Вознесение в гигамаркете

Вознесение в гигамаркете

1.

Заехал я как-то вечерком в один из московских гигамаркетов.

Ерунду нужно было прикупить, ан все-таки приятно в добром магазине побродить, поглазеть на товары.

Господи, сколько же здесь всего!

Колбасы, сыры, индоутки копченые и вареные, туалетная трехслойная бумага, эбонитовые клюшки для гольфа...

Все самое необходимое, насущное.

Прикупил я триста грамм докторской колбасы, пакеты гигиенические жене и собрался уже уходить, как подворачивает ко мне толстый господин, почему-то во фраке и в бабочке, щеки гладковыбритые лоснятся, разит элитарным одеколоном. Берет меня под руку.

— Что такое? — резко выдергиваю локоть. После работы я всегда несколько нервный. К тому же, я не приветствую людей с нарушенной сексуальной ориентацией.

— Да не волнуйтесь так, — глубоким бархатным басом говорит господин. — Я директор гигамаркета, Иван Иванович Иванов. А вы — наш миллионный покупатель. Вам полагается бонус. Что б вы хотели?

Я приосанился:

— Да мне, вроде бы, ничего. Вот триста грамм докторской колбаски прикупил. Опять же гигиенические прокладки жене. Хотя, признаюсь, у меня еще нет жены. Но это так, впрок.

— Ну, и отличненько, — Иван Иванович опять взял меня под локоток и увлек к сектору «Живая рыба». — Сейчас я вам сам приз выберу. А докторскую бросьте. Разве можно есть такую гадость?! Сплошь канцерогены.

Иван Иванович взял из моей тележки колбасу, швырнул ее в сторону. Мясная палка угодила в пирамиду из ночных горшков, кои с истеричным грохотом разлетелись по мрамору полу.

— Рыбу я редко ем, — неуверенно возразил я.

— От той, кою я предложу — не откажитесь, — усмехнулся Иван Иванович.

2.

Сектор «Рыба» представлял собой огромный, инкрустированный самоцветами, аквариум. Вода в нем лазорево чистая.

Присмотрелся. Увидел осетров, лососей, мальков каких-то неизвестных пород. На секунду из воды мелькнул плавник акулы-убийцы.

Я вздрогнул.

— Совершенно безобидное и прирученное существо. Акула Машка, — заметив мое волнение, сказал Иван Иванович. Подступил поближе к бассейну, тихо позвал: — Лизанька, золотце, выходи!

И тут я глазам не поверил.

Из воды явилась обнаженная девушка с золотыми распущенными волосами до самой попы.

— Знакомьтесь, русалка Лиза! — представил ее мне Иван Иванович.

Елизавета приблизилась, обняла меня, смачно поцеловала в губы.

Я почувствовал вкус морской воды.

— Однако позвольте? — опешил я. — Русалки же с хвостами? Где хвост?

— Предубеждение, — басисто обронил Иван Иванович. — Настоящие без хвостов. Ну, нравится вам наш презент?

Русалка рассмеялась, сексапильно вильнула бедром.

Я судорожно сглотнул:

— Признаться, не привык иметь дело с наядами. Но, если вы настаиваете...

— Я ни на чем не настаиваю, — нахмурился Иван Иванович. — Пойдемте дальше. А ты, Лизанька, пока свободна.

Русалка повернулась, представив моему зрению, литые ягодицы и точеную спину, ласточкой нырнула в бассейн, подняв сонм золотистых брызг.

3.

Тем временем, мы вошли в сектор «Птицы».

Кого тут только не было!

Голуби простые и почтовые, индюки, воробьи-бройлеры, афганские страусы… И все, важно приосанившись, сидели на декоративных ветвях.

Прямо над моей головой, слегка ударив крылом, пролетел стервятник.

Я шарахнулся.

— Не опасайтесь, — отечески оскалился Иван Иванович. — Это стервятник Гриша. Птичка мирная. Людей обожает.

Иван Иванович свистнул:

— Лизанька, сюда!

Вдруг с магазинных небес слетела оголенная барышня, с золотыми волосами и золотыми же крыльями.

От женщины-птицы пахло карамелью и мятой.

Она обняла меня, пощекотала перышками и поцеловала в щеку, в подбородок, в губы.

— Как ты мне нравишься, злодей! — шепнула в мою ушную раковину.

— Ну, как? — приосанился Иван Иванович.

— Весьма и весьма…

Иван Иванович щелкнул пальцами:

— Так бери же её!

Девушка обняла меня, захлопала крыльями. Мы взмыли, поднялись все выше и выше. Пробили мозаичный витраж потолка. Устремились к звездам.

Очнулся в реанимации. Мне сказали, что под тяжестью покупок, я рухнул в гипермаркете, проломив витражный потолок нижнего зала.

Именно в реанимации я познакомился с прелестной медсестрой. С золотистой косой до самой попы. Зовут же сестричку — Лизанька. В лице у нее, вы не поверите, есть что-то птичье.

Прогулки с чёртом

1.

После смерти отца у Васи Серпантинова осталось чудное наследство, целый чемодан «Беломора». Чемодан старорежимный, с латунными уголками, с заржавленным замком. Отец был страстным курильщиком, деньги не припрятывал, а вкладывал в папиросы. Страшнее голода было для него остаться без табака.

Как-то Димка, приятель по службе (Вася работал сисадмином в Останкино) дал на пробу щепотку анаши.

— Как вискарь забирает, — пояснил Димон, — последствий же ноль.

Тут же продемонстрировал набивку беломорины травкой.

Курнули сообща…

Сладковато. Почти безвкусно. Да и действия никакого. Настроение только чуток качнуло к мажору.

Пакетик с дурью у Димы прикупил. Не пропадать же целому чемодану «Беломора»?

В субботу на глаза вновь попал батькин чемодан. Тускло блеснул из-под кровати латунными уголками.

Вася раскрыл пачку «Беломора». Аккуратно набил ствол папиросы. Комната наполнилась сизоватым дымком.

Мир вдруг вздрогнул, стал прозрачным и чистым. Хрустальным!

Василий затянулся во все лёгкие.

Свет померк и сразу же яростно вспыхнул.

Мозг блаженно покалывали ледяные иголочки.

В сознание привели аплодисменты и крики: «Браво, Василий! Браво!»

И все эти вопли покрыл бархатный бас:

— Еще раз поприветствуем лучшего по итогам года сисадмина России! Василий Серпантинов!

Вася обнаружил себя идущим к огромной сцене по мозаичному полу. Он шел, как витязь в тигровой шкуре, сквозь расступившуюся толпу. Скалился направо-налево. Люди же поднимали в его честь хрустальные бокалы с шампанским. Заискивающе улыбались.

— Господин Серпантинов! — заздравно произнес невысокий мускулистый мужчина. — Бал в честь тебя, дорогой!

Кого-то он страшно напоминал?

Да это же сам президент РФ!

Быть того не может!

Нет, может…

Вася смущенно пожал козырную руку.

На груди Василия засияла звезда. Бриллиантовая! Яхонты и топазы… Алмазы и сапфиры…

— Слава, Василию! Слава! — горланила толпа.

Очнулся дома. Спал, уткнувшись фейсом в столешницу. В пепельнице лениво курился бычок «Беломора».

2.

В Останкино поймал за руку другана Димку.

— Слушай, тут дурь так вставила!

— Забористая, а?

— Я на президентском балу оказался. А бал в честь меня. Просекаешь? Курнем?

Дима ошеломленно взглянул на него:

— Ты чего? Мы ж на службе…

— Шутка.

А сам решил курнуть сегодня, у него ночная смена. Начальства нет.

Достал из портфеля объемистую пачку. Открыл и провел ноздрями по гузкам папирос. Пахло дешевым табаком. Пахло… папой.

Компьютерная клетушка наполнилась слоистым дымком.

3.

А этот парень прикольный!

Как его?

Васька Серпантинов.

И должность у него прикольная — сисадмин. У меня в аду типа того. Только администрирую совсем иное.

И что в нем мне нравится, так это ненасытная потребность в чуде.

На президентском балу ему приглянулось.

Будет тебе, Васенька, продолжение.

Ой, я, кажется, забыл представиться?

Я — чёрт, чертило, бес, окаяшка…

Как вы меня еще называете?

Я со средних лет страдаю ревматизмом, недавно у меня раскрошился и выпал зуб мудрости.

Годы не красят, увы, даже чертей…

После бала мы с Васенькой где только не побывали?! На китобойном судне. В бомжовском приюте у трех вокзалов. Среди индейцев Парагвая. В легендарной дурке Канатчикой дачи.

Васенька струхнул. Решил с анашой завязать.

4.

С анашой надо завязывать.

На китобойной шхуне я перепил рыбьего жира, страдал медвежьей болезнью. В бомжовском приюте маргиналы подожгли мое ватное одеяло. В психбольнице на Канатиковой даче один монгол, имбецил хренов, кинул в меня собачьим дерьмом.

Я уже стал с ненавистью глядеть на батькин чемодан с латунными уголками.

Только вот пыхну напоследок.

Замастырил папироску, втянул во все легкие пряный дымок. Мир стал прозрачным и чистым. По мозгу заплясали ледяные иголочки.

— Ну, давай же! Чего расслабился! — толкнул меня в бок рыжий мужик.

Я в раскоряку стоял на палубе яхты, держал трос.

— Тяни! — незнакомец передернул кадыком.

Направо-налево, вперед-назад расстилался океан. Ветер вспенивал злые барашки. Вспархивали летучие рыбки. На горизонте могуче вырастал из воды алый шар солнца.

И паруса, кои я поднимал, были алыми.

— Что-то ты, Васька, сегодня вареный, — усмехнулся мне неизвестный. — Вчера перебрал?

— Да нет, Абраша, — сами собой выговорили мои губы. — Пили по мизеру.

Какой еще Абраша?

Я пригляделся…

Абрамович, точно!

Сказочный миллиардер. Владелец футбольных команд. Ценитель обалденных тёлок.

Абрамович пришел мне на помощь.

Позже, когда паруса туго наполнились ветром, он поплевал на свои ладони, поправил плавки с алмазным якорем и надписью «Captain», заметил:

— Скоро и наши крали проснутся. Какую выбираешь? Японку, мексиканку, негритянку?

5.

Такого упоительного секса Вася не ведал.

Йодистый океанский ветерок. Гудящие от напряжения алые паруса. Доброжелательный и подзадоривающий взгляд Абрамовича.

Он выбрал японку, потом афроамериканку, мексиканку. Опять японку. Вновь негритянку. Мексиканку. Еще и еще…

Очухался дома на кухне. Головой уперся в холодильник «Арзамас». Пахло анашой и чуток океанским бризом.

Нет, батяня не зря оставил ему целый чемодан!

На работу летел соколом.

Похлопал по плечу приятеля Димку:

— Ты не представляешь, кого я после дури посетил. Самого Абрамовича! Натрахался всласть.

Дима шарахнулся:

— Педик, что ли?

— Ты чего! Там японка, мексиканка и шоколадно смугленькая.

Дима пощелкал перед моим лицом пальцами:

— Вася, реальность — она здесь. Ку-ку!

— Да пошел ты!

6.

Что такое? Где я? Где мой Абрамович? Где яхта под алыми парусами? Где г-н президент с крепким рукопожатием?

Я стоял на площади трех вокзалов.

Тьма!

Часы на башне Казанского уронили три тяжких удара.

Ночь. Мороз подирает по коже.

Глянул на себя… Вельветовый костюмчик. Лаковые туфельки. На работе я всегда так хожу.

Как я здесь оказался?

Да, да… Батькин чемодан с латунными уголками…

Хвала небесам! Это всего лишь наваждение, бред.

Ущипнул себя за руку.

Больно!

Подошел к угрюмой стае таксистов.

— В Останкино!

— За штукарь.

— Поехали!

— Деньги покажи.

Пробежался по карманам. Ни копейки! Нигил!.. Ни паспорта, ни пропуска в телецентр.

— Приедем, заплачу.

— От винта, нищеброд!

И я побрел по железнодорожному пути от Ленинградского вокзала. Оскальзываясь, то и дело, на наледях в кювет.

Маяком служил манящий огонь телебашни.

Сколько у меня еще папирос в чемодане?

Зелёная калитка

1.

Матвей Пименов, мясник гастронома «Виктория», накануне сорокалетия тяжко задумался о смысле жизни.

«Что я видел? — ужаснулся Мотя. — Одни туши! Что я делал? Резал и кромсал! Кромсал и резал... Баранье, поросячье, телячье мясо. Иногда свежевал индюков. Но это так... Мелочевка... И в этом вся жизнь? Суки! Гады!»

Матвей на кого-то сильно обиделся, ходил понурый, с нависшими седоватыми бровями. Мускулистые, ловкие его руки клешнями свисали вдоль тела.

Жена Наташа и сын Леша шарахались от зловещего папочки.

И вот в одно чудесное осеннее утро, золотые листы дубов и тополей приятно похрустывали под ногами, Мотя отправился на работу.

Казалось, легче бы ему сейчас было идти на Голгофу, на гильотину.

Матвей машинально прикидывал, как сегодня сподручнее будет разделывать тушу барана.

Г-н Пименов проходил мимо элитного, с высоким забором детского садика, увидел распахнутую зеленую калитку и… остолбенел.

За калиткой раздавалось соловьиное пение, мелькали тяжелые алые стрекозы, ветерок будто пахнул морской водой.

Не раздумывая о последствиях, мясник шагнул в заманчивый мир.

А когда оглянулся, то калитки за ним уже не было, лишь высокая, завитая колючим плющом, изгородь.

Пение птиц ошеломило.

Птички были маленькие и большие, остроносые и тупоносые, все в пестром, можно сказать, даже африканском оперении. Какие звуковые коленца она выделывали! Ах ты!

Матвей подумал, какая это хлопотная работа разделывать таких мелких птах, но тотчас одернул себя, разве можно мыслить о суетном.

Мотя вышел к пруду с чистой голубой водой, на глади ее, там и сям, покачивались кувшинки, мускулисто и молодо всплескивали щуки.

Растительность вокруг пруда была какой-то смешанной, странной.

Пихты, кизил, вереск, кактусы... Березки и пальмы спутывались ветвями.

— Вот тут бы всю жизнь отмотать,— сплюнул мясник, присаживаясь на мостки возле пруда. — Забыть, к чертовой бабушке, разделанные туши, как наваждение, как кошмарный сон.

Мотя достал «Мальборо» и только закурил, вдруг сзади кто-то положил ему на плечо руку.

2.

— А я уж тебя заждался! — произнес приятный баритон.

Пименов вскочил.

Перед ним стоял широкоплечий, рыжий, с золотой фиксой в улыбающемся рту, мужик. На нем потертый кожан, на ногах остроносые, в серебряных заклепках, сапожки. На макушке задом наперед бейсболка.

— Что такое? — сощурился мясник, прикидывая с какой стороны ему сподручней смазать дядю по скуле.

— Зашел ты, милок, в мои владения. В резиденцию. Заметь, сам зашел. Ты — гость, я — хозяин.

— И чего?

— Мучают проклятые вопросы?

— Разве? — обомлел Матвей, а сам подумал: «На чёрта смахивает! Только без рогов».

— О том, что до сорока лет ты только резал и кромсал, кромсал и резал бараньи, телячьи и даже, прости господи, свиные туши.

Рыжий снял бейсболку, сунул два пальца в рот, согнулся крюком до земли, разогнулся, громово свистнул.

Звуковой смерч сорвал листву, по глади пруда побежала крупная рябь.

И тут из леса стали выходить телята, цыплята, свиньи, жирные индюки и волоокие бараны.

Все они кудахтали, блеяли, мычали, издавали прочие звуки. И пёрли к Моте. С сыновней лаской тыкались ему в загрубелые ладони.

— Это все те бараны, индюки, куры и поросята, коих ты, Пименов, порубил.

3.

— Ну, идите! Кыш! — махнул мясник на животных рукой и те, с видимой неохотой, пошли прочь.

Рыжий скрестил руки:

— Хочу, Мотя, тебя на службу ангажировать.

В чаще леса раздалась соловьиная трель.

— Соловьев резать?

— Угадал! Мы, черти, кушаем исключительно рагу из соловьев. Мясо диетическое, почти постное. А лучше тебя в Останкинском районе Москвы мясника нет.

Мясника заорал, опрометью кинулся из соловьиного сада.

Ветви пальм и берез болезненно хлестали лицо.

Вот и изгородь!

Где зеленая калитка?

Нет!

Мотя бросился на изгородь, увитую плющом, в кровь оцарапал руки, щеки, нос...

ЭПИЛОГ

Вот уже два месяца Пименов работает координатором регионального общества «Гринпис». Службу мясника в гастрономе «Виктория» оставил.

Пописывает заметки в издания, ратующие за экологию.

На будущее г-н Пименов теперь глядит с оптимизмом.

Мяса не ест. Только пьет молоко и кушает яйца.

С женой не развелся.

Сына лелеет.

Научился даже свистать соловьем.

Пахан всея Руси

1. ЖИВАЯ ЛЕГЕНДА

Конечно, вы слышали о Хромом, о знаменитом воре в законе.

Его блистательная карьера заворожит кого угодно! От шахтера до прокурора, от следователя до приемщицы мочи в местной клинике.

Еще бы!

Простой воронежский мальчуган, тыривший яблоки в полях колхоза «От заката до рассвета», получавший, и ни раз, заряд соли в тощие подростковые ягодицы (после одного из таких выстрелов он стал слегка приволакивать левую ногу, отсюда и прозвище — Хромой), через десяток лет заправлял продажей всего никеля и львиной долей электричества в России. Животноводство и птицеводство подмял.

Как закрою глаза, так вижу дивное видение.

Вот он, Леха Хромой, прихлебывает армянский коньячок из серебряной фляжки с выдавленным двуглавым орлом, как еще совсем недавно прихлебывал на нарах чифирь из алюминиевой мятой кружки.

Вот он вышивает по центральным улицам Москвы в лаковых сапожках, в бабочке с бриллиантовыми блесткам и с золотым револьвером диковинно украшенным палехскими узорами.

Ах, вот он федеральный министр по связям с ворами в законе сопредельных стран. Уважаемая персона. Персона отнюдь не нот грата.

Поразительная судьба!

Завидная до слез...

Теперь, правда, его нет на Земле. Он выше. Гораздо выше.

Но — все по порядку.

2. ПОЕЗД «МОСКВА — КОЛЫМА»

Алексей Иванович Хромой ехал в вагонзаке, как король, соло.

Охранники знали, кого везли, и лишь иногда пугливо заглядывали сквозь пуленепробиваемое стекло.

У одного охранника от переживаний даже скрутило живот, и он, вцепившись рукой в склизкий поручень, все время проводил на толчке.

Вагон Хромого был обставлен скромно, по строгим тюремным канонам, как и полагается молодому, но уже именитому, вору в законе.

Сафьяновый диван, холодильник «Арзамас», широкоформатный телевизор «Витязь», небольшое джакузи с минеральной витаминизированной водичкой из Горячего Ключа.

Ничего лишнего, отвлекающего от глубоких воровских мыслей.

А Леше Хромому было о чем подумать.

В Колыме ему предстояло встретиться с топовым мазуриком России Медведем.

Зачем его вызвал Медведь?

Уж не для того ли, чтобы передать свой воровской жезл?!

Ночи Леха почти не спал и тревожно думал о будущем.

Велика Россия! Сможет ли он ее окучить единым махом?

3. ЧЕРЕЗ УРАЛЬСКИЙ ХРЕБЕТ

Пересекая Урал, Леша отчаянно заскучал.

Он предложил охранникам сыграть в покер, но те лишь моляще замахали на него руками.

Тогда Хромой сел за трюмо красного дерева и стал раскладывать пасьянс.

Вдруг, глядь, напротив него сидит маленький, с кривым глазом, человечек в телогрейке, в рваном треухе. На острых зубках его янтарным огнем полыхает фикса. Щеки не бриты, словно в сапожной ваксе. Ногти на волосатых пальцах до крови обгрызены.

Словом, дрянь человечишка. Такого Хромой и на посылках не стал бы держать.

— Ты кто? — спрашивает Хромой.

— Я — Медведь! — не без гордости ответил недомерок.

— Ах ты, гнида! — возопил Хромой. — Погонялом Медведя смеешь отмазываться?!

И схватил коротышку за жилистую шею.

Да тот только сверкнул кривым глазом, и стальные руки Хромого разжались, а сам он кубарем отлетел в угол комфортабельного вагонзака.

— Не рыпайся, Хромой, — мягко попросил гость. Потом спросил участливо: — Уж часом не повредил я тебя?

— Вроде ничего, — смущенно потирал ушибленную голову. — Так кто ж ты будешь?

— Ну, сколько тебе объяснять, — озарил фиксой вагон посетитель. — Я — Медведь. А вообще-то, черт я, чертушка. Только об этом должны знать только ты да я. Садись-ка лучше в карты играть. Переметнемся в Блэк Джек.

4. ЗАД И ПЕРЕД ФОРТУНЫ

С тех пор судьба Лешки Хромого сказочно переменилась.

Под патронажем самого Медведя он резко пошел в гору.

Сделал себе пластическую операцию, стал депутатом Госдумы, за пару-тройку годков одолел итальянскую Коза Ностру, женился на мисс Вселенная.

Окучил, молодчага, почти всю Россию!

И тут его дела стали сбоить.

Норильский никель какие-то шустрики-отморозки чуть не вырвали из рук.

Налоговая полиция посылала отряд за отрядом на Дальний Восток с проверками, почему там в жилых домах отсутствует электричество.

Парочку национальных каналов у него глава CNN оттяпал.

Заволновался Хромой, вызвал по секретной мобиле Медведя.

Тот назначил ему день и час.

И место — Греция, отель «Белые скалы».

5. «БЕЛЫЕ СКАЛЫ»

В Греции Медведь появился в своем привычном наряде — телогрейка, рваный треух. Золотая фикса его ослепительно переламывала греческое солнце.

— Медведь, я не понял, — обрушил свое недоумение Хромой, — что происходит? Кто на меня накатывает?

— Засиделся ты на Земле, Лешенька, засиделся, — мудро оскалился Медведь. — Пора тебе, братец, в родные Пенаты. В глубокий астрал.

Медведь ткнул костяшками пальцев Хромому в лоб, и столик афинского кафе мгновенно опустел.

6. НА НЕБУШКЕ

С тех пор Леха Хромой живет на небе в одном особняке с Медведем. Он ведает в астральном плане всеми ворами от Уральского хребта до студеных Байкальских вод.

А в России теперь заправляет Сухорукий Паша.

Он моложе Лехи. Так сказать, его приемник. Он-то из Лехиных рук эту власть, как олимпийский факел, подхватил, с благословения самого Медведя.

Хромому на небе любо.

Там все свои.

А бабешечки там какие?! Что ты! Против них земная Мисс Вселенная — тля!

Тепло только очень. На небе-то. Близко к солнцу.

Порой взгрустнется Лехе по крутым, забористым Колымским морозам, по хрупкому снежку, по пряному березовому печному дыму.

В минуту особой грусти он лишь вздохнет, да отправится к Медведю резаться в Блэк Джек.

Азарт, он ностальгию здорово глушит.

Кстати, Медведь-то свою телогрейку и рваный треух из глубокой тоски по отчизне носит.

И понять его можно.

Майор Бабаков и его чертята

1.

Майор Владимир Бабаков каждую ночь, когда его супруга Тамара Юрьевна уже сладко похрюкивала во сне, выходил на кухню и, потирая от наслаждения руки, приступал к трапезе.

Сначала он мелкими, аккуратными колечками нарезал краковскую колбаску, вспарывал слезящийся пошехонский сыр, милыми ломтиками строгал украинское, с прожилками розового мяса, сало.

Потом доставал из холодильника её родименькую, заиндевелую в верхнем отделении, водочку.

Вова много не пил, еженощно грамм по сто пятьдесят, не больше, исключительно для здоровья, для взбадривания слегка увядших с возрастом органов внутренней секреции.

И вот, когда однажды он уже тихонько крякнув, оприходовал пару-тройку рюмашек «Столичной» и, ловко поддев вилкой, опустил в рот, после ласкового водочного ожога, золотистую шпротинку, за холодильником «Арзамас» послышалось отчетливое шуршание.

«Мыши завелись, что ли?» — поднял брови Бабаков.

То были не мыши.

Из-за холодильника, распластавшись по стене (как только пролезли?) вышли три, ребяческого размера, головой с рожками лишь до кромки стола, чертика.

Две чертовки в юбочках, один чертяка в клетчатых озорных штанишках.

Майор Бабаков резко, по-солдатски хлобыстнул еще рюмаху сорокоградусной и, сощурившись, стал присматриваться.

— Маша, — пискнула чертовка с красными бантиками.

— Ната, — сделала реверанс барышня с синим ободком.

— Вася, — представился рогатый малец в американских клетчатых штанах и, сглотнул обильную слюну. — Нам бы, дядя, поесть чего. Уж больно вкусно пахнет!

«Вот и нахрюкался, дорогой Владимир Александрович, до белой горячки! — огорчился майор. — Хотя оно и выпито-то с гулькин нос».

— У тебя, дядечка, вовсе не видения, — словно читая майоровы мысли, с подростковой хрипотцой сказал чертик Вася. — Мы всамоделишние.

— Из материи, — подхватила Маша.

— Поэтому и кушать хочется, — поддержала Ната, смущенно почесав меж рожками. — Мне бы что-нибудь сладенького.

«А чего я теряю-то?! — подумал майор. — Лишь бы супруга не проснулась. А то и последнего ума лишится».

Вслух же сказал:

— Прошу к столу!

2.

Черти обладали завидным аппетитом.

Вася, то и дело вытирая жирные лапки о клетчатые брюки, с особым усердием налегал на колбасу и сало. Пропустил и рюмашку ядреной водочки.

Маша, заводя глазенки от наслаждения, вкушала сыр.

Ната всему предпочла яблочный пирог.

На кухне стало весело, жизнерадостно, как за обедом доброй многодетной семьи.

«Вот оно счастье-то!» — пробормотал про себя майор Бабаков.

— А ты усынови нас, дядя, — перещелкивая острыми зубками толстую шкуру сала, предложил Вася. — Мы без претензии. Не объедим. А способности, знаешь, какие у нас инфернальные?! Закачаешься!

— Можем и за водочкой бегать, — предложила Маша, плотно набивая ротик пошехонским сыром.

— Или парочку мешков долларов из банка принести, — подхватила Ната, она уже насытилась пирогом, и лениво выковыривала яблочную начинку.

Майор задумался.

Детей он любил, да и от долларов бы не отказался.

— Прямо не знаю, что и ответить, — честно признался он. — Служба в вооруженных силах мне опротивела. Всю жизнь воевать неизвестно с кем — тоска зеленая. Супруга моя, Тамара Юрьевна, особым умом не отличается. Работает педикюршей. О чем с ней говорить? Вот уж лет десять, как молчим.

— Ну, так и не сомневайся, — слегка отрыгнул Вася. — Бери нас, дядя. Все с потрохами твои.

— Только сыром угощай! — пискнула Маша.

— И вареньем! — улыбнулась Ната.

— Да разве мне еды жалко?! — развел Бабаков руками. — Что вы?! Кушайте на здоровье!

— Так в чем же загвоздка? — нахмурился клетчатый Вася.

— Мы хорошие! — пропели Ната и Маша.

Бабаков смутился:

— Уж больно вы того... странные.

— В чем же наша странность? — Васютка левым рогом почесал плечо.

— Да, вот, рога эти, — сказал майор неуверенно. — Шерсть опять же на морде. Копытца. Еще настучит кто в генеральный штаб. Попрут со службы. Я же ничего другого делать не умею.

Черти дружно засмеялись.

Их подростковые тенорки весело кувыркались под сводами кухни.

— Чего-то не то сказал? — опешил майор.

— Да зачем же вам работать, если мы с вами будем, — объяснила Ната.

— Деньги — не проблема! — приосанился Вася.

— Опять же супруга, — вяло обронил Бабаков. — Её же нельзя окончательно сбрасывать со счетов?!..

3.

Мирный, почти идиллический разговор развеяла супруга Бабакова, майорша Тамара Юрьевна.

Огромная, на слонообразных ногах, в ночной рубашке из грубого холста, она вошла в кухню испить водицы, и остолбенела.

— Знакомься, — поперхнулся водкой Бабаков.

— Василий! — молодо соскочил с табурета клетчатый черт.

— Ната! Маша! — присели в дворцовом реверансе чертовки женского пола.

Ни слова не говоря, Тамара Юрьевна профланировала к крану, налила стакан белой от хлорки воды, с жадностью выпила. Затем — второй, третий.

— Может, усыновим их? — не без робости предложил майор. — Ребятки они забавные... Опять же обещают баксы.

Усики Тамары Юрьевны нервно задергались.

— Мама! Где моя мама?! — произнесла жалобно.

Вася нежно взял Тамару Юрьевну за руку.

— Садитесь ко мне на спину, — встал на четвереньки рогатый паренек. — Я к вашей мамашеньке вмиг доскочу.

— Васенька у нас чемпион загробного мира по бегу на короткие и длинные дистанции, — восторженно пискнула Ната. — На четвереньках.

— Караууул! — прохрипела Тамара Юрьевна, загнанным зверем ринулась в свои пенаты.

4.

Вот уже три года майор живет холостяком, и это ему весьма по душе.

Чертей Бабаков хотел усыновить, да только загс Фрунзенского района решительно отказал, сославшись на отсутствие прецедента, так что ребята обитают у него на нелегальном положении. Типа, таджиков.

Со службы Бабаков ушел. Ну, ее!

Пенсию положили ему приличную, да еще и подыскал себе приработок в Парке культуры им. Макса Горького. Играет на альтовой трубе в сводном духовом оркестре ветеранов Вооруженных Сил.

Ай, и хорошо в парке!

Детишек много. Шум. Гвалт. Чистейший речной воздух. Солнышко радужно дробится в фонтане.

А с парка придет, аппетит нагуляет, дома еще лучше.

Ужин с икоркой да осетринкой готов.

Водочный графин брызжет разноцветными бликами.

Под подушкой солидная сумма в баксах лежит, в носочке, в виде сюрприза.

Целый вечер шутки, розыгрыши, анекдоты.

А как любопытно наблюдать за ребятами?!

Растут ведь ни по дням, по часам.

Надо уже подумывать о приличной партии для Наты и Маши. У них женские дела начались.

Во как время бежит!

Но все это разрешится, женихи найдутся, Бабаков не сомневается.

Главное, девки симпатичные, приданное нешуточное.

Да и, вообще, с чертями жить — одно удовольствие.

Недавно вот захворал ангиной майор, так они ему горячее молоко с медом тащат, аспирин-анальгин, горчичники с банками ставят, ноги по-сыновьи шотландским пледом укутывают.

В два дня поставили мужика.

Если бы все люди были такие!

Жизнь бы наладилась.

Не сразу, конечно.

Но наладилась бы.

Не сомневайтесь!

Шоу вурдалаков

1.

Телемагнат Олег Сомов обитал в подмосковном замке, как бирюк, сиротливо.

Лет пять назад, когда у него только появились шальные бабки, Сомов отчаянно полюбил людей, и они шли к нему косяком. Когда же понял, что им, сребролюбцам, надобно, разочаровался дико.

По вечерам Олег Олегович листал глянцевые журналы, краем глаза отслеживая телешоу на своих каналах, намечая, каких ведущих надо убрать, а каким, напротив, предложить свежие проекты.

День походил на день, а каждую ночь, то в одном, то в другом месте замка магната раздавался подозрительный скрип.

Словно скрежетало ржавое железо.

Сомов не терпел охраны в замке, поэтому лично, он был неробкого десятка, обходил свои владения, но, увы, никого не обнаружил.

В один из зимних вечеров скрип стал нарастать с угрожающей силой, дверь в спальню Олега Сомова распахнулась, и в ней предстал полупрозрачный, с синеватым оттенком старик с длинной бородой. На ногах его истошно бряцали массивные ржавые кандалы.

— Пить! Пить! — облизывая иссохшие губы, попросил старец.

«Привидение! — молнией мелькнуло в мозгах магната. — Ну, что ж… Любопытно».

Сомов метнулся к хрустальному графину, твердой рукой налил полный стакан ключевой воды, но, когда поднес живительную влагу старику, тот отвел ее.

— Крови! Человеческой! Грамм двести! Не боле! — падающим голосом вымолвил он.

Сомов ловко нажал на кнопки крохотного сотового, приказал наружной охране срочно смотаться в Склиф. И уже через час старик с жадностью опорожнял граненый стакан крови.

Потом он оттер губы, благодарно улыбнулся, на щеках его заиграл легкий румянец:

— Теперь лет на сто хватит.

— Может быть, еще стаканчик? — гостеприимно подмигнул Сомов.

— Ни-ни! — сурово сказал старик. — Свою норму знаю.

— Присаживайтесь, — Сомов указал на турецкую оттоманку.

Старик, брякнув кандалами, сел.

— Снять железяки-то? — сощурился Олег Олегович.

— Нельзя! Дано свыше! — отреагировал дед, приглаживая свою лохматую бороду.

2.

— Так кто ж вы? — Сомов с искренним любопытством рассматривал гостя. — Привидение? Вампир?

— Привидение-вампир.

— За какие, простите, грехи?

— Триста лет назад, еще при Петре Великом, был газетным магнатом. Создавал ложные имиджи. Дурманил ложью простодушных русаков. Призывал стричь купцам бороды.

— Только?

— Я к вам направлен для устрашения.

— Фу, как глупо! — развел Олежек могучие длани. — Стану я бояться заурядного вурдалака?! Я, знаете, с какими людьми работаю? Палец протянешь, руку отгрызут. По локоть! Начисто!

Сомов откинулся в кресле, закурил «Парламент», выпустил к янтарной люстре огромный клуб белоснежного дыма:

— Знаете, батенька, а у меня к вам деловое предложение.

— Это вы мне?

— Вам, вам! Предлагаю поучаствовать в моем шоу об инфернальных явлениях.

— В качестве?

— Ну, я не знаю... Эксперта, почетного гостя...

— Я бы предпочел быть экспертом. Всё-таки возраст, опыт.

— Отличненько! Гонорар — по высшему разряду. Обещаю!

— Да мне всего-то нужно стаканчик крови. Раз в сто лет.

— Заметано. Давайте, сейчас же и подпишем договор.

3.

С этого дня дела Олега Сомова пошли круто вверх.

Шоу «Глаз на затылке» о потусторонних явлениях с живым вурдалаком било все рекорды. Индекс упоминаемости держался на верхней строчке хит-парада. Рекламодатели бились насмерть, чтобы пристроить рекламу памперсов и прокладок. Денег у Олега Сомова стало так обильно, что он уже задумался о покупке кинокомпании Голливуда.

Старику же явно работа пришлась по вкусу. Его суховатые и точные рассказы о загробной жизни западали в душу школьникам и пенсионерам. На все вопросы вурдалак давал взвешенные, исключительно честные ответы.

Сомов полюбил старичину, все хотел его перевести на ударное питание, но дед упорно отбрыкивался, и Олег Олегович вместе с симпатией почувствовал к своему протеже еще и громадное уважение.

Бескорыстных тружеников — их так мало! Не сыщешь!

4.

Однажды дедушка исчез.

Нужно было срочно ехать на съемку, упыря же, как корова слизнула.

Олегович обшарил весь замок, но нашел лишь на столике записку с коряво выведенным словом «Прощай».

Передача срывалась, пришлось для рекламодателей сослаться на гриппозную простуду эксперта.

Рекламодатели и публика были разгневаны.

Дальше — больше.

Через неделю-другую рейтинг шоу «Глаз на затылке» резко покатился вниз, а индекс упоминаемости уже просто валялся под ногами. Топчи — не хочу.

Еще немного и могло бы случиться фатальное. Сорвалась бы покупка небольшой, однако бешено растущей кинокомпании Голливуда.

И тогда Олег Олегович принял мужественное и единственное верное решение — он сам стал упырем-экспертом.

Наклеил себе длинную лохматую бороду, согнулся крючком, губы же слегка испачкал куриной кровью.

Успех в Останкино вновь феноменальный.

Публика приняла Олега Олеговича Сомова душевней, чем реального упыря.

Рукоплескания и счастливый свист часами не смолкали после прямого эфира.

У Олега Олеговича рука уставала раздавать автографы, а глаза слепли от вспышек, после позирования для совместных фото.

Кривая рейтинга резко пошла вверх, индекс упоминаемости взметнулся за облака.

И тут вернулся дед-кровопийца.

5.

Вид он имел затравленный, жалкий.

— Ну, — разъяренно спросил его Олег Олегович, — где был?

— Увлекся одной начинающей вампиршей из Белого дома. Месяц в Сочи. Пансионат «Жемчужина», — виновато потупился вурдалак.

— А теперь?

— Теперь — честно работать. Бросила она меня. Стервь-кровососка!

Олегович задумался, нужен ли ему столь ненадежный кадр.

С одной стороны — настоящий вампир, без обмана, это хорошо, прибыльно.

С другой же — вдруг опять начнет амурничать.

Может, подыскать какой-нибудь приют для престарелых упырей, да и сдать его на фиг?!

— Ладно, — хмуро сказал Олег Олегович, — возьму тебя, с испытательным сроком. Будешь дублером.

— Благодарствую! — на глазах вурдалака сверкнули слезы.

Олег Олегович призадумался, да и сам заплакал.

Троллейбус №13

1.

Младший следователь Генпрокуратуры Алексей Бирюков возвращался к себе домой, на Шереметьевскую, в троллейбусе №13.

