мой, конечно, не любитель, когда его тело без одежды смотрят. И почему ж так – голову вниманием обделить решили? Но, по всему судя, люди пришли значимые, весомые. Если б поболтать по ерунде, так с порога бы всё выложили, а эти тихушничают, интригуют. Паузу держат – свои ребята! Такие глупостей не предложат.
Приятель согласно кивнул, на всякий случай аккуратно – вдруг в шее что-нибудь от кивка повредится, и оттого станет она к осмотру непригодной.
– Ну, тогда, пожалуйте, в комнату, – пригласили приятеля, – и раздевайтесь!
– Сразу полностью или по частям?
– Полностью, – отвесил, как оплеуху, тот, что с чемоданчиком, – чего тянуть-то?
– И правда, – недовольно буркнул приятель. Ему бы хоть малюсенькую паузку… Передышечку где-нибудь на уровне талии. Для драматизму.
– Носки, трусы, часы, всё – долой! – добавил, осмелев, тот, что без чемоданчика. Мало ли, у кого какое понятие о полном раздевании.
Из чемоданчика появились листы бумаги, ручка и латексные перчатки. Пока приятель обнажался, стоя в кругу света от люстры посреди комнаты, визитёры сыпали вопросами:
– В браке состоите? Дети есть? В Бога верите? Спортом занимаетесь? Аллергией не страдаете? Режим питания, сна соблюдаете? Машину водите? Судимы, привлекались? Работа не связана со стрессами? Чем болели в детстве? На учёте у специалистов состоите? ВИЧ, туберкулёз, гепатит есть?
Пока приятель от обстрела вопросами отбрыкивался, одежды на нём не осталось, и тот, что с чемоданчиком, по-хозяйски, и, тем не менее, мягко, бережно, как ценный экспонат, начал мять его тело во всех местах. Перчатки не надел – не брезгливый значит. За складку на животе схватился, линеечку приложил, второму цифру задиктовал. Плечи то расправить, то опустить заставил. Воздуху в грудь то набрать, то выпустить. Коротко, по-деловому напарнику термины какие-то бросал, а тот всё писал и писал без остановки.
– Щекотки боитесь? – последовал вопрос и тут же – будто сто лет знакомы! – пальцы в подмышку забежали.
– Боюсь, – хихикнул приятель.
Пальцы между тем ниже побежали, мошонку ощупали с особым тщанием.
«Даже и не ясно, что там так долго исследовать можно», – подумал приятель.
– Эректильная функция в норме? – последовал вопрос.
«Ох, – напугался мысленно приятель, – не вышло бы, как со щекоткой! Неужто проверять станет?»
Но обошлось. В норме – на слово поверили.
– Наклонитесь, ягодицы раздвиньте.
И тут щёлкнула перчатка. Надел-таки.
Палец бесцеремонно скользнул внутрь приятелева организма (А что поделаешь? Сам эту глубь подставил!), поблуждал там, как водится, барином.
– Курите? – вдруг раздался новый вопрос.
– Нет.
– Алкоголь?
И хотел приятель соврать, да как врать-то – с пальцем? Вот он человек – всего-то одним пальцем из него при соблюдении правильного угла вхождения всю правду вытянуть можно!
– Бывает, – Приятель уж подумал привычно театрально вздохнуть, да палец его от излюбленного драматизма отучил маленько.
– Наркотики?
Интересно, какой ответ следует дать, чтобы инородный предмет извлекли и разогнуться позволили ?
– Не пробовал.
Палец ещё раз нажал что-то в глубинах едва ли не самого подсознания и удалился, по словам самого приятеля, с достоинством. Как уж он про достоинство угадал, ума не приложу, но доложил он мне об этом важно, даже торжественно!
– А что, – спросил он, распрямляясь, – неужели вот так: человека изнутри пощупаешь и сразу про алкоголь и наркотики всё понятно? У меня аж интерес к жизни проснулся, – доверился исследователям приятель, – раз наука так широко шагает, так и мне отставать не следует!
– Вы нам эти разговоры бросьте! – строго цыкнул щупальщик. Так строго, что приятель решил: не иначе снова палец засунет.
Но нет.
– Вам жить хотеться по контракту будет не положено! – вальяжно протянул второй.
– А-а-а! – приятель понимающе кивнул и на стул с одеждой взгляд бросил. Не разрешат ли облачиться?
Не разрешили. Но и не щупали больше.
Приятель с ноги на ногу помялся. Мысли опять одолели. Он, надо сказать, не красавец, конечно, не греческий бог, но и не квашня. То есть в рекламу средств от ожирения ни «до», ни «после» не годился. Позировать в античных позах тоже никто никогда не предлагал. С чего бы вдруг столь пристальный интерес к телу? Любому другому незнакомцу приятель вряд ли бы такие вольности позволил… И тут его аж волной ледяной окатило – если так живого не щадят, и пощекочут, где щекотно, и пальцем поелозят, где нога не ступала, если так выразиться уместно… А что ж с мёртвым делать станут?
– Сейчас мы все ваши конечности… Все-все, – уточнил «чемоданчик», – измерять будем и фотографировать. Надеюсь, вы не против?
Приятель был против, но в ответ только руками развёл. Всё равно ж только от шеи и вниз, пусть снимают. В голове пробежала шариковская мысль: «А может я красивый?» – и тут же исчезла.
– Хороший у вас характер, – похвалил «без-чемоданчика», – жаль, не пригодится. Однако хватит с вами вслепую играть.
И документами зашуршал – у него, видать, давно договорчик заготовлен был.
– Вы, наверное, слышали: новые операции проводить собираются. По пересадке головы.
Приятель сглотнул. Слышал. И отзывался скептически.
– Наука – не фунт изюма! – «Чемоданчик» тем временем измерял и фотографировал. – Скоро не только головы от человека человеку будут пересаживать, но и по полтуловища к лошадиному крупу или к коровьему телу! Вот оно как!
– Это что ж, кентавров мастерить станут? Для чего же? – изумился приятель.
– По-вашему, лучше детей сиротами оставлять, если человек, например, под поезд угодил? Пусть уж лучше отец-кентавр, чем никакого!
Приятель только плечами пожал. – Так, так, так, – приговаривал «чемоданчик», щёлкая кадр за кадром, – все рубцы и шрамы покрупнее отснимем. Руку поверните. Ага! Теперь колено. Вот так! От аппендэктомии отметину запечатлели, ага… И эту слева. Варикоцеле?
– Варикоцеле, – подтвердил приятель, – в 2010-м. В сентябре.
А вдруг важно?
– Угу. А наколочку вы зря сделали.
– Так память же.
– Вот своди теперь, мучайся, потом новые рубцы останутся. Кому это надо?
Приятель промолчал, а потом, устав от бесконечной и, прямо говоря, чрезмерно откровенной фотосессии, вдруг рыкнул:
– Вы про голову объяснять начали. Чего прервались?
– Ах да! Мы думали, вы уж и сами догадались. Вот к самой сути подобрались. Скажите-ка нам, как вы намеревались с жизнью счёты свести?
– Известно как! Отравился бы. Или повесился. Или пулю в сердце пустил.
– Как мы к вам удачно и вовремя зашли! Эдак вы тело испоганите, какая же голова на него пересаживаться захочет?
– Вы что же, на моё тело голову пересаживать собрались?– спросил приятель и сам поразился своей заторможенности. Намекали уже, про операцию говорили.
– Именно! – хлопнул в ладоши «без-чемоданчика», – зачем бы иначе нам так подробно вас исследовать? Представьте, вы – голова…
– Я – голова, – отупело повторил приятель.
– И вас взяли и пересадили – куда?
– Куда?
– А, например, телу после дорожно-транспортного происшествия. Ни почек, ни печени нормальной, бог знает что от сосудов осталось. Куда это годится? Или, как вы, надумает кто-то отравиться! Как потом отравленному организму чужую незамутнённую голову пришивать? Хирурги несколько дней трудиться будут, а результат нулевой! Я уж не говорю про утопление, повешение, кататравму. Тут, правда, оговорка есть: если падающего с высоты между этажами вовремя поймать – милости просим на стол, такому телу ещё можно что-то пересаживать…
– Или вы про татуировку говорите – память! – подхватил «чемоданчик». – Вам – память, а другому что? Мука сплошная. Вот люди, ничуть о своих соотечественниках не думают: ну вдруг однажды вместо пустых кочанов их тела чьи-то светлые головы увенчают! А они – или куполами себя разукрасили, или именами неподходящими, или в солярии пережарились, или того хлеще – венерических заболеваний нацепляли на все блёсны! Но вы молодец, – тут же похвалил он приятеля, – всего одна татуировочка, четыре шрама и никакого геморроя. И эрекция, если не врёте, присутствует. Проверим ещё, а то представьте, вы – голова!..
Приятель в этот раз поддакивать не стал.