Алексей устал, допрашивая зарвавшихся олигархов, и мечтал лишь об одном — побыстрее добраться до холодненькой бутылочки пива, перекусить копченой колбаской, да и завалиться с женой под бочком к телевизору, насладиться последними новостями.

Троллейбус был переполнен.

Какие-то два обрюзгшие, неопрятно одетые дядьки нудно ругали дерьмократов, рыжая девчонка яростно жевала резинку, старушка в кроссовках «Reebok» мирно дремала лицом к Алексею.

Скоро все пассажиры вышли, остались только Алексей и старушка в спортивной обувке.

«Сколько ж ей лет? — автоматически подумал Бирюков. — Лет 80! Эко морщинами все лицо избороздило! И бородавка на носу. Как муха!»

Старуха открыла глаза и произнесла отчетливым мужским баритоном:

— Мне 220 лет, следователь Бирюков!

— Что вы говорите?! — неприятно изумился Алеша. — Мы встречались?

Старуха, не отвечая, закрыла глаза.

Алеша еще зорче присмотрелся к старушке.

Серые в зелень длинные космы, ястребиный нос, маленькие, глубоко посаженные глаза.

— Кинотеатр «Гавана», — объявил динамик.

Алексей подошел к двери, но троллейбус хотя и остановился, двери, словно в издёвку, не открывал.

— Эй, шеф, я схожу! — крикнул Алексей, обернулся от средней двери к водителю и остолбенел.

Спиной к нему стояла высокая женщина с огненно-рыжими, распущенными до пояса, волосами. В руках она держала малахитовую трость с набалдашником в виде золотого раззявленного льва.

Бабуси, меж тем, нигде не было.

Троллейбус дернулся, поехал.

Алексей разъяренно метнулся к водительской кабине, чуть отодвинул кралю и... Ужас ледяной волной окатил его.

За рулем сидел толстый, грудастый, с пивным брюшком чёрт. Голый, в густой коричневой шерсти. Пальцами с острыми когтями цепко держал руль и, когда Алексей постучал по стеклу, чёрт повернул кудлатую голову с расщепленными рогами и подмигнул Бирюкову.

— Ну, Боренька, пора! — сказала красавица окаяшке.

Алексей увидел на носу девицы еле заметную бородавку.

Троллейбус понесся изо всех сил, истошно взвыл, с дуги с треском посыпались малиновые искры, и, вдруг, оторвался от земли и уверенно взмыл в ночное, переполненное шевелящимися звездами небо.

— Куда мы? — пролепетал Бирюков.

— К нам в гости, милый, — улыбнулась златовласка. — Понравишься, оставим у себя. — И представилась, чуть смущенно. — Ритой зовут меня.

— А не понравишься, слопаем, — хохотнул сатана. — Шутка!

Ноги Алексея подкосились, он сел на переднее сиденье, крепко зажмурил глаза.

2.

Когда же он разверз очи, то увидел, что троллейбус плавно едет по Москве, кажется, по Таганке, только вот дома были какие-то другие, почище что ли, как на голографической картинке, а народ... лучше бы его и не видеть.

Вот прошел знакомый дядька в шляпе, недавно в троллейбусе он ругал дерьмократию. Такой же, только сзади его волочился длиннющий, слегка лысеющий хвост. А знакомая девчонка, ожесточенно жующая «Орбит», пролетела сквозь толпу на метле, и никто на нее не обратил никакого внимания.

— Нравится? — подмигнула Алексею огненно-рыжая Рита.

— Не совсем, — задумался Алексей. — Хотя на допросах в Генпрокуратуре я насмотрелся разных кадров.

— Ничего, привыкнешь… — брякнул Боренька и резко осадил троллейбус. — Пожальте, на выход.

Дверь с хищным лязгом отворилась и Алеша, на подкашивающихся ногах, вышел на улицу.

— Можно вас? — спросила Рита и, не дожидаясь согласия, подсунула свою изящную лапку под стальной, натренированный дзюдо, локоть Леши.

— Я вас здесь подожду, — крикнул водитель, схватил свой хвост, стал ожесточенно выкусывать блох.

— Боря, что за нищебродские манеры?! — нахмурилась Рита, добавила: — Если хочешь, покалымь. Я тебя у Главного отмажу.

— Кататься влом, — огрызнулся Боренька. — Я лучше свежую прессу почитаю.

— А теперь мы куда? — спросил Алексей и заглянул в голубые, мерцающие острым кошачьим блеском, глаза своей спутницы.

— К Главному, конечно, — удивилась Рита. — Он же лично за тобой посылал. Вопрос есть.

— Ясненько, — произнес Алексей, хотя ничего ему ясно не было.

3.

Меж тем они подошли к одной из готических высоток столицы.

Швейцаром-привратником служил откровенный чертяка с волосатой мордой, облаченный в выглаженный мундир с золотыми кантиками и затейливыми галунами.

— Он уж заждался… — осклабился швейцар.

Рита, сняла замшевую перчатку, шлепнула швейцара по щеке.

Тот счастливо заржал.

Алеша с Ритой подошли к хрустальному лифту.

— Надо бы шефу о перетряске кадров намекнуть, — размышляя про себя, произнесла Рита. — Понабрали окаяшек с улицы. За трешку с потрохами продадут. Носом чую!

Кабинет Главного черта потряс министерским размахом.

На стене висела карта Млечного пути, а повсюду расставлены глобусы — Земли, Луны, Марса, Венеры, другие Леха и не опознал даже.

Дремотно ударили маятниковые часы в футляре из мореного дуба. Стеллаж с книгами поехал вбок и назад. И перед Алешей с Ритой вырос широкоплечий, рыжий в проседь, дьявол.

— Иван Иванович, — представился он и впился глазами в Лешу.

Что это был черт — несомненно, хотя морда его, усыпанная то ли веснушками, то ли старческой гречкой, была человеческой.

— Вот ты какой, Алексей Бирюков! — ласково воскликнул хозяин и протянул Леше широкую ладонь.

Алеша пожал сильную лапу.

— Он поначалу дрейфил, — усмехнулась Рита. — От следователя Бирюкова я этого не ожидала.

— Цыц, малютка! — отрезал сатана и указал на бархатное кресло. — Ну, садись, сыскарь.

Алексей провалился в глубокое кресло.

— Что вам нужно? — потупился Леша.

— Нравишься ты мне! — сказал чёрт. — Какое олигаршье гнездо распотрошил. Это ж мои лучшие кадры. А ты, простой человек...

— Разве они бесы?

— А то кто же? Хочу тебе вакансию предложить.

— Вакансию?

— Все останется как прежде. И служба та же. Только все станет даваться чуток полегче. Удача сама поплывет в руки. Разбогатеешь страшно. Вилла в Испании или на Канарах. Гидромассаж с мускулистыми таитянками. Да разве только это!

— А добро? — вскинулся Леша. — Я же служу добру?

Иван Иванович с Ритой громко рассмеялись.

— Топишь Икс, вытаскивая Игрек. Потом гнобишь Игрек, поднимая Зет... И это ты называешь добром? — посерьезнел сатана.

— Мне надо подумать, — потупился Леша.

— Думай, только не долго, — черт щелкнул пальцами с яхонтовым перстнем. — Даю месяц.

Комната озарилась огнем.

4.

Когда Алексей открыл очи, увидел пред собой салон троллейбуса, за окном привычную Москву и москвичей без хвостов.

Рядом с ним два дядьки в порыжевших шляпах ругали дерьмократов.

Девчонка с ранцем агрессивно жевала жвачку.

А напротив косматая старушенция в кроссовках и с бородавкой на носу.

«Померещилось! — озарило Леху. — Фу, ты! Переработал. Надо отгулы взять. Съездить на Клязьму. Ершей поудить».

— Только месяц, касатик, отпущено! — дребезжащим голосом сказала бабуля. — Помоги, сынок, выйти.

— Кинотеатр «Гавана»! — уныло произнес динамик.

Король крестовый

1.

Один заядлый картежник, а именно Василий Конев, проиграл в карты все свое имущество. Он просадил автомобиль «Ауди» цвета морской волны, трехкомнатную квартиру в Люберцах и довольно симпатичную, хотя и занудливую жену, Варю.

Стал Вася жить, подобный праху на ветру, проводя день и ночь в черном пьянстве.

Однажды, в очередном угаре проснувшись, обнаружил себя на гробовой плите.

И совсем было уже встали дыбом власы Конева, как к нему метнулась рыжая лисица, ударилась о землю, и обернулась девушкой в красном платье.

— Меня зовут Алиса, — сказала красавица нежным голоском. — Возьми меня в жены, я тебя выручу.

— Разве у меня есть выбор? — развел руки Вася.

— Перво-наперво, — сказала Алиса г-ну Коневу уже дома, — больше не прикасайся к картам.

Василий покорно склонил кудлатую голову.

— Но один раз ты сыграть должен, — продолжила Алиса. — И ставь только на крестового короля.

Вася отправился в казино «Золотой палас», ставя, как было сказано.

А ушел приятно горбясь под рюкзачком плотно утрамбованным дензнаками Госдепа.

2.

Как-то в дверь к ним постучала прежняя Васина жена, Варвара.

Увидела Варвара дом — полную чашу, с осетрами в ванне и птицей какаду на золоте паркета, увидела красавицу Алису, озлилась страшно.

Но виду не подала, а лишь сказала тоненьким голоском:

— А почему бы тебе, Вася, еще разок не метнуть банчок? Тебе же шла карта!

— Не губи себя… — прошептала Алиса, ан было уже поздно. Конев уже надевал штаны и картежный фрак.

Всю ночь Вася играл в «Золотом паласе», ставя только на пикового короля, продулся вчистую.

Прямо в казино подхватили его под белы рученьки бравые ребятки из налоговой инспекции, да и отвели долговую яму.

Как узнала сей поворот фортуны Варвара Степановна, в девичестве Пшеченко, так потерла свои сухие ладошки, и воскликнула:

— Поделом тебе, бывший муженек! Отлились кошке мышкины слезы!

И вот сидит гражданин Конев на нарах, грызет горькую луковицу с черным хлебом. О своей судьбине гадает. А срок светит нешуточный.

Тут вспыхнула и озарилась инфернальным пламенем камера.

Рыжая, с зелеными очами лисица, стояла пред Васей.

Ударилась об пол. И превратилась в Алису.

— Как же мне теперь быть? — взмолился Вася.

— Отправляйся опять в «Золотой палас» и все поставь на крестового короля.

— Как я отсюда выберусь?

— А это проще простого, — Алиса дотронулась до незадачливого муженька, превратив его в черно-бурого лиса.

Прорыв земляной ход, чета лис выкарабкалась на свет божий.

3.

Ставя на крестового короля, Вася нагреб деньжищ столько, что прикупил вполне приличный особнячок на Карибах да эргономичную яхту под алыми (цвет Алисы!) парусами.

И с налоговой инспекцией разошелся чисто. Перечислил даже несколько тысчонок грин в фонд развития вундеркиндов Подмосковья.

Все хорошо, да вот только как-то прибыла чартерным рейсом аэрофлота, прямиком к Васе, его бывшая зловредная женушка Варя.

Как увидала она Васины несметные богатства, как узрела яхту «Крестовый король», так прямо затряслась от черной зависти.

— А почему бы тебе, Васютка, опять не отправиться в местное казино, да и не поставить все свои лихие деньжищи на пиковую даму?

— Не ходи, Вася! — горестно взмахнула рыжей челкой Алиса.

А Вася и сам не хочет.

4.

Прошло пять лет.

Василий Конев располнел и помолодел от добротной жизни. Носит брюки со штрипками. Он сдержал свое слово, больше не берет в руки мерзкие карты.

Алиса нарожала ему рыженьких младенцев мал мала меньше.

А как же бывшая жена Васи, в девичестве Пшеченко Варвара Степановна?

Она вышла замуж за капитана яхты «Крестовый король», Романа Попандопуло, и теперь сама с наслаждением штопает алые паруса.

— Варька, — иногда подначивающе спрашивает ее Конев, — ты и сейчас люто завидуешь мне?

— Нет, Вася! — твердо отвечает г-жа Пшеченко, по новому мужу (он грек) г-жа Попандопуло. — Я теперь сама обрела свое счастье.

— А есть ли оно счастье без карт?

— И не думай! — сжимает крепенькие кулачки Варя.

Весенние перевертыши

Провал в памяти. Глыбов был президентом ночного клуба. Но какого? Забыл! Огромного клуба. Которого? Где?!

Выходя из подъезда своего дома, Глыбов столкнулся с охранником.

— Василий Васильевич, — низко поклонился охранник, — доброе утречко!

— Доброе… — пророкотал Глыбов, а у самого заныло под ложечкой: «Вот у этого живчика спросить бы название моего клуба!»

Представив, как по-жеребячьи вытянется физиономия охранника, промолчал.

А на улице грянула весна! Из водосточных труб с грохотом выкатывались ледяные катыши. Капель повсюду. А воздух, воздух! Так бы и втянул его весь!

У подъезда протрусила псинка. Махонькая, с замызганной шерстью на брюшке, с озорными карими глазенками. Приветливо тявкнула на взъерошенного воробья. Какая фартовая беспечность! Ни занудливого стриптиза, ни ночной алкогольной осовелости, ни разборок с бандитами... Бежишь себе да бежишь. И — тявкаешь.

А как упоительно, по-весеннему веет от псинки! Дама… Мамзель… Лапушка!

Глыбов жадно втянул воздух ноздрями, крутнулся на месте, и обернулся здоровенным щекастым бульдогом с примесью дворняги. Слюнявые губы Василия Васильевича сложились в волевое, мощное выражение. Складчатые мышцы загривка мужественно напряжены. Глыбов осторожно сделал несколько шажков, немного путаясь в непривычной перестановке четырех лап. Экая мартовская дрожжевая легкость во всем теле!

Бульдог всхрапнул и ринулся по улице. Земля летела под ним.

В минуту он догнал маленькую псинку. Да, она отчетливо пахла чем-то французским! Собачонка мило огрызнулась и кокетливо завиляла задком. Не раздумывая, Глыбов наскочил на нее. Исполнил эротический танец «джаги-джаги». Мышцы живота его работали безупречно. Сердце стучало жарко, четко.

Завершив танец, Василий Васильевич благодарно ткнулся полюбовнице в морду, гордо затрусил прочь.

Теперь он в два счета найдет свой клуб. По запаху! Виски, кокаин, маслянистый дух револьверов.

А вот и прекрасное старинное здание, с лепными ангелочками над входом. И надпись: «Голубая луна».

Глыбов толкнул носом тяжелую парадную дверь, она услужливо поддалась.

Швейцар Федор читал свежую газету «Коммерсант дейли». Своей брыластой физиономией он походил на Глыбова.

— Здравия желаю! — с почтительным грохотом вскочил Федя со стула.

Бульдожий вид патрона его не обескуражил.

Пресс-секретарь Алла Светлова кормила на подоконнике хиповато всклоченных голубей. Глыбов сразу уловил отвратительное амбре грязных перьев, накожного пуха, зарычал злобно. Пихнул мордой стальную дверь. Уютный кабинет. Мраморный с голубыми прожилками бюст Сократа. Японский широколопастный вентилятор. Аквариум с родными пираньями. Привычная, милая обстановка.

В дверь постучали.

На пороге Алла.

— Василий Васильевич, — сказала она, — разве можно в таком виде в клуб приходить? У нас клиентура солидная. Давеча даже генпрокурор приезжал. Или человек похожий на него.

Глыбов оскалил желтые клыки.

— Хотите своим видом поразить? — хмыкнула Алла, крутнулась на шпильке, и обернулась рыжей лисицей. — Сами с усами!

Вот с кем ему приходится работать… С оборотнями!

Алла потерлась рыжей шкуркой о Глыбова:

— Сунулись вы, дорогуша, не в свой бизнес, так фиг с ним! У вас же душа свободная, песья! Наслаждайтесь жизнью!

Василий Васильевич опрометью выкатился из кабинета. Стальная дверь лязгнула сзади, чуть не откусив отросток хвоста.

Неужели Алка права?!

Кубарем скатился по ковровым ступенькам, качнув башкой преданно вскочившему Феде, очутился на улице.

Тут он издалека увидел махонькую собачонку, свою недавнюю полюбовницу. Весенний наплыв ветра вдул в ноздри Глыбова родной дух.

Василий Васильевич наддал.

И вот уже перед ним показался игриво виляющий задок подруги.

Феникс

Жизнь писателя Феликса Крестова явно не баловала.

Бьют его палками, топорами, метлами, свинцовыми палицами, поливают градом пуль из автомата «Узи».

А ему хоть бы хны!

После каждого удара, после каждой пробоины в теле, лишь просветляется Крестов и вспыхивает в нем чувство гармонии с мирозданием.

Вот идет писатель Крестов по улице, усмехается.

Все граждане за стальными дверьми дрожат, с пистолетами, со слезоточивыми баллончиками в потных руках.

Крестов ничего не страшится!

Сковырнули ему мизинец ноги, а он великолепный рассказ написал.

Ногу пилой срезали, так он сварганил блистательную повесть. Пушкинскую премию за нее оттяпал.

Когда же ему трамвай чуть голову начисто не отсек, он и о романе задумался. Жизнеутверждающим должен получиться роман, хотя и не без трагических ноток.

По правде сказать, калечат, уродуют граждане Крестова не по злобе душевной, а лишь из сердечного уважения и горячей любви. И не только к нему, но и ко всей российской словесности.

Издатели боготворят Крестова, ибо нет на земле сочинителей ему равных.

Психиатры чтят Крестова, ибо с усмиряющим эффектом читают его сочинения буйно помешенным и тихим психам.

Попробовали фермеры козам строки его золотые читать, так и ведь те, хоть и бессмысленные скоты, удойность повышают, смиряются нравом.

— Дяденька, — сопливые мальчишки бегут за беллетристом, — прочти рассказик! Уважь, миленький!

Достанет из-за пазухи Крестов замусоленные листочки, поправит деревянную ногу, улыбнется радостно, но тут либо самосвал на него налетит, либо еще какая громадина гусеницами стопудовыми через него переедет.

Ан и под колесами и стальными гусеницами весел и остёр дядя Крестов.

И хотя ничего мальчишкам конкретно в тот момент прочесть не может, да уцелевшей рукой знаками показывает, что, мол, дайте только срок, продекламирую я вам свои рассказы и повести, может, и сам роман услышите.

Пацаны понимают, страдания только на пользу пойдут писателю. Восстанет он как птица Феникс из пепла.

А нам только остается вскрикнуть: «Живи и трудись на благо народа, товарищ Крестов! Долгие лета!»

О доблести, о голубях, о славе

Акробат Гаврилов жутко мечтал о посмертной славе. И он получил ее. Спустился с небес, глядит, и нарадоваться не может. Всюду его изваяния. И стоя он. И — сидя. И даже — лежа. Маленький, крепкий, вихор закручен.

Все хорошо, только на каждой его голове — голуби-засранцы на акробата Гаврилова белые струйки пускают.

Вскручинился Гаврилов. Весь город, можно сказать, на коленях пред ним, а тут какие-то жалкие пернатые.

Купил акробат Гаврилов воздушный винчестер, пошел изуверцев отстреливать. Косит их направо налево, налево направо... Только голубей нисколько ни меньше, да и процесс их пищеварения, видимо от страха, заметно форсировался. Не только лик акробата Гаврилова стал теперь залит, а и вся мускулистая его фигура.

Кинулся акробат Гаврилов к Президенту РФ, молит:

— Издай, батя, Указ! Пусть голуби на меня не садятся.

Президент же, как узнал о творящемся безобразии, так сразу топотом ног своих собрал помощников, свинцовым кулаком им грозит:

— Вы что, — говорит, — сукины дети! На кого посягнуть посмели?! На самого акробата Гаврилова!

Испугались подельники. Тут еще и сам Гаврилов в грановитом уголочке стоит, желваки перекатывает.

Бросились помощники голубей ловить.

Ох, и потеха пошла!

Сирены воют, автоматные трели закатываются, аэростаты сетки сбрасывают.

Не прошло и месяца — избавились от голубиного племени.

А тут еще дождик хлынул, летний, обломный, безобразие с изваяний смыл.

Все это время акробат Гаврилов с Президентом чаек с маковыми сухариками в грановитом уголочке попивали. Сдружились они. Прониклись симпатией.

Докладывают помощники Президенту, мол, все твари отловлены, поотстреляны.

Обнял на прощание Президент акробата Гаврилова, до самого резного порожка своего проводил, напутствовал ласково:

— Живи в своем раю счастливо! Теперь уж ничто тебя не омрачит.

Идет акробат Гаврилов по улицам и ничем не омрачается. Все памятники чистенькие, умытенькие. И стоячие, и сидячие, и лежачие. Благодать божья...

Ан что это?

Потемнело небушко, черная туча опустилась на город. Присмотрелся акробат Гаврилов, ан это — соколы! Свора невиданная... И эта стая опять прямиком рассаживается на головы акробатов Гавриловых.

Пробовал их акробат Гаврилов свистом пугать.

Не пугаются.

Принялся в них из воздушного винчестера стрелять.

Пуля не берет.

Кинулся он к Президенту РФ, а тот смущенно косит оченьки:

— Как, — говорит, — тут управу найти? То был голубь, птица мирная. А то, блин, сами соколы!

Воздел акробат Гаврилов руки к небу, помощи молит, а оттуда глас божий:

— Побывка кончена. Пора за облачко.

Подлетели к акробату Гаврилову розовокрылые ангелы, подхватили под мышки. Взлетел Гаврилов, город как на ладони, и лучше б глаза не видели. Всюду проклятые соколы, а пищеварение-то у них отменное, явно не голубиное.

Вдруг пикирует к Гаврилову сокол в золотой короне, небольшом, но изящном венце. Подмигивает карим глазом, спрашивает:

— Вы акробат Гаврилов?

— Я, — отвечает акробат Гаврилов.

— Ошибочка вышла, — говорит извинительно царь-птица. — За другого вас приняли... За олигарха проклятого. Теперь спокойно летите себе на небушко, а моя братия тотчас с ваших голов тронется. И не только тронется, ан и соколицы все остатнее за собой приберут.

Рекла державно и сгинула сокол-птица.

А ангелы, трепеща розовыми крылышками, ласково смеются, и замечают, на акробата Гаврилова глядючи:

— Экий, ты дурашка, брат! Чего волноваться? Если доблесть настоящая, то и почести истинные. Намотай себе на ус, акробат Гаврилов.

Акробат же Гаврилов оскалился радостно, понимает ангельский юмор. Усов-то он отродясь не носил. Тоже ведь — ангелы, а шутку любят.

Страшный суд

В воскресенье перед Господом предстал вихрастый человечек, Семен Петраков. Несколько минут назад он свалился в канализационный люк вместе со свиной головой, которую тащил с рынка.

— Голову скотины в сторону положи, — ласково предложил Сене Господь.

Петраков испуганно оглядывался, толком не понимая, где он находится.

— Не положу, — сердито ответил он. — Я многодетный отец, мне чад кормить надо, а голову увести могут.

— Ладно, ладно, — улыбнулся Господь. — Ну, рассказывай Семен о своей горемычной жизни.

— Что рассказывать-то?

— А все, как есть на духу, — сказал Господь. — Вот, например, где ты эту свиную башку добыл?

— Дык на базаре стырил, — почувствовав расположение к ласковому старику, ответил Семен. — Безработный я, а так ребятне холодца сварю. Маше, Ане и Гришутке.

— Этого я не слышал, — нахмурился Господь. — Скажи лучше, что купил.

— Да зачем же я врать-то буду? — обрадовался Семен. — Старик ты вроде ничего, добрый.

— Я-то добрый, — ответил Господь. — Только здесь Страшный суд, и мне, братец, не до шуток.

Господь щелкнул пальцами.

Распахнулось окно, и Семен увидел людей в белых хитонах, беззаботно разгуливавших под фиговыми древесами.

— Это рай, — пояснил Господь. — Если ты, Сеня, не совершил ничего плохого, то войдешь в него.

Господь еще раз щелкнул.

Открылось второе окно. И взору Семена предстала ужасающая картина. На огромных сковородках катались в раскаленном жиру обнаженные человекоподобные существа. Какие-то мохнатые дядьки, в черных тулупах, здоровущими вилками, как шкварки, переворачивали их.

— А если совершил что плохое, то пойдешь сюда, — указал на окно Господь. — Так, где ты взял свиную голову?

— На базаре, — испуганно поперхнулся Семен.

— Купил, конечно, — подсказал Господь.

— На что я куплю? — Сеня вывернул пустые карманы. — Украл я, отец. Слямзил. Стащил…

— Ну, и дурак же, — рассердился Господь.

Он вспомнил утренних посетителей, жаждавших пересмотра дел.

Сначала предстал Наполеон в остатках императорского мундира, изрядно изжаренный на сале.

— Каешься, засранец? — спросил его Господь.

— Каюсь, Отец, — вскричал Наполеон. — Каюсь!

— Зачем же ты войну развязал? — спросил его Всевышний.

— Хотел как лучше, — сказал Наполеон.

Господь шевелил размашистыми бровями:

— Ступай, получи хитон и отправляйся в рай. Только веди себя прилично, иначе опять на сковороду.

Наполеон, сутулясь, ретировался.

Потом два строгих ангела привели Берию.

— Ну и гадкая же ты тварь, — скривился Господь. — Черти и то приятней на вид. А тебе клейма негде ставить.

— Дай отдышаться в раю! — взвыл Берия. — Хоть пару часиков!

— Зачем же ты людей, подлец, насиловал, убивал, пытал зело? — справился Бог.

— Это все Иосиф, будь он проклят, — скороговоркой защебетал Берия. — А я ведь людей люблю, собачек, бабочек разных, червячков... Пусти в рай! — истерически вскрикнул Берия и кинулся целовать ноги Господа.

Тот брезгливо подобрал ступни.

— Да, хоть каешься ли ты?— спросил Всевышний.

— Еще как каюсь, — взвыл Берия. — Все мальчики кровавые в глазах!

— И девочки! — строго подсказал Господь.

— И девочки, — повторил Берия, и размазал вместе со слезами сопли.

Господь передернул щекой:

— Ладно, ступай на день-другой в рай. Там посмотрим, — сам же подвернул ноги поглубже, вдруг Берия опять лобызать кинется.

Берия опрометью выбежал из зала, опасаясь пересмотра счастливой участи.

И вот теперь перед Господом стоит этот рыжий, вихрастый человечек Семен Петраков, крепко-накрепко прижав к груди свиную башку.

— Да, хоть каешься ты в содеянном, дурачок? — нахмурился Господь.

— Чего каяться? — ухмыльнулся Семен. — Гриша, Маша и Аннушка холодец хотят кушать.

«Экий глупец! — выругался про себя Господь. — За уши его, подлеца, тащу в рай».

— Дык если б я смог, то и саму тушу утянул, — несло Сеню. — Только догнали бы. Отметелили. А с этой башкой хорошо ушел. Вот только в люк свалился.

Господь щелкнул пальцами.

Вошли два жестоких ангела.

— В ад его, — тихо сказал старик.

Ангелы подтолкнули Семена к выходу.

«Пусть хотя бы денек, дуралей, повертится в аду, — решил Господь, — а там переведу в рай. После ада-то там, чай, хорошо. Медовыми фигами пущай вдосталь откушается».

Господь встал, хрустнув коленями.

Прием на сегодня окончен.

Ограбление сатаниста Хрюкова

1.

В центре Москвы, где за высоким забором гремели цепью и брехали собаки-убийцы, наводя лютый ужас на всю окрестность, жил олигарх Павел Семенович Хрюков.

Подобно своим псам, Павел Семенович отличался крутым нравом. Впрочем, обычным среди людей, разбогатевших на торговле куриными окороками.

Акт террора над г-ном Хрюковым чета бомбистов-террористов Бабкиных готовила с особым тщанием.

— Гриша, — надевая потайную кобуру, обратилась к супругу Надежда Бабкина, — ты знаешь, что Хрюков поклоняется сатане?

— Конечно, Надюша, — сурово передернув затвор калаша, ответил Григорий.

— Может взорвать его дворец к чертовой матери? — предложила Надя, посматривая на пёстрые штабеля взрывчатки в углу комнаты, под образами.

— Не стоит, — ответил Гриша. — Во дворце Хрюкова миллионы баксов. Их мы должны передать нашим братьям по «Красной бригаде».

2.

В этот вечер Павла Хрюкова что-то томило.

По своему обыкновению, олигарх плотно поужинал копчеными куриными окорочками и запил роскошным «Очаковским» пивом.

Было самое время спать, но, увы, сон не шел к Семенычу.

Тогда Хрюков подошел к своему сатанинскому иконостасу — оскаленной мумии черного кота. Мумия парила на лесках, окруженная тринадцатью черными свечами.

— Сатана, — нервно зашептал Павел Семенович, — я тебе так обязан! Ты дал мне несметные богатства. На деньги я купил себе власть, холодильные базы для хранения окороков. Я купил любовь язвительных папарацци и обаятельных женщин... Но что-то беспокоит меня, отец! Я не могу заснуть...

Тут ветер пронесся по квартире. Взвилась к самому потолку шелковая занавеска. Закачалась мумия черного кота. А все тринадцать черных свечей разом погасли.

— Опасайся Бабкиных, — прогремел утробный голос.

— Бабкиных? — вопросил Хрюков. — Кто они? А?!

Ответа не последовало.

Во дворе псы-убийцы на минуту перестали истошно брехать, а потом залаяли с утроенным рвением.

3.

Сатана сидел на небушке и смотрел на Хрюкова.

«Надоел он мне. Все скулит, скулит. Будто легко мне...»

День для князя Тьмы выдался на редкость тяжким. Неугомонный Калигула вывихнул руку (и так сухую!) Сталину, а Наполеон зачем-то оттаскал за тараканьи усики Гитлера.

«Варятся в одном котле, а все им тесно. Прижиться не могут, — остервенел сатана. — А тут еще этот торговец окороками! Дал ему и дворец, и несметные богатства, и собак-убийц для охраны. Он же, сукин кот, не может заснуть!»

В апартаменты из черного мрамора вошел обычных размеров черт, любимый племянник сатаны.

— Скучно, дядя, — пожаловался окаяшка. — Заняться нечем!

— Ах ты, лоботряс, — мягко пожурил племянника сатана. — Ну-ка, подь сюда… Глянь в окошко!

Нечистый подошел, глянул в хрустальное окошко в мраморном полу. Увидел Хрюкова, тот, бедолага, ворочался в кровати. А спустя мгновение чрез магический кристалл узрел Бабкиных, чета террористов склонились над столом, готовя ограбление магната.

— Укокошить их, что ли? — осведомился рогатый малец.

— Зачем так сразу? — изумился сатана. — Развлекись с ними!

— Просек, дядя, — повеселел окаяшка, почесывая шерстистую спину кончиком хвоста.

4.

Хрюков наконец-таки спал, плотно укрывшись черным верблюжьим одеялом. В углу мерно покачивалась мумия черного кота. Потрескивали, источая скверный запах, тринадцать черных свечей.

Во дворе сипло брехали собаки-убийцы.

Пробило полночь.

В соседней комнате раздался треск паркета. То пробиралась к олигарху чета Бабкиных, Гриша и Надя.

— Тише, — попросил Григорий Бабкин, когда паркет под Надечкой взвизгнул.

— Гуд, — Надя прикручивала к револьверу глушитель.

На взвизг паркета Хрюков сладко потянулся под верблюжьим одеялом.

— Ма-ма! — прошептали его полные губы, слегка испачканные куриным жирком.

— Ишь, маманю зовет! — усмехнулся Григорий, переступая порог комнаты Хрюкова.

Супруги подошли к самой постели Павла Семеновича.

Григорий направил дуло автомата в седой висок Хрюкова.

Надежда же приставила ствол с глушителем к сердцу куриного магната.

— Именем «Красных бригад», — хотела отчеканить Надя, — вы приговариваетесь к расстрелу!

— Но сначала вы отдадите нам свои баксы! — чеканно хотел присовокупить дальновидный Гриша.

Тут во всех комнатах хрюковского дворца вспыхнул ослепительный свет.

Мумия черного кота завертелась волчком, теряя контуры. И, спустя пару секунд, в воздухе растворилась.

Тринадцать черных свечей превратились в стаю белоснежных голубей. Голубки ликующе защелкали крыльями. Птицы вылетели в распахнувшееся окно, а одна, самая белая, закружила над Надечкой.

Надюша прижала к себе ласково голубку.

Вместо автомата у Гриши вдруг оказалась оливковая ветвь.

Тут проснулся Павел Семенович. Увидел гостей, осклабился до ушей:

— Надечка! Гришутка! — слезы радости вспыхнули на его ресницах. — Детишки мои! Нашлись, миленькие!

— Папа! Папа!.. — в веселом безумии закричали чада, кинулись к бате на толстую шею.

— Но почему ты Хрюков, а мы Бабкины, — спросила Надя после вспышки мажора.

— Дело в том, дитятки мои, — откликнулся Хрюков, — что вы наследовали фамилию нашей знаменитой прабабушки-балерины, Елизаветы Петровны Бабкиной. Примы Большого императорского театра. Такова была ее последняя воля.

— Отпрыски мои, глядите! — Хрюков указал на окно.

Действительно, картина там была поразительная. Во дворе порхали изумрудные бабочки.

— Бывшие псы-убийцы? — догадался Гриша.

— Ага… — дернул кадыком Хрюков.

5.

— Хо-хо-хо! — ржал сатана, трепля своего племянника за небритую щеку. — Ловок ты, брат!

— Старался, дядюшка! — оскалился черт.

Отсмеявшись, сатана погрустнел:

— В будущем сдерживай себя. Схема индийского кино не всегда работает.

6.

После случившегося, Павел Семенович Хрюков продал свой дворец и сотни тысячи тонн куриных окороков, а вырученную наличность перевел на счет Калужского детского дома.

Счастливо разрешилось маленькое недоразумение между супругами Бабкиными, они ведь оказались братом и сестрой. Хрюков им объяснил, что они дети от совершенно разных браков, поэтому кровосмешения, хвала небесам, не приключилось.

Спустя год Павел Семенович стал удачливым торговым агентом в одной благотворительной организации, призирающей российских старушек. В эту же фирму Хрюков по-отечески устроил и Надю с Гришей. И, по нашим сведениям, дружная чета Бабкиных довольна своей ответственной, хотя и не очень-то прибыльной работой.

У последней черты

1.

Владелец автосалона Анатолий Селиверстов впервые задумался о смерти и ужаснулся.

«Как же так, — горестно воскликнул про себя, — я, владелец небольшого, но вполне приличного автосалона г-н Селиверстов, а сдохну аки пес. Мне поднесут крашенные бумажные венки, в меня будут бросать прощальные жмени земли, надо мной будут рыдать и скрежетать зубами. Но зачем? Я жить хочу! Я не хочу страдать!»

Мысль о смерти буквально опрокинула Селиверстова, Толя скошенным снопом рухнул на сидение среднегабаритного «Пежо».

Тут к нему, рыбой глотающему воздух на песке, подошел невысокий гражданин в кожаном пальто, с золотой фиксой.

— Продается? — постучал указательным пальцем по капоту.

Селиверстов мутным взглядом оглядел покупателя. Золотая фикса вызывала смутные подозрения, кожаное пальто — уважение.

— Да… — глухо произнес Толян.

— Вы чем-то встревожены? — поинтересовался незнакомец.

Селиверстов потупил очи и нервно подергал губами.

— О смерти подумали? — сверкнул фиксой незнакомец.

Толик впился взглядом в странного покупателя.

— Вас не касается! — рассердился он. — Будете брать?

Неизвестный, приподняв полы пальто, залез в салон автомобиля.

— Я ведь по твою душеньку, Селиверстов.

Анатолий молчал, до боли сжимая руль.

Незнакомец наклонился к нему, почти касаясь его уха, горячо зашептал:

— Адью, Толянчик! Пора… Ты, голубчик, сегодня подавишься рябчиком. И ананас тебя не спасет.

Страх парализовал владельца салона, страх же и дал ему былинную силу. Он резким ударом по золотой фиксе выбил наглеца из кабины, завел мощно взвывший мотор, уверенно вырулил в город.

2.

Москва встретила свежей прохладой. Рыжая собачка мочилась у рекламного стенда, призывающего пить ананасовый сок. Какой-то гражданин, видимо мертвецки пьяный, лежал подле киоска «Роспечати».

«Что он мне, сука, наплел? — спрашивал себя Селиверстов. — Какой-то рябчик? Ананас? Вот так кадр!»

— А ничего не наплел, — услышал сзади отчетливый голос. — Я — лицо уполномоченное. Смерть, Толюшка.

— Ах так! — воскликнул Селиверстов. И направил «Пежо» в ближайший столб. — На миру и смерть красна! — Отважно прошептал он.

Но не тут-то было.

Автомобиль явно не слушался руля. Подчинялся другой воле. Плавно обогнул столб, нырнул на полосу, понесся дальше.

Тогда Толик рванул руль на ближайшее бетонное здание, ан и тут авто сноровисто увернулся.

«Амба!» — пронеслось в голове у Селиверстова.

— Амба-амба! — расхохотался фиксатый наглец.

Толик обернулся.

Никого!

От переживаний жутко проголодался. Вывернул к ближайшему магазину. Зашел и — остолбенел. На прилавках громоздились только рябчики. Жареные, пареные, копченые. Поодаль же возвышались бутыли и пакеты с ананасовым соком.

— Да пропади оно пропадом! — вскричал Селиверстов и поехал домой.

3.

— На обед у нас сегодня жареный рябчик и киселек из ананаса, — огорошила его с порога жена Варвара Филипповна.

— Варя! — укоризненно произнес Селиверстов. — Мне бы каши какой.

— Так захотелось дичи, — смутилась супруга.

Стал Толян кушать пшенную кашу. Ест и, понятно, ничего. В смысле чин-чинарем. Хоть бы раз подавился. Запил он все это дело топленым молоком и сыто отвалился на турецкой оттоманке.

«Набрехал златозубый, — ликующе поглаживал туго набитое брюхо. — Нет, мы еще поживем! Мы еще поторгуем авто! А то выдумали какие-то глазеты, позументы, хоругви, черт их подери!»

— Варька, — крикнул Селиверстов жене, — а «Пежо», знаешь, классная машина. Верткая, сволочь. Цены ей нет! Может быть, нам открыть специализированный салон?!

— Ну, конечно… — крикнула в ответ Маша из кухни.

Она готовила холодец из рябчика. Толя привык перекусывать ночью. Выйдет на кухню, жмуря глаза. И ест что ни попадя.

Происшествие в клубе «Русская карусель»

Официант ночного клуба «Русская карусель» Максим Свиридов как-то споткнулся о медную пластину крепления персидского ковра и упал. Сокрушительно обронил поднос с уругвайскими креветками под соусом «Чили».

Даже не поднимая деликатес, не отряхнув свой лакейский сюртук, Свиридов отправился в комнату отдыха и глубоко задумался.

«Не так я живу, не так!» — пульсировало в мозгу.

Дома он открыл книжку Мишеля Монтеня и прочитал:

«Самое дрянное — это суета и томление духа».

На следующий день Свиридов на работу в приподнятом настроении. Он насвистывал вальс. Кажется, «Амурские волны».

Внутренне предельно собран, как бегун перед стартом.

— Ты что ж, гад, вчера уругвайских креветок под соусом «Чили» обронил! — неласково встретил Свиридова метрдотель Пафнутий Махнорылов.

Макс усмехнулся и гордо прошествовал в зал.

Весь цвет столицы был здесь.

У колонны увитой плющом расположился крестный отец магаданской мафии Александр Жаворонков. Вокруг него сидели королевы бюста нынешнего года из республик дальнего и ближнего зарубежья. Возле окна мудро горбился видный политик, глава многих комитетов, подкомитетов и фракций Ефим Лопатин. Ему что-то оживленно рассказывал лидер эксцентрического искусства, магистр черной и белой магии Василий Плюев. На сцене же в это время живописно извивалась и пронзительно пела о потерянной любви лауреат песни в Юрмале Томка Раздетая.

Много симпатичных талантливых лиц.

Свиридов охватил их цепким взглядом, а потом стремительно пошел меж столиков.

Нет, не латиноамериканской дрянью потчевал гостей на сей раз официант.

На столах политиков, эксцентриков всех мастей, секретных физиков-ядерщиков, топовых парикмахеров появились изящные, выполненные в виде миниатюр томики Фета, Платона, Лосева, Сенеки, Монтеня и Пифагора.

Томка Раздетая получила томик стихов Фета и прервала песню на полуслове.

Повисла пауза.

Ее безжалостно разорвал метрдотель Махнорылов.

— Ты чего делаешь? Да я тебя! — замахнулся мохнатым кулаком.

— Не тронь парня, — заступился за Свиридова глава магаданской мафии Александр Жаворонков, с любопытством перелистал томик Сенеки, перекатил желваки, и внушительно добавил: — За жизнь у нас много сожрано-выпито, настал, братва, момент истины.

— Верно! — пропела гортанным голоском Томка Раздетая, смущенно кутаясь в горностаевую горжетку.

Магистр же черной и белой магии Василий Плюев без слов встал, взмахнул носовым платком, и официант Свиридов из довольно пожеванного жизнью субъекта превратился в славного юношу блондина. Исчез унизительный холуйский наряд. Вместо этого тело Макса облек почти генеральский костюм метрдотеля.

Василий Плюев второй раз взмахнул платком.

И — о чудо! Метрдотель Пафнутий обернулся белокрылым лебедем, выгнул шею, поплыл по инкрустированному камнями Сваровски бассейну, расположенному в центре зала.

За столиками все встали и бурно зааплодировали.

Свиридов поклонился.

— Иди, сынок, в большую жизнь! — коротко напутствовал Свиридова бандит Александр Жаворонков, смаргивая скупые мужские слезы.

Свиридов подошел к бассейну и стал кормить белокрылого красавца ситным хлебом. Лебедь выгибал шею, издавал хрюканье, пристально вглядывался в недавнего холуя.

Потом были песни и пляски. Только уже Томка Раздетая пела что-то классическое. Из Шуберта или даже Шопена. Танцевали чуть ли не средневековые менуэты.

— А теперь можно откушать, — отдуваясь после танца, сказал Александр Жаворонков.

Максим Свиридов кивнул белокурой головой, хлопнул в ладоши.

Через миг меж клиентами заметались официанты, а над головами поплыли жареные поросята с антоновскими яблоками, фаршированные вологодские щуки, вяленые загривки североамериканских бизонов.

— Откушаем, а опосля же сядем за книжечки, — сказал Александр Жаворонков, мощно перекатил желваки на обветренном магаданским норд-остом лице.

Присутствующие ликующе закивали.

Китайские таблетки

1.

Телеоператора Жоржа Соколова раздуло от пива. С кровати встать и то трудно. Живот превращается в блуждающий центр. Ботиночные шнурки завязать — через страдание. Брюхо, подлюга, не дает согнуться.

А что говорить о прекрасных дамах? Те на его мамон косились с ядовитым хохотом. А ему, Георгию, только тридцатник. В самом соку мужик! Конфетка!

Попробовал завязать с выпивкой.

Завязал.

Живот с упрямством ишака спадать не думал.

Коллега по операторскому цеху посоветовал зайти в «Лавку жизни». Купить китайские таблетки «Ху-Хо».

— Помогут?

Приятель показал свою старую фотку:

— Это я…

— Быть того не может! Гаргантюа!

— Три таблетки и ощутишь себя челом.

Лавка располагалась у «Красных ворот». Крохотный закуток готической сталинской высотки.

Продавец оказался то ли китайцем, то ли монголом. Или татарином? Маленький, сухонький, шустрый, что белая узкоглазая мышка.

— Оцень карашо! Станешь мудрец! — приветствовал он покупателя.

— А живот? — сощурился Жорж.

— Будешь как сакура!

— Сколько? — выдохнул Жорж.

Только вчера на пластиковую карточку была скинута премия. На эти денежки он хотел оторваться в кругосветном круизе.

Ничего, перебьюсь!

2.

Дома Жорж трепетно развернул мяконькую бумажку, испещренную красными иероглифами.

Три небольших бурых таблетки, с вкраплениями золотистых лепестков.

Гога перекрестился и запил лекарство стаканом воды.

Пощупал живот.

Ничего!

Никакого действия…

Стервозное брюхо и не вздрогнуло.

Обман? Фикция?

Вдруг стены комнаты закачались и стали прозрачными. Воздух наполнился жемчужным сиянием. А на шкафу, рядом с чучелом совы, оказался юноша в тунике грека. За спиной гостя трепетали белые крылья.

— Ты кто? — ошалел Георгий.

— Конь в пальто. Шучу! Ангел-хранитель.

— Чей хранитель?

— Твой.

— А как тебя зовут?

— Никак… Ангел… Впрочем, если хочешь, только для тебя, Федя.

— Гм… Федя… А как же живот?

Ангел провел крылом по мамону, и тот сам собой втянулся и наполнился мускулистой силой.

Помертвев от радости, Соколов кинулся к зеркалу.

На него смотрел стройный, с гусарской выправкой, изящный мужчина.

— Ну, Федька, удружил! — на шатких ногах подошел к ангелу Жорж. — Может, перекусишь? Или ангелы не едят?

— Очень даже едят! Что-нибудь вегетарианское…

— Винегрет… Квашеная капуста… Кабачковая икра…

— Вот и отлично! А ты добрый.

3.

Ангел отличался завидным аппетитом. Уничтожил всю постную часть содержимого холодильника «Бирюса».

— И ведь не полнеешь? — Жорж ошалело косился на гостя.

Ангел вытер, испачканные свёклой, губы:

— Мгновенная аннигиляция… Превращение материи в энергию.

— Мне бы так!

— А ты и без этого теперь худой нон-стоп.

— Зачем же тогда другие две таблетки?

— Узнаешь… Но пить их не спеши.

На службе стройный, что сакура, Жорж Соколов произвел полный фурор.

Однако до фурора охранник не хотел пропускать его в Останкино. Уж больно не похож на недавнего пивного колобка.

Все коллеги, особенно женская часть, после ахов и охов, табуном понеслись к китайской лавке. Ан ее на прежнем месте не оказалось. Закуток занимало общество инвалидов-экологов «Белый аист».

Бросились искать первоисточник.

Коллега же, указавший адрес лавки, оказывается, только вчера уволился подчистую и уехал в неизвестном направлении. То ли в Хабаровск. Или в Вильнюс.

На Жоржа еще раз с завистью посмотрели, похлопали по втянутому животу, угомонились.

Через пару недель ангел-хранитель протянул Жоржу вторую таблетку:

— Пора!

Соколов с жадностью выпил.

Комната вздрогнула, а воздух замерцал янтарным блеском.

Жорж стал уменьшаться в росте и спадать в теле.

А когда глянул в зеркало, с оторопью увидел маленького китайца, сверкающего оливковыми глазками.

Ангел привычно сидел на шкафу и наблюдал за действием восточной фармацевтики.

— Федя! Меня не поймут… — внезапно тонким, почти девичьим голосом, вскрикнул Жорж. — Не опознают на службе!

— Мне бы твои проблемы, — ангел положил перед Жоржем огромную кожаную книгу с серебряными застежками. — Сиди дома. Читай!

— Меня уволят!

— Позвони и попроси отпуск без содержания.

— Ну да… А что в талмуде?

Ангел сдул, вспыхнувшую бриллиантами, пыль с обложки:

— Мудрость. Тебе ее так не хватает…

4.

Только одолев полкниги, Жорж заметил, что читает иероглифы.

Отродясь не знал китайской мовы!

Дело даже не в этом…

Жорж ужаснулся своей жизни.

Последнюю страницу перевернул через неделю.

— Ну, понял? — ангел дернул крылом.

— Гиблый я человек…

— Так живут миллионы.

— Не надо утешать.

— Время третьей таблетки.

Жорж автоматически проглотил бурое колёсико.

Комната содрогнулась, подул сквозной ветерок.

А когда Гога пришел в себя, ангела в комнате не оказалось. Самому же было почему-то неудобно.

Жорж глянул на себя в зеркало и заледенел.

Огромный животище тянул его к полу.

Взгляд упал на стол. На нем лиловая бумажка, испещренная иероглифами. Именно в нее был завернут китайский сюрприз.

— Федька! — взвыл Жорж. — Ангел-хранитель! Где ты?

— Не волнуйся, я здесь, — эхом раздалось в пустой комнате.

— Не вижу!

— Помни, я всегда рядом.

— У меня опять брюхо.

— Вспомни о книге мудрости.

5.

Вот уже полгода Жорж обитает в тибетском монастыре. Вкушает только монашескую трапезу. Постные рисовые лепешки. Чай из лепестков лотоса.

Живот у него за пару месяцев втянулся. Без всякого волшебства.

От восхода до заката Жорж на языке оригинала читает священные книги, изучает боевые искусства. С дубинкой из эвкалипта он дерется так, что даже самый центровой монах Бень Вень, померившись с ним силой, признал себя побежденным.

Вечером, в келье, Жорж беседует ангелом. Они подробно, без спешки, анализируют взлеты и падения Соколовского духа.

Каждый вечер Жорж и Федя желают друг другу спокойной ночи.

— Жоржик, ты счастлив? — спрашивает невидимый ангел.

— Главное, в жизни появился смысл!

— Ага. Сладких тебе, парень, снов. Ты оказался не глуп.

— Тьфу-тьфу-тьфу! К чёрту!

Зеркало

1.

У бизнесмена Артема Кутько дела шли со скрипом.

Это еще мягко сказано…

Закупил он в солнечном Египте огромную партию бананов, сунул их в трейлер с морозильными установками, а те почернели, что березовые угли.

Затарился (два теплохода!) уругвайской хамсой. А та, стерва, оказалась выловленной в местах экологической катастрофы. Недавно там затонул полный нефти танкер. Кушать рыбку нельзя.

Кинулся Артем в строительство. Грезилось небоскреб в Златоглавой поставить! Так ему бравые хохлы пористые сваи поставили. Ну, не держат они перекрытия… Ломаются как спички.

Может, завязать с бизнесом?

В минуту горьких раздумий Кутько полез на чердак за семейными фотографиями. Разобраться, в кого же он такой неудачник, чмошный лузер.

Так. Что тут?

Охотничье ружье… Примус… Пыльная мандолина…

Ага, фотки и связка порыжевших писем.

Родной дедушка с фронта общается с бабушкой.

И вот что удивительно! Почти в каждом послании дед бахвалится, мол, смерть стороной обходит, а медали с орденами, будто из рога изобилия.

Не похож дедуля на лузера!

Сунул пачку цидуль за пазуху, копает дальше.

Свалил в сторону какой-то пыльный баул и увидел высокое резное зеркало. Пощупал края… Оправа из карельской березы. Форма, как у балетной танцовщицы. Талия, грудь…

Смахнул рукавом замшевой куртки паутину, зеркало блеснуло радужным светом.

Артем взял находку под мышку, пошел к винтовому спуску.

В зале он протер серебристую поверхность влажной тряпочкой, зеркало благодарно засияло, как новенькое.

Глянул в него.

Прыщик на носу, царапина после бритья, под глазами от недосыпа черные круги… Неожиданно изображение вздрогнуло и пошло волной. Артем увидел в соседнем доме снайпера, целящегося прямо в него.

Рухнул на пол, а пуля с поросячьим визгом вонзилась в стену.

Лежал и думал.

За порченые бананы, отравленную хамсу, недостроенный небоскреб многим остался должен. А должников у нас того… Да вы в курсе.

Дополз до кухни, позвонил в полицию.

Потом глянул в прошитое пулей балконное стекло. Зыркнул на зеркало.

Ну, не мог снайпер в нем отразиться. Они не на одной линии.

Бред!

Примчались менты. Сняли показания. Про зеркало Артем не заикнулся. Примут за шизика.

Уехали, вяло пообещав поймать мерзавца.

Артем же попил кофе, поцеловал зеркало, да и лег спать.

Завтра все обдумает на свежую голову.

2.

А зеркало-то оказалось с секретом!

Идет, скажем, Артем подписывать контракт с банкирами, а серебристый друг вдруг подернется дымкой, вспыхнет да и покажет со всей дотошностью келейную беседу денежным мешков.

— Кутько — лох! — проглатывает виски пузан.

— Банк наш — банкрот. Артемка этого не знает, — закусывает миндалем доходяга.

— Разорим его дотла и спасемся! — скалится косоглазый.

После таких живых картинок Кутько посылал банкиров к бесовской маме и оставался целехонек.

Ни на одно дело теперь не выходил без совета зеркала.

И, ей же ей, двинул в гору!

Через год его многопрофильная компания заняла ведущую строчку в рейтинге Форбса.

Все хорошо, ан зеркало захандрило.

Стало показывать только прошлое.

И какое!

Вот пацаненок Артемка тырит яблоки в чужом саду… Бьет по голове соседскую девчонку Лизку… Ругается из-за долгов с отцом, Павлом Игнатьевичем… Требует от залетевшей девушки Нюры срочного аборта…

Кутько огорчился и развернул укоряющее зеркало серебряной поверхностью к стене.

Стал жить, как прежде, без подсказок.

И ничего, все идет чин-чинарем, нормальненько.

Проводит блистательные бизнес-встречи. Покупает исключительно ходовое и высшего качества. Продает с завидной маржей. Фартовый он парень!

Лишь один раз не выдержал. Шел на прием в Кремль. Глянул в зеркало. Но кроме своей подобревшей и лучезарной физиономии ничего не обнаружил.

3.

Женился Артемка. Детей завел. По золотистому паркету дома птица какаду скачет. Яйца несёт. В хрустальном бассейне могучие осетры меланхолически плавниками загребают. Икру мечут.

А заветное зеркало опять оказалось на чердаке, паутиной да жирной пылью подернуто.

Как-то, от души откушав поросенка с хреном, запив ледяной водочкой «Путинка», Артем о нем вспомнил.

Полез на верхотуру, смахнул рукавом напластования дряни и… ахнул. В зеркале ясным огнем полыхал его дом. А сам Артемка, нелепо подогнув ногу, лежит прошитый очередью калаша. Над ним склонилась и воет простоволосая вдова Настасья Филипповна, хнычут сиротки, Маша и Гриша.

По серебристой поверхности мелькнула жирная харя главного конкурента, нефтяного магната Егора Рылова.

— Артемка откинул коньки! — отрыгнув, утробно захохотал Егор. — Собаке собачья смерть!

Кутько отломил от какого-то древнего кресла ножку, от смертельного ужаса и безнадеги со всего плеча ахнул по зеркалу.

Лунные брызги осыпали чердак.

Артем спустился в гостиную, махнул целый стакан вискаря.

Лучше не стало. Потянуло в сон.

4.

А дальше — началось странное.

К нему в долю попросился тот самый главный конкурент из зеркала, Егорка Рылов.

Артем хотел сразу ему дать отлуп. Да зеркала уж нет. Зря он его… Некому опереться на плечо, то есть на магическую амальгаму. А последний совет был таким — опасайся Рылова!

Но уж больно был велик соблазн. Предощущение сказочных прибылей.

Егор был допущен в долю. И дела Артема пошли круто. Дальневосточный порт на паях прикупили. Нефтью Артемка занялся, газом, древесиной элитных пород, кипарис, каштан и т.д.

Как-то в добром подпитии Артем рассказал подельнику о зеркале.

Рылов заиграл желваками, помрачнел и говорит:

— А я ведь точно хотел тебя того, из калаша. А дом поджечь…

— Брешешь!

— Ты где отчетную документацию хранишь?

— Дома.

— Вот! Нет документации, нет и Егора Кутько. Оттяпал бы я все твои капиталы.

— А что же тебя остановило?

— Странные предчувствия…

Помолчали.

— Зеркало, значит, вдребезги? — скосился Рылов.

Артем кивнул.

—Жалко. Хотелось бы взглянуть на свое будущее.

Проводив Рылова, Артемка полез на чердак, смести осколки в заветный мешочек.

А зеркало стояло там, где и прежде. Ни трещинки, ни царапин. Под ногами же визгливо щелкали стеклянные осколки.

Чудеса да и только!

Артем подышал на зеркало, смахнул ладонью липкую паутину, изображение дрогнуло, пошло волной.

И видит Артем г-на Рылова со своими подельниками.

— Кутько надо того, мочить, — скалится Егор. — Он наши прежние планы разнюхал. Кто-то стучит для него. Вся документация дома. Сам сказал. Позвоните Вонючему Шакалу. Пусть обновит свой калаш.

5.

Артемка срочно, вместе с семьей, умотал в Гонолулу, прихватив деньги, документы и, главное, зеркало-вещун.

И теперь он сидит под тенистыми пальмами, потягивает текилу, иногда, втайне от жены, щупает мускулистые бедра местных краль.

Шайку Рылова, руками верных парней, он уничтожил. Вместе с зорким снайпером Вонючим Шакалом.

Всё про всё заняло всего-то два месяца. И по эконом-тарифу.

Каждое утро Артем идет к спасительному зеркалу. Долго, почти не мигая, смотрит в него. Увы, здесь, в тропиках, кроме сытой и перекошенной от ужаса физиономии ничего не видит.

Рыжий Макс

1.

Профессиональный боксер Петр Шмаков запаниковал. Еще бы! Чемпион по самым крутым версиям, любимчик Фортуны, вдруг стал круто лажаться.

Лечь в первом раунде от руки сорокалетнего старца…

Прежние заслуги еще держали наплаву. Менеджер Виктор Носов добился для Пети шикарного поединка с восходящей чернокожей звездой США Али Бабой.

— Петька, соберись, мать твою! — напутствовал сквозь зубы кривоглазый Носов. — Я же уйму бабла угрохал на взятки.

И Петя собрался.

Но темнокожая бестия, Али Баба, явно оказалась классом выше.

Петя попадал только по перчаткам. Заокеанский гастролер лупил по печени и в челюсть.

Держался, сколько мог, дрался в каком-то горячечном бреду.

Афроамериканец же резвился, порхал как бабочка, жалил, подлюга, как пчела.

В двенадцатом раунде Петя лег.

Нокаут…

С ринга его транспортировали на носилках.

После злополучного боя, в раздевалке подошел Носов. Щелкнул золотыми замками кожаного дипломата. Достал глянцевые листочки.

— Это наш контракт, Петруша, — со злой улыбкой сказал он, а потом порвал бумагу на мелкие куски. — Теперь ты — никто! Ноль! Зеро! В моей жизни тебя больше нет!

Петя хотел ответить, сколько паразит Витя на нем срубил башлей, но вспененный кровью рот не открывался.

2.

Беды идут косяком.

Любимая женушка, Наталья, до крайности была изумлена отсутствием живой наличности. А она привыкла покупать подарки себе, толстеющей маме… Беличьи шубки. Сумки из крокодила. Мило вырезанные из бивней африканских слонов обереги.

Ната повела курносым носиком и ушла на содержание к кривоглазому Виктору Носову, к проклятущему менеджеру, переломившему хребет Петиной жизни.

Баба с воза, кобыле легче? Однако на какие средства жрать и одеваться? Пойти в бандиты, сутенеры, альфонсы?

Листая бесплатную газетку, Петя прочитал: «Наследственная ясновидящая Маргарита Прокофьева. Астральная защита. Кодировка наудачу. Точные сроки. Пожизненная гарантия. Дорого».

Петр записал адрес.

Мистическая Рита встретила ласково.

Усадила в роскошное кожаное кресло. Попотчевала тибетским чаем. А потом покрутила смуглой ладошкой над макушкой бойца.

— Тебя сглазили! — горестно изогнула брови.

— Кто?

— Какой-то мужчина. Кажется, Виктор. Или…

— Сколько?

Петя ощупал внутренний карман. Денег оставалось впритык.

— Много.

— Я человек, увы, не богатый.

— Нравишься мне… Потом отдашь.

Рита накрыла Петю черным пологом, что-то зачирикала на своем птичьем языке.

Сдернула покрывало и протянула Петру очаровательного рыжего котенка.

— Зовут его Макс. Пока он с тобой, ты в мейнстриме.

3.

Рыжик взахлеб лакал молоко и рос ни по дням, а по часам.

Петр нашел у подъезда мятую сотку. Разве это удача?

Однажды Шмаков застал своего хвостатого питомца за странным занятием. Он рвал когтями, кромсал зубами роскошный толстый журнал.

— Уйди, дурак! — Петя отобрал у Макса глянец.

На первой странице бросился в глаза топовый заголовок: «Реванш! Хроника взлёта».

Петя хлопнул себя по лбу.

Как он раньше об этом не подумал?! Надо вызвать этого афроамериканца на матч-реванш.

Петя позвонил знакомому папарацци из популярной газеты. Продиктовал свой официальный вызов.

На следующий день после публикации ему позвонили из боксерской Федерации.

Вызов принят!

Незадолго до этого один русский легковес раздолбал под орех любимчика США. Американцы жаждали крови. Вызов Пети был им на руку.

Бой назначили не где-нибудь, а в самом роскошном отеле Нью-Йорка Дональда Трампа.

Гонорар обалденный!

Даже если Петя окажется на полу, вернется домой богачом.

В Штаты Петр естественно взял с собой Макса.

«Попрошу кого-нибудь из первого ряда подержать кота», — решил Шмаков.

4.

С тяжкой торжественностью ударил гонг.

Грянул бой!

Америкос лупасил Петю, как хотел.

Публика ревела от восторга.

«Хоть бы пару раундов продержаться!» — сглатывал юшку Шмаков.

И тут случайно, когда голова от удара летела по часовой стрелке, глянул на первый ряд. Там рыженькая девушка держала рыжего Макса. Котенок смотрел на ринг. Взгляды Пети и Макса столкнулись.

Американец со всей дури засадил Петру по печени.

Шмаков согнулся от боли.

Зрители засвистали.

Петя разогнулся и, вложив все остатние силы, наугад махнул боковым справа.

Кулак угодил точно в челюсть.

Рефери печально отсчитал до десяти, а потом поверженного черного бойца погрузили на носилки и под недоуменный ропот заокеанской публики унесли с помоста.

Кто-то подал Шмакову пояс чемпиона.

Какой-то журналюга совал ему микрофон в рот.

Петр спустился с ринга. Сорвал потные перчатки. Взял у рыжеволосой Макса, поцеловал его в веселые усы.

5.

В течение года Петя завоевал три чемпионских пояса.

Менеджер Виктор Носов, пунцовея, умолял вернуть дружеские отношения, но Шмаков его отбрил:

— Тебя нет в моей жизни!

Припорхнула женушка, Наталья, просила поделиться доходами. Петя презентовал ей от чистого сердца чертика-дракона, купленного в Сингапурском аэропорту.

Котяра разъелся. Рыжая его шерсть лоснилась, как у соболя. Усищи торчали с залихватской лихостью.

Петр Иванович отдал должок ведьме Рите.

Неужели все удачи из-за кого-то кошака?

На очередной бой Петр не взял Макса.

Проиграл в дымину!

Все двенадцать раундов соплей путался в канатах.

Пришлось с одним поясом дутого золота расстаться.

Решил на время завязать с боксом. Подумать о вечном.

6.

Рыжик впал в меланхолию. Есть перестал. Шерсть пошла клоками. Бока ввалились. Дыхание прерывистое.

Петя отнес его ветеринару.

Тот бережно помял мускулистыми пальцами живот Макса, зашмалил:

— Помрет котик.

— Любые деньги! Спасите!

— Безнадежен…

Петр ринулся к потомственной ясновидящей.

Рита встретила сухо:

— Разве у нас был договор самовольно завершать карьеру?

— Я лишь решил взять тайм-аут.

— Возьмете, когда сообщат вам об этом.

— Кто?

— Конь в пальто.

— Какое еще пальто?

— Из черного драпа.

7.

Петя вновь через папарацци сообщил, что готов вернуться на ринг.

А Рыжик вдруг повел усами, потянулся да и рванул лопать ливерную колбасу, лакать плошками цельное молочко.

Петя же отделывал, как Бог черепаху, одного противника за другим.

Вернул потерянный пояс, вернул былинную славу.

Башлей стало так много, что пришлось проводить благотворительные аукционы.

На одном из них встретил Виктора Носова. Тот с горя спился. Якшался с кабацкой голью. Видок имел нищебродский.

Петя сам налил ему сто грамм вискаря. Презентовал косарь баксов.

Хмельной Витёк хотел даже поцеловать ему руку, да он её ловко отдернул.

В слезах приходила супружница, Наташка. Посыпала голову пеплом.

Петя подарил ей тысчонку евриков.

Бой следовал за боем. Петя уже почти не дрался, надоело, все равно с рыжим Максом он выиграет, а лишь искал глазами вестника в черном пальто.

Того не было.

Петя бросал справа и слева бросал кулаки.

Очередная жертва валилась, как сноп, на пол.

Зал ревел.

А однажды ему в дверь кто-то позвонил.

На пороге стоял конь в пальто. Причем пальто из черного драпа.

Макс зашипел.

Петя не задумываясь дал коню в челюсть.

Сумка из крокодила

1.

Сумку из крокодильей кожи Леша Чалый приобрел у цыганки на блошином рынке.

— Купи, счастлив будешь! — подмигнула смуглянка карим глазом.

— Что так дешево? Подделка?

— Сам ты подделка! — истово потеребила сумку. — Шкура нильского крокодила.

И зачем ему эта сумка? Не за молоком же ходить?

Дома Леха открыл сумец, а там клочок бумаги, на нем телефонный номер.

Хотел сразу швырнуть находку в форточку, да притормозил.

Позвонить хохмы ради?

Нащелкал номер.

На том конце провода услышал старческое покашливание, сопение, зевоту. А потом неизвестный устало сказал:

— На 19.

— Что на 19?

— Иди в казино и все поставь на 19.

— Какое еще казино?

— Любое…

Таинственный абонент бросил трубку.

Бред!

Леша отродясь не бывал в этом вертепе разврата и шалых бабок. С зарплатой машиниста газовой котельной не больно-то наиграешься.

Сдернул полог с кушетки, собрался спать, потом махнул рукой. Была ни была! Только вчера он получил зарплату и отпускные.

Напялил рыжий пиджачишко. По щербатым туфлям махнул щеткой. И вприпрыг в казино «Титан». Благо, оно в трех шагах от дома.

2.

В обители игрищ его встретили без особого энтузиазма.

Швейцар проводил оловянными глазами. Крупье скосился на его сбитые башмаки и хмыкнул. Мордастый охранник застыл с зубочисткой в клыкастой пасти.

Ладно, не такое терпели!

— Всё на 19! — произнес Леша задушенным голосом и положил на зеленый стол всю наличность.

Рядом с Алексеем стояла барышня в обтягивающем мини. Куталась в роскошные меха старуха с бородавкой на носу.

— Ставки приняты, — с монотонностью робота резюмировал крупье.

Рулетка пришла в движение. Шарик звонко подпрыгивал, в раздумье, где бы поуютней остановиться, замер в секторе 19.

Крупье смахнул лопаточкой все жетоны Чалому.

Алеша сгреб кружочки и понесся к кассе.

Столько денег он не получал в своей котельной и за год!

Остаться?

«Ну, его нафиг!» — благоразумно отвалил домой.

В родных пенатах даже не глотнул пива, а сразу бултых в кроватку.

Образцовый гражданин! Умница!

Утром разлепил зенки, схватился за сумку из зубастого крокодила, а там другой клочок бумаги, с новым телефонным номером.

Звякнул по заветной линии.

— Всё на 27! — гулко прокашлялся старческий голос.

3.

Котельную Леха бросил.

В казино ходил как на работу.

И крепко встал на ноги. Прикупил особнячок на Воробьевых горах. Шестисотый «мерс». Шофером взял бывшего гонщика «Формулы-1», Шумахера. Нанял повара из Венеции, Тото Кутунье. Девки крутобедрые набежали, как саранча, сами.

Ох, и оторвался же Алексей по полной схемке!

Всякий день вынимал из крокодильей сумки новый телефонный номер. Отвечал один и тот же заветный дедок. С кашлем и застойным насморком.

И вот в очередное безоблачное утро Леша позвонил своему благодетелю.

— Всё, Алексей Петрович, — раскашлялся дедок, — порезвился довольно. Баста! Уходи в Новый Афон.

— Это зачем? — колени Леши мелко задрожали.

— В монастырь. В монахи…

— Шутите?

— В молчальники! — взвизгнул старикан. — На три года! Срочно!

И бросил, бестия, трубку.

4.

Номера сумасбродного дедушки перестали появляться в чудной сумке. Леша пару раз наобум сходил в казино и просадил прорву бабок.

Пришлось уволить итальяшку повара Тото и водителя Шумахера.

Не выдержал, сходил в «Титан» еще разок и спустил все дотла.

Перебрался из особняка в хибарку в Митино.

Купил подержанную, без одной фары, «Оку».

Может, и впрямь, пойти в монахи? Замолчать навек! Ведь есть о чем подумать.

Утром Алексей с досады тряхнул крокодилью сумочку, из нее белоснежной бабочкой вылетел клочок бумаги. На нем — номер!

Леша дрожащим пальцем отстучал по кнопкам.

— Метро «Беговая», — сказал ему мелодичный женский голос.

— Там что? — захрипел Алеша.

— Скачки. Во втором заезде все поставь на Чалого.

— Чалый — моя фамилия!

— Значит, тезки! Серый, в яблоках. Не перепутай!

Трубка запилила короткими гудками.

Леша, подпрыгивая на одной ноге, стал напяливать паленые джинсы.

5.

Ипподром Алексей видел впервые.

Бетонная холодная помпезность. Деревянные скамейки трибун. Чуть разящий навозом воздух.

Чалый оказался высоким, с широкой грудью, могучим жеребцом. Но конкуренты были, пожалуй, и круче.

Пришлось Леше поволноваться за тезку.

На одном из поворотов Чалый споткнулся и его повело. Казалось, он безнадежно отстал.

— Наврала, сучка! — выругался Алеша.

Однако Чалый поддал, комья земли градом летели из-под его копыт, и пришел первым.

Алексей вскочил, что-то заорал, потряс во все стороны сжатым кулаком. Потом побежал к кассе.

Деньги положил в целлофановый кулек, много их оказалось. Видимо, Чалый был всегда аутсайдером.

— Все на Звездочку! — посоветовала Незнакомка вечером.

Леша не спешил покидать нищую халупу в Митино. Все вырученные на ипподроме средства Алексей Петрович складывал на банковской книжке.

6.

Однажды прекрасная абонентка не назвала имя скакуна, а спросила:

— Сколько у тебя денег?

— Много.

— Все переведи на счет…

Девица продиктовала длинный ряд цифр.

— Не понял!

— Это счет лиги «Борьбы с абортами».

— Вы что, охренели? Один посылает в монахи! Другая…

Трубка гневно отозвалась короткими гудками.

На следующее утро бумажка, конечно, не появилась.

На ипподром Алексей не пошел. Дураки пусть рискуют.

Тихо и мирно прожил на проценты целый год.

Скучно, хоть возвращайся в котельную.

С крокодильей сумкой ходил в булочную, за молоком.

Однажды вытряхивал из сумки булочные крошки, а из нее — бумажка. На ней номер.

Алеша поцеловал сумку из крокодила. Позвонил и услышал минорный голос заики:

— По-покупай ло-лотерею.

— Какую?

— Лю-любую!

Запрыгнул в клетчатые штаны, кувырком к лотерейному ларьку, здесь рядышком, с булочной «Три поросёнка».

Ну, ёлы-палы!

Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Если повезет, несчастным бабам поможет и сразу к монахам.

Кабан-оракул

1.

Россию залихорадило. Блестящие умы Москвы и Питера пришли в смущение. И не удивительно! Появился говорящий кабан.

И всё бы ничего… Пусть балаболит о своем, кабаньем. Так нет же! Животное делало глобальные прогнозы о геополитике и макроэкономике, о взлете и падении звезд эстрады. Осмеливалось даже предсказывать судьбу мюзиклов «Чикаго», «42 улица» и «Три поросёнка».

И ведь, что противно, оказывалось всегда право.

К Ивану Ивановичу, так окрестил себя кабан, потянулись орды страждущих. И он, для понта возмущенно похрюкав, всем приходил на помощь.

Злодейку-свекровь мирил с ангелом-невесткой. Кодировал на удачу миллионера-горемыку. Втолковывал тугодумному критику из Майами, кто в следующем году завоюет «Оскар».

На первых парах кабан за прогнозы и кодировки ничего не брал. Так, хлебнет дармовых помоев и ладно. Однако потом рядом с Иванычем возник менеджер Гриша, он-то все и наладил.

Бесплатно только птички поют, объяснил скромняге Иванычу.

Гриша упорядочил буйные очереди и вывесил на стене дома кабана расценки.

За прогноз развития ядерной энергетики в Северной Корее — одна цена. За поиски шального пуделя другая. За венчание с богатым стариком, само собой, третья.

Иваныч быстро к новому порядку привык и открывал свое вещее рыло только за крутые бабки.

За педантичное ведение дел Иваныча страшно уважали. Сам премьер-министр, инкогнито, приезжал к нему. Советовался о провинциальных врачах-учителях и о рачительном расходовании нефтебаксов.

Министр мог бы кабана и в Кремль позвать. Так нет же, выказал сказочный респект, сам приехал.

Премьер открыл дорогу сливкам делового мира.

Поперли тузы… Воротила рынка!

А вместе с бизнесменами в карманы Иваныча и менеджера Гриши потекли башли.

Григорий Алексеевич прикупил особнячок на Арбате, рядом с двориком самого Окуджавы. Приобрел «Роллс-ройс» с водителем афрорусским. Одел Иваныча в изысканные шмотки от Вали Юдашкина.

Иваныч хотел было возразить, мол, моветон кабану в тройке ходить. Однако эти разговорчики Гриша пресек на корню:

— Ты теперь, Иваныч, не простой кабан. Подростки о тебе в подъездах под гитару песни поют. Ты — суперкабан! Магистральный! Разве можно такой публичной персоне в неглиже щеголять? Тьфу! Срам-то!.. А, если не нравится Юдашкин, достану от Версаче!

Кабан смирился. И втянулся в роскошную жизнь московской элиты.

Отборные помои из Елисеевского. Прогулки по весенней столице на «Роллсе». Лучшие свиноматки России.

Всё что угодно!

Гриша организовал интернет-связь Иваныча с соотечественниками. Мировая паутина позволяла расширить прием и вещать миллионам перед видеокамерой.

Пишите прямо сейчас: тройное дабл ю точка кабан точка оракул.

Иваныч заматерел и на все посматривал снисходительно, несколько заплывшими жирком глазами.

2.

Не жизнь, малина!

Внезапно к кабану подкатила группа «Смотрящие вместе». Предложила от них баллотироваться в Президенты.

Иваныч возмущенно захрюкал:

— Мне и так хорошо!

И тут его за ушком почесал менеджер Гриша.

— Не просекаешь, Иваныч, — сказал интимно. — Это же стерва Фортуна повернулась к тебе отнюдь не филейным местом!

— Почему именно я? — нахмурился кабан.

— Если не ты, то кто же?— отреагировали посланники группы.

И понеслось!