– И пересадят вас – кому? Импотенту! Что вы скажете?
– А у вас и каталоги имеются? – вместо ответа спросил приятель. – Кто к кому захочет пересаживаться, а кто к кому нет – выбрать можно?
– Это в планах! Так сказать, подумываем символами дружбы народов белокожие головы цветным телам пришивать! И наоборот! Или мужские головы женщинам, а женские – мужчинам. Пусть получше узнают, что там у кого да как! Говорю же, наука – это не в луже изваляться! Всё, съёмочку окончили! Снимочки желаете посмотреть?
– Чего я там не видел? – не слишком любезно буркнул приятель. Может, разве что, глянуть, как там «никакого геморроя» выглядит? А ну его к чёрту! Если б был какой-нибудь, стоило бы просветиться, а так – только время тратить.
Посетители опять документами зашуршали, на подпись готовят.
– Мы людям всегда посоветуем и поможем! Наша организация не зря появилась! Раньше только на слово «бомба» в сетях реагировали, а мы дальше пошли! На улицах людей подслушиваем, в больничных палатах, чуть слово «суицид» уловим, так и наведываемся с осмотром, фотоаппаратом и документацией. Анализы назначим. Вам тоже, кстати, надо! Кровь клиническую и на биохимию, мочу, кал, мокроту, сперму. На эндоскопию и флюорографию отправим. Рекомендации дадим. Вам – татуировку свести, пресс подкачать, витаминчиков попить, а может и препараты железа, бледноваты, но – поглядим по анализам. Затем число назначим, найдём праздно шатающуюся бестелесную голову и всё – ваша мечта осуществится, вы – покойник, а кто-то, кто о другом мечтал, теперь новый жилец!
– Есть и другая услуга. Скажем, дамочки иной раз истеричный народ, ни за что с любимой собачкой расстаться не хотят, а мы им – извольте, товарищ от тела отказался, давайте останки вашей Жучки, сейчас как новая станет!
– Или, скажем, женщина!
– Мать, – весомо не то добавил, не то поправил второй, – кормящая! И что же ей, погибать?
– Нууу, – протянул приятель, слабо соображая, от чего же ей, горемычной, погибать-то.
– Вот и мы говорим! Жить ей да здравствовать, а ног нет!
– А-а-а, – протянул приятель, несколько, но всё же не до конца, проясняя обстоятельства.
– А мы – нате! – хвост ей рыбий! А что, век человеческий короток, тут уж не привередничай. Либо русалкой доживай, либо…
И он многозначительно махнул рукой, мол, и так понятно, зачем лишний раз вслух проговаривать.
– Нет! – воодушевился вдруг приятель. – Русалка это не дело. Ну её! Ни рыба, ни баба! Что с ней делать-то? И где ей жить – на суше или в воде? Вы бы лучше Змеев Горынычей делать научились. Или Тяни-Толкаев! Одна голова, как говорится, хорошо, а две-то… А три!
И он тоже постарался махнуть – многозначительно. Мол, помним все и про одну голову, и про остальные.
– Одна спит, вторая бодрствует. А временами ещё и огонь изрыгает!
Приятель и говорил, и руками махал, даже забыл, что, мягко говоря, без галстука выступает. Целый балет изобразил: обнажённого лебедя под беззвучную симфонию.
Гости, однако, воодушевления не разделили, партию неодетой Одиллии посмотрели с укором и неодобрением. Приятель и сам устыдился своей пылкой наготы и фривольных речей. Приуныл, сник разом, словно его занавесом придавило или другой масштабной декорацией.
– Только я собачкой не хочу быть, – завершил он грустно, – и русалкой не хочу… кормящей.
– Не волнуйтесь, для вас у нас голова найдена.
– Не плешивая? – уточнил приятель и опять стушевался под угрюмыми взглядами.
– Операцию через три месяца проведём – уже в план поставили. Вы ж не передумали, надеюсь? Вы нам твёрдо пообещали, что с собой покончите! Ведь твёрдо?
И вот теперь, сидя на той же лавочке накануне дня операции, рассказывал мне приятель свою историю без всякого шарфоглотательства.
– Представляешь, – говорит, – я татуировку свёл – давно, если честно, мечтал. Курс витаминов пропил, похудел немного, пресс и другие мышцы накачал, с интересной девушкой в фитнес-клубе познакомился. И как теперь ей признаться, что скоро у меня чужая голова будет? Хорошо, если не собачья. И число назначено… Людей подводить не хочется…
А я опять только плечами пожал, хоть и надел сегодня подштанники. Видно дело не в них было. Может, мне тоже свою голову на чьё-нибудь чужое тело пересадить? А, может, каждую неделю – на новое? Так и жизнь пройдёт – интересно, в путешествиях.
Нет, я уж по старинке доживу как-нибудь.
– Зря ты фотки себе не сохранил, – пожурил я приятеля, – мне бы оставил. Вдруг когда-нибудь в бане опознал бы твоё тело с новой головой, опять бы дружить стали.
Пошутить хотел. Ну а что? Снявшись на такое фото и при таких обстоятельствах, по голове не плачут! И вообще, аккуратнее надо быть, а то слово неосторожное обронишь, и придут к тебе – с документами.
Я пошёл по парковой дорожке, но не выдержал, обернулся:
– Ну… Это… Голова-то у тебя хорошая… Её бы тоже кому-нибудь… А лучше – себе бы оставил… Эх…
И махнул рукой. И оборачиваться больше не стал. Лишь бы кошмары сегодня не снились.
Январь 2016 года
Про генетику
– Уважаемые коллеги! Ох, дайте отдышусь…
Мирослава Андреевна, женщина средних лет, невысокая и склонная к полноте, с размаху опустилась на крутящийся стул в конференц-зале. Болезненно поморщилась, погладив нездоровое колено (операция послезавтра, но до этого ещё куча дел). Поправила чёлку, поворошила короткую стрижку пятернёй, будто проверяя, не растеряла ли в спешке остатки волос, приподнялась, разгладив тёмно-синюю юбку, и продолжила, едва ли не поминутно совершая оборот ладони вокруг больного сустава.
– Ох… Уважаемые коллеги… Простите, волнуюсь! – Оборот руки вокруг колена и тут же – поправить юбку, чтобы не морщи́ла, хотя из-за стола никому и не видно, но всё же…
– Мы с вами стали избранными, – выдохнула она, брякнув последнее слово с присвистом, словно бросила на лакированную столешницу связку ключей.
Сидящие в конференц-зале сотрудники разделились на несколько фронтов: тех, кто моментально «проникся», тех, кто избранным быть привык и, наконец, тех, кому было глубоко наплевать на заявления заведующей Отделом.
– Генетика шагнула далеко вперёд, и нам оказана высокая честь! – оборот вокруг колена и расправить складки! – именно мы…
Она подумала, не усилить ли эффект, не повторить ли «мы» дважды? И повторила:
– Именно мы! Мы – должны принять очень важное решение! Со следующего десятилетия людей будут собирать в специальных лабораториях из чистейших, прошедших тщательный отбор экологически чистых генов, коллеги!
Вероятно, в 1961 году, так же торжественно звучали выкрики: «Советский человек в космосе!»
Только на эту новость отклик оказался у каждого фронта свой. Те, кто проникся, тут же начали вдобавок ещё и наполняться – важностью, значимостью, решимостью. Те, кто привык, отмахнулись обычным жестом и как будто повязали салфетку перед грандиозной трапезой. Те, кому наплевать, остались безучастны. Аплодировать, впрочем, не стал никто.
– А чем, простите, предыдущий способ был плох?
Ну, конечно! Евгений! Опять этот несносный Евгений Владиславович! Самый молодой в комиссии. Стоило ли вообще звать этого любителя сарказма, этого воплощённого скептика?
– Предыдущий способ? – переспросила заведующая и по совместительству председатель комиссии, и тут же проглотила знак вопроса: не дай бог, Евгений сейчас озвучит, что это был за способ! Она сделала оборот вокруг колена, но юбку поправлять не стала – пусть Евгений почувствует её презрение (под столом, конечно, незаметно, но всё же…)
– Мы с Вами, Евгений Владиславович, здесь не для того собрались, чтобы решать, что хорошо, а что плохо было раньше. Перед нами важная задача – сделать будущих людей идеальными, а их жизни – безгрешными!
Она вытаращила глаза на последнем слове так, будто и они вдруг превратились в воспалённые коленные суставы.
И всё же не удержалась:
– Будь моя воля, я бы вас и близко не подпустила к обсуждению! Вы – вольнодумец!
– И всё же я в здесь, – невозмутимо парировал Евгений, поблескивая нахальными молодыми глазами.
– Коллеги! – Оборот и юбка, в знак уважения, хоть и не видно! – Сейчас мы должны обсудить и предоставить в генетическую лабораторию список качеств, обязательных для включения в новую человеческую модификацию! И перечень страшнейших пороков, которые надо вымарать из каждой биографии!
– Чтобы что-то откуда-то вымарать, необходимо это для начала туда внести! Пороки на себе пробовать будем?
Председатель комиссии хотела с достоинством ответить выскочке-Евгению, но поняла, что реплику подал Валентин Валерьевич. А он – душка, балагур, весельчак, опора и надежда всего Отдела. И председатель засмеялась, клокоча застрявшим в горле замечанием, отчего смех получился натянутым и даже каким-то механическим. Следом за ней засмеялся фронт «проникнутых».
– Кого будем обсуждать сначала: идеального мужчину или идеальную женщину? – деловито осведомилась высокая дама в алом брючном костюме, выглядевшая так, словно всю кровь она отдала на покраску своей одежды. Выбеленные длинные волосы были собраны в несвежий пучок, тонкие белые пальцы змеились в кольцах. В ушах загорались и гасли хрустальные люстры. Она была из стана «привычных».
– Мужчину? – председательница поперхнулась и от неожиданности оправила юбку без поглаживания колена. Идеальный мужчина? Несочетаемые понятия! – О, нет! Мы будем обсуждать идеального ЧЕЛОВЕКА! Независимо от пола. Идеальный вес, рост, длину волос…
– Цвет униформы, – добавил Евгений.
– Размер груди, – встрял Валентин Валерьевич, чем сбил председательницу с толку: гневаться или улыбаться? Ах да, он же душка – тогда смеёмся.
– У меня предложение, – переняла инициативу одна из «проникнутых» – невысокая тощеватая молодящаяся старушка с ярким макияжем и выкрашенными марганцовкой короткими волосами, – давайте напишем на бумажках по три положительных качества, а потом будем тянуть из шапки!
Председательница посмотрела на выступающую глазами-суставами, сделавшимися из коленных тазобедренными и воспалёнными сверх меры.
– Вам серьёзное дело доверили, а вы лотерею устроить решили? Очень хорошо знаю, кто здесь и что понапишет! Сплошных грудастых длинноногих блондинок натянем!
Евгений хрюкнул.
– Вытянем! Из шапки, – не смутилась председательница,– ох уж эта молодёжь! Вот уж чью бы генетику я, не задумываясь, подправила!
– Очень мудро – сначала подсунуть новому поколению что-то генетически несуразное, а потом его же и винить за собственную гниль.
– Учитывая всё вышесказанное, идеальный человек будущего, – то ли шутя, то ли всерьёз подытоживая, высказался Валентин Валерьевич, – существо без пола, с короткими ногами, лишённое пышного бюста, брюнет, шатен или рыжий. Разумеется, без порочащего прошлого и греховных предков!
«Не такой уж он и душка», – пронеслось в голосе у председательницы.
– Ой, а я бы рыжих запретила! – встряла марганцовочная старушка, – и веснушки! Есть ген, отвечающий за веснушки? Вот его вычеркнем! А бюст в человеке не главное, и ноги тоже!
– Шатен или брюнет без бюста и ног! – прозвучал приговор.
– Перестаньте, коллеги! – Мирослава Андреевна возмутилась так, что трижды провела по суставу, ни разу не расправив юбки, – что вы за люди такие?
– Неидеальные, – откомментировал Евгений, – плохие люди… Бракованные. Из предыдущей партии. А я хотел уточнить, куда после нововведений по части деторождения (вернее – детоформирования), денут оставшихся немодифицированных? Вдруг, нет-нет, да нагрянет к генетически чистоплотной женщине некий непродезинфицированный пращур? И внесёт свои хромые гены в отлаженный шестерёночный механизм? Так сказать, лишний винтик вставит…
Мирослава Андреевна осеклась. Пробормотала под нос то ли молитву, то ли богохульство какое-то и предпочла оставить вопрос без ответа.
– И ещё, – не унимался самый молодой член комиссии, – как семейная пара в новом мире станет заводить детей?
– Это как раз очень просто, – пропела председательница, – их гены изучат, выберут лучшие и смешают в необходимой пропорции, чтобы получился новый чудесный человек!
– То есть в новом мире для создания потомства всего-то и надо будет отобрать из идеального лучшее, я правильно понял?
– А трубочку к этому коктейлю молодожёнам подавать будут? Или даже таких простых радостей лишат? – встрял Валентин.
Председательница снова осеклась.
– Мы отвлеклись, – произнесла она сухо, – вернёмся к волосам. Какой цвет идеален?
– Тёмный.
– Светлый.
– Рыжий.
– Ну что вы как дети! Серьёзно же спрашиваю! Надо мыслить одинаково, быть на одной волне, ну! В едином порыве – какой цвет?
– Тёмный.
– Светлый.
– Рыжий.
– Прекратите! Мне волноваться нельзя! У меня скоро операция!
– А вам-то чего волноваться? Мы тут сейчас наколдуем, а волнуется пусть человечество потом. Так сказать, начудим и помрём, а им жить.
– Это несерьёзно коллеги. – Оборот, без юбки. – Пишу: единогласно, тёмный. Не спорим!
– С вами, поди, поспоришь! Скажем что-то поперёк, вы нас в своё светлое будущее не возьмёте! – прошелестел до сих пор молчавший круглоголовый лысый здоровяк в кашемировом свитере и синих джинсах, – мускулы-то будут у ваших инкубаторских? Или соплями шкидлыми пусть растут? – спросил он, сворачивая накачанные руки в лихой крендель с выставленными вверх большими пальцами. «Мы, конечно, не настаиваем, – кричали эти пальцы, – но мнение нашего хозяина неплохо бы услышать и принять во внимание!»
– Ну и зачем безногому мускулы? – выступил Валентин Валерьевич.
– Тьфу, да почему же безногому? – рассердилась вконец Мирослава. – Сногому! Очень даже сногому! И вообще, не о том думаете! Бюст, ноги, мышцы… О душе надо! О качествах внутренних. О чести, достоинстве, храбрости, справедливости.
– Вы нам тут какой-то восемнадцатый век предлагаете. Коллекцию, вышедшую из моды. Модель, негодную к употреблению. Доблесть, честь, достоинство! На каком паровозе мы с вами эту несовременную рухлядь до следующего десятилетия доволочём?
«Точно не душка!» – окончательно обрубила любые зачатки привязанности к Валентину председательница.
– Надо, чтобы человек побольше создавал и поменьше разрушал, – заявила дама в костюме.
– Всё, что человек делает, одновременно и созидательно, и разрушительно, – задумчиво произнёс спортсмен.
– Вы, верно, мните себя блестящим афористом? – язвительно зашипела Мирослава. – А вот вы и не правы! Война – только рушит! Парируйте!
– Запросто. Она даёт пространство для новых городов взамен разрушенных старых.
– Спорт! – выкрикнула старушка, видно намереваясь наступить на больную мозоль, – создаёт красивое тело, несёт славу, почёт, награды.
– Или рухнувшие надежды, серьёзные травмы, инвалидность.
– Творчество, – назидательно приструнила костюмированная дама, – создаёт столько прекрасного!
– Но при этом рушит стереотипы.
– Смею напомнить, – добавил Евгений, – иные эпиграммы в былые времена доводили людей до самоубийства!
– Любовь, – несколько истерично взвизгнула Мирослава, полагая, что побьёт все карты.
– Она убивает правду.
– Что же получается, что бы человек ни делал – всё плохо? – изумился Валентин Валерьевич.
– Что бы человек ни делал – всё правильно. Всё это должно быть в человеческом мире – и любовь, и творчество, и спорт, и даже война.И подвиг, и предательство, – сказал Евгений.
– Человеческая жизнь, как песочные часы, – поразил всех новым афоризмом спортсмен, – чтобы время не замирало, нужно иногда переворачивать.
– Интересная у вас философия, вам что ни предложи – всё хорошо! Грабьте, убивайте, насилуйте, граждане дорогие! – Алая дама даже от пылких речей не раскраснелась, а, напротив, побледнела ещё сильнее, того и гляди в обморок упадёт или ещё хуже, умрёт немедля. Вот и почитай её заключительный спич за последнюю волю покойной. Что сказала она перед смертью? Сказала: «Грабьте, убивайте, насилуйте!» Член комиссии как-никак, да ещё и покойный. Возражать покойникам – себе дороже. Так и запишем: идеальный человек – вор, убийца и насильник.
Однако бледная дама продолжила, избавив окружающих, а заодно и грядущее поколение от необходимости столь экстремально сменить представления об идеалах.
– Главное – чистота и непорочность! Чистота и непорочность! – запричитала она, бледнея и бледнея, доводя себя, если не до непорочности, то хотя бы до чистоты.