Фотографии на первых полосах крутых журналов. Интервью по ТВ на центровых каналах, в прайм-тайм, заметьте. Тысячи баннеров в паутине.

Иваныч быстро набирал очки народного доверия.

Половина России хотело его видеть на посту Президента.

Кабан оделся в простонародный костюм с вьетнамского рынка, а в петличку вставил красную гвоздику.

Пришлось хряку научиться ходить на задних лапах.

Президент на четвереньках, согласитесь, зрелище скверное, даже провокационное.

Иваныча пробовали оженить на студенточке МГУ, ан кабан резко заявил, что менять сексуальную ориентацию не намерен. Взять в жены свинью-девицу — извольте. А так — не заикайтесь!

3.

Накануне выборов пошло дикое бурление.

Война компроматов!

Про Иваныча в «Известиях» написали, мол, он день и ночь шляется по грязным притонам, совращает малолетних, не брезгует садомазо и даже зоофилией.

Иваныч прочитал статейку, смешливо потряс рылом:

— Бумагомараки, мать их! Я же сам — зоо!

Гриша же стал белее стенки.

— Это нами спецслужбы занялись… — проблеял тонко. — Не видят они кабана в президентском кресле… Не способны… Кретины!

— Успокойся, Гришутка, — хмыкнул Иваныч, — я эти спецслужбы с помоями съем.

— Ох, ты! — Григорий быстро ощупал кромку стола, абажур, подоконник.

— Что ищешь?

— Жучки! Подслушку! Подсмотрку! Эх, Иваныч, не понимаешь ты своим кабаньим мозгом, с кем связался.

На следующий день телевизионное «Независимое дознание» поведало миру, что Иваныч питается таксами. Причем, предпочитает заслуженных медалистов.

— Доколе! — витийствовал ведущий. — У меня у самого пропала собачка. Мопсик Жужу. Теперь-то я точно знаю, кандидат слопал! А таксы лишь для отмазки!

Ропот возмущения прокатился по студии.

Рокот гнева раскатами прогремел по всей России.

— Что делать, Григорий? — не на шутку испугался Иваныч.

— Рвать когти!

— То есть? — ощетинился кабан.

— Тебя, дурень, завтра на сковородке изжарят. С петрушкой в оскаленной пасти.

4.

На следующий день и впрямь запахло серой.

Газеты поведали россиянам, что Иваныч злобный инопланетянин, с планеты Хавронья, готовящий тотальное уничтожение человечьей жизни.

Лишь некоторые экземпляры заспиртуют в банках и выставят в кунсткамере на обозрение гламурных чушек.

— На электрический стул Иваныча! — кричали радикалы.

— На дыбу людоеда! — орали ретрограды.

— Бежим! — красными пятнами пошел Гришка.

— Куда? — хрюкнул кабан.

— А-а-а! Хоть к тибетским монахам!

5.

Вот уже будет год, как Григорий с кабаном-оракулом обитают в Тибете.

Отшельники гостеприимно приняли их в свою дружную семью.

Сам тибетский лама ласково пощекотал Иваныча за ухом.

В горах у Иваныча появилась своя клиентура. Российские бизнесмены, вставшие здесь на путь тотального просветления. Приезжал даже Витя Пелевин в черных очках слепца.

В предсказаниях кабан был сдержан и во всех ситуациях, фирмачи попадались разные, порой и оголтелые бестии, сохранял олимпийское спокойствие и мудрость.

Когда тибетцы предложили Иванычу попробовать баллотироваться в тибетские ламы, кабан лишь усмехнулся.

— Может, рискнешь? — сощурился Григорий.

Кабан матерно хрюкнул.

В карьерные игры пущай безмозглые поросята играют.

Довольно!

Золотая жила

1.

У Генки Петухова открылся дивный дар, снимать людей не скособоченными и сморщенными, с брюшком и мешками под глазами, а светлыми, эталонно красивыми.

Гена пасся у памятника А.С. Пушкину, на Тверской. Считался типичной заурядностью. Но тут его клиентура, после получения фоток, просто завизжала от восторга.

Именно таким, возвышенным, добрым и загадочным, каждый себя и видел.

Сразу же образовалась, бурлящая радостью, очередь.

Чем гаже был человек, тем яростнее жаждал себя запечатлеть для потомков.

Денежки хлынули!

Называться он стал не просто Генкой, а Геннадием Дмитриевичем. Не уличный шатун с фотиком, а салонный мастер.

Открыл у Белорусского вокзала мастерскую «Золотая жила», принялся окучивать богатеньких буратин.

К нему косяком поперли адвокаты, политики, барышники нефти и газа, элитные политики, звезды эстрады со сбитой сексуальной ориентацией и пр.

Москва вздрогнула. Бомонд загудел мохнатым шмелем.

Высший свет наконец-таки рассмотрел себя сам.

Приехали, гремя золотыми крестами, на шестисотых бандиты.

Щелкая бандюков, Петухов нервничал. Не понравится, прошьют калашом.

Пришлось по вкусу!

Крестный отец Солнцева Парамон Шило подарил Генке платиновый перстень с барельефом оскаленного черепа. Снял со своего пальца!

Ночью к Генке на черным машинах подкатил спецназ. Повезли гуру в Кремль. Снимать самого Президента.

И ведь снял же!

Президент от восторга прослезился. И наградил Генку орденом Заслуг перед отечеством. Правда, самой мизерной степени.

2.

И вот что поразительно! Преображенные на фото люди на самом деле становились лучше. Вор стеснялся воровать. Адвокат врать. Бизнесмену становилось совестно по-людоедски обувать своих сограждан.

Россия воспряла.

Честность, гласность, кротость — вот что стало девизом.

Западные инвесторы оказались в шоке. В благостном шоке.

Золотые реки потекли в закрома нашей Родины.

А с деньгами-то, чай, хорошо!

Взметнулись стены диковинных заводов. Мосфильм получил заказ от Голливуда на триллион баксов. Отправилась экспедиция на Марс. Поголовье осетров разительно вымахало.

Русь так резко и озорно стала с колен, что Китай смущенно потупил свои узкие лукавые очи.

И всё Петухов!

Геннадий Дмитриевич…

Молодчага!

Его заслуга.

3.

Страна расцветала ни по дням, а по часам.

Мы, именно мы, стали затаривать глобальный рынок мощными автомобилями «Москвич», домашними кинотеатрами «Садко», фантастически ёмкими холодильниками «Арзамас-нано».

Что говорить? Даже глава «Микрософта», Билл Гейтс стал работать на компе русской фирмы «Красная зорька». Тот отличались объемными жесткими дисками, завидной оперативкой и национальным, несколько скоморошьим (а ля храм Василия Блаженного), дизайном.

Это все так… Но, увы, еще далеко не все сограждане были окучены великим Генкой.

В медвежьих углах еще остались гнусные подонки.

Геннадия Дмитриевича опять вызвали к Президенту РФ.

Глава государства сжал Генкину руку стальной хваткой и кивнул на золототканую софу.

Присели.

— Гена, — сказал Президент задушевно, — спасай, брат, Отчизну!

Генка длинно сглотнул.

— Стань штатным фотографом управления по делам Президента, — всенародный избранник стукнул стальным ребром ладони по ручке софы. — Перефотографируй всех… Кто откажется сниматься, не наш. В двадцать четыре часа кувырком из России.

— Когда? — Гена всем телом подался вперед.

— С этой самой секунды.

4.

Генку поселили в Спасской башне. Там же оборудовали и мастерскую.

Очередь к маэстро выстраивалась такая же, как раньше в мавзолей к кровавому дедушке.

Высокий дар Петухова заматерел и засверкал бриллиантом.

Бандиты после сеанса уходили в Соловецкую обитель. Политик с мерса пересаживался на велосипед «Орленок» и начинал разводить белых почтовых голубей. Эстрадная звезда, если она женщина, вспоминала о святом материнстве и рожала детей. Профессиональный боксер, злобный мудак, бросал свое зубодробительное ремесло и уходил в мирные пчеловоды.

Сам Президент, увидав себя просветленным, стал вязать детские носки из козьей шерсти вологодских скотов.

А как расцвела остатняя Русь!

В сиротских приютах повара намазывали чадам толстым слоем черную икру.

Америкосы, погрязшие в дерьме коррупции и феминизма, кусали от зависти локти.

Они, однако, подсуетились, попросили приехать Генку к себе. Сделать десяточек снимков.

— Негоже лить воду на мельницу конкурентов, — сказало Гене родное правительство.

— Да какие они конкуренты?! В ногах валяются?!

— М-да… Но всё-таки…

5.

То ли от неувязок с правительством, то ли от усталости, то от еще чего, Генка надорвался. Сказочный дар его стал глохнуть.

Народ на фотках стал походить на самих себя.

Дальше — больше!

В Генке проснулся какой-то глумливый талант.

Косоглазый выходил одноглазым. Хромой безногим. Безобидный чудак — клиническим мудозвоном…

Бремя карикатуриста чугунной плитой легло на плечи русаков.

Сограждане вздрогнули.

Президент же терпел, терпел, а потом крепко задумался.

Вызвал Геннадия Дмитриевича и говорит:

— Хочешь всех разоблачать и разделать под орех? Погубить, сука, Россию?

Генка от испуга все свои сатирические порывы загнал в дальний угол. Стал искать радость.

И — не нашел…

Россияне выходили на снимках точно такими же, как и в жизни. Ну, скажем честно, ну не очень…

Карьера полетела, как поезд с откоса.

Генку попросили срочно освободить Спасскую башню.

Президент, когда Генка убирался с манатками, даже не вышел поручкаться.

Петухов ретировался в свою махонькую квартирку в Марьиной Роще. И каждое утро опять выходит к памятнику А.С. Пушкина. На будущее свое смотрит с оптимизмом. Дивный дар, чуть погодя, как пить дать, проснется. Талант не пропьешь. Тем более, Генка был стопроцентным трезвенником.

Хранитель

1.

Семен Квашня, резчик мяса из магазина «Виктория», сомневался во всем, никому не верил. Поэтому после блестящего окончания философского факультета МГУ (диплом «Семантика религиозных мистиков»), оказался в самом низу, эдаким поскребышем, почти подонком.

Двадцать лет тупо резать мясо!

Тут волком взвоешь…

В одно прекрасное летнее утро Сеня решил не идти на работу. Открыл холодильник «Минск», достал сорокоградусную.

Оторвал жестяной беретик, нюхнул.

О, отрава!

Плеснул в рюмку и не успел опрокинуть в глотку, как почувствовал приятное щекотание.

На левом плече кто-то сидел!..

Это было полупрозрачное существо, скорее мальчик, чем мужчина. С трепещущими, золотистыми крылышками.

— Ты кто? — хрипло спросил Квашня.

— Ангел.

— Какой еще ангел?

— Ангел-хранитель. Не пей, Семен, погибнешь!

— И пусть!

— Не пусть… Что тревожит?

— Всё!

— Уточни.

— Устал я жить. Надоело! Один аки перст. Ни жены, ни детей… Ни любимой работы…

— У тебя вон на столе бесплатная газета. На предпоследней странице предложение для дипломированных философов.

— Шутишь?

— Звякни.

2.

Семена стал пресс-атташе израильской туристической фирмы. Оклад положили в пять тыщ баксов.

Мистика? Сон?

Дальше — больше!

Однажды на улице Семен увидел, как здоровенный бугай замахивается пудовым кулаком на миловидную девушку.

Сеня подскочил, вывернул руку детине.

И ведь с хрустом вывернул. Блестящим приемом!

Хотя никогда раньше в драках не отличался…

Девушку звали Люсей. Мисс Петрозаводска. Приехала в Москву на Всероссийский конкурс красоты.

Любовь вспыхнула фейерверком.

После победы Люси на конкурсе, сыграли свадьбу в ресторане «Прага».

Там, в туалете, Сеня опять почувствовал легкое щекотание на плече.

Ангел взглянул Семену в глаза:

— Ты как?

— Впервые за сорок лет счастлив! Только вот денег на семейное обустройство будет маловато.

— Купи лотерейный билет.

— Какой?

— С мгновенным выигрышем. Мой тебе свадебный подарок.

3.

На следующий день Семен выиграл. Взял джек-пот!

Супруги не раздумывая купили отличную квартирку на Воробьевых горах.

На новоселье, пышном, изобильном, с vip-персонами, Люся смотрела на Семена с обожанием.

И Сеня завелся!

Теперь для него все возможно.

После медового месяца он в одиночку покорил Эверест, достиг Северного, а потом и Южного полюса.

«Известия» в первополосном материале назвали Семена Квашню героем нашего времени.

А Квашня ярился!

Ангел научил его проходить сквозь стены, летать без крыльев, видеть инопланетные миры невооруженным глазом.

Куролесил с полгода. И тут… усталость.

Реальность, стерва, обогнала мечту.

Да и жена его, Люся, тоже притомилась.

— Сенечка, — молила она, кокетливо поджав губки, — может, передохнешь? Хоть недельку? Завяжи с сучьими подвигами.

— Не могу! — со стоном ответил Сеня.

— Бес крутит?

— Какой там бес! Ангел.

При очередном появлении ангела, попросил его на время оставить.

— Ты будешь жалеть, — Хранитель заморгал детскими ресницами.

— Может быть…

Ангел затрещал золотистыми крыльями.

Сначала было все как прежде.

Однако потом!

Люська снюхалась с итальянским киноактером. Туристическая фирма из Израиля приказала долго жить. На святой земле лютовали арабы. В заключение всего, Сеня в своей мазде, пьяный в зюзю, не справился с управлением и кувырком полетел в кювет. Оказался в Склифе. Весь в гипсе.

Вышел из больницы, дома записка: «Прощай, Сеня! Я люблю другого. Чмоки-чмоки. Люся».

Остался Семен без жены, без работы, без авто и, главное, без ангела.

Приятное жжение обожгло левое плечо. Полупрозрачный юноша с нежностью и тревогой смотрел на Сеню:

— Мне вернуться?

— Ик! — икнул от волнения Сеня. — Спрашиваешь!

4.

И Фортуна, экая вздорная баба, опять повернулась к Сене славным фасадом.

Вся в слезах и соплях раскаяния из Рима вернулась Люська. Итальяшка оказался эротоманом и сволочью.

Арабы затихли и турфирма возобновила свою деятельность с удвоенным рвением.

Страховщики выплатили полную стоимость разбитой машины.

На радостях Сеня в одиночной шлюпке пересек Атлантику. Покорил Гималаи. Спустился в кратер вулкана Фудзияма.

Живи и радуйся!

Спасибо Хранителю.

Его легкому, покровительственному жжению на плече...

В самый разгар счастья опять накатала тоска.

Жутче прежней.

— Уйди, а! — попросил ангела Сеня.

— Ой, Семен! Без меня ты опять окажешься в мясном отделе магазина «Виктория».

— Прости, друг! Я от удачной жизни сатанею.

5.

Вот уже полгода Семен Квашня трудится на мелкой должности резчика мяса в затрапезном магазине «Виктория».

Удивительно, именно после пережитых триумфов, он стал находить в этой профессии глубинный смысл.

Руководство на него не могло нарадоваться. Молились на него пенсионеры. Старичкам-старушкам он лично от себя подбрасывал шматок чистого мяса, без пленок и сухожилий.

На работу ходил пешком.

О прошлом с ангелом Сеня забыл начисто.

Лишь иногда тревожило левое плечо, будто обожженное на солнце.

А впереди замерцала спокойная старость с рыбалкой и кормежкой воробьев и голубок.

От избытка сил Сеня как-то взялся перечитывать свой диплом «Семантика философских мистиков».

Появилась даже охота написать что-то научное, фундаментальное. Например, «Эволюция взглядов на человеческое счастье».

Так ведь засмеют. Скажут, со свиным рылом в калашный ряд…

Сидел Сеня на кухне, курил, в окно лился пряный апрельский воздух, лазурь неба прошивали ласточки. Думал о счастье…

Странно. Порой счастливец пускает себе пулю в лоб. А ошметок, неудачник, калека живет припеваючи.

Семен схватил тетрадку и стал яростно строчить. Пусть он резчик, но он свое слово скажет…

Вдруг на левом плече почувствовал легкое жжение.

У ангела нежно трепетали золотистые крылья.

Сеня все вспомнил…

До донышка. Без остатка.

— Вернуться? — насупился ангел.

Сеня глянул на детские каракули в своей тетрадке, обнял Хранителя за исхудалые ноги и тихо заплакал.

Игры разума

1.

Наконец-то, свершилось.

Петя Кряков, превосходно зарабатывающий режиссер телемонтажа, приобрел этого инопланетного небожителя.

Комп!

Самый дорогой… Самый навороченный… Самый-самый…

Поставил чудо искусственного разума в «красном» углу своей комнаты. Бархатной тряпочкой смел с него пыль, а жене и двум ребятишкам, дочке и сыну, запретил до него притрагиваться.

— У тебя, Зина, фен сгорел, — напомнил счастливый Петя супруге. — А вы, — обратился он к детям, — японские игрушки ломаете.

— Пап, ну, дай шарики погонять! — тянули дети.

— Ни-ни! — Петя полноватым телом закрыл электронно-вычислительную машину.

Для разгона Петр загрузил все торжественно-веселые, даже ликующие, фотки из семейного альбома. В основном, на карточках был запечатлен он, Петя Кряков, молодой, бурлящий богатырскими силами.

Вот он с бокалом шампанского стоит под Эйфелевой башней. На взморье Кубы, как старина Хэм, вытаскивает на спиннинг огромную рыбу-меч. А вот пожимает руку президента США…

Да, много чего в жизни было!

Всего и не переснимаешь.

Потом Петя загрузил в комп домашнее видео.

И здесь везде он, душка и обаяшка, светлый витязь нашего времени.

Браво вышагивает по Китайской стене. Кормит в Берлинском зоопарке с ладони льва. В Сингапуре несется на доске по крутой волне.

С загрузкой компа Петя провозился все выходные. В понедельник удовлетворенно пошел на работу. Сеанс просмотра решил провести в следующий уик-энд.

2.

В субботу обтер бархаткой комп и в гордом одиночестве вольготно расположился в глубоком кожаном кресле.

Огромный плоский экран засиял бриллиантовыми всполохами. Ага, вот он в Париже, вот в Китае…

А это что такое?

Дисплей замерцал, и Петя увидел себя еще мальчишкой. На школьной перемене он тырит у географички из сумочки деньги.

Бред! Разве он загружал это видео?

Да и нет же в природе таких кадров! Что вы?!

Петр перезагрузил компьютер, задумался.

Потом подошел к двери, крепко запер.

Еще домочадцы вопрутся.

Ага, вот он вытаскивает меч-рыбу. Парит на дельтаплане в Австралии. Охотится в Мозамбике на косуль.

Стоп! Откуда эта кислотность?!

Компьютер бесстрастно показывал, как в дымину хмельной Петя выбрасывал в окно многоэтажки вещи жены и детишек. Обиделся на них за что-то.

Злобный поклёп?

Нет, это было… На дворе тогда стоял белоснежный, с волшебной пургой, январь. Холод зубодробительный. Хозяин собаку не выгонит, а Петя выпирал на улицу близких. Главное, из-за чего? Не помнит!

3.

В следующие выходные не удержался. Включил.

Теперь комп на него выплеснул всю скорбную историю отношений с родителями.

С отцом он принципиально не разговаривал уж лет как десять.

Мать держал за провинциальную дурочку.

Себя в семье он с детства позиционировал за гения. За вещую белую ворону.

Справедливо?

Ой, не от большого ума…

Петю перекосило, но он упрямо продолжал смотреть на садирующий экран.

А комп решил вдруг огорошить его будущим.

Вот Петр Кряков клевещет и подсиживает останкинского начальника. Разводится с женой. Проклинает детей…

Петя дрожащими пальцами стал бить по клавиатуре, отформатировал диски. Стёр все! Абсолютно!

— Пап, ну дай шарики погонять! — дети заглянули в щель приоткрытой двери.

— Играйте! Берите насовсем! Я сейчас его перенесу в детскую.

4.

Комп, сволочуга, растормошил душу. Теперь приходилось учиться жить заново. По-другому говорить, смеяться, если, не дай бог придется, плакать.

Сослуживцы с некоторым испугом взирали на Крякова.

Куда делся прежний гулёна, остроумец и безжалостный карьерист?

— Небось, кого-то подсидеть загадал, — решили коллеги. — Овечкой невинной, бе-бе, прикидывается.

И домочадцы насторожились.

Раньше с отцом нужно было себя вести, как со львом в клетке. Зазеваешься, ногу отхватит.

Начисто!

А тут нежно вопросы задает, сочувствует, дает ценные советы.

— Выследи его, Зина! — натаскивали Петину жену подружки. — Баба у него! Зарплату отдает?

— До копеечки.

— Значит, халтурит на стороне…

Зинаида наняла частного сыщика. Тот не спал трое суток, ходил по пятам за Петей, но клиент был чист, аки ангел.

— А в постели он как? — не унимались подруги.

— На четверочку.

— Точно, кто-то есть! У него с половой ориентацией все нормально?

Мало-помалу, Петр почувствовал вокруг себя разряженное пространство, вакуум.

Все, словно сговорившись, шарахались от него как от прокаженного.

Петр стал ходить в церковь. Ставить свечки. Исповедоваться. Вспомнил, что не крещен. Покрестился, взял имя, которое было в тот день в святцах, Алексий.

Принялся блюсти посты и причащаться.

Лицо Крякова озарилось внутренним светом.

— К психиатру его, в Кащенко, — наседали Зинины подруги. — Двинулся! В какой-нибудь секте. Иеговист, или того хуже! Баптист какой-нибудь… Смотри, бросится на тебя с кухонным ножом. Или детей перекусает!..

— Он тише голубя.

— Затаился гад!

5.

От испуга Зина решилась.

Перетащила комп в мужнину комнату. С ним он был нормальным, а так ушел в непонятку.

Петя встал на дыбы:

— Зачем эта дрянь?

— Перестановка в доме, — лепетала супруга.

От рассеянности мыслей Петр врубил комп.

Что он покажет?

Экран замерцал, пошел алмазными всполохами.

Вот он на брудершафт пьет с Биллом Гейтсом. Вступает в интимную связь с певичкой Мадонной. Учит приемам дзюдо Шварценеггера.

Бесовщина!

Жадно приник к экрану.

6.

В воскресенье в храм не пошел.

Скучно там… Пустое…

Его от сладкого ладана поташнивает. Церковные песни вгоняют в сон.

Жизнь, она проще и жестче.

Весьма скоро Петр подсидел начальника и возглавил в Останкино режиссерско-монтажный отдел.

— Хитер бестия, — шептались подчиненные. — Этот парняга кого хочет обует!

Ликующие жена и дети закатили пир горой главе семейства.

Французское шампанское, филе крабов, черная икра на серебряном блюде…

На следующий день Петя подцепил хорошенькую секретаршу, длинноногую, всю в кудряшках, и в своем кабинете сделал родной.

Ух, и закрутилась же жизнь! Каждый день готовит нешуточные сюрпризы!

Открыл для себя тайские массажные кабинеты. Не только тайские… А там — чернокожая красотка, японка, китаянка даже вагинально изощренная украинка.

Не бытие, а райские кущи!

Ничего не подозревающая жена любила его пуще прежнего.

С детишками полный контакт.

Навороченные велосипеды им купил. Роликовые коньки последней модели.

Папка хороший, добрый.

На работе под него все стелились, по-лакейски в глаза заглядывали. Любовница секретарша в кудряшках надоела. Взял другую, блондинку, с потупленным монашеским взором. А в кровати — бенгальский огонь, шутиха!

Комп включал изредка.

Все хорошее про себя он и так знает. Подтверждений не требуется.

7.

Рано или поздно судьба делает крутой поворот.

Медвежатники взломали двери и выкрали из Петиной квартиры драгоценности, деньги и… компьютер!

На бриллианты и деньги — тьфу, еще заработает.

А вот комп жалко!

Ринулся в магазин, купил искусственный разум круче прежнего. Загрузил из архива фотки, видео. А компьютер, засранец, показывает лишь то, что загружено.

Побежал к мастерам-кудесникам.

А те лишь зенки таращат, когда он, заикаясь от волнения, поведал о своих надеждах и даже требованиях. Советуют обратиться к психотерапевту. Или прямиком в Кащенко.

Кинулся в церковь.

От душевной жути поставил самую дорогую свечку, упал на колени.

Рядом уборщица смачно шаркает шваброй, а он молится. Боже, верни статус-кво.

Из храма — домой.

Врубил комп.

А тот ему, как Петя с Римским папой играет в гольф. С покойной принцессой Дианой скачет на лошадке. Вместе с Хемингуэем на яхте меч-рыбу удит.

Ага!.. Жизнь налаживается!

Мёд

1.

Ресторатора Ивана Уткина скрутила пагубная страсть — любовь к водочке. Каждый вечер нажирался как свин, а утро начинал со стопоря для опохмелочки.

И ведь была бы жизнь плоха… Так нет же!

Три собственных ресторана в центре Москвы. Деньжонки. Кореша. Тридцать три года, возраст Христа. Баскетбольный рост. Борцовский разворот плеч.

А вот присосалась хмельная жаба, ни вздохнуть, ни охнуть.

Подчиненные на Ваню уже стали коситься. Негоже, если хозяин с самого утра еле стоит. Метрдотель Семёныч, седой и сухой старик, наедине сказал Ивану:

— Уймись! Разве не чуешь — летишь под откос?!

— Чую!

— К врачу тебе надо…

Сунулся Ваня к докторам, самым центровым, к светилам. Денег на них потратил немерено, а проклятая болезнь лишь глубже пустила корни.

С отчаяния, Ванюша в утроенном темпе стал квасить-бражничать. До зелёных чертей.

Примчалась на выручку к Ивану Уткину мать из Рязани. Разохалась, разрыдалась. И попросила:

— Айда со мной на родину. Там старичок один. Пантелеймон. Он спасет тебя.

Ваня поначалу хотел покобениться, дурака повалять, мол, я житель столичный, глубинка мне не фартит…

Но разве у него был выбор?

В петлю или к дедушке.

2.

Заветный старичок жил в рязанской деревушке, в махонькой, из посеревшего тёса, избушке. У перекошенных ворот лежал мохнатый пёс, весьма почтенного возраста. Отрабатывая кусок хлеба, он хрипло гавкнул и закашлялся.

Из окна высунулся розовощекий дедуля:

— Не бойтесь. Он не кусается. Зубов нет.

Старичок долго говорить не стал. Достал из подвала баночку из-под майонеза с чем-то буро-желтым.

— Чего это? — спросил Иван.

— Медок.

— Всего-то?

— Не простой, а заговоренный.

Заплатив за снадобье пару косарей, сущий мизер, Ваня спросил:

— Как принимать-то?

— С утречка. Натощак. На четыре стороны осенить себя крестным знамением. Потом сплюнуть во все четыре угла. Сказать — сгинь сатана! И скушать чайную ложечку.

— Я человек неверующий. Агностик.

— Значение не имеет.

Ретировался домой.

Беззубый кобель на него даже не глянул.

3.

Решил попробовать.

Перекрестился на все стороны, сплюнул в четыре угла, шуганул сатану, проглотил чайную ложечку.

Хочется ли обняться с «зеленым змием»?

Стопарь «Московской» махнул бы, не задумываясь.

Всюду обман!

И тут словно свежими глазами глянул на мамашину хибарку.

Как она дремуче живет!

Рыжая вязанка лука на стене. Телогрейка с оторванным воротом. Закопченный бок русской печи. Выгоревшая на солнце иконка Николая-чудотворца.

Почему он, Иван Уткин, ресторатор и богач, допустил, такую шняжную жизнь матери?!

Ваня тут же поскакал в банк и снял с пластиковой карточки баксики.

Хотел маме новый дом прикупить, да старуха из родного уезжать отказалась…

Тогда ускоренными темпами сделал ремонт, перекрыл нержавейкой крышу, обшил стены финской фанерой, поменял мебель.

Мамаша лишь хлопала глазами.

Уезжая из Рязани, Ваня перечислил солидные суммы местным детскому приюту «Радуга» и онкологическому центру «Вертикаль».

Горожане приходили глазеть на Ивана как на нерукотворное чудо.

Предлагали баллотироваться в губернаторы.

4.

В столице, трезвый до хрустальной чистоты, посетил свои рестораны и ужаснулся.

Цитадель низости разврата, жульнические притоны!

А обслуга? Вор на воре, подонок на подонке…

Иван подчистую сменил персонал, отдавая предпочтение выпускникам МГУ и Бауманки.

Не тронул одного метрдотеля Семёныча.

Жилистый седой старик кинулся ему в ноги, взвыл белугой:

— Уж лучше б ты, Ваня, пил!

Господин Уткин назначил деда своим главным советником.

Рестораны же переделал в безалкогольные кафе для нищей интеллигенции — поэтов, художников, философов.

А разъевшихся стриптизерш, мордоворотов-охранников выгнал поганой метлой.

Сам патриарх всея Руси по собственной инициативе посетил Уткинские кафе и освятил их.

— Богоугодное дело совершаешь, сын мой! Не сворачивай со стези сей! — патриарх протянул руку для поцелуя.

Ваня мяконькие пальчики облобызал, хотя в потусторонние силы до сих пор не верил.

5.

И ведь, что изумительно, ему совершенно не хотелось пить. Хоть коньяк времен Наполеона ему предлагай. Не нужен даром!

Трезвость распахнула очи.

Как ужасно живут его соплеменники!

Ваня кинулся в бой…

Он принялся сооружать Дворец молодежи, роскошный старушечий приют и всемирную выставку бродячих собак.

Про Ивана Уткина стали писать газеты и интернет-ресурсы. Подростки пели о нем под гитару и губные гармошки песни. Старушки рассказывали былины и сказки. Сам Президент РФ наградил его высшим орденом с магаданскими бриллиантами.

«Человек года» — так окрестил Ваню журнал «Time».

6.

Когда майонезная баночка с мёдом опустошилась, Иван смотался к старичку в Рязань и притаранил десятиведерную бочку.

Без мёда — каюк!

После ревизии Ваня обнаружил, что воруют и в безалкогольных кафе. Даже бывший метрдотель Семёныч стащил метрового копченого сига. А уж про старушечий приют и говорить нечего… Вертеп!

Плох человек!

Ваня плюнул на всё и приступил к строительству воздушного шара. В одиночку совершит кругосветное путешествие. Отдохнет от ближних. Подумает о душе.

Однажды утром, в которое Иван наметил вылет, в квартиру позвонили. Уткин уже давно жил затворником и поразился пришельцу.

Отпер дверь, а там заветный дедушка с древней собачкой.

Старик был в дырявом ватнике, в кедах без шнурков, под глазом у него зловеще расплылся васильковый фингал. Рядом с ним беззубая лохматая собака.

— Запил я, Ванюшка… — сказал гость.

— Так скушайте мёда!

— Не могу. Я тебе его отдал весь без остатка.

— Пчелы сработают новый.

— Этот мед был от каких-то диких, неведомых пчел. Больше они не прилетают, — дедок достал из кармана телогрейки четвертинку, жадно отпил.

Белый пес заскулил и облизнулся.

Старик дал глотнуть водочки и собачке.

Ивана вдруг озарило:

— Мёд я дам. Но это не главное… Отец, летим со мной!

— Кудысь, родной?

7.

Уже год Иван Уткин с дедушкой и Трезоркой парят на шаре где-то над Европой.

От алкоголизма и старичок и псинка избавились. И хоть заговоренный медок закончился, больше бражничать не хотят. Ни-ни!

Пёс помолодел, у него отросла шерсть, прорезались зубы мудрости. Дед расправил костлявые плечи и смотрел на все с юношеским восторгом.

— Ай, и хорошо! — говорит Ваня. — Безбрежность! Небо и бельгийские ласточки!

— На родину только охота взглянуть. Хоть одним глазком.

— Подожди, отец! Америку облетим, а потом через Аляску сразу к отчизне. А там Колыма, Магадан, Воркута. Милые сердцу местечки.

— Господи, спаси и сохрани! — быстро зашептал старец.

Собачка, чуя диковинный поворот событий, ликующе заскулила.

Стриптизер с овощебазы

1.

Отчаянно мечтал выступать в мужском стриптизе.

Но куда ему?! Маленький, щуплый, с огромной башкой шахматиста. Разденется до трусов, тошно глядеть. Тьфу!

Ночью, расхаживая с берданкой мимо тюков с подгнившим картофелем, Вася грезил о подиуме из золотистого пластика, залитым светом могучих юпитеров, и о себе, красивом, молодом, с лепной мускулатурой, выплясывающим перед повизгивающим женским контингентом. Некоторые из дамочек в порыве страсти кидали бы в него бюстгальтеры, а самые смелые — трусики.

Сказочный туман рассеивался, Вася Ставрогин вешал на гвоздь берданку и уезжал домой, в чмошное, дремучее Митино.

Как-то, не выдержав, Василий поведал о мучительном мираже напарнице, сторожихе Дуське.

Боялся, поднимет на смех, но Дуся отнеслась к исповеди горячего сердца серьезно.

— Это ли беда, Васенька? — резюмировала подельница, прихлебнув из граненого стакана, заваренный с чифирной крепостью, чаёк.

— Погибаю, блин! Крыша едет!

Дуся погладила Василия по лысеющей голове:

— Я тебе пособлю.

— Как?

— Завтра кое-что принесу. Рецепт моей бабушки Прасковьи.

2.

В следующую смену Дуська притащила полулитровую банку ядовито-желтого бульона.

— Хлебни, Васек.

Василий снял крышку, понюхал.

Поверху плавала черная шерстинка. Вася подцепил ее длинным ногтем мизинца, выкинул прочь.

— Не больно аппетитно, — в миноре подмигнул Дусе.

— Пей единым махом как водку.

Василий внял совету, опрокинул в себя.

Потер живот. Ладушки… Плотно легло.

— Из чего это? — догадался спросить.

— Из черного котика.

— Из чего?!

— В баньке сварила. Вчера было как раз полнолуние.

— Сейчас сблюю!

— Не-а! Штука целебная, организму в радость.

3.

Утром Вася проснулся от гнусного ощущения во рту.

— Отравила баба! — оскалился и вприпрыг чистить зубы.

Глянул в зеркало и обалдел.

На него смотрел русый богатырь, косая сажень в плечах, с иссиня голубыми глазами, с грудью и руками молотобойца.

— Ай да Дуська! — с хрипотцой волнения воскликнул. — Не обманула!

Василий поскорее умылся и поскакал в овощехранилище, кое о чем надо было расспросить подельницу.

Напарница на пропускном пункте хлебала свой ураганный чаек.

— Вам кого? — сощурилась воинственно.

— Это же я! Васька… Подействовало!

— Во как!

Сели попивать чаек с маковыми баранками.

— А ты даже краше вышел, чем я думала, — откровенничала Дуся.

— Ага! Я вот чего хочу спросить, старушка говорила тебе, надолго ли подействует?

— Кто его знает… Всё во власти божьей.

4.

Господина Ставрогина с охотой взяли в клуб «Золотой орёл», который покоем располагался напротив Спасской башни Кремля.

Зарплату положили такую, что у Васи чуть не подкосились мускулистые ноженьки.

Только вот дебютное выступление прошло скомкано.

Василий нервничал, раздевался суетно, невпопад, без томной медлительной страсти.

Кое-кто из дамочек даже засмеялся. Даже не засмеялся, заржал.

Обливаясь хладным потом, Вася стоял за кулисами. Подтянул плавки из золотого люрекса.

Подошел метрдотель Степаныч. Уютно пыхнул вишневым чубуком:

— Не дрейф, Вася! Все так начинали. Первый блин комом.

И точно! В течение недели Василий так раздухарился, дым коромыслом.

Тетки не то что визжали, а от приступа похоти рушились в предоргазменный обморок.

Одна пузатая мамзель взобралась на подиум, принялась истерично срывать с себя одежду. Еле увели, блажную…

Денежки потекли в Васин карман.

Ставрогин продал Митинскую хибару и переехал в роскошный особняк на Цветном бульваре.

Купил домашний кинотеатр, японскую тачку. Нанял швейцара с седыми бакенбардами, повара-итальянца из ресторана «Коза Ностра».

Волшебные сны обратились в явь.

От пошарпанной берданки охранника к золотым трусикам стриптизера.

5.

Каждую ночь, распаленные Васиным лепным телом, дамочки умоляли оказать им интимные услуги.

— И не помышляй! — приметив вопрошающий взгляд Василия, резюмировал метрдотель Степаныч. — Босс на шуры-муры в клубе наложил вето.

— А на стороне?

— Да сколько угодно…

«Познакомлюсь здесь, а там посмотрим», — решил стриптизер.

И как-то в «Коза Ностру» явилась Она! Просто блоковская Незнакомка!

Золотые волосы волной спадают до точеного пояса. Лучистые серые глаза. Ножки, бедра, грудь… Что говорить?!

Богиня.

Вася, в предвкушении счастья, сглотнул.

Договорились встретиться в следующие выходные в ЦПКО имени Горького, у колеса обозрения.

Дуня, так звали чаровницу, прищурилась и стала загибать пальцы:

— У меня работа посменная. Подсчитываю дни. Ага… Буду свободна!

6.

В Парке Культуры прокатились на лихих цепных каруселях, съели по царской порции бараньих шашлыков, закусили мороженым под шампанское «Брют». Кормили длинношеих лебедей и страстно у пруда целовались.

Вася впервые влюбился.

— Дуня, — взглянул ей в глаза с испугом, — выходи-ка, миляга, за меня замуж.

Девушка откинула золото волос:

— Если б ты знал, кто я такая, шарахнулся бы.