– Так и будут жить – стерильные – ну десять лет, ну двадцать, – хмыкнул Валентин, «совсем-не-душка», Валерьевич, – а потом возьмут да придумают, чем себя заново очернить. Так уж исторически сложилось, человечество – порочно, и ничего с этим не поделаешь! Эти чертежи и схемы генетикой ещё до её открытия были изобретены!
Бледная алая дама аж задохнулась от возмущения:
– Что ж, по-вашему, и я? И я тоже?
– И вы! – припечатал Валентин.
И я, – вдруг покорно согласилась она и даже чуть-чуть порозовела. В глазах её прокатились отблески былых фейерверков, но она тут же отгородилась от пламенных воспоминаний аристократическим бескровием.Идеальное общество, – заговорил спортсмен, – это общество, лишённое выбора. До тех пор, пока остаётся альтернатива, люди будут делиться на группы. Нет альтернативы – нет ни противников, ни союзников, ни воздержавшихся.– Ген долголетия надо людям добавить, а лучше – бессмертия!
– Ага, а селить мы с вами бессмертных где будем? Планета не резиновая!
– Интересно придумали! А если человек от жизни устанет? Кто будет за ним ходить и жажду жизни подпитывать, поить с ложечки? Или же будет особый ген, который жизненную усталость заблокирует, поры закупорит?Так и будут люди носить в себе что-то перегоревшее, перебродившее, что давно пора выплеснуть…
– Ген благоразумия – никому не повредит!
– А если я, например, не желаю быть благоразумным? Жизнь у меня одна. Вот начислили мне, представьте, сорок лет, как сорок тысяч на банковскую карту, и моё это дело – хочу всё разом промотаю, а захочу по тыщонке аккуратно спущу. Может, я на мотоцикле верхом погибнуть хочу! – заявил спортсмен.
– А ты попробуй сначала тысяч тридцать разом спустить! Потом поглядим, как последние десять беречь станешь, по копеечке сосчитаешь, – взвилась старушка.
– Идеальный человек – тот, кто не испытывает холода, голода, жажды и способен бесконечно трудиться, – изрекла алая дама.
– Так и вижу картину, – съязвил Валентин, – весь мир наводнён обнажёнными непотеющими трудоголиками!
– Перестаньте превращать серьёзное собрание в балаган, – одёрнула председательница.
– Вот за что природу действительно стоит поблагодарить, – заявил спортсмен, – так это за то, что хорошего человека ещё распознать надо, а знатного мудака за версту видно! Эту особенность нужно сохранить!
– А вы полагаете, в идеальном мире будут мудаки? – осведомилась алая дама.
– А куда их девать? Совершенство без мудаков не приживётся. Сравнивать не с кем станет! Ещё Пушкин говорил.
– Пушкин про гений и злодейство говорил, – возразила алая дама, – Вы неверно цитируете!
– Зато суть излагаю верно!
– Что-то мудацкое есть в каждом человеке, – вздохнула вдруг марганцовочная старушка.
– Во мне – нет! – тут же открестилась Мирослава.
– Просто Ваше ДНК не до конца расшифровано, – отбил Валентин.
– Каждый человек имеет право хотя бы иногда быть отвратительным! – сказал Евгений. – Ангелам место на небесах, на земле с ними скучно.
Поддерживаю, – кивнул Валентин.Про людей говорят: они, как книги. Пока стоят на полке, могут привлечь только яркой обложкой, или отпугнуть величиной и толщиной, но, чтобы разобраться лучше, надо снять книгу с полки, пролистать, прочитать пару строк или глав, там уж и поймёшь – стоит ли уделять этому изданию внимание. А если книги все станут электронными? И люди – электронными? Скачаешь половину человечества на флешку и будешь носить в кармане, авось пригодятся... Безликие файлы...Да, коллеги, – выспренно откликнулась Мирослава, – доживём ещё до той поры, когда и туалетная бумага станет электронной! Наступит истинное торжество технологий...Недоумённое молчание было ей ответом.
– Продолжим, – она сама и прервала неловкую паузу.
– Если все будут идеальны, откуда же возьмутся биографии? Чем человек тише, тем обычнее проживёт жизнь, оглянется, а сказать про него и нечего, – продолжил Евгений.
– Все в мире ищут идеальных, а запоминают только сумасшедших! – снова отметился спортсмен.
Так и проживём в неодолимой тяге к совершенству, – марганцовочная старушка мечтательно зажмурилась, просматривая, вероятно, свои неидеально прожитые годы, – как хорошо, что я молодость прожила с привычной генетикой.Чёрных котов не любят люди, белых – другие коты, – загадочно промурлыкал Валентин и пояснил, – белый кот – генетический дефект, альбинос. Вот и пойми – каким быть лучше. Таким, чтоб среди своих приглянуться, или иному племени по вкусу прийтись?– Самое главное, чтобы люди здоровыми были! – выступила сиреневая старушка,– – чтобы чушь не мололи, проститутками не работали и это… чтобы компас в нужном направлении указывал!
– «Надежда – мой компас земной»? Вы об этом, Вера Семёновна?
– Это я об ориентации! Чтоб стрелка, куда надо шевелилась!
– Когда вокруг одни сплошные идеальные ходят, тут уж ни одна стрелка нормально не дёрнется! Так и тянет, кого похуже отловить! – выступил Евгений.
– Что ж, по-вашему, – засопела Мирослава, – стрелки, как вы выражаетесь, только на плохих мальчиков и девочек дёргаются? На хороших не… тыр-тыр? – вдруг завершила она.
– Да у вас же первой и не тыр-тыр! – возникла белёсая дама, – сами-то в мужья кого выбрали?
– Кого?
– Бандита бывшего!
– Тогда время другое было.
– Время любой охаять горазд.
Мирослава Андреевна раскраснелась от гнева, стыда, досады, от ощущения собственной беспомощности перед этими людьми, от предчувствия неминуемого провала ответственного задания. Несколько секунд она перекатывала боль от колена до сердца, потом поднялась со стула, выпрямила злосчастную ногу, боль, разумеется, тут же ухнула на прежнее место. Руку председательница заложила за спину, словно намереваясь декламировать стихи.
– Да! – сказала она с вызовом. – Ни я, ни мой муж – не идеальны! Да, скажем так, у него было шальное прошлое и сейчас у нас богатое настоящее. Но мы! Мы! Любим друг друга! Пусть его работа доводит меня до нервного срыва, а его самого и вовсе ведёт прямиком в могилу! Эти бесконечные проекты, планы, сроки сдачи и, разумеется, немалые деньги, вложенные в бизнес. И переговоры, переговоры, переговоры без конца! За едой, перед телевизором, в театре, в постели! Съест мои котлеты, похвалит мимо трубки и то беззвучно, на одну только секунду съехав губами на сторону: «Спасибо, милая, вкусно!» Я ему колючую проволоку к ужину подать могу, он и её употребит под свои дебаты. Но так чудесно, что он, такой могучий бизнесмен, в душе – романтик. Представьте, он сделал мне предложение, подъехав к дому верхом на слоне! В Петербурге! На слоне! Взял напрокат. А однажды на ночь арендовал аквапарк, заставил его свечами, усыпал розами, попросил накрыть уютный столик на двоих. А на мой день рождения он всегда остаётся дома! Всегда! И выключает телефон. Весь день напролёт дарит подарки: три больших – на завтрак, обед и ужин, и каждый час! Каждый из 24 часов моего дня рождения маленькие, как он выражается, сувенирчики: бриллиантовые серьги, путёвки, дорогое бельё… Знаете что, коллеги, он чудесен в своей неидеальности!
– Со всем своим генетическим винегретом, – добавил Валентин Валерьевич, вернув Мирославу к действительности.
Колено болело. Сегодняшняя пробежка на это чёртово заседание даром не прошла. Скорее бы послезавтра: лучший хирург лучшей клиники может прооперировать только послезавтра…
Охнув, председательница опустилась на стул.
Евгений поднялся:
– Простите нас, Мирослава Андреевна. Мы несколько шокированы новостью и выпавшей на нашу долю ответственностью. Вам больно, вы волнуетесь, давайте сделаем короткий перерыв, а после начнём сначала.
Заседатели разошлись на пятнадцать минут и, когда в кабинете остались только Евгений и Мирослава, молодой человек подвёз офисный стул с начальницей к окну.
– Что вы делаете? – изумилась она.
– Хочу показать вам кое-что. Кое-что из того, что вы, конечно, уже не раз видели. Это снег, – указал он за стекло, – красиво?
– Очень, – искренне восхитилась Мирослава Андреевна. Она всегда любила вьюжную погоду.
– Посмотрите и подумайте. Снежинка – это произведение искусства. Строгая симметрия, ажурный узор, лёгкость, утончённость и… беззащитность. Она прекрасна – сама по себе. И, говорят, каждая – неповторима. Не думаете же вы, что изобретатель снежинок, назовём его так, хотел, чтобы собралась какая-нибудь комиссия и решила изменить или, не дай бог, улучшить его творение? Скажем, сделать снежинку весом в тонну, чтобы она не таяла так быстро, а пожила подольше. Или часть из них сделать розовыми, фиолетовыми, чёрными, оранжевыми, чтобы метель напоминала кружение разноцветных леденцов, лакричных тянучек и сладких драже. Или сделать так, чтобы снежинки не соединялись в полёте, а кружили всегда по отдельности. Или и вовсе снабдить их крыльями, разумом, чтобы они летали куда хотели и когда хотели. Или, наоборот, научились летать строем. Армия снежинок, атакующих город – слепых и безумных… Знаете, почему снежинки неповторимы? Потому что им плевать, похожи они на кого-то или нет.
– К чему всё это?
– Люди – те же снежинки. В коротком кружении сверху вниз, в поиске своих крыльев, в содружестве или в одиночестве, они тают, медленно и постепенно, теряя молодость, годы, жизнь, в конце концов. И вдруг все станут равны, станут идеальны. А как же быть с простым человеческим правом на глупости? Где возможность сделать любимой предложение на слоне? Да-да, идеальные люди не берут слонов напрокат! Идеальные не ездят на бешеной скорости! Не танцуют до упада! Не называют имён тех, кто может их вспоминать, когда икают! Идеальные люди не плюют в колодцы, не обещают звёзд с неба, не кусочничают, не хватают мясо со сковородки руками, не смахивают крошки со стола на пол, не подшучивают друг над другом, в общем, не делают всего того, без чего жизнь становится пресной и обыденной. Самое страшное – они не совершают ошибок, а где нет ошибок, там нет будущего. Идеальные люди просты, симметричны, логичны и понятны. Кому, спрашивается? Таким же, как они, биороботам? Они обходят трамвай спереди, а троллейбус сзади, не нарушают закон, чтят нормы этики и морали. Но живут ли они? Идеальный человек – словно телевизор, который показывает всего несколько разрешённых каналов. И ничто, поверьте, ничто не заполнит после всех этих наших шуток с генетикой чёрную пустоту за экраном, бесполезный эфир и опустошённую телевизионную коробку. Идеальные люди не умеют любить до исступления. Неужели вы думаете, что тому, кто выдумал человека, сложно было сделать его сразу совершенным? Без косинки в глазах, без чертовщинки в душе? Без эмоций, внутренних взрывов, страстей, пороков? Что будет, если вычистить всё это из человека? Тряпичные куклы? Люди, созданные по генетическим лекалам, возможно, будут ладно скроены и крепко сшиты, но, если вдруг что-то порвётся, ни одна швея беды не поправит. Поставь заплатку и всё – заклюют, уже не идеален.
– Как же нам выполнить поручение начальства? Это же такая честь!
– Нам с вами выпала честь, Мирослава Андреевна, разрушить мир. Дали в руки факел и велели поджечь фитиль, даже не зная, к чему он ведёт – к безобидным хлопушкам или огромному складу взрывчатых веществ. Подумайте, будущее поколение – это кто?
– Кто?
– Наши дети. Какими вы хотели бы видеть своих детей, внуков, правнуков? Человек – сам себе лаборатория с удивительнейшими реактивами. Мы сами можем творить замечательных людей, оставив генетике плести свои нити. Что до меня, я считаю: есть только одно неподкупное качество – умение добросердечно улыбаться и смеяться от души. Вот бы каждому такую способность. Сегодня мы начали строить цех по сборке генно-модифицированных объектов. Мутантов, проще говоря. Вместо Homo sapiens появится Homo ingenericus. В учебниках истории нас будут звать реформаторами из числа реликтовых ископаемых.
– Позовите всех обратно, Евгений Владиславович.
«Он не так уж плох», – подумала Мирослава.
Четверо сотрудников вернулись в кабинет, не прерывая оживлённого обсуждения:
– Я бы избавилась от гена старения…
– Гена нецензурной лексики!
– Сплетничества!
– Супружеской неверности!
– Обжорства!
– Нет, лучше – мясоедства!
– А, может, от гена вегетарианства? Люди, не употребляющие в пищу мясо – подозрительны!
– От генов зависимости, алкоголизма!
– От гена низкой зарплаты, импотенции и шизофрении!
– От гена роста бороды! Надоело бриться каждое утро!
– А взамен надо усилить действие генов доброты, порядочности, щедрости, справедливости…
– Выигрывания в футбол, соблюдения правил дорожного движения!
Мирослава Андреевна была удручена: ныло колено, голова не соображала, руки потряхивались мелкой дробью.
– Проходите, коллеги! Коллеги…– она снова собиралась взять слово и вдруг осеклась. Не потому, что её перебили шуточкой или скабрезной репликой, не потому, что ей нечего было сказать. Не потому даже, что из стана «проникнутых» она переметнулась в стан «наплевателей».
Ей стало страшно. Послезавтра операция. А болят ли колени у идеальных людей? Ноют ли суставы? Щемит ли сердце? А какая у них, у идеальных, душа? Нежная, голубая, прозрачная и чистая, безоблачная? Или чёрствая, грубая, покрытая тугой, будто засохшей сырной коркой? Может, они боли не чувствуют? А если нет боли, значит всё не взаправду? Не по-настоящему?
– Коллеги… – повторила она. Недоумённое молчание было ей ответом. Спортсмен протянул стакан с водой. Она отпила, поблагодарив за заботу.
А потом позвонили. Сказали в телеграфном стиле: поторопились, мол. Не спешите. Проект закрыли. Когда возобновят – неизвестно. И добавили, уже по-человечески: «Пока, хе-хе, по-прежнему плодиться будем. Сами знаете, как у нас всё в мире… неидеально!»
Февраль 2016 года
Навигатор
В этот день рождения я никого в гости не звал.
Только чудаки эти, Вовка с Шуркой, всё равно припёрлись.
Довольные, рожи светятся. На моё кислое приветствие ответили энергично. На попытку отбрыкаться от праздника – простите, не ждал, не готовился, угостить вас нечем – пакет с провизией протянули. Бутылка, закуска.
Последний довод хотел использовать:
– Настроение на нуле…
– Раз настроения нет, – говорят хором, будто тренировались, – вот тебе подарок!
В общем, побили все мои, казалось бы, козырные карты.
Коробка в пёструю бумагу упакована, ленточкой перевязана. Внутри, конечно, бритва какая-нибудь. Или гель для душа.
Кивнул. Спасибо, значит.
Хотел коробку, не открывая, в коридоре на тумбу пристроить, так эти присосались: давай, гляди, говорят, чем мы тебя порадовать решили. Теперь наперебой галдели, а всё равно ладно выходило, словно репетировали.
Открыл. Ярко, наискось, в огнях салюта надпись во всю крышку: «Навигатор праздничный».
От обычного – счастья до краёв, смотри не объешься, а тут – на́ тебе! – праздничный!
Этим голосам механическим, когда не наливаешь, они тебя в глухомань заведут, всё российское раздолье, как карамельку, показать норовят, а этот, поздравительный, меня однозначно в турпоход отправит – по топям нехоженым, по болотам невиданным.
– Нажимай, – командуют, – кнопку!
Нажал, коль командуют. Музыка приветственная. Не сказать, что шибко торжественная. Но громкая. А дальше женский голос – родной, зовущий, дразнящий. Такой только у навигаторов бывает.
– Связь с хорошим настроением установлена. Произвожу прокладку маршрута праздничной программы!
И после паузы:
– Маршрут проложен. Продолжайте движение в течение нескольких часов от встречи гостей до полного расколбаса. Через две минуты поверните к праздничному столу и налейте первую рюмку.
Экран пересекла ровная прямая дорога, ведущая к ломящемуся столу.
У меня, конечно, скромнее было. Стол не столько ломился, сколько качался, да только оттого, что из-под ножки фанерка уравновешивающая выпала.
– Поверните к праздничному столу, – настаивал навигатор. Картинка сменилась: мультяшная бутылка склонялась в дурашливом полупоклоне к гранёному стакану.
– Чего стоишь? – сказал Вовка. – Не слышал? Двигай к столу! А то поворот пропустим. Как потом добираться?
А Шурка подмигнул и по спине похлопал.
– Через одну минуту поднимите тост за здоровье!
– За здоровье так за здоровье, – покладисто согласился Шурка, и откупорил бутылку, – ну, втопили на всю тапочку, понеслись!
– Поднимите тост за здоровье! – потребовал электронный тамада.
– За здоровье! Будь здоров, мужик!
Мы выпили.
– Внимание! Ограничение скорости питья без закуски!
Мы послушно откусили от солёных огурцов – каждый от своего.
– Между первой и второй постов ГИБДД не предвидится! – ожил навигатор. – Поднимите тост за счастье!
– Во, молодец, девка, дело говорит! Ну что, мужик, за счастье!