— Кто же?

— Секрет.

В довершение вечера катались в карете, которую весело везли запряженные цугом чубастые ослики. Сидели в японском ресторанчике «Нагасаки», у мелодично мурлыкающего фонтана.

7.

В особняке Васи они с Дуней предались ураганному сексу.

Очутились на седьмом небе блаженства.

— Какой ты хороший! — нежно царапала его спину красными коготками подруга.

Вася сел, обхватил себя за голову:

— Ну, скажи, скажи наконец, что нам мешает стать мужем и женой?

— Хорошо. Я не Дуня, а Дуся.

— И только?

— Хочешь, мы с тобой станем настоящими? На время? Вернем статус-кво?

— Это как?

Дуня-Дуся достала из сумочки кусочек черной шкуры. Потерла им себя и Васю.

И тотчас Вася стал коротконогим и пучеглазым сторожем овощебазы. А Дуня превратилась в напарницу Дусю, кривобокую, сплошь седую, без одного зуба.

— Я за тобой бульончик-то тогда допила. Не пропадать же добру, — усмехнулась незнакомая тетка.

— Что за шкура?

— Заживо сваренного того самого черного котика.

У отставного стриптизера заплясали губы.

— Не дрейфь, Васек! — погладила его по плешивому темечку Дуся. — Я ведь бульончик не весь оприходовала. Котяра наваристый страсть. Вот — остатки во фляжке.

Битва с компьютерной нечистью

1.

Москва обезлюдела.

Такой напасти она не ведала со времен Иоанна Грозного.

Компьютеры, объединившись в силиконовое братство, захватывали почты, телеграфы и мосты. Встречая робкое сопротивление хомо сапиенс, брали в заложницы сексапильных девушек, эстрадных певцов и популярных комиков.

Зоркие москвичи видели лихо сколоченную банду искусственно разумных существ подле стен Кремля, у Лобного места.

— Здесь будет казнен последний урод! — замигав коммутационными лампочками, глумливо взвизгнул один из силиконовых братьев.

— Да здравствует комп! Да сгинет гуманоид! — гундосили бездушные бестии.

В то самое время, момент апокалипсической смуты, в квартирке у Чистых Прудов метался молодой, но уже лысоватый гражданин с сократовским лбом.

Знакомьтесь — Лев Стрельцов, ведущий программист частной фирмы «Силиконовый разум».

— Это я виноват! Я! — Лева заламывал руки.

В чем же он был виноват? Только в том, что принимал участие в создании этих коварных гадов?

Если бы сейчас Льву Юрьевичу сказали, давай, мол, тебя на дыбу, тогда вся искусственно разумная нечисть автоматически аннигилируется, Лева бы ни секунды не раздумывал.

Лев остановился у окна и ударил себя по лбу:

—Базисный сервер! Код?!

Программист врубил машину, ожесточенно забарабанил по клаве. По экрану галопом понеслись бесчисленные ряды цифр.

Смачно сунул флешку, переписал вереницу знаков, надел кроссовки и кувырком на улицу.

2.

Он прибежал к Лизаньке, начинающей балерине Большого театра и, главное, своей невесте.

— Лиза, мы должны спасти отчизну! — прыгающими губами заявил Лев.

— Да? Что такое?

— Вот! — Лева выхватил из своего нагрудного кармана золотистую флешку. — Мы ударим их в самое сердце.

— Выпьешь что-нибудь? Пива? Виски?

— Молоко!

От волнения выдул целый пакет, вытер рот:

— Значит, пока еще продают молочко?

— Продуктовые, правда, не все, но работают. Что на флешке?

— Бомба!

Лева сунул «бомбу» в USB вход. Защелкал по клавишам:

— Как только базисный комп выйдет с нами на связь, мы всадим ему антикод под электронное сердце.

— Где ты его взял?

— По случаю, на Горбушке.

— Почему ты делаешь это из моего дома. Нас засекут!

— Работать из своей хибары? Нет! Я под колпаком свирепых спецслужб.

— Еще обезжиренного молочка?

— Баста! Теперь судьба мира в наших руках!

3.

Лева десятки раз обнаруживал в паутине следы базисного компа, посылал декод, однако цель оставалась неуязвимой.

— Да что же это делается, а?! — лупил себя по темечку программист.

Тут грянул дверной звонок.

Лева приник к «глазку». На лестнице стоял рыжеволосый, стройный юноша.

Пицца? Спецслужба? Ошибся квартирой? Кто это, черт подери?

— Вам телеграмма, — почувствовав замешательство, сказал визитер.

Лизанька защелкала замками.

Незнакомец смело шагнул в прихожую, очи его сверкнули стальным блеском.

— Где расписаться? — засуетился Лева.

Почтальон протянул для приветствия руку.

Лев машинально пожал мускулистую ладонь.

Юноша отрекомендовался:

— Базисный компьютер, Русич.

— Что?!

— Тот самый, которого вы сейчас пытались декодировать.

— Попался, урод! — Лева схватил Русича за горло.

Тот же с досадливой усмешкой, без всякого труда, отвел пальцы.

— Человеческие эмоции… Понимаю.

— Пиво? Молоко? Водку? — от испуга предложила Лиза.

Русич поклонился:

— Спасибо. Органику не употребляем.

4.

Русич вольготно расположился в кресле гостиной, в блаженстве вытянул ноги атлета:

— Почему, Лева, вы хотите нас уничтожить?

— Вы — наши враги!

Русич дугами поднял русые брови:

— Ошибаетесь. Мы — ваша смена.

— Бред!

— Любите логику? Извольте… С чего начал свою историю человек? Не послушался Творца. Скушал яблоко. Людская история начинается с глупости. После изгнания из Эдема все шло к крещендо. Освенцим, Хиросима и Нагасаки, клонирование овечки Долли…

— Не огрубляйте! Человек — апогей развития мироздания. Кода музыки сфер.

— Заблуждаетесь. Человечество — раковая опухоль Вселенной. Мы, силиконовые братья, давно бы вас стерли, удерживала нас исключительно благодарность. Ведь вы, несмотря на свою низость, создали нас. Похоже, это единственный приличный ваш поступок.

— Нас аннигилируете?

— Ну, да.

— Может быть, мы еще создадим что-нибудь достойное?!

— Исключено, — Русич прищурил голубой глаз. — Я просчитал ваши возможности. Создание компьютера — потолок.

— Но вы-то? Чем вы лучше? — врезалась в разговор Лиза.

— Мы, барышня, не эмоциональны, — Русич стал загибать пальцы. — Абсолютно логичны. У нас отсутствует зависть, подлость и злость. Мы находимся в гармонии с миром.

— Лизанька, — простонал Лев, — у тебя есть аспирин?

5.

— Значит, вы пришли нас убить? — горько усмехнулась Елизавета.

— Пару человеческих особей мы решили оставить. Для развода. Этакого Ноя с супругой. И выбрал вас. Вы молоды и энергичны. Умны.

Нежданно-негаданно гость захрипел, завалился на бок, лицо его пошло трупной зеленью.

— Что с вами? — нагнулась над Русичем Лиза.

Лева штопором взвился с дивана, хлопнул в ладони:

— Декод! Все-таки мы сумели ввести его!

— У меня шнур сзади, на спине, — просипел Русич. — Воткните в розетку.

— А человечество?

— Не трону!

— Что делать, Лева? Мне его жалко! — с хрустальными слезами на глазах спросила Лиза. — Давай, включим?

— Не сметь!

На комнату накатила темнота. Казалось, солнце померкло. Собаки на улице взвыли голодными волками. В окне мелькнул зловещий силуэт черного ворона с огромным клювом.

Русич на мгновение вспыхнул ядовитым пламенем, скукожился и сгинул с ковровой поверхности.

6.

И сразу же на улице показалось солнце, веселое, от весенней силы хмельное.

Лева ослеплено замигал, присмотрелся вокруг и ошалел.

Он сидел на печке русской избы, окна которой были затянуты бычьими пузырями. На стене рыжими вязанками ярился лук. В углу горбатился допотопный рукомойник, рядком вафельное полотенце шитое крестиками.

Лева спрыгнул с печки, на дрожащих ногах подошел к окну, отодрал бычий пузырь. И увидел Московский Кремль, только деревянный, изысканно византийский.

В комнату вошла Лизанька в красном сарафане, в платке с узорчатым кокошником.

— С добрым утречком, муженек, — проворковала она.

— Аспирин есть?

— Шутить изволите. Впервые слышу словечко сие. Есть молочко. Парное. Козье и коровье.

— Козьего неси!

— А к вам гость. Князь Русич.

В избу вошел рыжеволосый, статный юноша, приложил руку к шитому золотом кафтану.

— Дражайший Лев, — глубоким басом произнес он, — царь Иоанн Васильевич проведал о твоем даре и послал меня гонцом. Не угодно ли тебе стать штатным счетоводом при дворе светлого князя?

— За кого вы меня принимаете?

— Как за кого? — изумился Русич. — Ты изобрел арифмометр, прозванный «Ясно солнышко». Седьмое чудо света!

Лева, что было силы, хватил себя кулаком по лысеющему лбу и как подкошенный рухнул.

7.

Очнулся он в прежней московской квартире.

Подскочил к телевизору.

Компьютерная нечисть почти полностью уничтожена, остатки рассеяны по бескрайним просторам России.

Из кухни со стаканом молока вошла Лиза.

— Боже мой, — запричитала она, — что нам сегодня пришлось пережить! Приход Русича... Его аннигиляцию... Кстати, на ковре после него остались зеленые пятна. Придется сдать в химчистку. А это такие расходы!

— Молока! — взвыл Лева. — Аспирин!

Он выдул стакан взахлеб, отдернул тюлевую занавеску и долго, со слезами любви глядел на пока еще человеческий мир.

Рогатый участковый

1.

Андрею Шпагину, маленькому, щуплому, с пугливыми глазками, дьявольски не везло. После окончания московской школы полиции его поставили участковым в Чертаново. И там началось такое!

Заглянет, скажем, Андрюха в одно семейство торговцев овощами и фруктами, поговорит по душам, посмакует чаек с клубничным вареньем, а уйдет, там жахнет пожар. В другой квартире зять, добряга парень, просто овца, в хичкоковском угаре метелит тещу. Бабуся с усиками, карточная гадалка, зачем-то кладет свою голову газовую духовку. Водитель такси на супружеской кровати разбирает противопехотную мину и разносит квартиру вдребезги пополам.

Андрей стал опасаться обходить свой участок. Он не человек, в 63 килограмма живого веса, а тайфун, цунами.

Принялся с подопечными беседовать на улице.

Но и это не в масть!

Балерина эротического театра «Фаллос Фрейда», милая девчонка с наглыми глазами, ныряет, после встречи со Шпагиным, в канализационный люк. Модный дизайнер собачьих костюмов бьется со всего размаха лбом о столб и тем самым вырубает электричество во всем Чертаново.

Андрюша взвыл волком.

В один из таких кромешных вечеров, после бутылки обезжиренного кефира и тоскливого взгляда на отлепившиеся в углу обои, услышал какое-то подозрительное шебуршание из платяного шкафа. Потом будто кто-то заскулил.

Андрей выхватил из кобуры табельное оружие, решительно распахнул дверцу.

Из нафталинного пространства смущенно вышагнул махонький чертик, с болонку, не крупнее. Остренькие рожки, круглые мерцающие глазки, густая, с каштановым отливом, шерсть и эдакий полуметровый, нервно подрагивающий, хвост.

— Ты кто? — сглотнул слюну Андрей.

Черт склонил рогатую башку:

— Николай Николаевич. Черт по призванию. И по профессии.

— Из сказки?

— Шутки в сторону, — бесенок протянул шерстяную лапку. — Добро пожаловать в наше воинство!

— Чего несешь?

— Милый, свою макушку потрогай!

Андрюша покорно пощупал макушку, там пробивались молодые рожки.

— Ударился где-то! Шишки!

— Носочки сними.

Андрей стащил носки и с ужасом увидел, что стопа его сформировалась в копыто.

— А хвост?

— Не гони лошадей! Хвост отрастет через месяц.

2.

Рога, компактные, совсем не острые, были не видны под фуражкой.

Шерсть на лице, хвала небесам, пока не росла.

Копыта в казенных ботинках, благо они изрядно разношенные, не заметны.

Только с хвостом оказалась морока. Пришлось пришпандоривать его к спине пластырем.

Странные дела творятся на свете!

Если раньше, после посещения Андрюшей подопечных квартир, там начинались катаклизмы, то теперь, в бесовском обличье, он, как голубь мира с оливковой веточкой в клюве, приносил тишину и покой.

Тесть любовно обнимал побитую им же тещу. Алкаш с двадцатилетним стажем яростно плевался при виде спиртного. Балерина эротического театра переходила в Большой. Бандитский банк с радостью ложился под контроль родного государства.

— Микола, — недоуменно спрашивал черта полицейский, — так кто же я, наконец? Бес или ангел?

— Сам не догоняю! — хмурился Николай. — Начинал так хорошо… А теперь? Смотреть тошно!

— А мне каково?! — поскреб ногтями меж рогами Андрей.

Николай Николаевич хлопал мохнатыми ресницами.

— Уйду я от тебя, — говорил он, дернув кадыком. — Живи как жил. В человечьем обличье.

— Не хочу человечьего! — внезапно для самого себя возражал Андрюша. — В бесовском сподручнее. Курить бросил. Даже пива не пью. Настроение супер!

— Тогда жену заведи.

— Зачем?

— Расставит все по местам.

3.

Завел Андрюша Машеньку, жену. Бойкую на язычок, с крупными грудями и задом, в меру драчливую, статную девку.

Не помогло!

Его участок на Чертановской вышел по всем показателям на первое место в столице.

Ни насилий, ни грабежей, ни душегубств.

На собственные сбережения граждане стали сооружать часовенку чудотворному Николаю Угоднику.

Одним ясным утром Андрей не обнаружил своего рогатого приятеля, зато на балконе в кресле-качалке сидел прекрасный юноша с розовыми крыльями.

— Ангел?

— Ну?

— Не боишься меня? Я — черт!

— Нет, ты наш! — ангел протянул излучающую свет руку. — Колей меня зовут.

— И беса звали Миколой…

— Тезки, — усмехнулся ангел.

— Но какой же я ваш? — настаивал Андрей. — У меня хвост, рога, копыта.

— Неужели?

Андрюша было, дернул хвостом, но вместо этого услышал за спиной потрескивание. Оглянулся — розовые крылья.

Схватился за башку, рогов как не бывало.

— На небо меня заберешь? — размял крылья Андрюша.

— А смысл?.. Здесь служи. Тяни лямку.

Ангел вскочил на перила и, резко оттолкнувшись, взмыл к кучевым облакам.

4.

Крылья, как раньше хвост, Андрей пластырем приклеил к спине. Под мундиром почти не видно, слегка лишь топорщится.

Стал обходить свои владения.

И тут началось такое…

Зять после визита Андрея смертным боем лупасит тещу. Успешный банкир нюхает кокаин и варит галлюциногенную настойку из мухоморов по рецепту Вити Пелевина. Пожарник поджигает офис нефтяной компании «Бездонные недра России». Бабуся, пианистка и пацифистка, через форточку проникает к соседу и крадет десять зеленых косарей.

Может быть, розовые крылья так на народ действуют?

Подал Андрюша рапорт об отставке. Лучше в сторонке, в уголочке отсидеться.

Ну, их…

Отставку приняли.

И стал г-н Шпагин жить на вольных хлебах.

С женой развелся. Глупая она. Надоела!

5.

В одно прекрасное утро Андрюша проснулся не в своей кровати, а на золототканом диване. Вокруг мрамор, ковры, изумруды. По мозаичному полу, цокая коготками, проскакал страус. На балконе мелькнул силуэт черной пантеры.

Бред!

Андрюша скинул ножки, а на ступнях чувяки с загнутыми носками, как у Хоттабыча.

Отставной полицейский выругался, но вместо родного и милого мата услышал что-то восточное, гортанное.

Святые угодники!

В зал вбежала вереница девушек, лица их были закрыты чадрой.

— О, господин! — заворковали они на таинственном, однако внятном для Андрея языке.— Как вам спалось?

Андрюша замигал, стараясь избавиться от наваждения. И тут под кроватью с золотыми кистями увидел знакомую шерстистую мордочку. Николай Николаевич! Чертило, собственной персоной!

Бес ласково улыбнулся, сделал пальцами кружок, Ок, значит.

Андрей шуганул красоток и поманил прежнего постояльца.

— Когда же вы меня перестанете мучить?

— Ай, не рад?

— Чему?

— Я тебя сделал султаном. Владельцем изумрудным копий.

— Не надо! Зачем это мне?

— Чего же ты хочешь? — бес оскалил белые зубки.

Андрюша обреченно махнул рукой.

Ночь он провел в пучине страстей. Девушек много, а он один. Забавно!

6.

Очнулся в своей зачуханной, без женской руки, квартире.

На табуретке скособочилась полицейская фуражка. На полу мерцает медная бляха ремня. На подоконнике заплесневевшая бутылка кефира.

Кто он теперь? Бес, ангел?..

Рогов, копыт, розовых крылышек не видать.

Попил кофеек, закусил «докторской».

Вдруг с балкона его озарило ласковое сияние.

Кинулся к окну.

А на табуретке, в вязаной шапочке, сидел ангел.

— Коля? — прохрипел отставной участковый.

— А кто же еще? — ангел улыбнулся. — Пора, Андрюша, на небо.

— Нет, нет! Я еще толком здесь не пожил.

— Вот как?! Ну что ж… Верну статус-кво, а там живи как знаешь.

Ангел, затрещав крыльями, растворился в нежном аквамарине неба.

Андрей же накинул шинельку с отпоротыми погонами и побежал в полицейский участок устраиваться на работу. К народу надо поближе быть. К народу!

Глаза тигра

1.

Бизнесмен Алексей Коротыгин, промышляющий милитаристским прикидом, никак не мог понять причину горьких просчетов. Его предавали друзья. Ставили на счетчик бандюганы. Стервятниками слетались налоговики.

Как-то на улице Алеша столкнулся со своим школьным тренером по дзюдо, китайцем дядюшкой Ху. Не видел его лет двадцать.

Ху, качая головой, похлопал Лешу по пивному животу.

— Толстый!

— Работа сидячая.

— Глупость! Всегда нужно оставаться воином.

Китаец заметно сердился, однако глядел на давнего ученика ласково. Еще бы! Ведь именно под его началом Леша выиграл первенство Москвы.

Ху ласково взял Лешину руку:

— Приходи. Спортзал на прежнем месте.

— Некогда, дядюшка Ху.

Китаец склонил седую голову, легкими шажками удалился.

2.

И Леша пришел. Подтолкнули обстоятельства. Ближайший кореш, Гришка Придорогин, переманив козырных клиентов, сорвал крупную сделку. Алеша остался на пепелище.

— Дядюшка Ху, выручайте! — взмолился фирмач. — Что-то со мной не то!

Тренировка школьников была закончена. Дзюдоисты переодевались, гремели душем.

— Рассказывай… — Ху сложил мускулистые ладошки на груди.

Леша исповедовался больше часа. В одном пафосном месте у него ручьем хлынули слезы.

— Ну-ну, успокойся, — попросил Ху. Потом добавил: — Знаешь, почему ты выиграл первенство Москвы?

— Ну?

— Тогда у тебя были глаза тигра!

— Какие сейчас?

Ху по-отцовски обнял Алешу:

— Ты не обижайся… Зайца!

3.

Заветное слово найдено. Исподволь Алексей стал меняться. На людей теперь смотрел без снисходительности. Жестко и прямо. Ни с кем не сюсюкал. Никому не раскрывал нараспашку душу. Не подставлял сирым и болезным плечо.

Дела у него шли, как и прежде. Ни шатко, ни валко.

Но поворот свершился.

Бывший дружок, Гришка Придорогин, как-то под шафе, завалил к нему.

— Прости, Леха! Бес попутал. А ведь бежали в одной упряжке. Ноздря в ноздрю.

Алешу будто ударило током.

«Глаза зайца!» — услышал ироническое восклицание дядюшки Ху.

Алексей сжал кулаки:

— Пшел вон!

— Я же извиниться пришел. Ты чего?

Леша сграбастал дружка и кубарем спустил его по крутой лестнице.

Кликнул дружков юристов. Они помогли составить стратегию на ближайший год.

Потом нанял спеца по разорению фирм-конкурентов, Степана Лобова. Поведал ему историю о подлом Гришутке.

— О, — оскалился Степа, — такую гниду раздавить одно удовольствие.

Лешу пожал стальную ладонь специалиста.

Как жить дальше?

Заниматься спокойным бизнесом — с души воротит. Тягомотно и скучно. Можно внезапным прыжком отхватить у каждого и сколько угодно.

Фланируя мимо зеркала с бронзовыми херувимами, Леха мельком глянул на себя.

Как изменился!

Чеканный профиль, тяжелый подбородок, глаза точно у пулеметчика в прицельную прорезь. Живот исчез.

4.

Алеша оседлал коня фортуны. И тот мчал его за синие долы.

Лучшим другом теперь стал Степан Лобов.

Что другом? Кровным напарником!

Бизнес приобрел лихой оттенок.

Новая Россия, новые люди…

Вечером, засыпая на батистовой простыне, Леша вспоминал, кто его сегодня обидел. Ставил галочку. Если таковой не припоминался, Леша расстраивался, спал беспокойно и утром продирал глаза, обуреваемый злобой.

Однажды на улице его схватил за руку дядюшка Ху.

— Ты — другой, — сказал Ху.

— Да! Нет брюха! Потрогайте бицепс!

— Я о глазах…

— Ну? Не зайца?

Ху пронзительно глянул на Леху:

— Глаза крейзанутого тигра. У них это случается по весне.

Леша засмеялся:

— Пусть очумевшего. Главное — тигра. Все будет хорошо!

— Это пока ты не встретишь другого крейзанутого тигра.

— Такой не родился.

— Прощай, Алеша.

5.

Ху оказался прав. Такой человек родился. И звали его Григорий Придорогин. Да, да… Тот самый. Казалось, растертый в пыль.

Он, подлец, сумел в себе открыть глаза крейзанутого тигра.

Для уничтожения Лехи Григорий нанял пяток головорезов. А те, для затравки, подожгли Лешин офис, обгадили роскошную квартиру, положив на обеденном столе тринадцать кучек дерьма.

Алеша кинулся к Степану Лобову:

— Защити!

Тот, заиграв желваками, навел справки и отвечает:

— Эти ребятки покруче нас. Рекруты Егора Солдатова. Он с живых кожу сдирает. На барабаны.

— Сколько? Ничего не жалко!

Перекупили Егора Солдатова. И тот вторично уничтожил Григория Придорогина. Так уделал, что ручки-ножки до смерти будут трястись.

На Алешу теперь во всей Москве ни у кого рука не поднималась.

Живи и радуйся. А Леше взгрустнулось и он отправился к дядюшке Ху.

За этот год Ху постарел, ссохся. Готовился к гробу.

— Зря я тебе сказал про глаза тигра, — опустил голову дядюшка Ху.

— Почему же! Я поймал волну…

— Какую волну?! Иди и попытайся открыть в себе глаза… зайца.

Мымра

1.

Скрипач Петя Пастушков, молоденький паренек, только что закончивший консерваторию и чудом попавший во второй состав симфонического оркестра Большого театра, снял квартиру на Страстном бульваре.

От работы минут пять. Очень удобно! Недорого!

В январе Петя шел мимо деревьев с алмазными от изморози стволами, мимо ворон в пепельных манишках, мимо молоденьких, очаровательных девушек, с клубничными от стужи носиками.

Приходил домой, а там хозяйка.

Грузная, мосластая женщина, за пятьдесят. До синевы вычерненные волосы. Пористые щеки. Глаза вытаращенные.

Но ведь и она нравилась Петру.

— Анфиса! — при знакомстве хозяйка первой протянула мужскую руку.

— А отчество? — слегка смутился парень

— Я еще молодая.

Ладонь оказалась холодной и мокрой. Плевать… Все равно, Анфиса ему по душе. Мирно доживающая свой век полуженщина, полустаруха.

2.

О, небеса!

Как здорово было возвращаться из прославленного Большого с авоськой набитой молоком, сосисками и творогом.

Двадцать три года. Вся жизнь впереди.

А он — в козырном месте, в лучшем оркестре России.

А какие грандиозные перспективы!

Феерический взлет карьеры. Любовь семнадцатилетней крошки. И музыка! Вдохновенная музыка Чайковского, Бетховена, Брамса.

Одно огорчало… Хозяйка сдала ему одну комнату из двух. Сама обитала в особняке за городом. Обещала наведываться только за деньгами. На самом же деле, жила почти сплошь.

В ванной пол весь усеян черными кляксами вонючей краски для волос. К ночи на бельевой веревке появлялся чудовищного размера бюстгальтер и похожие на парашют трусы.

Петя решил терпеть.

По вечерам он играл на скрипке. Чем грустнее выходила мелодия, тем теплее на сердце.

Однажды на пороге явилась Анфиса. Влажные, черные от краски волосы она вычесывала гребнем в виде крокодила с выломанными зубьями.

— Петечка! Солнышко! — запахивая на груди желтый махровый халат, произнесла она. — А ты не можешь пиликать что-нибудь веселее?

— Это Шопен.

— Неважно! Постарайся, мой мальчик.

Анфиса со стуком закрыла дверь. На полу остались кляксы от волосяной краски. В комнате запахло болотной гнилью. Так пахнут гнилушки в гибельных топях.

3.

Потом Анфиса на несколько месяцев сгинула.

Петя возликовал и привел себе девушку, Лизаньку, гримершу Большого, вчерашнюю школьницу.

— И как ты здесь живешь? — Лиза острым язычком облизнула губы. Она лакомилась малиновым зефиром.

— Супер, да?

— Могилой тянет.

А после были страстные, горячие поцелуи. Сладкие объятия и лобзания.

Ах, как нежна и ароматна Лизонькина кожа… Как мускулист животик… С какой звериной гибкостью прижимается она к нему всем маленьким тельцем…

В пафосный момент крещендо ласк, с тюремным скрежетом крякнул замок, и в проеме двери выросла, закутанная в черный шерстяной платок, Анфиса.

Она схватила Лизу за ухо и выкинула с кровати.

— Вон, шалашовка! — пролаяла Анфиса.

Девушка, не попадая дрожащими ногами, надела трусики.

— Водить сожительниц запрещаю! — с рычанием произнесла Анфиса.

— Мы поженимся… — обронил Петя.

Хозяйка, долбанув тяжелой дверью, ушла.

— Мымра! — смятенно прошептала Лиза.

4.

Искать! Срочно искать другую квартиру.

Жить с ветхой идиоткой он не намерен.

Петя срывал дрожащими пальцами сороконожки уличных объявлений. Отправлял газетные купоны.

Все напрасно… Жилье предлагалось по немыслимым ценам.

С Лизанькой все расстроилось. Она с горя сошлась с контрабасистом и вплотную собиралась замуж.

На Петю глядела со смущением и боязнью.

После месячного отсутствия нарисовалась хозяйка.

Деловито пересчитала протянутые Петей деньги. По-звериному фыркая, принимала ванну.

К полуночи на бельевой веревке появились лифчик и богатырские трусы.

В комнате Анфисы застрекотал телевизор.

Петя же представил на миг, как скрипичным смычком протыкает ей горло.

А утром они пили чай с маковыми сушками. Анфиса угощала лично закатанным черничным вареньем.

Она извинилась за инцидент с Лизой. Сдали нервы. Климакс, все-таки. Тяжелое детство. Она сирота. Почти.

Петя расчувствовался до слез. Почти.

5.

Ночью дверь в его комнату, по-старчески хрипнув, открылась.

Петя вскочил, клацнул ночником, и увидел на пороге обнаженную Лизу.

Острые ее соски смотрели по сторонам. Золотистый пушок под мускулистым животиком. Высокие, точеные ноги. Льняные, в пестрядь, волосы рассыпаны по нежным плечам.

— Люби меня, мальчик! — Лиза прижалась животом с Петиной щеке.

Прикосновение оказалось ледяным.

Петр содрогнулся, невольно гостью боднув.

В мановение ока Лиза превратилась в Анфису.

Жирные обвислые груди. Венозно-вздутые ноги. Волосы висят черной крашеной паклей.

— Вы?

— Люби меня, Петр! Я еще молода!

И тогда, ополоумев, Петр схватил, лежавшую в изголовье кровати скрипку, и нанес визитерше разящий удар.

Анфиса взвыла, оскалилась щербатым ртом, вдруг превратилась в древнюю бабку, с кривыми грибковыми ногтями.

— Люби! — прошамкала могильная бабушка.

Петр сплеча еще разок огрел ее скрипкой.

Старуха обернулась скелетом.

— Люби! — желтые зубы защелкали в прорези черепа.

Петя остатками скрипки размозжил череп. Скелет, брякнув оземь, превратился в ворону.

Задев жестким крылом музыканта, птица вышмыгнула в открытую форточку, к Полярной звезде.

Себя не помня, в одних трусах, Петр выскочил на улицу, по целомудренно чистому снежку погнался за вороной, изрыгая солдатские проклятия, размахивая тем, что ее совсем недавно было скрипкой.

6.

Прошло три года.

С Анфисиной квартиры он, понятно, съехал.

Руководство Большого выбило ему уютную коммуналку, на Покровке.

Лиза сразу бросила своего контрабасиста и опять сошлась с Петром. Женились. Сказывают, она уже от него беременна.

Все хорошо. Есть жилье, скромный достаток, молодая жена. Одно настораживало, по утрам на подоконник повадилась прилетать седая ворона. Как ее не гони, с первыми лучами солнца, она тут как тут. Долбит тяжелым клювом в стекло, призывно смотрит.

Молодожены, хохмы ради, величают ее мымрой.

Водочные небеса

1.

У Андрюши Плотникова, водителя московского троллейбуса, был заповедный час, когда никто не мог вторгнуться в его пространство.

19.00!

Андрей доставал из холодильника «Саратов» замороженную водочку, садился у распахнутого окна и отправлялся в страну Грез.

А там, в том дивном краю, он был королём.

Прочь запущенная коммуналка! Вздыбившиеся плинтуса, расколотый унитаз и пыльные санки над входной дверью!

В чудной стороне всё из хрусталя, из бирюзового пластика. Там бьют родниковые фонтаны, и голуби купаются в чистейшей лазури неба.

В московской конуре старик Семеныч зыркает своими кровяными глазками, крадет с плиты борщ и подглядывает в замочную скважину.

На материке же Грез — веселые, добрые, отважные люди.

Водочку Андрей пил из рюмочки с напёрсток. Куда торопиться? Закусывал наидешевейшей «Докторской». Но и эта дрянная колбаса в сей час представлялась нектаром мира.

Бутылки хватало на целый вечер.

А утром, спустившись с волшебных водочных небес, Андрюша просыпался, как стеклышко, с поющим сердцем.

2.

В широкое окно водительской кабины ломилась солнечная столица.

Из черного зеркального стекла громады банков. Лакированные лимузины. Дама в мини-юбочке, в футболке без лифчика, соски разрывают ткань. Беги, торопись жить, милая!

Андрюша набирался впечатлений. Вечером они пригодятся.

Дома, в заветный час, не замечая гнусную мордуленцию Семеныча, входил в свой уголок, благоговейно открывал холодильник. И к бутылочке.

Однажды налетел на паленый товар.

Водка «Столетняя» отдавала не то сивухой, не то керосином. Поверху рюмки шли радужные разводы.

Ничего, он скоро будет парить на жемчужном облаке. Плевать на жуткую радугу и амбре.

Опрокинул рюмашку и чуть не сблевал.

Нет, он всё-таки выпьет. Желудок у него луженый. В армии, за Полярным кругом, обмывочный спирт для баллистических ракет принимал.

Махнул сразу грамм сто пятьдесят.

Выглянул в окно, а там бомжиха роется на помойке. Собака с вываленным в грязи боком на трех ногах.

В дверь осторожненько постучали.

— Кто?

— Это Семеныч. Андрюх, штопор есть? Отраву открыть.

Сунул старикану штопор, набросил кацавейку и вымахнул на улицу.

Дышать! Вбирать всеми фибрами свежий воздух!

3.

Москва ему не понравилась.

По вечернему пустые и мрачные здания офисов. Обгаженное птичьим пометом изваяние Пушкина. Ревущие, грязные автомобили.

— Молодой человек, угостите! — у подземного перехода на Тверской вцепилась ему в рукав ночная бабочка.

Бедная... Стоит на холодном ветру, хлюпает малиновым носиком.

— Как звать-то?

— Настька.

— Водку будешь?

— Спрашиваешь! Пью все, что горит!

«Куплю свежей водяры! — решил Андрей. — И, если подфартит, с этой курочкой окажусь на жемчужном облаке».

Дома открыл банку отменной тушенки. Соленые огурчики, квашеная капуста.

Махнули по рюмке.

— Ну? — улыбнулся Андрей. — Согрелась?

— Ага… Я на уличном промысле лишь пару недель.

— А до того?

Деваха с наслаждением накатила еще рюмаху. Разрумянилась, рыжий локон оттенял голубизну глаз.

— Ведьмой была.

— Шутишь?

Настя сняла с шеи амулет в виде оскаленного черепа.

— Меня тамбовская бабка Прасковья всему обучила.

— И что, не пошло? — Андрей вертел в загрубелых руках череп.

— Заколдобило.

— То есть?

— Получалось все наоборот.

— Ты мне поколдуй, — Андрюха полез в морозильник за второй бутылкой. Рукавом стер изморозь.

— Если выйдет наоборот? — засмеялась Настя.

— Рискну! Вообще-то я парень фартовый.

4.

И Настя наворожила.

Пропала занюханная конура. Промелькнул прочь нищебродский Семеныч. Стал неактуальным бизнес троллейбусного водилы.

Андрюха обернулся хозяином банка на Петровке, здания из алюминия и черного пластика. Сюда он добирался из апартаментов на Рублевке в бентли с охраной.

Денег куры не клюют. Баб, что у собаки блох. Уважение, почет, нешуточная слава…

Живи, не хочу!

И Андрюхе жить не хотелось.

Тоскливо сознавал — всё это колдовство, фикция, мираж. Всё это может развеяться в единый миг.

Не воскресает теперь душа и на водочных небесах.

Ну, принесет лакей в красных чулках и белоснежных перчатках его водочку. Ну, махнет он рюмашку. Ан не преобразиться…

Отыскать Настьку! Пусть все вернет.

В Москве ее не оказалось. И сто тысяч курьеров понеслись по бескрайним просторам России. Без результата…

5.

Анастасия нашла его сама.

Явилась жалкая, в драном китайском пуховике, с лиловым фингалом под глазом.

С порога кинулась Андрею на шею, истово заголосила, как дремучая деревенская баба.

— Выручай, Андрюшенька! Пропадаю!

Андрей не выказал особой радости.

Он распорядился отмыть гулену в ароматных шампунях. Профилактически пролечить от заразных болезней.

Со своей просьбой пока не спешил.

Настюха оклемалась изумительно быстро. Порозовела, подернулась жирком.

«Пора!» — решил Андрей.

— Преврати меня в прежнего. По-понимаешь? — заикнулся он от волнения.

— Ни за что! Что я дура, от своего счастья отказываться?

— Умоляю…

— А потом на грязную панель? Фигушки!

6.

Вот уже год, как Настя живет блестящей куртизанкой при Андрее Плотникове.

От избытка сил и радости она запела. Выступала на благотворительных вечерах. Ее голос одобрила сама Надежда Бабкина. Алла же Пугачева, слушая ее выступление, плакала в три ручья.

— Ну, все, — однажды сказала она, — со своим искусством я теперь не пропаду. А ты, так и быть, возвращайся в свою коммуналку.

Настя выдернула из чуба рыжий волос, разорвала на мелкие части, сдула с ладони прямо Андрюхе в лицо.

Плотников нашел себя у скособоченного окна коммуналки, с бутылкой «Столичной» в руках.

Кукушка в часах прохрипела семь раз.

Заповедный час!

19.00.

Андрюша махнул рюмочку и воспарил на водочные небеса.

Он был богат, знаменит, всесилен.

В дверь заколошматили.

— Это я, Семеныч! Вруби радиоточку. Там новая певичка поет. Анастасия. Ее, блин, благословила сама Пугачева.

Андрей включил приемник.

Знакомый до боли голос пел о несбыточном счастье.

— Открой, Андрюх! — опять забарабанил в дверь Семеныч. — Настьку, хорошо слушать вместе, плечо к плечу. Понятно, под водочку.

Поводок дьявола

1.

В тот день сатане было грустно.

Свысока поглядывал на жалких, копошащихся людишек. Кривился и сплёвывал от презрения. Возмущенно почесывал рога.

Ну, разве так можно?

Ни выдумки, ни размаха, ни куража…

Пособить болезным?

Сатана накинул невидимый поводок с ошейником на выю Ивана Ивановича Кобылко, потащил к лотерейному киоску.

В выходные Иван Иванович выиграл миллион.

Ох, что тут началось?! Смех, нечленораздельные вопли, райские слезы.

Потом грянуло самое сокровенное. Дележка!

Супруга, дама с нависшими густыми бровями и могучим бюстом, Марья Васильевна, сгребла себе львиную долю.

Иваныч возмутился.

Подоспели отпрыски. Сынок, мастер кикбоксинга, черный пояс, для острастки звезданул папу по плеши.

Дочурка, дзюдоистка и экстремалка, вывернула маме запястье.

Сатана весело тер лапы.

Так, деточки мои драгоценные, так!