Мы покорно выпили по второй и уставились друг на друга, ожидая электронной подсказки, чем заняться дальше.
– Внимание! Ограничение скорости питья без закуски!
Снова похрустели огурцом.
– Жги, Стёпка, – велел Шурка навигатору, – мы без тебя теперь, как без рук!
– Ты что, Сань, какая она тебе Стёпка? Она же баба!
– А ты на фирму-производителя посмотри! «Стёб&Ко». Вот и будет она у нас Стёпка. Степанида. Ты как, мужик, не против? Твоёную бабу обзываем как-никак!
Я только плечами пожал. Стёпка так Стёпка.
– Вот видишь, именинник – за! Так что, говори, Стёпушка, что дальше делать будем?
Степанида будто на кухню за закусками выходила, дала нам пообщаться, а теперь вернулась и провозгласила:
– Через триста граммов спойте весёлую песню.
– Триста граммов ещё пережить надо. Ты давай-ка, Стёпка, прокладывай кратчайший маршрут к максимальному веселью. Мы даже по бездорожью согласны!– Заведи себе свою бабу и командуй! – заворчал Вовка.– Ха-ха, ты, можно подумать, много бабами покомандовал! Сейчас твоя позвонит, скажет: пьёшь? А что за женский голос? – и Шурка добавил, пародируя механический голос навигатора, – через десять минут, чтоб был дома! Вот такая у тебя дома... хе... техника!– Через одну минуту накатите за любовь! – последовало новое распоряжение.
– Ну что, мужик, за любовь! – Мы чокнулись и выпили.
– Накатите за любовь! – повторил навигатор.
– Раньше времени свернули, – Вовка потряс пустой рюмкой, – прокладывай новый маршрут!
– Внимание! Ограничение питья без закуски!
Вовка тряханул навигатор.
– Может я закусывать не хочу! Прокладывай новый маршрут, говорю! Выпили раньше команды! В поворот не вписались!
Развлекательная программа знай своё талдычит:
– Через одну минуту расскажите весёлую байку!
Повисло неловкое молчание, как всегда бывает, когда заставляют веселиться по принуждению.
Шурка вымученно хохотнул.
– Ну а что? Баек что ли не знаем? Вовка, расскажи про тех дебилов за рулём, ржачно же было!
Вовка отчего-то нахмурился, замялся.
– Не могу я так. Настрой нужен. Запал. Азарт рассказчицкий! А тут что тебе, экзамен? Тяните билет, расскажите байку, тяпните по соточке. Давайте выпьем лучше!
– Расскажите весёлую байку! – настаивала техника.
– Ну не нравится про дорожных идиотов, давай про рабочих своих расскажи. Забавный же случай! – не унимался Шурка.
– Да не хочу я! – Вовка решительно скрутил пробку с водочной бутылки. – Выпьем!
– Поднимите тост за именинника! – возвестила Степанида.
– Вот видишь, – обрадовался Шурка, – а ты переживал. Наливай.
У меня настроения не было ни байки слушать, ни водку пить. Думал я про Степаниду: хорошая она баба, говорит душевно, и правильно всё говорит – налейте, так нальём, и за здоровье выпьем, и за любовь, и за счастье, и за меня-именинника тоже. Только что это за праздник такой: чёрствый тост – хлоп, водки бахнули – опять тост – опять бахнули. А из воспоминаний только один маршрут, проложенный паяцем-навигатором.
– Пожелайте имениннику долгих лет без забот и хлопот…
– Ну что, мужик, – тут же подхватил Шурка, – долгих тебе лет без забот и хлопот.
А Вовка на меня посмотрел и словно мысли прочитал, рюмку отставил.
– Выключи эту штуковину.
– Да нормально всё, – запротестовал Шурка, – хорошо ведёт, верным курсом.
– А я говорю – вырубай! Я, может, долгих лет имениннику желать не хочу. То есть хочу, конечно, и желаю, но по-другому как-то. Не из-под палки. Я, может, не хочу по указке анекдоты травить да песни горланить. Взяли моду: открытки с готовыми текстами покупать, поздравления из интернета скачивать. А чтоб простые слова просто так, от души? Разучились?
– Можно и просто так, – стушевался Шурка, – давай, мужик, скажу тебе без бумажки…
– «Мужик, мужик», – передразнил Вовка,– – ты что, не помнишь, как друга зовут? Не в постели, поди, с незнакомой тёткой проснулся. Это там – крошка, киска, лапуля, лишь бы по имени не обращаться… Мужик! Ясное дело – не тётя Фрося.
– На тебя не угодишь! Сам, между прочим, эту штуковину купить предложил.
– Друзья, не ссорьтесь, – мне вдруг стало тепло и уютно, – ну и пусть по навигатору слова говорим, песни поём и анекдоты травим, но дорогу-то вы ко мне без советчиков нашли! Так что давай, Вовка, через триста граммов тащи гитару, пой нашу! А ты, Шурка, наплюй на ограничение скорости пития без закуски, наливай! Включай Стёпку, пусть командует. Хорошая она баба, душевная.
И мы просидели до вечера, временами забывая про навигатор и его требования. Но Стёпка не обидчивая, простила. Уже затемно она устало произнесла:
– Вы прибыли к месту назначения. Адрес: хорошее настроение, улица Праздничная. Спасибо, что воспользовались нашими услугами.
– Будь здоров, мужик! – Шурка обнял меня на прощание.
– Бывай, – Вовка с силой тряхнул руку.
– Спасибо, что зашли, – растроганно ответил я.
И в этом момент я знал: есть, есть она тропка в душе, которую не проложит ни один навигатор. Именно по ней, даже под Стёпкин аккомпанемент, мы все трое и ходили сегодня весь день…
Март 2016 года
Собачья сеть «С Полканом»
Привет! Я – той-терьер. И зовут меня Путримас Альдофракийский. Язык сломаешь, но, говорят, назвали меня по науке: буква от папы, буква от мамы... Я породистый. Даже клеймо есть!
Хозяйка зовёт меня Путей. В особо счастливые для неё моменты – Путечкой. А в приступах медово-сахарного сюсюканья – Ути-Путечкой. Обидно! Я, между прочим, слышал, как ветеринар при тщательном осмотре насчитал во мне роста аж восемнадцать сантиметров и называл меня КОБЕЛЁМ! И никаких Ути-Путечек!
Один из бывших моей хозяйки звал меня фамильярно – Путря. Усаживал рядом с собой смотреть футбол, кормил орешками и совал под нос отвратительно воняющий бокал с пивом. Он, видите ли, о сыне мечтал! А я потом – икай от солёных фисташек и мерзкого пойла! Отчего-то мне кажется, что даже человеческому отпрыску предложенная диета не сгодилась бы. К счастью, это был прапрапрапрабывший. С тех пор их сменилось столько, что я не готов всей своей собачьей математикой охватить это несметное количество.
Сейчас у хозяйки, как сама она выражается, какой-то «камбэк». Вернулся «лапочка» из прежних возлюбленных. К слову, все обитающие в нашем доме мужчины – вместе или попеременно – для неё либо лапочки, либо кобели. Странность в том, что меня она ну ни разу кобелём не назвала! Хотя следовало бы!
Но – нет. Меня она таскает под мышкой, упаковывает в шуршащие комбинезончики, пачкает мне морду ярко-розовой губной помадой и регулярно знакомит со своими подружками, которые тоже напоминают выездной филиал питомника и, поверьте, далеко не у всех в элегантной дамской сумочке обнаруживаются славные пёсики! [U1] Видал я там и хорьков, и морских свинок, и даже змей!
Сама моя хозяйка переливается блестящими камушками и несколько раз чуть было не принарядилась в мой ошейник – он мало чем отличается от её искрящихся безделушек. Пробовал я сгрызть этот образец безвкусицы, но тут же получил новый, да ещё и в паре с «миленькой» обстраженной розовой миской (ну как иначе назвать усыпанную стразами посудину). Конечно же блестяшками было выложено «Путя». Согласитесь, это как-то не по-кобелиному!
Джинсы моя хозяйка носит настолько узкие, что призадумаешься – не разрежут ли они её однажды надвое? И тогда я задаю себе вопрос – с какой половиной хозяйки я хотел бы остаться жить? Или: не расшибусь ли я, падая с высоты её роста в сумочке, если вдруг одна половина моей хозяйки всё-таки расстанется со второй под натиском штанов? Впрочем, подружки у неё такие же мечты иллюзиониста! И ни разу не раздвоились, как ни вертят обтянутыми задами в подвижных танцах. Значит, опасения мои напрасны, но всё же иногда боязно...
Вечная страсть моей хозяйки – листать странички в телефоне. Странички в телефоне... Даже для кобеля восемнадцати сантиметров от пола это словосочетание кажется странным. Или только недоросликов той-терьеров и смущает сочетание несочетаемого? Не знаю. Люди, кажется, уже привыкли к оксюморонам современности. А наше дело – собачье: жуй корм из розовой миски со стразами...