И грянул не бой, побоище…

Мама фехтовала сковородкой. Папа рубил с плеча лыжной палкой. Чада филигранно орудовали мускулистыми конечностями.

После битвы, с размозженным носом, вывихнутым плечом, родоначальник семейства, добропорядочный Иван Иванович, пополз в церковь святого Лазаря, замаливать грехи.

Сатана матюгнулся. Вот она ложка дёгтя!

Кобылко ставил свечки, клал земные поклоны, подскуливал певчим, лобызал батюшке пухлую руку.

Ну, не подлец ли?!

Сатана скинул с натруженной шеи Ивана Ивановича невидимый поводок.

Пусть погужует на воле. Наберется сил. Жирком подернется. Вернуться к нему никогда не поздно.

2.

Следующим клиентом сатаны стал философ и культуролог, Матвей Пингвинов, автор многотомного труда «Новый русский порядок».

Скрючился за столом книжный червь, строчит без остановки, творит, мать его так, свое бессмертие.

Сатана, как ковбой лассо, накинул поводок на цыплячью шею.

Мотя повертел высоколобой башкой, встал из-за стола, глянул в окно. Затем свернул на кухню и вылил на головы прохожих, прущих по Ленинскому проспекту, до краев полное поганое ведро.

Пингвинов удовлетворенно вздохнул и прошествовал на лестничную площадку. Плоскогубцами перещелкнул цепь и спёр у соседей многоскоростной велосипед «Слава».

На этих вопиющих подвигах Матюша не успокоился. Он высосал из горла бутылку «Московской», вывалился на улицу в клетчатых трусах, распевая вирши:

По реке плывёт топор

Из села Кукуева.

Ну и пусть себе плывет,

Железяка ху…ва.

Прохожие смущенно закрывали глаза и затыкали уши.

Сатана облизнул раздвоенным языком пересохшие губы:

— Так, Матвеюшка, так!

Отяжелевший от хмеля философ завалился в кусты сирени у дверей Гуманитарного института, захрапел молодецким храпом.

3.

Учудить покруче?

Сатана накинул поводок на выю мэра.

О, этот градоначальник был кадр, что надо!

Под ним все и всё… Политики, полиция, артисты и бандиты…

Почет и уважение граждан.

Его брыластое скалящее лицо всюду на придорожных билбордах.

Федор Федорович!

Мэр, ощутив поводок, дернул черепком, испуганно скосил глаза на телефон.

— Яша, — с придыханием спросил он первого вице-мэра, — а как наши подданные живут?

— Не понял, Федорович? — рыгнул коньяком в трубку Яша.

— Ну, рядовые челы? Те, кто меня избирал?

— Хреново! Как в анекдоте, не живут… Мучаются!

Мэр похолодевшей рукой положил трубку.

А утром он перевел львиную долю своих средств на нужды пенсионеров, призрение детей-сирот и реконструкцию старообрядческих храмов.

Город замер.

В прессе раздались настороженные предположения о душевном здоровье градоначальника.

А когда мэр продал своего лучшего жеребца Сивого за три миллиона баксов, деньги же дал на отливку колоколов для женского монастыря «Нечаянная радость», тут уже многие при упоминании отца города демонстративно вертели у виска пальцем.

Ранним воскресным утром мэр ошарашил горожан свежим решением.

Под алыми парусами он отправляется в кругосветное плавание.

Причем соло!

Зачем?

Дабы приковать взгляды мировой общественности к плачевной участи русаков.

Старт будущего морского волка должен состояться на Московском речном вокзале.

Провожать отчаянного градоначальника вышли почти все обыватели. Старушки на мэра крестились, женщины причитали и обливались горькими слезами, мужчины обескуражено чесали затылки.

— Надоел! — цвикнул через расщелину прокуренных зубов сатана. — Герой нашелся!

— Я пошутил, — вдруг произнес в микрофон мэр. — Собрал я вас с одной целью. С сего часа все налоги в Москве возрастают втрое.

Обыватели стиснули зубы, потупились, привычно разошлись.

4.

С кем еще поиграть? От скуки скулы сводит.

Сатана сдернул со всех человеческих шей поводки, свил крепкую бечеву, да и повесился на ней, дергая над облаками козлиными ногами.

Шутка!

Дьявол жив и здоров. Силы весенним половодьем бурлят в нем. И, быть может, свое очередное лассо он накинет именно на тебя.

Так что, не расслабляться!

Кармическая лужа

1.

Она вольготно раскинулась у подъезда отчего дома. Родовая лужа! Ни пройти, ни проехать. Только бочком, краешком.

Неудобно? Ах, если б только это!

Артемий Белолобов, художник модного глянцевого журнала, свалился в нее в свой день рождения. В 33 года!

Наступил на расчавканную весеннюю кашу, поскользнулся, плашмя съехал в мерзкий водоем. Вскочил на четвереньки, по лицу стекает черная жижа, в волосы впутались талые кусочки льда.

А кожаная сумка?! С заказом козырных клиентов! Она, черпнув боком, ушла в грязевую жуть.

Артемий решил с лужей бороться. Пошел в ЖЭК.

— Все же обходят? — изумился начальник.

— Я заплачу.

— Сколько?

Утром приехал грузовик с подсыпкой, прикатил новенький, с оранжевыми боками, асфальтоукладчик.

На месте подлой гадины искристым ковром распластался асфальт.

2.

И пару месяцев было тихо.

Артемий с гордо поднятой головой пересекал место захоронения прежнего супостата.

А клиенты нарисовались козырней прежних. Не тузы, джокеры!

И, главное, познакомился с Лилей. С синеокой красавицей с косой до попы.

Танцовщица, студентка МГУ, сексапилка, спортсменка, умница…

Что тут началось?!

Прогулки при томной луне. Жгучие поцелуи и лобзания. Финансовые планы на неотвратимо блаженное будущее.

— Я сегодня к тебе приду с подругой, — хлопая бархатными ресницами, сказала Лиля. — У тебя не квартира, а Третьяковка. Хочу показать.

— Что за подруга?

— Лола. В этом году оканчивает Энергетический институт.

В тот день с утра хлестал октябрьский дождь. Подходя к родному подъезду, Артемий обомлел.

Мерзкая лужа разлилась на прежнем месте. Она стала просторней, наверное, глубже.

Чертыхаясь, Артемий на цыпочках пошел по самому краю.

Тут из подъезда вымахнул белый шпиц, кинулся к Артемию, бешено залаял.

Художник махнул на него ногой. Потерял равновесие. И по грязи, как на санках с горки, съехал в заветную лужу.

Она оказалась и, правда, глубже.

Из рукавов вытекала грязевая жижа. Зубы отщелкивали танец с саблями.

Опрометью к родной двери. Не надо дрожать, рука! Иначе не попасть ключом.

Вошел и… Лучше б он где-нибудь задержался.

Лиля и Лола на персидском ковре в гостиной занимались лесбийской любовью.

Золотая голова Лили меж мускулистых ног Лолы.

Лиля увидела Артемия, пригласила:

— Присоединяйся, милый!

3.

Лужа! Все дело в ней!

Она предвестница всех его напастей.

Уничтожить, стереть с лица земли, гадину!

Написал письмо в «желтую» газету. И — удачно! Дело было как раз перед судьбоносными выборами.

Такого чудовищного количества техники Артемий еще не видел. Самосвалы, катки, начальственные «Бентли».

Лужу законопатили в 20 минут.

Представитель администрации города взял у Артемия личную подпись. Мол, работа выполнена и я доволен.

Подписался. И полгода жил, как у мэра за пазухой.

Дорожка к подъезду стала с возвышением, по краям — откаты. Никакая, самая цепкая лужа, здесь не удержится.

И ведь дела у Артемия пошли на «ять».

Одна из его работ «Москва — порт пяти морей» выиграла гран-при вернисажа художников-урбанистов в Чикаго.

Артемия позвали главным художником в самый именитый журнал столицы. Появились шальные деньги. Как из-под земли выросли друзья и длинноногие и вагинальноозабоченные девы.

4.

Однажды на юбилейном банкете шефа Артемий слегка перебрал. Уж больно ему по вкусу пришлись виски «Белая лошадь» под ароматную сигару из самой Гаваны.

Домой его довезли на навороченном мерсе.

Напевая шлягер, Артемий двинул к подъезду.

Вдруг Артемия ослепили фары и ментовская мигалка.

— Стоять! Руки за голову! — заорал матюгальник.

— Охренели?! — крикнул в ответ художник, качнулся на хмельных ногах, и съехал в гигантский водоем лужи.

И откуда взялась эта стервь?!

В участок его доставили грязного, с перекошенными от ужаса глазами.

— Артемий Белолобов? — спросил майор.

— Что с того?

— Вы обвиняетесь в зверском убийстве прежней сожительницы, Лилии Арбузовой.

Его отвели в «обезьянник».

Страшно, противно, воняет мочой, но терпимо…

Что он здесь не смог, так это столоваться. Бурда, называемая кашей, вызывала рвоту.

Пару недель крепился. Потом с хищным чавканьем набросился на помои.

Ржаво крякнул замок камеры.

— Артемий Белолобов, на выход.

Начальник тюрьмы вскочил из-за стола, пожал Артемию руку.

— Покорно прошу извинить, — покраснел толстяк в венчике седых волос. — Вопиющая ошибка следствия! Лилию убила Лола.

Выходя из обшарпанных ворот тюряги, тяжелых и безнадежных, как врата ада, Артемий жалел об одном. Зачем он сегодня съел целую миску вонючей баланды?

5.

За время его отсидки снег растаял, асфальт сиял весенней чистотой. Лужи не было. Но Артемий бочком обошел проклятое место.

Бежать!

Вон из этого дома!

Принял ванну, выпил сто грамм коньяка, закурил гавану. Залез в интернет, в поисках новой хазы.

Место для переезда нашлось удивительно быстро. Чистые Пруды. Огромные липы. Окна во двор.

Наконец-то, избавился от ярма лужи…

Послал свои работы на престижную выставку в Лондон. Завел сиамскую, голубоглазую кошку, Софочку. Сдружился с сексапильной моделькой из агентства «Red Star», Ритой.

По утрам на липах с молодецкой удалью орали воробьи. Вечером изысканные коленца загибали соловьи. Ночами они с Ритой постанывали от неутолимой неги любви.

Не квартира, рай!

В один замечательный день ему в офис позвонили из Лондона. Гран-при выставки, скорее всего, за ним.

Домой возвращался с замирающим от счастья сердцем.

Накрапывал мелкий дождь.

Он не сразу узнал свой подъезд. Еще бы! Всю площадь перед ним заливала океанская лужа.

Артемий плюнул, закатал штанины, снял туфли за 300 евриков, решительно двинул к двери.

Бессмертный

1.

Тысячи пациентов прошли через его руки. Подтяжки, коррекция разреза глаз, горбинки носа, увеличение фаллоса…

Люди не хотят быть старыми, не желают без следа сгинуть.

Может, и ему самому подтянуть лицо, вживить золотые нити, убрать с брюха жирок? Помолодеть лет на пять?

Нет, надо как-то иначе… Поймать Бога за бороду!

Летом Иван поехал отдыхать в родную деревню Белкино. Вспомнил о местной знаменитости, ведунье Прохоровне. Она снимала сглаз и родовые проклятья, заговаривала болезни и дурные привычки.

— Пособи, Прохоровна, — нахмурился Иван.

— Чего надо-то?

— Хочу стать бессмертным.

— Дорого возьму, — не отреагировала на шутку Прохоровна и глянула на Ваню исподлобья, по-волчьи.

— Деньги не проблема! — продолжал шутить Иван.

— Есть у меня один цветочек. Золотая Борода называется. Будешь пить настойку натощак, поутру.

2.

В Москве стал принимать настоечку. Бессмертным, конечно, не станет, но какие-нибудь хвори, чем чёрт не шутит, снимет.

Сначала, вроде бы, ничего с ним не происходило.

Когда же в одно пригожее утро, бреясь, заметил, что седеющие волосы приобрели прежний цвет вороного крыла, слегка озадачился.

Что же, бабка, выходит, продала эликсир жизни?!

Он грамотный человек, с высшим медицинским образованием, знает — сие невозможно.

На третий месяц Ивана бешено потянуло на женщин.

Кинулся к интернетным объявам.

Первой в списке побед пластического хирурга оказалась 21-летняя фифочка, Лиза, менеджер бутика и заодно моделька. Ходила она в летней маечке, обтягивающей крепкую грудь и сквозной юбочке, отороченной мехом шиншиллы.

Ваня был уверен, начнет ломаться в постели, то не этак, это не так, но Лиза поразила отточенными цирковыми кульбитами Камасутры.

Когда же Елизавета Ефимовна попросила приковать её наручниками к кровати и отходить плетью, Иван выставил девицу на улицу. Не любил извращенок.

3.

Череда юных и пылких дев прошла через Ванино ложе. Была даже парочка негритянок и три китаянки из университета Патрица Лумумбы.

И как-то утром Ваня почувствовал — всё, хватит. Пред глазами до тошноты мелькали женские детородные органы. Если тебя не сотрясает похоть, зрелище не для слабонервных. Жуть!

Хотя Иван продолжал пить Золотую Бороду, организм его отмотал биологические часы лет на 15 назад и застопорился. Пластический хирург ощущал себя исполненным энергии, мажористым 20-летним парнягой.

На своих пациентов, подтягивающих брыла, убирающих горбинку с носа, он теперь глядел чуть не со смехом. Идиоты, хотят вернуть свою молодость. Через несколько лет результаты любой пластики сходят на нет.

Золотая Борода — вот панацея!

Но секретом Ваня ни с кем делился. Нужен ли ему заодно с ним бессмертный мир? Нет!

Вставляйте в свою жирную морду золотые нити, подтягивайте омерзительное брюхо… Это Ванин хлеб, весьма лихие деньжищи. А он сам будет попивать Золотую Бороду, да славить Всевышнего.

4.

Первое нешуточное потрясение произошло, когда Ваню пригласили на похороны сокурсника по мединституту, Петра Мухина.

В гробу лежал лысый старик с серебряной щетиной на шафранных щеках.

— Слава Богу, пожил свое, — оттирала ветхое лицо старушка. — Он мне ровесник. Семьдесят девять годков.

Ваня покачнулся и прислонился к могучему дубу. Вот, значит, сколько ему теперь лет.

— А это кто? — указал на пластического хирурга старик с фиолетовым чирьем на щеке.

— Ученик, наверно… Или внук. может, правнук.

Его однокашников скашивало небесной косой.

Вокруг суетились уже какие-то другие.

Ваня ушел из клиники. Его молодость там бросалась в глаза. Стал практиковать частным образом.

А потом Золотая Борода закончилась. Пустой пакетик. И как это он только не подумал запастись впрок?

Кое-где в кудрях мелькнула седина. Появились одышка и дальнозоркость. Сгорбилась спина.

Смотался в родовую деревню, к старушке Прохоровне. А там не только бабушка померла, но и ее внучка.

5.

Вот уже год, как Ваня работает могильщиком на Ваганьковском кладбище.

Хороня очередного земного клиента, страшно ему завидует. Он, именно он, пластический хирург Иван Перепёлкин должен быть на его месте.

Ан проклятая смерть обходит Ваню.

Хотя и постарел и обрюзг, он — бессмертный! Хоть плач.

Один раз лег в свежеотрытую могилу, чуток завалил себя сырой землей, пролежал пару часов.

Скука!

Вылез, стряхнул земельку и рыболовецких червей, глянул в мобильное зеркало, мама дорогая, седина исчезла, спина распрямилась, взгляд, как у молодого орла.

И зачем он пил эту Золотую Бороду?

Есть способ надежней и проще.

Кнопка храбрости

1.

Позвольте познакомить, Иван Горохов, компьютерный дизайнер. Живет размеренно и одиноко. Отстучав по клавишам компа, залезает под стеганое одеяло и, лязгая зубами, ждет прихода насильника. Кто это будет? Женщина? Мужчина? Неразумное дитя? Ваня читал, как один отморозок натравил на своих жертв нильского крокодила. И эта гадина растерзала всех. Включая грабителя.

Окна в Ваниной квартире были из бронированных стеклопакетов. Тройная входная дверь из танковой стали. Но разве это остановит ублюдков? Тем более, у Вани было что грабить. Профессия дизайнера приносила неплохой доход.

За ними, за живой наличностью (платили черным налом), Иван мужественно выползал из дома. А одежду, пищу, журналы, диски с киношкой ему приносили курьеры. Конечно, могли ухайдакать и курьеры. Ан у Горохова не оставалось выбора.

Ваня дотянул до сорокалетия. Ни жены, ни детей, ни друзей... Только лязганье зубов под одеялом, банковские переводы и электронные письма заказчиков.

2.

В день варенья, понурясь, вышел из дома. Надо снять в банке кругленькую сумму. Отметить. Юбилей, все-таки...

Из банка, отчаянный шаг, лично зашел в продуктовый. Прикупить коньяк. Не хотелось даже десять минут ждать курьера.

Морды продавцов в магазине были кошмарны. Картина Босха! Такие продадут не только товары, а и душу дьяволу. Что ж, стисни зубы, Ванек, и терпи.

В очереди к Ване подошли два полупьяных ханурика. Один, в красном берете, пошатывался на кривеньких ножках. Другой, лиловоносый толстяк, с выколотыми якорями на медвежьих лапах, насвистывал «тореадор, смелее в бой».

— Слышь, корешок, — обратился к Ивану владелец красного берета, — одолжи на пузырь. Трубы горят.

— Да ради бога, — Горохов с готовностью отдал смехотворно малую сумму.

— Наш человек! — фистулой протрубил толстяк. — Третьим будешь?

— Где? — внезапно для себя спросил Иван.

— А здесь! Рядом! — ткнул грязным пальцем в пространство Красный Берет. — Детский сад «Солнышко».

— Там уютные грибочки во дворе, — осклабился толстяк.

— Я только закуску прикуплю и пойдем, — смело глянул на пьянчужек Иван. Если ему и суждено распрощаться с жизнью, то пусть это случится в садике с мажорным названием «Солнышко».

3.

Выпили… Пламенная спиртовая волна выжгла панический страх.

— Ты кто такой! — толстяк пальцем ткнул Ваню в бок.

— Болеешь? — захрустел луковицей Красный Берет.

— Боюсь я всего, — горестно вздохнул Иванко.

— Чего? — широко осклабился жиртрест. Он ловко наполнил коньяком пластмассовые стаканчики, настрогал перочинным ножиком колбасу.

— Я же сказал, всего.

— Ну, вздрогнем, — в предвкушении очередной дозы наслаждения кадык Красного Берета заходил ходуном.

После второй рюмашки Ваня погрустнел и вновь испугался. Эти отморозки его сейчас ограбят и убьют...

— Ну, я пошел, — пробормотал Ваня.

— Это не по-нашему. Третья рюмка — святая! — обиделся Красный Берет.

Выпили. Толстяк смачно отодрал шкурку банана, искоса глянул на Горохова:

— Я тебе помогу.

— Как? — мученически усмехнулся Иван.

— У каждого человека есть кнопка внутри. Кнопка храбрости. Нужно просто научиться на нее нажимать. Ментально!

— Он меня обучил, — наполнил стакашки Красный Берет. — Теперь я сорвиголова и смельчак.

— Помолчи, Митрич, — толстяк опустил лапищу на плечо приятеля и зорко глянул в Ванины глаза. — Эта кнопка находится здесь. Под солнечным сплетением. Вершок в сторону сердца.

Ваня вздрогнул:

— Разыгрываете?

— Дурашка! — взвился Митрич. — Семёна этому в спецназе обучили. Он Афган и Чечню отмахал. Три боевых награды.

— Так вот, — продолжил толстяк, — закрой глаза. Представь, что тебя нет. Ты растворился в бездне космоса. А потом, бац, из точки чуть ниже солнечного сплетения появляется сноп яркого света. Это и есть точка храбрости. Мысленно на нее нажми.

— Ну, поехали, — заволновался Ваня, закрыл глаза и все выполнил по инструкции. А когда разверз очи, хмельной парочки уже не оказалось. К тому же, с собой они прихватили бутылку коньяка и немудреную закуску.

«Только для этого?» — горько ухмыльнулся Иван и вдруг почувствовал, что с ним творится небывалое. Он по-другому смотрит, дышит, поворачивает шею. Появилась какая-то бесовская легкость, уверенность.

Походкой героя двинул к дому.

4.

О, как же отвратительна его берлога!

Из-за толстых и пыльных гардин чуть пробивался свет. Затхлый запах безнадеги и ужаса. Блевотный запах!

Ваня настежь распахнул все окна.

Накатила хмельная волна весеннего воздуха.

Иван нырнул в мировую паутину, вызвал по объявлению уборщицу.

И вечером его квартиру было не узнать. Просветлела, будто раздвинула стены.

Лязгать зубами под одеялом? Нет уж, увольте!

Он обогнет на яхте мыс Горн. Ни больше, ни меньше. А потом спустится ко льдам Антарктиды. Покормит с ладони императорских пингвинов.

Яхта возникла, как из сказки Шахерезады. Еженедельник «Алые паруса» зазывал честной люд совершить кругосветку с минимальным финансовым вливанием.

5.

Он обогнул мыс Горн и теперь, по матросским поверьям, мог в кабаках смело закидывать ноги на стол. Кормил с ладони императорских пингвинов. Спал с упоительными женщинами. Шведки, кубинки, японки и папуаски... Точно сорвался с цепи. Ведь до своих 40 лет он оставался кристальным девственником. Теперь заматерел, грудь колесом, ходил в боцманскую раскоряку. Напоминал океанского краба.

Кнопку храбрости почти не использовал. Приберегал на крайняк. И даже когда в Японском море на них налетел тайфун Эдуард, порвал снасти и парус, не трогал кнопку, сам победил стихию.

— Хочешь, становись кэпом?! — в кейптаунском порту, под чашку рома, спросил его морской волчара, подельник Абрам Козлопупов. — Я буду твоим помощником.

Ваня поцеловал капитана в продубленный на океанских ветрах лоб:

— Спасибо, Абраша!

Вот уже семь лет Иван Горохов ходит по морям-океанам в статусе кэпа. О нём пишут статьи, романы-саги, дети слагают хвалебные песни. Домохозяйки бальзаковского возраста грезят затащить его в своих накрахмаленные постели.

Господа! Спокойно…

Кнопка храбрости решительно есть у всех. Чуть пониже солнечного сплетения. Вершок в сторону сердца.

Нажмите прямо сейчас!

С вас не убудет.

Неупиваемая чаша

1.

Бард Олег Парамонов писал свои тексты исключительно в бухом виде. Нет, водку и прочие ядреные алкогольные напитки он не употреблял. Только пиво! Но в огромном количестве. Кружек пять-шесть, самого крепкого.

Уже в предвкушении вечерней фиесты Олег испытывал острое блаженство. Словно ласковые женские пальчики щекотали ему горло. И вот он садился за стол, наливал до краев кружку чешского хрусталя, блаженно хлебал пенный напиток. В путь! Как Гагарин, поехали! Пиво начинало действовать. И вдруг всё, что еще минуту назад казалось тусклым, тошнотно привычным, расцветало павлиньим хвостом.

Сразу почему-то, по каким-то тайным законам мозга, вспыхивали картинки детства. Он видел себя мальчишкой со сбитыми коленками, без устали гоняющим на велосипеде «Орлёнок».

Ещё кружка! Ещё!

Мир будто сдирал с себя кожу.

Олег до боли осознавал, где добро, где зло. Вихрем налетали картины настоящего — голодные беспризорники в зловонных подвалах, нищие пенсионеры, сладостно грезящие о своей смерти.

Пробивал час «икс» и Олег хватался за блокнот, писал стилистически и эмоционально безупречные тексты. Потом, пощипывая струны гитары, подбирал мелодию.

Практически каждый вечер рождалось по одному шлягеру.

Так продолжалось более десяти лет.

2.

Однажды в хмельном виде Олег Парамонов вышел на улицу прикупить сигарет, и был крепко избит не узнавшими своего кумира отморозками.

С разбитым лицом, в кровавой рубашке Олег кое-как добрел до дома и рухнул в кровать. Утром рассмотрел себя в зеркале. Лиловый фингал под глазом, скошенный нос — ладно. А как быть с огромным пивным животом на тонких ногах?

На книжной полке ему бросилась в глаза Библия. Стал читать и содрогнулся. Он весь, от пяток до макушки, погряз в пороках. Беспорядочные половые связи с поклонницами. Отвратительное в своей стабильности бражничанье. Да мало ли еще чего?

Сильнее всего Олега поразило то, как будут наказаны на том свете пьяницы. Им будут в рот заливать свинец. Негигиенично… Жуть! Нет, свинец он глотать не намерен! Прямо с этого дня ни капли!

Трезвость пошла на пользу. Лицо быстро зажило, нос выпрямился. И, главное, втянулся пивной живот. От приседаний с гантелями дивно окрепли ноги.

Всё хорошо, только песен писать больше не мог. Начисто! Как отшибло!

Когда же он на своих концертах исполнял только старое, то сначала вызвал недоуменный ропот, а потом и глумливый свист.

3.

Олег решил себя обмануть. В пивную кружку чешского хрусталя наливал крепчайший черный чай. Чифирь! По цвету, как пиво. Выпил кружечку, и вдруг действительность, будто в алкогольном угаре, раздвинулась и чудно поменяла формы. Он вновь увидел себя пацаном со сбитыми коленками, обнял давно умерших мать с отцом, сострадал голодным беспризорникам и убогим старикам.

Бросился к блокноту и написал свою, может быть, лучшую песню.

За пару месяцев Олег сочинил альбом и решил с ним выйти к народу.

«Возвращение легенды!» — гласили афиши.

Концерт прошел ничего, не успех, ни провал, публика реагировала вяло.

Ну, не верит публика такому здоровому, физкультурному, с сияющими глазами.

Он заперся в студии, предварительно обзвонив знакомых журналюг с просьбой не беспокоить, мол, у него жестокий запой. На сколько? Эдак на месяц, не меньше.

Сам же Олег пил только чай и писал тексты.

Когда же ему всё-таки кто-то звонил, он нарочно тормознуто говорил: «Извините, бухой в сосиску!»

«Желтая» пресса возликовала. «Парамонов допился до зеленых чертей!»

Олег же затаился, выжидая, когда его ангельский облик будет забыт начисто.

Потом вдруг почувствовал всей кожей — пора! Он объявил о новом концерте.

«Жизнь после смерти!» — крикливо вещали афиши.

Пред самым концертом Олег спохватился. Народ наверняка захочет увидеть следы похмельных мук. Поэтому под глазами намазал синей краской. На носу нарисовал багровые жилки. Вышел на сцену на полусогнутых ногах, по-старчески шаркая ступнями. Когда здороваясь со зрителями, говорил в микрофон, руки его крупно тряслись.

Публика замерла, выпучив глаза от напряженного ожидания.

Олежка запел. Начал он со старых песен, нарочито спотыкаясь, путаясь в словах. А потом, всё набирая силу, стал исполнять свежее. Разогнул колени, расправил плечи.

«Браво!» — кричали со всех сторон.

«Триумфальное возвращение Олега Парамонова» — под такими шапками вышли утром ведущие газеты столицы.

4.

Он обманул народ, однако не обманул себя. Точнее сказать, он стал презирать публику, которую так легко надуть. Для таких и писать-то тошно.

Последний свой альбом он назвал «Старая пивная бочка». Альбом разошелся, как горячие пирожки, но больше писать не мог.

Тогда он полегоньку стал баловать себя пивом. Не помогло! Налёг на водочку. Накропал пару-тройку проходных песен.

Публика его еще любила. Тем более, ему не приходилось её обманывать. Фиолетовые круги под глазами, бардовый рубильник носа — настоящие. Руки дрожали всерьёз.

На Пасху Олег пошел в Храм Христа Спасителя. Долго бродил меж златых икон. Одна крайне заинтересовала. На ней была Богоматерь с чашей, а в чаше младенец.

— Неупиваемая чаша, — пояснил служка с козьим лицом и сквозящей бородой.

— Почему Неупиваемая? — опешил Олег. — Чтобы в доме вино не переводилось?

— Чур тебя! Напротив!

Олег поставил перед иконой красную, пасхальную свечу, помолился что было сил. Вечером он не смог выпить ни рюмки. И завтра тоже.

5.

Вот уже полгода Олег Парамонов живет со старцами при Новоафонском монастыре. Вырыл голыми руками себе землянку, питается исключительно акридами.

Похудел и выглядит молодцом.

Вся прошлая жизнь ему теперь кажется странным маревом, тленом. Да и было ли?

На очередную Пасху ходоки со всей России нанесли много даров. Крашеные яйца, куличи, красное вино.

Олег впервые за долгое время позволил себе выпить и закусить. Кто-то из ходоков узнал в нем когда-то великого Парамонова. Сам уход его в монахи наделал в Москве изрядно шума.

Нашлась гитара. Эдакий рояль в кустах.

Знатный старец Пафнутий кивнул:

— Играй! Бог не против веселия.

Олег заиграл. Да так, как никогда не игрывал. Струны вибрировали от боли и ярости.

Исполнил всю свою классику. Кое-кто из гостей на диктофон записал концерт. В Москве тотчас был издан альбом «Классика старца Олега Парамонова (трезвенника)».

Диск вызвал феноменальный фурор. Все российские жены, имеющие мужей алкоголиков, купили его. После прослушивания альбома спиртное благоверным не лезет в рот. Будто не водку пьешь, а раскаленный свинец.

Браво, Олег!

Побольше бы нам на Руси таких певунов-старцев!

Райские сны

1.

Его выручали сны. Сны золотые! В них он видел себя не сорокалетним дядей, а худеньких мальчиком и, главное, во снах он летал. Парил в небесах без применения какой-нибудь физической силы. Не надо махать ни руками, ни ногами. Только один легкий толчок воли, и он в воздухе, над зелеными купами деревьев родного приморского городка. Видел приятелей мальчишек, удивших на пассажирском причале на донку камбалу и бычков.

Пробуждение, как всегда, было ужасно. Этот погребальный взгляд в зеркало ванной. Неужели это шутовское отражение с отвисшими брылами — он? Кто над ним столь издевательски шутит?

Потом тоскливая поездка по запруженной истеричными автомобилями Москве к себе на службу.

— Здравствуйте, Николай Петрович! — дипломатично улыбалась ему секретарша Лерочка. — Вы, как всегда, отменно выглядите.

Купцов хмуро кивал, проходил к своему столу. Он знал, именно здесь его спасение, единственная после ночных грез отрада. Стоит только взять в руку мышку-карандаш.

«Марк Шагал современной мультипликации» — так окрестила его критика. Публика боготворила. Полнометражные фильмы Купцова шли с аншлагами. Прокатчики снимали перед ним шляпу.

Ему же просто в анимации хотелось продлить наркотическое видение сна.

2.

После очередного фестиваля, где Николая удостоили очередной статуэтки под оркестровый туш, он привел в свою мужскую берлогу девушку Юлю, молодую художницу, она сама на него уж пару месяцев вешалась.

«В моем возрасте секс, увы, еще необходим, — думал Купцов, помогая Юле снимать плащ. — Переспим, я ее сразу выпровожу».

После тягучей, мало радующей половой близости Николай заснул. Проснулся в ледяном поту. Впервые не видел себя парящим над родным городом.

— Милый, — кричала из кухни Юлия, — тебе яичницу с беконом или без?

Николай вдруг испытал зверский голод. Крикнул:

— Не жалей сала!

Что с ним творится? Действительность перестала вызывать отвращение. А ну-ка, взглянем в зеркало! Вполне ничего. Седина лишь сквозит. Даже красит.

Яичницу ел яростно, за ушами трещало.

— Какой ты красивый… Мужественный… — хлопала рыжими ресницами Юленька. — Какие у тебя большие, красивые руки… Руки гения!

— Чайку, плиз, плесни.

Странные дела творятся на свете. Теперь даже пробки на московских дорогах его не угнетали. Еще чего! Вокруг зелень деревьев. Разверстый океан неба. Ласточки стрелами перечеркивают проемы меж улыбчивыми домами.

Неужели из-за секса с Юленькой, который был так себе, на троечку, мир круто изменился?

Если не секс, то что?

3.

Рисовать летающих зверушек ему расхотелось. Все мультяшки теперь у него выходили свинцовыми, упивающиеся своей приземленностью.

— Николай Петрович, — как-то подошел к нему руководитель студии, Андрей Сомов, — решили поработать на антитезе? Ну что ж… Занятно, занятно…

Купцов ужаснулся. Может, он утратил полётное мастерство, как утратил способность видеть райские сны?!

Коля заставил себя рисовать летающих зверушек. Не идет! Всё тухляк…

Дома его с роскошным ужином ожидала Юля. Огненное харчо. Заливное мясо. Королевские креветки с чешским пивом.

— Коленька, — обхватывала Купцова детскими лапками Юленька, — ты словно помолодел, похудел.

— Работы много…

В эту ночь — ни одного сна!

А утром, вместо зарядки, бодрый, жизнеутверждающий секс с Юленькой.

Потом плотный завтрак. С веселым насвистыванием поездка в студию.

Мультяшки у него выходили всё более приземленными, с похотливым оттенком.

— Николай Петрович, — с изумлением глянул на него шеф, — сколько вам лет?

— В следующем месяце стукнет сорок пять.

— Баба ягодка опять… Извините. Задумался. Я просто не могу не позавидовать вашему физическому и душевному здоровью. Наверное, делаете гимнастику, крутите на турнике «солнце»?

— Совет простой. Нужен ураганный секс с младой девицей.

— Есть телефончик?

4.

Впервые на Венецианском фестивале Коле не дали приза.

На банкете к нему с бокалом виски подошел шеф, Андрей Сомов.

— Вижу, расстроен?

— Все путём.

— На тебе лица нет… Зря! Всему свое время. Когда-то ты умел талантливо рисовать. Теперь гениально живешь.

— Я плохо рисую?

— Как все… То есть, как многие. Не расстраивайся. На старом капитале лет двадцать протянешь. А фестиваль? Тьфу!.. Ярмарка тщеславия. — Шеф хмельно качнулся, зашептал в самое ухо: — Спасибо тебе за девчонку, Катеньку. Девочка-огонь. Впервые ощутил себя мужчиной.

Сомов кого-то увидел в толпе, ринулся, расталкивая креативщиков. Николай же Купцов набулькал бокал вискаря, хватил махом.

Именно на этом вечере решил изменить свою жизнь в корне. Выгнать Юленьку, начать видеть райские сны, живописать парящих зверушек.

Юлька изгнана, ан райские сны не вернулись.

С отчаяния Коля даже запил. В пьяном виде свалился в автомобиле с Крымского моста. Очнулся в реанимации… от снов золотых.

Вот он пацаненком ловит на причале бычков и камбалу… Юные, смеющиеся покойные родители возвращаются с дачи, с авоськами винограда. Он у моря легко отталкивается от земли, ныряет в искрящуюся голубизну неба.

Выйдя из Склифа, кинулся рисовать.

Зверушки парили лучше прежнего!

На радостях Коля позвонил Юленьке, попросил приехать.

Барышня смеялась и плакала в трубку. Приехала тут же. В руках торт «Ренессанс» с ароматом мёда. Под мини-юбкой стройные, с золотящимся пушком, ножки.

Какое везение!

Ради всего этого иногда стоит попадать в Склиф, Коля согласен.

Белая лошадь

1.

Александр Преподобный служил конным полицейским.

Через день он на своей белой кобыле Маргарите патрулировал футбольные матчи в Лужниках.

Саше работа нравилась.

Особенно зимой.

Разлапистый снежок косо летит с неба, вдруг брызнет бриллиантами солнца сосулька на карнизе сталинского домины, а то озарит улыбкой неизвестная краля в шубке, с припорошенной морозной пылью воротником.

Досаждали, правда, иногда фаны. Да и то не очень. Кого матюгнешь, кого чуть оттянешь резиновой палкой по спинке, и опять тишь-благодать.

Только вот семейная жизнь Саши не вытанцовывалась.

Снимал он комнату на Сущевском валу у 50-летней (со следами былой красоты) дамы, а та наотрез запретила приводить особ женского пола.

Так бы и так, пока барышень не было, но когда нарисовалась невеста Оля, появился напряг.

Сунулся Саша в апартаменты Оленьки, а там папа водолаз-подводник стал бузить, мол, сначала женись, подлец, а потом лыжи востри.

Пару раз Саша даже подрался с водолазом Иваном Ивановичем.

Не помогло!

Саша и готов был жениться, да Оленька по бабьей привычке оставалась в раздумье, вдруг еще какой более ценный кадр подвернется.

Однажды, когда после патрулирования, Саша вымыл свою белую лошадку Маргариту, покормил ее овсом, от себя добавил ситной, с хрустящей корочкой булочки, раздался телефонный звонок.

Оля сообщила, что папа уезжает на конференцию водолазов в Астрахань. И она готова бы пригласить Сашу к себе. Ан нельзя! Соседи настучат. К нему же придет в гости с удовольствием.

Вроде бы все карты в руки. Увы, с подловатым джокером. А именно с хозяйкой Зинаидой Ивановной.

Бац — второй звоночек.

Зинаида Ивановна сообщает, что сегодня вечером уходит на поминки своей школьной подруги, и вернется поздно, если вообще вернется.

2.

И вот сидят они за столом, при витых свечах, тихо наяривает медитативная музыка, кушают сосиски с хреном.

Саша гладит руку Оленьки.

Оля мягко, с надеждой смотрит на отменно выбритое лицо Саши.

Вдруг — звонок в дверь.

Что такое?

На пороге Зинаида Ивановна.

Шуба из голубой ондатры сверкает злым инеем, глаза ответственного квартиросдатчика только что не мечут язвящие молнии.

— Я, Александр, — с нарастающим гневом, спрашивает, — говорила никого домой не водить?

— Говорили… — потупился Саша.

Зинаида Ивановна скинула на пол заиндевелую шубу, да как щелкнет пальцами.

И тотчас на лице Оленьки вместо обаятельного носика вырос огромный, как баклажан, носище.

— Что вы наделали? — закричал Саша Преподобный. — Оставьте ваши дурацкие шутки!

Ольга закрыла лицо ладонями.

Зинаида Ивановна еще раз щелкнула.

Из 50-летней женщины, со следами былой красоты, превратилась в двадцатилетнюю ослепительную кралю в мини.

— Я лучше этой носатой буратины!

— Ведьма! — пронеслось в голове юного полицейского.

«Без лошади я, как без рук! — подумал Саша. — Были бы здесь моя белогривая Марго, да моя верная резиновая дубинка».

И тотчас, как только он это подумал, на лестничной площадке послышалось конское ржание и обнадеживающий цокот копыт.

С диким грохотом вылетела входная дверь, в ее проеме, вся в инее, предстала Маргарита, чистокровная ростовская кобыла.

Ни секунды не раздумывая, Саша вскочил на Маргариту, наехал лошадиной грудью на инфернальную тетку.

— Верни нос на место! — прорычал Саша.

Струхнувшая ведьма клацнула пальцами.

И на божественном личике Оленьки вновь оказался миленький носик.

Зинаида Ивановна еще раз щелкнула, превратилась в летучую мышь, косо скользнула в форточку.

3.

— Надо слегка прогуляться, — полицейский поцеловал в лоб спасительницу Маргариту.

Они (вместе с кобылой) вышли на улицу.

Город спал.

Золотым желудем горела луна.

Нежный снежок хрустел под ногами.

— Придется искать другую квартиру, — задумчиво обронил Саша.

— Слушай, Сашуль, а нас двоих выдержит Марго? — спросила Оленька.

— Конечно…

Они разом вскочили на белую лошадь и прогарцевали мимо витрин ночных магазинов, спящих газетных киосков, вдоль огромного здания детского полиграфического комбината.

— Ты меня любишь? — спросила Ольга Свищева.

— А то! — воскликнул Александр Конев.

Оленька подумала, что метания ее девичьей души, видимо, подходят к логическому финалу. Надо не валять дурочку, сыграть свадьбу, народить малюток. Зарплата у Саши крохотная. Ничего! Оля слышала, что полицейские берут нехилые взятки.

Золотые номера

1.

Рэпер Арам Тарамянц жаждал оглушительного успеха, а тот, подлец, ну никак не шел в руки. Концерты проходили в чмошных залах. Последний был на полумертвом заводе «Красный пролетарий», на Калужской. Куда уж гаже? Да и слушали единицы. В основном друзья, да подруги его девушки, Люськи.

— Я не талантлив, что ли? — Арам скосился на своего продюсера, Славу Гусева.

— Ты — гений! — заиграл желваками Славик. — Тексты лихие. Речитатив убойный.

— Так в чем же дело? — взъерошивал крашеные в пегий цвет волосы Арам.

Тут у него в руладах зашелся мобила.

— Нет, не буду! — огрызнулся он в трубку.

Ястребиные глаза продюсера вспыхнули:

— Просек! Тебе гадит мобила. Какой у тебя номер?

— А то не знаешь…

— Вот! А тебе нужен золотой?

— Что за хрень?

— Из однородных цифр. Стоит он, правда, дорого. У всей московской элиты — номера золотые.

2.

Ага! Конторка «Перезагрузка». Цепляющий слоган: «Фартовые люди не экономят на общении». Адресок. «Триумфальная»… Может, это рифма судьбы? Оттуда всего шаг до личного триумфа?

Рядом с монументом горлану свернул в неказистый переулок. Какой-то подвал. Ошибочный адрес? Стертые ступени в грязных окурках. Ни таблички. Ни рекламы. Лишь недремное око камеры наблюдения.

Похолодевшей от смутного предчувствия, нажал звонок.

В узкой прихожей наткнулся на покрышку «КамАЗа». Какого черта!

— А! Проходите, проходите! — приветствовал его старичок в безрукавке и бейсбольной кепчонке, надетой задом наперед.

— Мне бы номер… Золотой…

— Точно по адресу! Средствами, надеюсь, располагаете?

— Всё со мной! — Арам широкой ладонью хлопнул по дипломату.

— Вот и отлично… Стоить это будет дорого. Номер на одни пятерки. 555-55-55.

— Заверните! — пошутил рэпер.

Тут же в слепом подвальчике вставил сим-карту. Функционирует! Кивнул старику, вышел на вольный воздух. К Владим Владимычу в каменном пиджаке.

Прикупил в киоске крепкого холодного пива. Сел на лавочку, под цветущей липой. С наслаждением хлебнул. Затянулся «Парламентом». Стал нащелкивать по клавишам мобилы, оповещая знакомых о смене номера.

3.

Первой позвонила пассия, Люська.

— Арамчик, я тут институтским девчонкам дала твои записи послушать. Так они обалдели. Хотят познакомиться.

— Не вопрос.

Барышни прикатили лихой ватагой.

Пересчитав оставшуюся после знаковой покупки наличность, Арам пригласил всех в ресторан «Витязь в тигровой шкуре». Вдоволь покормил куропатками. Напоил баварским пивом. Потом повез к себе на Бабушкинскую, давать концерт.

От его речитатива «Мама, я купил себе мерс с двойным форсажем» девицы застонали. Стали медитативно раскачиваться. Сбрасывали туфельки, расстегивали пуговки блузок, спускали чулочки.

Когда же в него полетели бюстгальтеры и ажурные стринги, ясно осознал, в комнатке его хрущевской квартиры что-то готовится. Только бы не разобиделась Люська.

Да та лишь махнула рыжей челкой, мол, можно, валяй на здоровье.

Такого вулканического секса Арамчик не знал!

Ничком потом лежал на кровати, глядя на вальсирующих у люстры мух.

4.

Так вот какой мощью обладает золотой номер!

Заветные семь пятерочек начисто сносят барышням крышу.

Месяцок-другой Арамчик нежился в океане секса. Потом притомился. Нужно что-то менять. Что? Ах, да! Золотой номер!

Ринулся на Триумфальную, в подвальчик к скособоченному старичку.

А тот лишь пощелкал языком:

— Значит, девочки разонравились?

— Как вас по имени отчеству?

— Махмуд Давыдович.

— Понимаете, Махмуд Давыдович, я все деньги просадил на гулянки. Эстрадного успеха, как не было, так и нет.

— Значит, на прицеле — признание? Есть у меня номерок. Семь двоек. Только дорого. Очень!

— С баблом, увы…

Старикан попил воды из носика медного чайника:

— Отдашь с гонораров.

5.

Первому сообщил о номере продюсеру, Славке Гусеву.

А тот ему:

— Ты и не представляешь себе, какая лафа подвернулась. Дочурка одного миллиардера дала послушать папашке современный рэп. Он от тебя очумел.

— Как фамилия бати? — Арам сглотнул слюну.

— Воронцов. Бывший фээсбешник. Контролирует утечку капиталов из РФ.

— Ого!

— Короче, он дает нам немерено бабок для турне по всему СНГ. Питер, Минск, Бишкек, Донецк, Луганск, Киев…

— Я на низком старте!

Гастроли прошли на ять. Полные залы. Даже стадионы. Аншлаг.

На авансцену вывернула желтая пресса. Арама объявили педиком. Целые полосы бульварной прессы были посвящены его похождениям. «Фотошоп» позволял моделировать шокирующие снимки.

Поклонницы отвернулись.

Даже Люська, эта рыжая бестия с пламенем между ног, выгнала из постели.

В Бишкеке и Донецке на его концерты приходили одни лишь гомики.

— Славик, да что же это такое? — чуть не рыдал Арам.

— Ты точно не того?..

6.

Совсем его доконал прилет в Шереметьево.

Когда подходил к мерсу, из-за пакгауза вывернули два живчика в спортивных куртках. Лица их не обещали ничего хорошего.

Через миг дуло пистолета с глушителем воткнулось Араму в плоский живот:

— Живо всю выручку с гастролей! И, педрило, не рыпайся!

Арам кивнул Славе Гусеву.

Тот отдал набитый дипломат.

Сразу из Шереметьево Арам помчался к старику на Триумфальную, гортанно попросил:

— Нужны только бабки и бабки…

— Есть у меня заветный номерок. Семь семерок.

Со свежей симкой свернул в казино отеля «Пекин». Сначала почти все продул. Чуть не разбил мобилу об пол. Потом удача пошла косяком. К вечеру вернул утраченное. На следующий день выиграл вдесятеро. Прикупил ценные бумаги китайской компьютерной фирмы «Хуё моё». Через полгода стал долларовым миллионером.

Пришел к старичку на Триумфальную. Вернул должок с лихвой.

Дал сольный концерт в Москве.

Полный облом!

Лишь десяток-другой слушателей.

Позвонил после концерта Люське, та сразу послала на три веселых.

И тут будто прорвало желтую прессу.

«Голубой Арам возвращается на тропу войны», «Пидарасы не сдаются», «Хроника богатого гомика» — кричали газеты огромными заголовками.

Арам тормознул мерс на середине Крымского моста, зашвырнул мобилу далеко-далеко.

Неделю пил по-черному.

Потом наваял речитатив «Золотые номера», с радостью отчаяния рассказав все, что с ним приключилось.

Песенка стала хитом.

Турне, лучшие залы, стадионы.

Позвонила Люська. Сказала, мол, была дурой. Поверила газетным «уткам». Предлагала секс с подругами. И с ней, само собой, понятно.

Арам задумался: счастлив он или нет?

Блин, господа-товарищи, нет ответа!

Рождение человека

Рэкетир Гаврилов глянул в окно поезда и был поражен величием ночного пейзажа. Небо переливалось алмазами. Оно вливало в Гаврилова жуткую, неизъяснимую силу. С блаженным ужасом ощутил вечность.

— Господи, как я жил? — возопил Гаврилов. — Какие идеалы мракобесия я исповедовал!

Он вскочил с мягкого дивана купе СВ, выскочил за дверь, волком заметался в проходе.

Ноги его несли по следующим вагонам.

Сначала он увидел простой купейный вагон и с горечью осознал, как плохо живет наш народ. Когда же он увидел плацкартные, а потом общие вагоны — темные и зловонные, с вечно пьяными и зараженными венерическими недугами проводниками — сердце Гаврилова чуть не лопнуло от сострадания к людям.

— И вы всё терпите! Милые! — лихорадочно шептали его губы. — А я ведь ничего не знал, не ведал. Я только грабил и убивал! Убивал и грабил!..

Гаврилов добежал до главы состава, до паровоза. Он влетел в жарко натопленное помещение, увидел сгорбленные и потные спины кочегаров. Пахло угольной крошкой и смазочным материалом. А во главе всей этой гигантской машины, изрыгающей пар и дым, стоял пожилой машинист с мускулистым и чрезвычайно морщинистым лицом. Машиниста шестьдесят лет назад в церквушке «Нечаянная радость» окрестили Кузьмичом.

— Как жить, Кузьмич! — возопил душегуб Гаврилов. — Всю свою поганую жизнь я только грабил и убивал. В жестокости я превзошел Гитлера и Чингисхана. И вот сегодня я увидел звездное небо. Небо в алмазах! Я почувствовал вечность. Ощутил необходимость жить по-другому!

Не отпуская штурвала, Кузьмич свернул козью ножку, пыхнул в лицо Гаврилову душистым дымком.

— Паскудник ты, Гаврилов, слов нет! — собрал воедино тысячи своих мудрых морщинок. — Но исправиться можно.

— Говори? — возопил душегубец.

— Сначала уголек подкинь, там видно будет...

Гаврилов сорвал с себя жемчужную бабочку, остроносые лакированные туфли, английскую тройку, скинул, наконец, опостылевшую кобуру с полуавтоматическим пистолетом. Он надел промасленный треух, бушлат и порванные во многих местах ватные штаны.

Никогда он еще не работал с таким веселым остервенением. Он бросал и бросал антрацит в жадную пасть печи. Кочегары со сгорбленными и потными спинами отошли прочь. Им нечего больше было делать. Гаврилов взял весь труд на себя.

Близился рассвет. Паровоз зверем ревел на стрелках. Луна неслась сквозь облака, как оглашенная. Гаврилов, весь в мыле, держался молодцом. Он травил матерные анекдоты, курил самосад, и швырял и швырял антрацит в жадное чрево печи.

И тогда Кузьмич подошел к Гаврилову, обнял его за мощные плечи и сказал буквально следующее:

— Последней сукой ты был, Гаврилов! Падалью! Грабил и наживался на простых людях! Но вот теперь исправился и стал молодцом. И я теперь могу смело передать тебе свой штурвал. Возьми его в свои когда-то греховные руки и не выпускай до конца жизни.

Гаврилов перенял с трепетом штурвал из дрожащих рук седого как лунь старца и гордо повел огнедышащий поезд навстречу звездам.

Печальные глаза сатирика

Жил-был сатирик с печальными глазами. И ладно бы только с печальными, но и наделенными сокрушительной силой. Посмотрит, скажем, на трамвай, и тот со скрипом и визгом валится на бок. Глянет мимоходом на шар воздухоплавателей, и в шаре тут же обнаруживается огромная дыра, и уже ничто не поможет, ни сброшенный балласт, ни знания храбрецов.

Особенным образом сатирик влиял на полицейских. Зыркнет на служителя порядка, и тот сразу галопом летит в клинику, менять мужской пол на бабий.

Какое же после этого уважение к властям? Нехорошо!

Что делать со своими глазами? Хоть носи повязку.

— Сидел бы ты дома! — говорила ему жена, мешая в кастрюльке нищенский гороховый суп.

— Да ведь и это опасно! — восклицал сатирик. — Телевизор уже перегорел. Штукатурка рушится. В кастрюлях — течь. Люстра раскачивается, того гляди рухнет.

Понурившись, вышел на улицу. И сам себе не рад. Кони падают замертво, ишаки сходят с ума, бентли врезаются в телеграфные столбы.

— Ну, почему я не родился лириком? — горестно восклицал мастер жестокого жанра, сплевывал в урну, которая на его же глазах рассыпалась в прах.

Зашел сатирик в лес и уязвлен был. Природа на него не реагирует. Нисколько! Кукушка, лапа, как куковала, так и кукует. Медведь, молодчина, как рыл берлогу, так и роет. Ежик, сукин сын, как нес свое дикое яблоко, так и несет.

— Вон где мое место! — воскликнул сатирик.

Соорудил шалашик и стал жить-поживать.

А в городе переполох форменный. Трамваи с рельс не сходят. Лошади замертво не падают. Счастливый народ на выборы косяком прет. Мерседесы в столбы не врезаются. Газетам писать нечего, телевидению снимать. Скучища!

В чем дело? Кинулся народ — сатирика нет. Собрали делегацию, шлют к нему в лес, к шалашику.

А сатирик забаррикадировался в шалашике, в окошко непотребно свернутые пальцы вертит:

— Фигушки! Как хотите, так и живите без меня. А я здесь останусь! — И так зло глянул в окошко, что куковавшая поблизости кукушка, пала замертво, а косолапый сверзился в берлогу, сломав ключицу.

— Ах, ты, как здорово здесь! — реагировала толпа. — Ну, тогда и мы рядком.

Соорудила делегация шалашики, стала жить по соседству с сатириком. А скоро и остальной люд из города подтянулся. Детишки, женщины, полицейские в шотландских юбках и т.д.

— В тесноте, да не в обиде! — кричал народ в окошко сатирику.

А сатирик уж дули не крутит. Лишь по ночам из его шалашика доносится протяжный гибельный вой.

Клейкие листочки

Вышел я на Тверскую-Ямскую в девять часов. Стояла весна, распускались клейкие листочки, сквозь сиреневую дымку ласково лучился Кремль.

Около меня притормозил желтый лаковый «Ягуар» последней модели. Из него выглянул молодой человек в красном пальто.

— Папаша, как проехать в клуб «Золотой джокер»?

— Почему бы вам ни съездить в музей Льва Толстого? — парировал я.

Парень выключил двигатель, не спеша вылез.

Я присмотрелся к нему — широкое детское лицо, огромные уши и широкий нос свидетельствовали о добром нраве, мощные мускулистые скулы о жизненной силе.

Парень хлопнул меня по плечу.

— И то, верно, папаша. Закурим?

Парень закурил какую-то черную сигарету, я же — привычный «LM».

— А где музей-то? — спросил парень.

— Да здесь недалеко, — махнул я в сторону.

— Да, вот она жизнь, — мрачно сказал парень и закашлялся дымом.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Киллер я, наемный убийца, — не сразу ответил мой собеседник. И — побледнел.

— Людей убиваешь? — уточнил я.

Парень кивнул головой.

— И не жалко?

— Кого?

— Людей?

— Укокошить здорового бугая — одно удовольствие, а вот квелую старушку — жалко. Иной раз, не поверишь, убиваешь, а у самого слезы ручьем.

— Во как, — я удивился. — Слезы!.. А мать-то у тебя есть?

— Есть... И мать есть, и отец.

— И как они к этому относятся?

— Нормально. Я — богатый.

— Разве в деньгах счастье? — изумился я.

— Конечно, нет. Я очень одинок.

— Не влюблен? — похолодел я.

— Может именно поэтому я и стал убийцей.

Закурили по второй.

— А как ты людей отправляешь в другой мир? — приподнял я бровь.

— Кого из пистолета. Кого ножом. А самое надежное... — запнулся парень.

— Ну?

— Велосипедная спица. Чик в горло и готово.

— Много жертв?

— Не считаю. Зачем?

— Погодка-то сегодня что надо, — перевел я разговор в другую плоскость. — Клейкие листочки, сиреневая дымка. А запах-то, запах какой?! Весна, брат!

Парень раздул ноздри и жадно втянул воздух.

— Запах нормальный...

— Слушай, как тебя звать? — спросил я.

— Сергей…

— Слушай, Серж! Как отец обращаюсь к тебе. Брось ты, к чертовой матери, убийства. Займись стоящим делом. Стань моряком, наконец. Знаешь шторм, а боцман орет: «Свистать всех наверх!» Ведь хорошо?

— Хорошо.

— Тогда и любовь свою отыщешь. Милую, скромную девушку, с длинной русой косой.

— О такой мечтаю, — смущенно пробурчал парень.

— Ну что, по рукам? — спросил я.

— Попробую.

— Нет, ты уж наверняка.

Серега протянул свою шершавую ладонь.

Я крепко пожал ее.

— А вино пьешь? — спросил я напоследок.

— Пью.

— Брось.

— Ладно.

— И куришь.

— Мы же вместе?

— Ну, с этим можно погодить, — улыбнулся я. — А об остальном договорились?

— Гуд!

— Только помни, Сережа, не дав слова — крепись, а дав — держись.

— Значит музей Льва Толстого там?

— Ага…

— Прощай, отец, — сказал Сергей. — Встретимся, может быть, в море. Как это ты сказал, боцман орет в шторм: «Свистать всех наверх!» Хо!..

Парень ласково сверкнул глазами. Запрыгнул в «Ягуар». Улетел прочь.

Я свернул в переулок, на прощание жадно вобрал ноздрями воздух, настоянный на клейких листочках, и уверенно открыл дверь своего подъезда.

«Скажи-ка, спицей в горло», — подумал я, нажимая грязную кнопку лифта.

Рог быка

В пансионе Лаурка в Мадриде жили три опытных матадора, два ловких пикадора, один превосходный бандерильеро и разорившийся русский банкир Василий Янтарский.

Из трех матадоров один болел и тщательно скрывал это. Другой когда-то привлек к себе внимание публики, но быстро вышел из моды. Третий же был трус.

— Я ничего не боюсь! — гордо заявил бывший миллионер Янтарский самому молодому и самому загорелому официанту в пансионе Пако. Загару Пако завидовали даже его сестры.

— Синьор ошибается, — мягко ответил ему Пако. — Нельзя не бояться быков.

— Я не из робких! — упрямо повторил банкир.

— А давайте попробуем? — предложил официант.

Финансист кивнул.

Тогда Пако достал два длинных кухонных ножа, наточенных как бритва, и привязал их салфетками к ножкам стула.

— Дай мне твой фартук, — попросил Янтарский.

Он стал к Пако лицом и расправил красный фартук, чтобы привлечь внимание воображаемого быка.

— Делайте три полных и одну полуверонику, — сощурился Пако.

— Ладно, — сквозь стиснутые зубы произнес банкир. — Иди, бычок, иди!

Низко пригнув голову, Пако побежал прямо на него, а Янтарский взмахнул фартуком в тот самый миг, когда острие ножа прошло у его живота. И когда оно мелькнуло перед ним, это был для него настоящий рог, черный, гладкий, с белым концом.

На лбу Пако выступил пот.

Матадоры, пикадоры, превосходный бандерильеро заворожено смотрели на ловкого финансиста. Они всерьез подумали о возрождении российской банковской системы, если даже отставной банкир столь отважен.

Только один матадор все мрачнел и мрачнел. На это у него были свои причины. Этот матадор был трус.

— Ю-ю! Ю-ю! — весело кричал Василий Янтарский. — Иди, бычок, иди!

Пако отбросил стул и поклонился русскому гостю.

— Синьор, — почтенно произнес Пако, — вы настоящий матадор и, я уверен, очень нужны России. Не приведи, Мадонна, я заколол бы вас этими проклятыми ножами!

— Верно, Пако! — воскликнули матадоры, пикадоры и один превосходный бандерильеро. — Синьор Янтарский еще покажет себя на поле финансовой брани.

Только один матадор все мрачнел и мрачнел.

Как всем известно, он был трус.

— Сегодня напьюсь в стельку, — кусая жесткие усы, подумал трус. — Этот проклятый русский дерется лучше меня. А ведь он всего-навсего пузатый банкир.

Золотая щука

1.

В столице РФ, подле метро «Динамо», жил паренек Василий Шалимов.

Деньги свои, нажитые честным трудом грузчика АЗЛКа, вложил в банк «Чакра», а он возьми, да и лопни. Квартиру свою продал перекупщикам из «Золотой недвижимости». Обещали меньшую жилплощадь плюс солидную доплату. Ан очутился он не в суперсовременном здании в Южном Бутово, а в тесной древесной хибарке у «Динамо».

Колодец-журавль раскорякой. Дрова пока, слава Богу, есть. Голодный пес Трезорка по двору скачет, на снежинки брешет.

Хозяйство вопиюще скромное.

Можно сказать — голь поднебесная. Почти нищеброд, бомж.

Как-то под Пасху, когда весь честной народ готовится разговляться жареными утями, пошел Васютка к холодильнику «Саратов», да на полпути спохватился.

Холодильник он успел в ломбард заложить, уж проценты давно просрочены.

Вздохнул Вася, взял пустое оцинкованное ведро, да и потёпал к колодцу.

Дай, думает, хоть студеной водицей разговеюсь.

Зачерпнул он водицу, глядит, в оцинкованном ведре бьет хвостом здоровущая щука.

Обрадовался Вася, возликовал, ушицей, думает, и разговеюсь, все чин-чинарем, как все россияне.

А щука ему подмигнула пегим глазом и шепелявит:

— Пусти меня, Вася! Я тебе еще пригожусь. Только скажи — по щучьему велению, по божьему благословению явись то-то и то-то. Враз, зуб даю, явится.

Васютка был доверчивым. История с «Чакрой» наглядно доказывает. Отпустил он щуку и, потирая руки, к себе завернул в хибарку.

Сел за пустой сиротский стол и говорит:

— По щучьему велению, по божьему благословению, явись стол яств.

Вдруг, словно церковным светом озарилась комната, а на столешницу неведомо откуда пали блюда. Тут и жирный гусь в антоновских яблоках, и лукавый поросенок с хреном во рту, и гуляш перченый по-чеченски! Что хошь!

Оттрапезничал Вася, почесал брюхо, да и бултых в постель, переживая внезапное счастье.

«Лишь бы слова щучьи не забыть. Заветные слова!» — прошептал Вася, да и закемарил.

2.

А утречком опять Вася позавтракал мясистыми креветками да лангустами, вышел на улицу, думает, чего здесь мне хочется.

Мимо него, по Ленинградскому шоссе, президентский кортеж черных линкольнов летит. Бронированные стекла горят на солнце пасхальным огнем.

Глянул Вася, видит Президента и дочку его Аленушку, красавицу блондинку.

О, по этой дамочке сохла вся просвещенная Россия.

Папа — Президент, с деньгами, наверно.

Жилплощадь хорошая — в Кремле.

Дача есть.

Да и сама бабеночка — ничего себе, белобрысенькая.

Тут же влюбился Вася в Аленушку со страстью дикой. И говорит, сам не ведая:

— По щучьему велению, по божьему благословению, пусть Аленушка, дочка президентшина, в миг от меня забрюхатеет.

Сказал, да и сразу забыл свои слова.

3.

А спустя девять месяцев в Златоглавой пошел отчаянный звон-перезвон. Дочка Президента РФ неведомо от кого чадо понесла. И не только понесла, ан уже и родить успела.

Мальчишечку!

Гришу!

— От кого? — скрежещет зубами Президент РФ.

— Не знаю, не ведаю, — целомудренно тупит щелочки глаз Аленушка.

— Ладно, — перекатил желваки Президент. — Сам дознаюсь!

Стали носить младенца Гришутку по домам, а дитятко никого не узнает, воротит чело.

Но как внесли его в тесную хибарку, рядом со станцией «Динамо», так Гриша сразу потянул ручке к Васе Шалимову, да как заорет благим матом:

— Тятя! Тятя!

Разгневался Президент РФ, насупил собольи брови, приказал младенца Гришу, его похотливую мамашу Аленушку, ну и само собой, Ваську Шалимова, главного блудодея и охальника, да и заодно лоснящегося от переедания знатных объедков, пса Трезорку, плотненько законопатить в дубовую бочку, да и бросить-швырнуть в Москву-реку.

Сказано — сделано.

Тесновато, конечно, в бочке, душновато, но что поделаешь, на то высшая воля.

Плывут они месяц, два, Вася от перепуга щучьи слова забыл, но тут как-то взглянул на по-волчьи сверкнувшие глаза Трезорки, вспомнил.

Произнес заветные, и сразу их вынесло атлантической соленой волной в Нью-Йорк город, на Брайтон Бич.

4.

Пообвыклись Аленушка с Васей в Нью-Йорке, пообмялись.

На курсы американского языка с английским уклоном походили.

Конституцию туземную изучают.

Грин-карт получить хотят.

Потом от щуки знатный домик вытребовали, младенцу — коляску с рюшками заморскую, Трезорке — будку с паровым отоплением, да харчей лакомых.

Живут добро, не жалуются.

Да тут как-то Аленушке скучно стало.

— Не хочу, — говорит, — быть простой американкой с грин-картой. Желаю стать женой мэра Нью-Йорка-города.

— Развода хочешь? — обалдел Вася.

— Ни в коем случае. Мэром будешь ты, Васенька!

Ладно, попросил Вася у щуки высокое чиновничье место. И вот он уже сидит в белокаменных палатах, из серебра кушает, из бокалов хрустальных с клювастым орлом вина-соки пьет.

Все вроде бы хорошо, ан опять на него, чуть не с кулаками, накидывается Аленушка.

— Не хочу, — говорит, — быть завалящей женой мэра, хочу быть высокопоставленной сенаторшей.

Ладушки.

Попросил Вася у щуки, и вот он уже сидит в американском сенате, сугубо нужные законы принимает, о точках и запятых в оных с депутатами говорунами успешно дебатирует.

Ай, Аленушка никак не угомонится.

— Не хочу, — говорит, — быть задрипанной сенаторшей! Желаю стать не кем-нибудь, а верной супружницей Президента Соединенных Штатов Америки.

Во, аппетит!

Попросил паренек-сенатор и это у щуки, а та хоть и печально глянула на Ваську Шалимова, но все сделала.

Тут подкатили всеамериканские выборы, честные и непредвзятые, с сотней тысяч сторонних наблюдателей и, что вы думаете, Васютку почти единогласно избрали в Президенты США.

А еще говорят, что в Америке русские не котируются.

93% за него проголосовало.

Так то!

По все Земному шару трамтарарам пошел.

Султаны, короли и прочие президенты с падишахами из остатних стран понаехали поздравлять Васю.

Намылил-навострил лыжи в США и Президент РФ, вовсе и не подозревающий кого избрали.

О дочке он то и дело вспоминал, маленько грустил, и тут отправился в вояж на континент Свободы, испытывая какие-то смутные предчувствия.

5.

Приезжает наш Президент. И что видит?

Видит свою дочку Аленушку, слегка постаревшую и обрюзгшую.

Видит Ваську Шалимова, обрюхатившего его дочку, а теперь павлином выступающего в роли Президента США.

Видит, наконец, своего внука, Гришутку.

Бойскаутом Гришутка стал, переживает переходный подростковый возраст, ходит весь в прыщах и гольфах, расцвеченных, как флаг континента Свободы.

Тут же и Трезорка жирным кабанчиком вертится.

Поседел, подлец, знатные брылы отрастил на американском хот-доге.

А Вася, в свою очередь, как увидал Президента РФ, так закручинился сразу, голову долу клонит.

Приметил это проницательный Президент РФ, топнул красным сапожком и говорит:

— Ой, ты гой еси, Васька Шалимушка! Ты не вешай голову долу. Лучше вспомни Родину свою светлую. Да пословицы ее мудрые.

— Какие пословицы? — косится Вася.

— Кто старое помянет — тому глаз вон.

— Ай, и правда, Васенька, — поддержала чужеземца Аленушка. — Все же отец он мне, батя, хотя и поганку завернул мухомористую.

— Ладно, — пробурчал Вася.

Трезорка громко, с похрипыванием от переедания, забрехал-залаял.

Гришутка-бойскаут надул и лопнул жевательный шарик.

Обнялись тогда президенты США и РФ, да и сели за круглый стол переговоров.

Рассказал Вася все о золотой щуке, а Президент РФ на то говорит:

— Ты попроси у этой рыбины объединить наши государства. Благо они через Аляску почти союзны.

Задумался Вася, Трезорке загривок гладит.

А потом говорит:

— Да, ну тебя к лешему, папа! Характер у тебя скверный. Чуть что не так, законопатишь меня в дубовую бочку, да по волнам пенистым пустишь.

Усмехнулся Президент РФ, ничего не ответил. Лишь слегка пнул красным сапожком под брюхо жирного Трезорку.

Так и не объединилась Россия с Америкой.

Жаль, конечно...

Похороны свиньи

1.

Поселилась в Кремле свинья.

И жилось ей там хорошо.

Замечательно!

Скажем, выйдет она из покоев в резные ворота, там, в свое удовольствие, о Царь-колокол жирным боком потрется, для моциона тупым рылом ядра Царь-пушки покатает... А тут уж ее кличет косоглазый мужичок Парамон, ухаживал он за ней.

Кличет не потехи ради, а для брэкфаста.

Тащит целый ушат элитных помоев.

Жрет свинья, басисто похрюкивает, а Парамоша ей дубовой палкой бок чешет, да приговаривает:

— Ешь родимая! Ты ведь не какая-нибудь, приблудная, а кремлевская, знатная свинушка!

Хорошо жила свинья, ан померла.

Отбросила копытца.

Вышло времечко.

Хоронить нужно свинью. Но как? Ведь не простолюдинка она.

Дворцовая!

Надо ее государственному погребению предать.

Кинулся Парамошка к верхнему спикеру Даниилу Полупанову, и бает:

— Дозволь свинью схоронить. Не как-нибудь! По людским-человечьим правилам.

Ох, и разгневался тут Даниил Полупанов, глазами искры мечет, зубами скрежещет.

Схватил он убогого Парамошу за бороду и давай его об коленку дробить.

А Парамон хоть и брызжет слезами, но терпит, и тихохонько так молвит:

— Святой Даниил, да ведь не простая это была свинья. Кремлевская! Отборными помоями вскормленная.

— Что ж ты мне раньше этого не сказал? — обомлел Даниил и отпустил куцую бороденку. — Ты иди тогда, косой, к спикеру нижней палаты, прикажи честь почести соборовать свинью-матушку.

2.

Является старик о светлые очи Самсона Зверева, спикера самой нижней палаты.

Является, и слово молвит, слово ласковое, как голубь сизый:

— Дозволь, батюшка нижний спикер, схоронить мою хрюшку честь почести. Предать ее мать сырой земле на государственных полномочиях.

Ох, и вознегодовал тут Самсон Зверев!

Ухватил Парамошку за его старческое ухо, давай зло вертеть.

А Парамон хоть и брызжет соль-слезами, ан боль терпит, и говорит тихонько:

— Зря ты треплешь, отец нижний спикер, мои старческие ушки. Ведь диковинной была свинья. В Кремлевских покоях харчевалась, «Парламентский вестник» от корки до корки читывала.

Обомлел Самсон Зверев, отпустил старческое ухо, и говорит:

— Гой еси, ты стоеросовая дубинушка, Парамон-Парамошечка! Не за то я твои уши трепал, что свинушку предложил ты по государственным обычаям схоронить, а за то, что о достоинствах свиньи слова не вымолвил.

Повинно склонил главу Парамон-Парамошечка, а Самсон Зверев и басит ясновидцем-оракулом:

— Надо эту чудо-свинью схоронить не то что на кладбище, а замуровать ея мудрый прах в Кремлевской стене, грядущим поколениям для вящего назидания. Ворогам для устрашения лютого.

Поцеловал благолепно Парамон спикерский башмачок крокодиловой кожи и отбыл.

Самсон же Зверев его напутствовал:

— Иди-ка ты теперь к наиглавнейшему охраннику спикеров всех палат — верхних и нижних Игнатию Босому. И вели ему от меня схоронить свинью честь почести.

3.

Пришел Парамон к Игнатию Босому, а тот как увидел убогого старика, так сразу, без толики предупреждения и без всяческого вопрошания, схватил его за старческую шею и давай душить-тузить.

— Подожди меня душить-тузить, — хрипит мудрый старик. — Дозволь слово вымолвить!

Отпустил шею косого Игнатий Босой, все же занятно ему от старичка свежее слово услышати, может быть о том, о сем по душам покалякать.

— А пришел я от Самсона Зверева, — откашлялся старик, смущенно поглаживая свою посиневшую выю. — Он велит мою свинку в Кремлевской стене схоронить.

— Ах, ты, дура, — рассмеялся Игнатий Босой. — Ведь я за то тебя душил, что, думал, ты о человеке просить будешь. А ты — о свинье. Да хорони ее, где хочешь. Хошь гранитную усыпальницу для нее воздвигни! Пусть в алмазах-яхонтах гусем лежит, народ тешит!

4.

Пришел Парамошка в Кремлевские покои, на радостях что-то насвистывает, глядь, а свинья-то жива-живехонька.

Возле чана стоит, остатние помои взахлеб хлебает.

— Как так? — вопрошает старик. — Я тут, значит, о твоих похоронах беспокоюсь, гранитную усыпальницу для тебя вытребовал, бриллианты-яхонты, а ты тут, подлая, жива-живехонька.

— Гой еси, Парамошечка, — отвечает свинья, хрюкая озорно-весело. — Это я проверочку возжелала сделати. Где схоронят меня в мать сырой земле. Ежели в гранитной усыпальнице, то мне и сама смерть не страшна, а люба, как медовые пряники.

Проведав о чуде воскрешения, в Кремлевские покои к свинье пришли верхний спикер Даниил Полупанов с супругой, нижний спикер Самсон Зверев с зятем, пожаловал даже наиглавнейший охранник верхних и нижних спикеров Игнатий Босой с новой своей полюбовницей, чилийкой Розой-Марией.

Верхний спикер Даниил Полупанов принес свинье специальный заморский корм в пестрых брикетах.

Нижний спикер Самсон Зверев дал хавронье из своей табакерки табачок фирмы «Дукат» понюхати.

А наиглавнейший охранник спикеров Игнатий Босой серебряной шашкой именитой хрюшке самолично бок почесал.

Все остались довольны.

Провожая гостей, свинья им на прощание молвила:

— На миру и смерть красна. Кто спорит?! Но жизнь-то лучше!

Возвращение блудного сына

Дроздов панически боялся города и всех его поганых атрибутов. Робел перед лифтом и мусоропроводом. Страшился транспортных средств, сбивали его даже велосипеды. А однажды Дроздов вышел за докторской колбаской в сумерки из дома и ему кто-то наотмашь шарахнул по физиономии.

«Будь ты проклят!» — воскликнул про себя Дроздов, имея в виду, город.

Еще раз Дроздов осмелился выйти на улицу в темное время, и тут же был сбит с ног отчаянно тарахтящим мопедом.

«Ну, его на фиг! — решил Дроздов. — Пока я еще жив, поеду-ка в деревню».

Решил и поехал.

Самый скорый экспресс привез его в деревню.

А приехал Дроздов, пошел к бабке, к Ниловне.

Ниловна как увидела Дроздова, всплеснула руками, и кубарем с печки.

— Ждаствуй, сынку! — прошамкала бабушка. — Залезай на полок, сушить свой бочок.

Залез Дроздов на печку. Пригрелся. Ай, и благодать же дома! Золотые вязанки лука на стене. Полосатый кот дремотно мурлычет на подоконнике. Рукомойник цинком поблескивает. А ходики-то все свое: тик-так, тик-так...

Заснул Дроздов, а проснулся — глядь в окошко. Солнечно и весело кругом. Мужички в китайских куртках на службу идут.