Так вот – о телефоне. Если уж мою хозяйку не расчленят узкие джинсы, то однажды она попадёт под машину! Мне кажется, она не отрывается от экрана ав-ав-фона, даже когда смотрит сериал по телевизору и читает книгу с планшета... Стоит ли уточнять, что разговаривая (ну и не только разговаривая, но наше дело – собачье, жую корм) со своими бойфрендами, она не прекращает марафона в интернете!
– Ой-ой, Путечка, гляди, какой лапочка! Хочешь себе такого папочку?
Рассматривать с хозяйкой накачанных мачо – это ещё похлеще пива с орешками! Сунет под нос экран, а там – срамота такая, что приличной собаке и смотреть не положено. Зачем мне такой папочка?
А хозяйка балдеет. Ни на секунду с гав-жетом не расстаётся!
Почему его так называют? Я-то думал, раз гав-жет, значит надо гавкать! Гавкал-гавкал, чуть пендаля от какого-то из бывших не получил... И за лайки, кстати, мне тоже нагоняй был!
– Гляди, Путечка, сорок секунд прошло, как я ав-аву (или гав-гаву?) обновила, а никто её ещё не лайкнул! Эх, хоть бы тысячу-другую лайков...
А мне что, сложно? Лаять я умею. Сейчас залайкаю ей всю аву! Пусть другие обзавидуются! Лаю, лаю, чуть голос не сорвал, а благодарности – ни на крупицу аппетитных мясных кусочков, как по телику выражаются!
– Путечка, ты что же, с умашечки сошёл? Зачем на телефошечку-ав-фошечку моего сладенького лаешь?
То ей лайки нужны, то лаять не даёт, как следует! Пойди разбери! Хорошо, в гостях её подружки были со своим питомником! Одна симпатичная чихуахуа по кличке Клаустрофобия[U2] всё мне, недалёкому, разъяснила. Оказывается, лайкать – не от слова лаять! Это они, люди, так друг другу одобрение выказывают!
– Пометки это у них такие, – рассказывала Клавка, – ты вот как пометки оставляешь?– Известно как, – буркнул я и чуть-чуть даже рефлекторно заднюю ногу приподнял, но тут же опустил. Вот ещё, не собираюсь прилюдно весь процесс в действии изображать! А Клавка своё:– Не робей! Хозяйке твоей не тявканье нужно, а настоящие лайки.
И подмигивает!
Позвал я ещё четверых кобельков, чтобы от души одобрить хозяйкину ав-ав-атарку! Тысячу не тысячу, но раз сорок положительный отзыв оставили! Нам эта игра понравилась необычайно, только видели бы вы, что началось, когда хозяйка наше лайканье заприметила! Даже рассказывать не хочу. Весь вечер потом в углу провёл... Но ав-авфон у неё с тех пор другой появился! Я аж зарделся от гордости – вот мы какие молодцы, в старом места для лайков не осталось!
А сегодня я убежал! Да-да, взял и вышмыгнул в дверь! Знаете, зачем? Я расскажу.
Думаете, только у людей есть гав-гавжеты? Ничего подобного! У нас под каждым кустом столько интересного! А хозяйка меня лишь на пару минут в кладезь собачьей мудрости пускает! Спустит на землю, я даже носом повести не успеваю, как она уже присюсюкивает:
– Пусечка, пописал? Прыгай в сумочку к мамочке! А то простудишься!
А у меня только диалог завязался, жизнь новыми красками заиграла! Но хозяйке невдомёк, что мне изучать новости Собачьей сети гораздо интереснее, чем на её накачанных лапочек смотреть. Я бы её и с нашей новостной лентой ознакомил, но боюсь, странновато будет смотреться напомаженная блондинка на четвереньках под кустом... Да и джинсы узкие опять же...
Сеть наша зародилась в далёкие-далёкие времена. Говорят, её придумала какая-то сука, но кличка в истории не сохранилась, а потому отсчёт ведут от Полкана Грозного. Его летописи все собаки наизусть знают... Зимописи, впрочем, тоже... В общем, всё, что он написал в любое время года, мы чтим и помним!
Вот, ради того, чтобы вдоволь начитаться собачьей писанины, я и удрал из дома!
Первым делом я добежал до угла и уткнулся носом в холодную осеннюю землю, жадно впитывая информацию и поминутно оглядываясь: не кинулась ли хозяйка в погоню? Неразумно, конечно, оставаться в родном дворе (меня вот-вот хватятся), но любопытство и ужас принесли меня сюда. Именно здесь я вынюхал вчера обрывки нелепой странной новости о том, как некая болонка полакомилась замороженным Шариком! Что толкнуло её на ужасный поступок? Голод, нужда, помутнение рассудка?
Я скрёб лапой пропитанную новостями почву и, лишь прочитав написанное до конца, облегчённо выдохнул. Все живы! И всего-то-навсего диванная собачка угостилась шариком мороженого! Никакого поедания себе подобных, никаких кровожадных страстей! Как всё просто и понятно, когда читаешь без спешки и над тобой не нависает хозяйка, в любой момент готовая тебя стреножить и упаковать в ридикюль!
Коль уж оплаканный мною Шарик оказался жив, можно дать дёру! Сколько всего интересного ждёт меня в окрестных кустах, под деревьями, вдоль домов, на ступенях магазинов, у входов в подвалы... Я бежал через пустырь, по мосту, по подмерзающим лужам, останавливался у мусорных баков. Как же вкусно! И как интересно! Я нюхал и нюхал! Всё: воздух, листву, следы ботинок и сапог, рытвины от автомобильных колёс...
Научный спор? Полюбопытствую!
Я с наслаждением затянулся, пропуская в лёгкие новые знания. Пёсьи учёности стали наполнять меня изнутри.
«Всё съедобное рано или поздно упадёт со стола! Первый закон Ньюфа Аундленда!»
«Смею Вам возразить, коллега, это теорема Добер Ман-Пинчера!»
«Не спорьте! Этот постулат давно опровергли сёстры Шпиц! Они утверждают, что всё съестное, задержавшееся и замершее на столе, должно быть незамедлительно приведено в движение в сторону пола!»
«Вы цитируете второй закон гастрономической собачьей динамики!»
Я фыркнул. Какая разница, кто сочинил все эти скучности? Главное, чтобы животик сыто урчал! Я даже сам не заметил, как оставил в беседе свой наивный комментарий... Тут же в мою запись уткнулся носом пожилой лысеющий пёс неизвестной породы и скорчил брезгливую дворняцкую морду.
"Эх, молодёжь!" – приписал он поверх моего высказывания. Больше ввязываться в обсуждения, в которых ни пол-косточки не смыслю, я не стал...
Представляете, некоторые собаки совершенно не соблюдают правила орфографии и пунктуации! Понять их можно: нередко спешащие хозяева дёргают за поводок и отвлекают своих питомцев, отчего у них не остаётся времени ни на знаки препинания, ни на малейшее вдохновение! Главное, чтобы струя не оборвалась на полуслове! А уж грамотность – дело десятое!
Ну вот! Что я говорил? Сочинения пёсика-заики! Ярчайший пример неуважительного отношения хозяина к брату своему меньшему и его тяги к перу! Дёргать несчастного творца во время создания шедевра за поводок пять, а то и шесть раз кряду! Такой собачьей дисграфии вы не обнаружите больше ни у кого! Уж лучше бы ему вовсе не писать, чем оставлять такие дикие послания! И совсем беда, если по его твореньям прокатятся автомобильные покрышки! Кажется, моя хозяйка, за абракадабру в планшете ругает автозамену... Никогда не видел её гав-жет под колёсами, а вот россказни пёсика-заики регулярно под них попадают!
Я принюхался, пытаясь вчитаться в записи. Нет, и сегодня конфуз! Так и вижу, как несчастный поэт пытается излить чернильницу чистейшими стихами, а вместо этого, едва ли не придушенный ошейником, скачет на трёх лапках, с трудом размазывая вдоль улицы не до конца осмысленные рифмы и образы...
У нас, собак, даже придуманы специальные сокращения для тех, у кого, простите, струя дрожит и слог хромает! Вместо «гав» мы пишем «гв», вместо «тяф» – «тф», вместо «р-р-р» – «р-р». Очень экономит время и чернила!
Прочистив нос от прерванной песни пёсика-заики и основательно профыркавшись, я отправился дальше.
Некоторых собак хозяева выгуливают так, словно вылавливают из морских глубин тяжеленную рыбищу! Их поводок натягивается, напружинивается, то вдруг повиснет свободно, словно добыча сорвалась, а то, напротив, взвизгнет и выпрямится истерической струной, а рыбища описывает невероятные круги по окрестностям, забегает в кусты, запутывается, трепыхается, и ни подсечь её, ни сачком выловить. (Про рыбалку я насмотрелся с очередным бывшим – могу уж и не пояснять больше, да?) Письмена у таких собак тоже своеобразные, вольные, размашистые, как у пойманного, но не сдающегося осетра. Жаль, что и читать их надо такими же кругалями, как древние манускрипты или философские трактаты, свёрнутые в аккуратные рулончики.
Так! Что тут у нас? Письмо – торжественное, поздравительное, золотом!
«Поздравляем лабрадора Зигмунда, он сегодня получил звание «Ветеран собачьей жизни».
Я, конечно же, присоединился к поздравлениям. Важно подержал лапку поднятой, опустил, поразмыслил, не стоит ли добавить ещё пару строк. Нет, главное – вовремя остановиться. Взмах лапы – и послание завершено жирной точкой.
«Сученьки мои любимые!»
Начало меня не порадовало, но я не стал отнимать носа. Это пишет известная на районе молодящаяся доггерша. Она ведёт рубрику «кулинарные советы». Уверен, если бы моя хозяйка не вылавливала рецепты из своих гав-жетов, то и готовить перестала бы всякое гав-гав, но! Но! Ей кажется, что именно так она скорее привлечёт мужчину своей мечты...
Продолжу изучать сообщение для «любимых сученек» – раз уж я сегодня абсолютно свободен!
«Я расскажу вам А-БАЛ-ДЕН-НЫЙ рецепт приготовления блинов! Возьмите кота! Рыжего или белого, впрочем, можно и чёрного. В общем, абсолютно не важно, главное, чтобы он был не слишком жирным. Жирное – вредно и не допрыгнет до стола, где покоятся замечательные блинцы, которых мы решили отведать! Подговорите кота столкнуть вам тарелку с блинами и – приятного аппетита! С вами была доггер Добер-Маша!»
Похоже эту Добер-Машу никогда не дёргают за поводок! Столько написать – за один подход! Я весь нюх извёл, чтобы дочитать! И блинов захотелось...
Едва сунув нос в следующее послание, тут же отпрянул.
– Ну вы даёте! Хоть бы ограничения по возрасту ставили! – Я возмущённо чихнул. – Как только не стыдно такое в приличном псином обществе рассказывать? Собаки – они ж хоть и суки, да всё равно – леди! И если кобель не наделён чертами джентльмена, грош ему цена!
Я поразмыслил: не запечатлеть ли свои нотации в комментах? Хватит ли чернил?
Постарался на славу – вывел крупно, чётко, броско. Пусть все читают!
На автобусной остановке я встретил коллегу по цеху – клочкастого, неухоженного пса в проплешинах, словно в пятнистом растянутом свитере. Он медленно осмотрел меня и, подняв лапу, предложил оценить его писательское мастерство.
"Привет", – прочёл я, уткнувшись в написанное, и быстро черканул поверх ответное пожелание здравия."Как..." – появилось дальше.
Я недоумённо застыл и едва успел увернуться от новой порции творческих потуг.
"… жизнь"
Я аккуратно нюхнул, а пёс снова поднял побитую жизнью лапу, чтобы выдавить из себя:
"?"
"Нормально", – хотел написать я, но почувствовал, что хватит меня только на «норм».
Так и оставил.
"Давно..."
Я ждал.
"… гуляешь…?"
"Час", – ответил я коротко.
"Где ... твой ... хозяин …?"
Наверное, у несчастного простатит или гонорея. Иначе я не могу объяснить, почему он выдаёт информацию такими скудными порциями. Не от недостатка же ума, в конце концов!
«На меня не угодишь, – подумал я, – длинные излияния Добер-Маши мне по нюху не пришлись, клочкастые, как он сам, вопросы ПБПБ (Пса Без Постоянной Будки) тоже...»
"Дома", – наспех накарябал я ответ и побежал прочь. Клочкастый похоже даже не заметил моего исчезновения, всё так же медленно, как запрограммированный, поднимал он худосочную лапу, отправляя вникуда бесполезные письменные реплики...
И неужели ж мы не могли просто поболтать? Как собака с собакой? Неужели теперь нам только и остаётся, что бегать по кустам и выискивать интересные полуиспарившиеся новости в жухлой листве? А где старый добрый оскал зубов? А обмен любезностями и отборным собачьим матом? Где витиеватые, похожие на храп, рулады и вой, будоражащий округу? Мы не гоняемся за кошками, не грызём бутылок, не валяемся в грязи, а лишь тычем носы в Собачью сеть? Неужели, вся жизнь теперь там?
Я бежал вдоль длинных рядов автомобилей, по привычке покупая все подряд, перебивая ставки, оставленные другими собаками на блестящих дисках. Как-то я купил для одного из бывших своей хозяйки машину, которая ему приглянулась. Можете мне поверить – у меня хватило на это маленьких тойтерьерских силёнок. А он, чудак человек, назавтра снова сел в свою развалюху. Тогда я пометил для него ещё несколько машин – пользуйся... Нет, он снова укатил на прежней дышащей на ладан таратайке! Тогда я вырвался из рук хозяйки, оббежал двор и оставил залог за все-все-все машины... Но и тогда этот странный парень остался верен своей раздолбайке! Обновить бывшему транспорт тогда так и не получилось, но привычка скупать иномарки и продукцию отечественного автопрома сохранилась... Я же – кобель! Мужик! Я люблю крутые тачки!
Немного уставший я брёл по аллее. Уже без интереса заглядывал под кусты. Попадались однотипные скучные заметки, плоские шутки, типовые ответы на стандартные вопросы, цитаты из собачьих классиков, бытовые подробности банальных пёсьих дел... Фотки собачьего корма – «попробуйте, новый улучшенный вкус» и бесконечные селфи – то из-под колёс трамвая, то из-под копыт лошади... Фу... Надоело.
Казалось, убегу от хозяйки, начитаюсь всласть, узнаю все сплетни, все наветы молвы, все скандалы, всю подкоготную моих когтистых приятелей. Но не прошло и нескольких часов, как стало скучно. Наверное, вся эта чушь и нужна только сорвавшимся с цепи...
«Как вы судите о людях?» – вдруг унюхал я прямо под лапой.
Надо же – в неожиданном месте внезапная глубокая мысль...
«Я делю людей на две категории: первая (огромная) – хозяин и вторая (ничтожная) – все остальные...»
«Верно говоришь!»
А знаете, как сужу о людях я? По носкам! Да-да, не смейтесь! Правда-правда! Думаете: мелюзга, восемнадцать сантиметров в холке, стало быть, и мозг с пуговицу? А я вот что считаю! Это я вам так расскажу, без записи в Собачью сеть, не всё в жизни нужно по Собачьим сетям расписывать! Так вот: если у человека нет ни одного дырявого носка, этот человек собаке не друг. Не могут быть у настоящего человека все носки целыми! Значит, не живой он какой-то, наигранный, надуманный, неискренний. Помню одного бывшего хозяйки – свой в доску парень! Снимет ботинки и зыркает по углам большими пальцами через прорехи, сядет на диван, пузо мне стопами щекочет да приговаривает:
– Рви, Пуська, сколько хочешь. Я себе новые куплю.
Я ему даже Пуську готов был простить. Знай, рад стараться – и вьюсь вокруг, и зубами за ногу прикусываю, и охоту из засады веду.
А потом другой появился. У того всё с иголочки. Костюмчик, галстучек, носки не штопаные, а каждый день новая пара. А то и по две-три за день менял, словно ему так доктор прописал: меняйте, мол, голубчик, три раза в день после еды...
Попробовал я как-то с его ногой поиграть, так этот хмырь хозяйке моей велел:
– Вечером вернусь, чтоб кобеля этого здесь не было.
Вот оно как – и кобелём назвал, а неприятно! Раскомандовался! Благо на жилплощади хозяйки обитал, так она живо его статную одежонку в дорогие чемоданы побросала и на лестничную клетку выставила. Не захотела со мной расставаться. Собака – она одна, а бывших – ни одной математикой не окинешь... Говорил уже.
Вот как она меня любит, моя хозяйка.
Я загрустил. И какова же была моя радость, когда из кустов, вместо очередной порции собачьих излияний, на меня живым праздничным сообщением выскочила хозяйка собственной персоной. На каблучищах, в помаде, штаны – как описывал – режущие поперёк да вдоль... А всё-таки родная, единственная. Знаете, что я вам скажу, люди и собаки, а уж кто меня услышит, не знаю: человек – это самый интересный на свете гав-жет, с множеством функций и опций, одних смайликов – миллион на каждом лице, и грустных, и радостных. Видеть, как расплывается улыбка по любимому лицу – это вам не потным пальцем по сенсорному экрану возюкать... А хорошо ведь сказал! Завтра же пометки оставлю под кустом, вот только улизнуть бы от хозяйки...
Ноябрь 2016 года
Спасибо за чтение
Вернуться к книге