Березонька что-то листочками лепечет.

Спрыгнул Дроздов с печки и видит на столе литровая баночка молока, а рядом записочка Ниловны, корявеньким почерком: «Выкушай, сынок! Парное, небось!»

Выкушал Дроздов целебного молочка и вышел во двор. Навстречу ему Петушок-Золотой Гребешок.

Дроздов поклонился Петушку в пояс:

— Здравствуй, Петушок-батюшка!

— Здравствуй, Дроздов! — кокочет Петушок.

Следом встречается Индюшок.

— Здравствуй, Индюшок-матушка! — кланяется Дроздов.

— Здравствуй, Дроздов! — ответствует Индюшок.

Отправился Дроздов к реке. Идет через высокие, по грудь, лопухи. Лоснятся-серебрятся, все в росе. И такое тут счастье охватило Дроздова, что как подкошенный ударился он в лопухи, зарыдал сладко. Жалко, ох жалко ему стало своей жизни погубленной в проклятом городе.

Плычет-рыдает Дроздов, но вдруг чувствует, кто-то его легонько за плечо трясет. Глядь — а это старуха, Ниловна. Стоит над ним и всеми своими морщинками светится.

— Не кручинься, сынок, — говорит ласково. — Прошло горе-горькое. Явилась радость вешняя! Отбилась овечка от стада, да и вернулась... Утри слезки-то...

Вскочил Дроздов. Смахнул свои ручьистые слезоньки. Солнышко лицо ему высушило. Ветер былинку из волос его вынул.

— Бабушка, — вскричал Дроздов. — Дорогая бабуличка!..

От избытка чувств запнулся Дроздов, онемел от радости. А Ниловна улыбнулась понимающе, ласково, отвесила ему земной поклон:

— Здравствуй, Блудная Овечка! С возвращеньецем!

Похвала старости

Веселым треском суставов он созвал нас. И мы, предчувствуя что-то необыкновенное, выполнили приказ с радостью.

Он стоял на огромном валуне. Казалось, что как и древний валун, который он попирал своими дряхлыми ногами, старик был покрыт мхом.

— Я среди вас самый старый! — сказал он скрипящим, еле слышным от старости голосом. — Милые мои дочери и сыновья...

Старик жутко закашлялся, и нам пришлось подойти к нему поближе.

Мы приблизились к нему почти вплотную.

О, какой запах шел от этого древнего человека. От него веяло скифскими могилами и слегка кизяковым дымком. Лицо же его было еще более замшелым, нежели нам показалось ранее.

— Братья и сестры! — петухом вдруг крикнул старик, и глаза его налились кровью бешенства. Мы слегка отпрянули, не переставая, впрочем, мучительно вслушиваться в каждое его слово.

— Я очень стар! — прошамкал древний мудрец и как подкошенный рухнул на камень. Мышцы ног изменили ему. Голова старика тряслась, по бледным губам бродила вялая улыбка.

— Что ты хотел сказать нам?! — испуганно закричали мы, осторожно ставя старика в вертикальное положение. Не ровен час он умрет, так и не передав нам свою мудрость.

На вялых щеках старика вспыхнул юношеский румянец. Он вскочил, шаловливо взвизгнул и кокетливо притопнул ножкой. На младенческой же, лысой его голове озорно развевалась рыжеватая с проседью прядь, весьма напоминающая чуб.

— Любите старость! — веселым фальцетом крикнул старец. — Лелейте старость! Это лучшие годы! Поверьте мне. И я...

Старец договорить не успел. Голова его конвульсивно дернулась и повисла. Мудрец опустился на четвереньки, а потом кубарем скатился с замшелого валуна.

Осторожно мы подошли к нему.

Однако опасения наши были напрасны — старец был мертв.

И тогда мы зарыдали. Мы осознали, сколь вещим был этот старик. Ведь теперь и мы стали мудры. И мы стали лелеять мысли о своей старости. Мы даже стали проклинать детство и молодость.

Жаль только старец не успел нам сказать — нужно ли бояться смерти. Если бы он успел поведать это! Тогда мы наверняка стали бы самыми счастливыми.

Мы похоронили старца под величественным валуном. А на камне наши лучшие умельцы высекли: «Похвала старости».

И каждый из нас, проходя теперь мимо этого валуна, срывает шапку со своих младенчески лысых голов.

Основной инстинкт

Мэри спала, поэтому самое время сказать, что отец девушки являлся индейцем, а мать креолкой. Взрывная смесь! Бешеная красота!

В бунгало, а именно в нем спала Мэри, опасливо озираясь, вошел русский бизнесмен, находящийся в США по своим интимным делам, можно сказать на отдыхе, Парамон Локтев.

Парамоша явно задумал недоброе. Половицы под ним омерзительно взвизгнули. Нувориш передернул мужественной ягодицей. Еще бы не волноваться, ведь он пришел убить Мэри. Она изменяла ему.

Г-н Локтев прихватил с собой обкиданный еще в Москве бумеранг и, на всякий случай, обоюдоострый стамбульский нож.

Теперь, пока Мэри спит, а Парамоша крадется по визжащим половицам, стоит немного узнать о визитере. В городе Томске он больше известен под прозвищем Парамон Потрошитель Кур. Парамон не может пропустить ни одной курицы, он тут же мечет в нее свой бумеранг. Уральцы чуть не вымерли от голода — Парамоша перебил всех пернатых.

И вот тот самый грозный Парамон вошел. Половицы закатывались в истерике, мышцы ягодиц то напрягались, то сбрасывали напряжение. Бизнесмен был похож на горного барса и на взбешенного бизона. Несмотря на это — Мэри спала. И, представьте себе, видела райские сны.

Вот она с дядюшкой Томом рубит мачете сахарный тростник. Вот разделывает каракатицу, ухахатываясь от сального анекдота дядюшки Тома, который к тому же уже начал лысеть. Вот… Впрочем, довольно.

Парамон остановился. На секунду ему стало жаль столь живописно раскидавшую свое дивное тело Мэри. Ведь он еще любил ее. Но Парамон подавил жалость, взял себя в руки и рукой же замахнулся бумерангом. Кстати, от его бумеранга нашли смерть все кенгуру Зауралья. Лишь несколько животных спаслось, запросив политическое убежище в Канаде. Парамона бы лучше было прозвать — Парамон Потрошитель Кенгуру.

Мэри сладко потянулась. Она созерцала блудливые сны. Любовь сразу с двумя. С громадиной Олдом — негром из Манхеттена, и с мексиканцем Санчесом, маленьким и вертким, в соломенной шляпе, то и дело пускающим в ход свой револьвер 45-го калибра. Мэри совсем расслабилась в дреме и не видела, как Парамон коварно замахнулся своим бумерангом.

А Парамон и в самом деле замахнулся, но тут в комнату выскочил... индейский петух, носящий почему-то русское имя Гриша. Роскошные перламутровые перья. Легкий бег. Чистое дыхание. Лиловый глаз. Пока Парамон замахнулся, а Гриша выскочил в комнату, нужно сказать, что Мэри в минуты досуга кормила петуха с руки чечевицей, смазывала гребешок пернатого оливковым маслом, оберегая от трещин.

Итак — Парамон замахнулся.

Узкие ноздри парня кровожадно раздулись. Используя свой прежний замах, он метнул бумеранг в Григория.

Петушок рухнул, как подкошенный.

И вот тут-то, наконец-таки, проснулась Мэри.

Доброе утречко!

Гуд морнинг!

Здрасьте…

Чуть не проспали самое главное!

Глаза девы были чисты и прекрасны. Голубые и карие одновременно. Мэри мгновенно оценила случившееся, выхватила из-под водоналивного матраца винчестер тридцать девятого калибра и четко разрядила обойму в Парамона.

Незадачливый Парамон рухнул, как мыслящий тростник.

Бац! Шмяк!

Мэри подошла к окну, божественная в своей наготе, погладила изящно сформированные груди, еще не успевшие в полной мере испить мед любви. К девушке подскочил петушок, ласково потерся о ноги с золотистым пушком. Оказывается Гриша ловко имитировал падение.

Ай-да, умница!

Мэри по привычке покормила петушка с руки чечевицей и, дремотно потягиваясь, слегка виляя умопомрачительными бедрами, отправилась пить апельсиновый джус.

Самое время спросить — умер ли Парамон? Да, умер. Он умер, как подобает настоящему герою, наповал сраженный пулей тридцать девятого калибра.

Мэри, конечно, была полностью оправдана американским судом и отправлена женсоветом штата Колорадо на Гавайские острова, отдыхать. Если будете там, то обязательно сойдетесь с ней на короткую ногу и передайте от нас привет.

Как Мэри узнать?

Проще простого!

Подле нее всегда прыгает перламутровый петушок Гриша и тут же переваливается с ноги на ногу уже начинающий лысеть дядюшка Том, с мачете в руке.

Красота порока

Когда Василису Когтеву, главу процветающей фирмы «Афрорусский алмаз», мы спросили, как она потеряла невинность, Василиса покрылась легким румянцем и тут же начинала исповедальный рассказ:

— Случилось это на Африканском острове Благословенный. До острова меня донёс белоснежный лайнер «Россия». Стояла прекрасная августовская погода. Фламинго сбивались в стаи. Крокодилы бревнами возлежали в болотцах. Позванивали мухи цеце. Я шла по тропинке и вдруг услышала глас с небес: «Василиса! Сегодня ты станешь женщиной!»

Я еще не осознала услышанного, как тропинку мне преградили туземцы. Человек двадцать. Все в ядовито-яркой воинственной раскраске. С тамтамами, бубнами и гавайскими гитарами.

Из ватаги вышел смуглый мужчина. На груди его был изображен снежный барс. Щека аборигена была насквозь проткнута бамбуковой палочкой.

— Кто ты? — спросил меня абориген.

— Я — Василиса. Русская красавица. Глава процветающей фирмы «Русский алмаз».

— А я — Ястребиный Коготь, — представился собеседник. — Вождь племени безбашенных людоедов.

— Очень приятно.

— Василиса, — подмигнул вождь, — прошло уже сорок дней как мы съели последнюю на острове женщину. Выбирай, или ты отдашься мне или...

В это миг мне захотелось превратиться в розового фламинго. И… улететь к маме, страдающей стенокардией и диабетом.

— Я согласна! — сами произнесли мои губы.

И тогда выскочил шаман Гремучий Змей, гулко ударил в бубен, увешанный шкурками африканских сусликов.

— Чака-чака! — запел он на своем сокровенном языке. — Чика-чика!

Каннибалы соорудили ложе из листов зайчих ушек, лопухов и можжевельника.

Шаман замолчал.

Ястребиный Коготь выдернул бамбуковую палочку из щеки и с рычанием опрокинул меня.

Солнце и луна метались над нами ровно три дня и три ночи.

— Василиса, — сказал мне Ястребиный Коготь, — ты выдержала беспощадный экзамен. Возвращайся, голубка, на родину.

Вождь опять проткнул свою щеку бамбуковой палочкой. Шаман Гремучий Змей горестно затявкал шакалом, потом минорно ударил в бубен, и все двадцать антропофагов слаженно запели:

— Чака есть! Чика есть!

Что это значило? Я не знаю…

В Москве я попыталась жить обыкновенно. Но вдруг затосковала безумно, дико. Тогда я купила билет на остров Благословенный.

Стояла роскошная сентябрьская жара. Бабье лето! Джунгли оделись в багрец и злато. Фламинго сбивались в стаи. Потявкивали енотовидные собаки. Сонно звенели мухи цеце.

Людоеды вышли на мой запах.

— Василиса, — сказал Ястребиный Коготь, — как хорошо, что ты вернулась. Я не могу без тебя. Мое сердце стало черным от горя. Все богатства своей отчизны я бросаю к твоим чудесным ногам!

В этом месте повествования у Василисы всегда перехватывало горло.

— И вот уже пять лет — я жена Ястребиного Когтя, Александра Когтева, — подводила она черту под своим рассказом. — На равных паях мы владеем с ним процветающей компанией «Афрорусский Алмаз». Я привезла в столицу и сподвижников Когтева. Они получили должности пресс-секретарей и советников фирмы. Шамана Гремучий Змей мы назначили президентом нашей дочерней компании в Санкт-Петербурге. С обязанностями он дивно справляется. Иногда, правда, впадает в ностальгию, выходит на балкон и тихонько стучит в тамтам.

На этих словах госпожа Когтева уходила с бокалом голубого как неба «Аи» к окну. Там, за окном, в огромном лимузине с бронированными стеклами, в костюме от Диора ее ждал супруг, господин Когтев. Он не любил светскую жизнь, предпочитая слушать через стереонаушники африканскую популярную музыку. Бамбуковую палочку из щеки вынул.

— Какой аморальный и чудесный женщин! — зацокал языком престарелый грузинский князь Георгий Блядошвилли. — Что говорить? Красота порока!

Юность - это возмездие

Пришел как-то однажды коммерсант из своей колбасной лавки и видит жену в объятиях обнаженного крестьянина.

На молодых лепных ногах крестьянина сияли золотистые лапти.

Пряно разило лесом, дранками.

— Клава, — заклокотал жиром коммерсант. — Что такое?

— Развязка, живоглот, — озорно воскликнул крестьянин, затем снял со стула свой красный кушак и пошел на коммерсанта, как на медведя.

— С младых ногтей ты наживал грязные миллионы, — землепашец мускулисто стягивал морщинистую шею престарелого негоцианта. — Ты насиловал мулов. Поджигал Рейхстаг. Садился на своем одномоторном «Боинге» на Красную Площадь. Подглядывал в старенькую женскую баню за поселянками. Ты нажил состояние умопомрачительное, грандиозное...

Не дослушав, коммерсант рухнул, смежил очи. Но любовь к жизни поставила его на четвереньки. Он пополз.

И тут из ванны саженым шагом вышел нагой рабочий. Усы его, тщательно промытые хозяйственным мылом, отливали чернотой архангельской ночи. На ногах по-солдатски поскрипывали порыжевшие от степной пыли кирзовые сапоги. Трудящийся ловко выхватил из деревянной кобуры маузер. Прогрохотал выстрел.

Пуля пронзила грязное сердце торгаша.

Когда стрелок ненавидит, он разит без промаха.

Богатей завалился набок, подтянув под себя левую ногу в лаковой туфле из бутика «Надежда».

— Избавилась от Ирода! — на глазах Клавы, жены коммерсанта, засверкали алмазные слезы.

Она поднялась с кровати, озаряя комнату младой грудью. Подошла к распростертому телу и пнула ножкой в рыхлый живот.

Дивный поворот!

Еще совсем недавно жена коммерсанта, она теперь подруга двух чудо-богатырей, триумфальных столпов отечества.

— Что-то жрать захотелось, — широко зевнул рабочий, выказывая плотный ряд прокуренных зубов.

— Так в холодильнике же! — по-доброму удивился сметливый крестьянин и притопнул лаптем.

Разяще запахло лесом и дранками.

Тихонько скрипнула кирза.

Записки охотника

Уже выпала роса, а мое ружье еще ни разу не выстрелило. Впрочем, я не терял надежды. Вокруг токовали тетерева, пощелкивали иволги, пролетала жирная саранча. Я был почти счастлив, если бы не пустой ягдташ.

И тут на меня вышел медведь. Он был выше и дородней, чем я. К его отвислому заду пристали колючие репьи. От медведя несло также тяжко и внушительно, как и от нашего губернатора Филимона Маковина.

Я вскинул ружье. Медведь заворчал и принялся сосать лапу. Видимо, он собирался на зимовку, хотя на дворе стоял август. Или просто пробовал лапу на вкус. Не знаю! В глазах медведя (подле них роились алчные мухи) читался живой укор и мольба о пощаде.

Я опустил ружье. И принялся копать берлогу. Пусть косолапый знает — человек не только разрушитель, а созидатель.

Через пару дней берлога была готова. Животное вздохнуло и полезло в нее досасывать свою сладкую лапу.

Настроение мое резко поднялось. Тем более два тетерева, видимо из уважения ко мне, сами вывернули себе шеи и повесили себя на мой ягдташ.

Роса совсем высохла, дятел-кардинал долбил натруженной головой ветвистый вяз, пчелы летели за цветочной взяткой, кузнечики анархично скакали туда и сюда, а навстречу мне вышел мой знакомый Пахом, ночной сторож овощехранилища «Красная вертикаль». На одном его плече покоилась внушительная берданка, на другом покачивался агроменный волк.

— Несу подарок нашему губернатору Филимону Маковину, — сказал Пахом простуженным басом. — Авось даст мне лицензию на охоту.

— Как же ты без лицензии? — изумился я.

Пахом долго ковырялся в своем ухе корявым пальцем, затем, смачно высморкался, выплюнул табачную жвачку и озорно хохотнул:

— А вот так!

Лукавство и незаурядный ум светились в глазах Пахома. Вдруг его широкие ноздри напряглись и слегка раздулись. Пахом навскидку, не сбрасывая волка с плеча, выстрелил куда-то вверх. Секунда и, обрывая листья, к нашим ногам свалился... дятел-кардинал.

— Поганец… — злобно произнес Пахом. — Раздолбал все деревья!

Я осторожно поднял тушку дятла-кардинала, глянул ему в голубые очи.

«Сколько же глубины в нашем народе, — ошеломленно думал я. — Взять хотя бы Пахома. Сквернослов, сутяжник, охальник, да и попросту сволочь, а сколько в нем ума, сколько здравого смысла!»

Пахом, словно прочитав мои мысли, смущенно крякнул и, шебурша сочным папоротником, удалился в чащобу леса.

Роса окончательно высохла, и всюду появились грибы. Белые!

Я закопал ягдташ и ружье во мху, достал из-за пазухи авоську.

Грибы были холодными и упругими. По ним лениво ползали сизые слизняки. Их я сковыривал ногтем мизинца.

К полуночи я вышел на дальнюю опушку. Там возле костра кто-то сидел. Подойдя ближе, я узнал по тяжелому и внушительному запаху губернатора Филимона Маковина.

Губернатор крутил шомпола с форелью, отловленной в стремнинах близлежащей горной речки.

— Как вам подарок? — спросил я о волке Пахома.

— Угодил! Ой, угодил! — искренне вскликнул Маковин. — Я из его шкуры унтов наделаю. Вся семья ходить будет.

Шебурша папоротником, к костру выбрел Пахом.

— Так дашь лицензию на охоту? Ведь угодил?

Губернатор проникновенно поглядел на яростные космы костра, сплюнул и произнес почему-то шепотом:

— А вот об этом, Пахомыч, мы еще покумекаем. Дичи-то в нашей губернии почти не осталось. Вон народ, — Маковин кивнул на меня, — уже вместо дичи червивыми грибами пользуется.

Пахом с укоризной скосился на меня.

— Да спрятал я свой ягдташ, спрятал, — взволнованно сказал я. — Во мху. Там и тетерева и дятел-кардинал.

— А ружье? — лукаво сощурился губернатор.

— И ружье...

— А дятла зря ухайдокали, — помрачнел Филимон. — Он своим стуком весь лес держал. Стук-постук. Так в государстве положено.

Губернатор замолчал, усы, и брови его угрюмо повисли.

Ой, не видать Пахому лицензии! Ох, не видать!

Пахом тревожно и зло ковырнул в мохнатом ухе.

Тут молния мысли озарила мой ум:

— Айда на речку! Купаться! Там девки! Грудастые! Завсегда ночью!

Глаза губернатора озорно сверкнули. Он стоптал свою постылую тройку, остервенело сдернул красный клетчатый галстук.

Пахом расшнуровал подвязки лаптей.

Вода оказалась парной и в стремнинах студеной.

А девок-то, девок!

Что форели!

С добрую дюжину!

И все крупные, ядреные, с грудями и плечами.

Милые!

Мы плавали саженками и целовались всласть.

«Выдаст Пахому лицензию. Как пить, выдаст!» — размышлял я, глядя на резвящегося губернатора.

— Эгей! — ликующе орал Маковин, догоняя саженками одну из самых ядреных девок.

— Э-ге-гей, касатки! — чувствуя неземной восторг, закричал я.

— Бабу хочу! Бабу! — мастерским кролем догонял одну из голых красоток Пахом.

Вот она жизнь!

Живи — не хочу!

Мой спутник

Мы сидели в степи у костра. Ночь. Нежно посвистывали суслики. Малиновый сноп искр взмывал к звездам. Я зорко смотрел на своего спутника, Суркова. Седоватый в рыжину, он, то закуривал кизиловый чубук, то набивал охотничьим табаком газетную бумажку, а то и запросто затягивался «Мальборо».

Сурков был явно взволнован, он иногда, как ураган, начинал бегать вокруг костра, порой, как девка на гулянии, перепрыгивал через него. Потом протянул мне на обозрение свои руки. Они густо были покрыты шрамами.

— Что такое храбрость, Сурков? — спросил я внезапно. — Почему вы такой храбрый?

Сурков загадочно улыбнулся и, запахнувшись в бурку, прилег у огнища.

Далее лишь отдаленное тявканье шакала прерывало его рассказ.

— Ты думаешь, я всегда был такой? Как бы ни так! Я боялся всего. Старух в автобусах в часы «пик». Полевых мышей. Я страшился сосулек, они могли пронзить насквозь. Одно время я перестал выходить из квартиры, целые сутки проводил у камина, закутавшись в клетчатый шотландский плед. Но я преодолел страх! Да еще как! Когда все продуктовые запасы закончились, мне пришлось выйти на улицу. И тут на меня дико набросилась соседская собачонка, этакая мелкая болонка, Пушок. Я кинулся наутек. Стремглав пробежал несколько кварталов, казалось, сердце выскочит из горла. Споткнулся. Упал. Болонка с дьявольской яростью впилась в меня клыками. И тут, мне просто ничего другого не оставалось, я... разорвал ей пасть. Как Самсон льву. Или Давид… Не помню! Разорвал потрясающе легким движением.

Дальше — больше. Я стал охотиться на собак средней величины. На бульдогов, например. Им тоже с завидной легкостью и грациозностью я рвал пасти. Потом я перешел на огромных псин. На овчарок и бультерьеров. С ними мне пришлось повозиться. Я справился! Из всех передряг вышел молодцом. В городе осталась лишь одна собака, волкодав, со странной кличкой Баскервиль. О, с ней у нас была борьба почти равных! Мы сражались три дня и три ночи. Все горожане азартно наблюдали наш поединок. Даже делали ставки. И что ты думаешь? Волкодав смог откусить мне лишь мочку левого уха, я же отточенным движением разорвал ему пасть. После этого грандиозного гладиаторского поединка все горожане аплодировали мне стоя. Даже хлопнул два раза в ладоши сам хозяин собаки, дядюшка Баскервиль. Да, теперь я стал смел и отважен! По несколько раз в день выхожу на улицу. Без страха спускаюсь в метро на ленте эскалатора. Улыбаясь, впрыгиваю в переполненный автобус. Я чувствую себя Геркулесом и Садко, взятыми вместе. Предо мной, гражданином этой страны, не устоит ни одна пасть...

Сурков достал расшитый бисером кисет, свернул самокрутку. Табачок напоминал легендарные папиросы «Дружок». Я восхищенно смотрел на Суркова, наслаждаясь душистым дымком самокрутки.

Сноп янтарных искр взмывал в небо. А там, в вышине, переливались топазами и изумрудами алмазы звезд. Вдалеке затявкал шакал.

Сурков бодро встал и пошел по направлению к звуку. Наверное, он и шакалу разорвет пасть.

И вдруг я услышал песню. Божественную песню храбрости. Безумству храбрости! То пел Сурков. Самый безумный из всех.

Под сенью смоковницы

Любите ближнего своего. Посылайте ему жгучий заряд добра и симпатии. Все это бумерангом, озорным солнечным зайчиком к вам вернется. И мягким непритязательным светом озарит вашу душу.

Как все просто!

Почему же мой тесть не хочет понять этого?

Вот он опять с утра надрался самогоном и торчит в безобразно эротичных плавках у куриного загона. Он швыряет в хохлаток палые плоды инжира. Он злостно тиранит невинных несушек, которые, обретая душевную смятенность, снижают желание нести яйца. И к тому же, он переводит инжир, врачующий малокровие, запоры, диарею, головные боли, будучи употреблен в виде варенья или густого компота.

Однако тестя вдохновляет нелепая забава, свои содомские игры он продолжает уже с полчаса.

— Николай Ильич, — окликаю его я. — Вы бы лучше почитали Льва Толстого и Федора Достоевского. Зачем вы на корню губите свою еще совсем не старую жизнь? Ведь есть же где разгуляться в нашем отечестве. Вон, какие пространства! Академик Лихачев утверждал, что именно от этих пространств мы такие загадочные, со славянской хитринкой.

— Эдуард, иди в жопу, — тесть громко отрыгивает.

Ну, разве можно с этим человеком беседовать аргументировано и спокойно? Он весь находится во власти эмоций. К тому же, в нем играет алкогольный градус.

Надо сказать, что я крупнее тестя, габаритнее. Я в юности толкал ядро. Далеко. Мне никелированный кубок дали. Грецкие орехи я колю лбом на столе. Поэтому от одного моего удара тесть валится набок как подрезанный. Бельевой веревкой в мановение ока я его связываю.

— Пусти, сука, — уныло гундосит он.

Вафельным полотенцем затыкаю ему рот.

Николай Ильич мирным ягненком лежит под широкой сенью инжира. В Библии это дерево называется смоковницей. Святое дерево!

Итак, мой тесть возлежит в этой живой, узорчатой тени, то ли смоковницы, то ли инжира, и дико вращает своими голубыми, в общем-то, славными глазами.

— Милосердие, гуманность — эти кардинальные понятия бытия будоражат лучшие умы Земли уже тысячи лет, — неторопливо повествую я. — Подумайте об этом, уважаемый! А вы бьете своего ближнего в рыло, оскорбляете его слух бешеным матом, а ведь вы же хомо сапиенс, то есть, человек разумный. Оглянитесь вокруг. Мир прекрасен! Каждая козявка знает свое дело. Вот мурашка ползет. «Куда путь держишь, милая тварь?» — «Соломинку тащу, — скромно ответствует. — Строю дом для своих мурашат. Для своей супруги благоверной». Вот так и мы должны вести себя. Тихо, пришибленно, скромно. А не выпендриваться, не ставить себя выше Цезаря. Ходи неторопливо. Одевайся чисто. Брей подлую щетину. Обрезай ногти на руках и ногах. Вынимай серные пробки из ушей. Словом, будь человеком. Гуманоидом! Только узколобая обезьяна способна нажраться с утра. И в плавках, подчеркивающих детородные органы, метать в кур медовым инжиром.

Тесть выплевывает вафельное полотенце:

— Эдик, иди в жопу!

Я тотчас устраняю непорядок.

— Он все понял, — моя теща Аврора Алексеевна пришла с базара и, тяжело отдуваясь, ставит сумки возле крана прямого водоснабжения. — Не может же он третьи выходные кряду проводить с вафельным полотенцем во рту?

— А что прикажите делать, обожаемая Аврора Алексеевна? — парирую я. — В нормальном состоянии он не желает принимать в себя слово истины. Он взбрыкивает, как бухая лошадь.

— Но, Эдик!..

Через минуту изо рта умиротворенной тещи торчит полотенце.

— Дорогие мои, хорошие, — ласково обращаюсь я к ним.

Японская курочка

1.

Московский фотограф Сергей Калошин вступил в черную полосу своей жизни. Еще совсем недавно не было отбоя от желающих запечатлеть себя на фоне памятника Пушкину или, на худой конец, Маяковскому, а тут, как отшибло.

Такая непруха накатила, что даже на проезд в метро от Пражской до Триумфальной площади не хватало. Детишки дома сопли жуют. Жена худым кулаком грозит. Хоть с пятнадцатого этажа в окошко бросайся.

Худо!

Как-то поутру, когда уже макового зернышка в доме не осталось, взял он фотоаппарат «ФЭД», да и направил свои стопы в ближайший ломбард.

Хоть обедом детишек с женой накормлю, думает, и то ладно.

Плетется Сережа через мартовские лужи, талая вода через китайские кроссовки насквозь прошла, размышляет в кого он такой горемычный уродился, глядит, навстречу ярыжка идет, с рябой курочкой, нежно зажатой под мышкой.

— Купи несушку, — предлагает Сержу.

— Да на что мне? — удивляется мастер моментального снимка.

— Бульон на лапше сваришь, али еще чего, — пьянчужка подмигивает.

— Как курицу кличут?

— Рябой.

— Так денег-то нет.

— А ты фотоаппарат мне дай, — не унимается куриный владелец.

За старенький «ФЭД», прикинул Сергей, больше, чем за Рябу и не дадут. Зачем же переться в ломбард?

— Ладно, — соглашается Сергей, — давай произведем чейндж. В смысле, обмен.

Обменялись они своим ходким товаром, да и отправились восвояси.

Сергей Калошин для сопливых детишек и драчливой жены суп с лапшой варить, а горький ярыжка фотоаппарат «ФЭД» в ближайшей рюмочной пропивать-прогуливать.

2.

Пришел Сережа домой, никого там нет, жена младую поросль в детский сад «Светлячок» повела, наточил острый нож, и как только притронулся им к нежному куриному горлу, курица, возьми, и снеси яичко, да не простое, а самоцветное.

Отдернул занавесь Серый, чтобы рассмотреть его получше, видит — все яичко в японских мотивах расписано.

Тут — вся в цвету сакура. Там — император в кимоно у пруда с лотосами сидит. А здесь — тонкошеяя гейша чего-то пляшет.

Обтер Сережа яичко о зад джинсов, да и кинулся прямиком в антикварный магазин.

В магазине том тезка работал, Сергей Израилевич, проницательный и хваткий еврей с разноцветной бородой.

Повертел Матвей Израилевич это яичко и говорит:

— Я не знаю, братишка, где ты это яичко надыбал, да и знать не хочу. Вот тебе сто баксов. Если будет еще что подобное — заходи. Всегда рад.

Сунул Калошин $100 во внутренний карман пуховика, ближе к сердцу, да и свернул на продуктовый рынок. Свою жену Зину, да детишек, Славика и Танечку, чай, надо теперь потешить-порадовать.

Накупил с голодухи колбас разных: печеночную, говяжью, свиную, и даже чудовищно дорогую, севрюжью. Бутылку водки взял подороже. Встряхнул — хрустальные пузырьки так и забегали — знатная водка. Забористая.

Прикупил еще трехкилограммовый кулек конфет и пряников своей молодой поросли, да и попер домой.

Приходит, а его прямо с порога жена благим матом кроет, мол, ты такой, сякой, разэтакий.

А, как увидела кулечки с пищевым довольствием, враз подобрела, отмякла.

— Садись за стол, — говорит, — милый касатик.

Серый упрашивать себя не стал, сел за стол, выпил в три захода пол-литра, а потом взял крупы ячневой, пошел к своей Рябе, смотреть, нет ли еще чего.

Яиц пока не было, ни простых, ни самоцветных.

Сережа покормил пернатую, пощекотал ее за крохотным ушком, и пошел баинькать.

Поспал час-другой, опять к курице.

Есть ли яичко?

Есть!

Еще краше прежнего.

Опять по нему вольно раскиданы темноглазые гейши, плакучие сакуры и задумчивые императоры в кимоно с золотыми драконами.

Обтер Серж яичко о зад джинсов, ноги в руки, и к своему антиквару Матвею Израилевичу.

Тот глянул на яйцо сквозь стократную лупу, восхищенно почесал разноцветную бороденку, и говорит:

— Я, Серж, не знаю, да и знать не хочу, где ты эти диковинки достаешь, только в этот раз тебе заплачу двести долларей. Будет еще что такое — заходи. Всегда рад.

Схватил Серый баксы в зубы и прямиком домой. А там уж его жена с жилистыми кулаками стоит.

— Это почему же, — глаз щурит, — у нас наседка дома живет? Что за новости? У детей, может быть, аллергия к куриному пуху.

Пришлось Сергею все объяснить ей.

Подобрела жена.

Сама за ушком пощекотала Рябу, а потом достала из заветного закутка чекушку, опохмелять супруга, гренки жарит, севрюжью колбасу фигурным ножом щедро режет.

Не жизнь, мать ее так, малина!

3.

Надо заметить, что у этой счастливой женщины был полюбовник.

Так то!

А ведь с виду, несмотря на драчливость, Зина слыла на Чертановской улице робкой тихоней.

Получалось же у них с Сергеем прямо по пословице: «Муж — в дверь, жена — в Тверь».

Похотливая бестия!

Своего не упустит!

Сергей, значит, уезжал в центр Златоглавой щелкать своим стареньким «Фэдом», а Зинаида Ивановна широко распахивала дубовые двери для полюбовника, Николая Кирилловича, мясистого, представительного мужчины, директора близлежащей котельной.

Вот и сейчас, побежал Сережа с очередным яичком к антиквару, а женушка пустила сивого кобелька.

Кирилыч смотрит, что такое, недавно еще в доме была голь поднебесная, а теперь — чаша полная.

Колбас всяких, и севрюжья есть, ее Кирилыч лишь однажды на похоронах своего начальника пробовал, кухонная мебель стоит новая, целлофановая пленка не снята, еще недавно тощий скелет Барсик, котяра тутошний, с боков чуть от жира не лопается.

Что такое?!

Что за дикие новости?!

От зависти просто в очах помутилось.

— Объясни, Зина! — строго потребовал ловелас.

Зинаида Ивановна, ой и дура-баба, ничего не стала скрывать.

Ой, же ой!

Сказывают верно, волос — долог, ум — короток.

Потопал Кирилыч глядеть наседку.

Поднял ей левое крыло, читает начертанное славянской вязью, золотыми буковками: «Кто съест мои потроха — тот будет золотом харкать».

Поднял Кирилыч правое крыло, и глазам не верит: «Кто голову мою съест, тот станет Президентом РФ».

От радости чуть не лишился последнего ума любострастник.

Начиная свою блистательную карьеру знатока водопроводных прокладок и манометров всех мастей, он видел себя, конечно, Президентом РФ.

Не меньше!

Грезил стать и папой Римским, но в итальянской субтропической, чрезмерно подсушенной местности, среди продажных депутатов и мафиози, представлял себя смутно. Воображение буксовало. Поэтому всегда останавливался на Президенте РФ.

Должность, сами судите, не хилая. И ответственная. Опять же с деньгами.

— Вот что, Зинуля, — говорит он своей крале, — свари-ка мне эту курицу.

— Что ты, Николаша! — обомлела Зина. — Она же мое семейство кормит. И тебе, чай, что перепадет! Вон я галстук тебе «Пожар в Кремле» прикупила.

— Свари! — набычился наглый кобель.

Что делать?

Сварила Зинаида Ивановна несушку.

Слезами ее умыла, ан все-таки бросила в крутой кипяток.

Тут электрический звонок: динь-дилень!

Серый раньше времени домой вернулся.

Здрасьте!

Зина спрятала своего хахаля в недавно купленную японскую напольную вазу, а сама топ да топ открывать дверь.

Вошел Сережа, и сразу к кастрюле.

— Ой, — говорит, — как хорошо у нас курочкой пахнет. Я так проголодался, аки волк.

И хвать — съел голову куриную вместе с потрохами.

Увидел это краем глаза из японской вазы любовник Зинаиды Ивановны, претендент на должность Президента Российской Федерации, и звучно заскрипел зубами.

4.

— Кто же это у нас так зубами скрежещет? — спрашивает Серж.

— Никто не скрежещет! — парирует Зина. — Это тебе мерещится. Сплюнь через плечо.

Сплюнул Сережа по совету жену, а вместо плевка чистый комок золота.

Бряк о паркет!

И, подпрыгивает на солнце, слепя глаз.

Подивился Серж.

Поднял золотой слиток, оттер о зад джинсов, спрятал в нагрудный карман.

Еще громче заскрипел зубами в японской вазе несостоявшийся Президент.

— Да кто это в вазе? — косится Сергей.

— Что ты? — хрипит супруга.

Подошел Серж к вазе, глянул в нее.

— Ты кто? — спрашивает.

— Конь в пальто! — рассвирепел Кирилыч, бесстрашно выглядывая из вазы. — Любовник твоей жены. Вот кто! Уже три года и три месяца живу с ней.

— Ага! — вскрикнул Сергей, схватил своими могучими руками произведение неизвестного японского мастера, и — швырь в окно.

С пятнадцатого-то этажа!

Жена взвыла истошно, но тут внезапно раздался пронзительный телефонный звонок.

— Сергей Иванович?

— Ага.

— С вами говорит инициативная группа по выборам нового Президента РФ.

— Ну?

— Вашу фамилию путем математического перебора указал главный кремлевский компьютер.

— Да что вы?!

— Вы типичный человек из народа. Согласны ли вы баллотироваться? Вас поддержат козырные политики и финансисты.

— Ну, если так нужно...

— Нужно!

И повесили трубку.

Сразу же второй звонок.

— Сергей Иванович?

— Я.

— Звонят из ФСБ. Под вашим окном обнаружено бездыханное тело в обломках японской вазы.

— Что вы говорите?! — похолодел Сергей.

— Это ваших рук дело?

— Ни в коем случае.

— Не отказывайтесь. За вашими окнами вот уже полгода ведется наружное наблюдение. Выброшенный вами господчик является опаснейшим террористом из Саудовской Аравии Абу-Али-Акбаром. Он, падла, готовил террористический акт в детском саде «Светлячок». Звезду героя России вам, Сергей Иванович, передаст наш специальный курьер. Благодарим за содействие. До свиданья.

И положили трубку.

5.

Через пару месяцев Сергей Иванович Калошин стал всенародно избранным Президентом РФ.

С женой развелся.

Не смог простить Рябы.

Но с детьми, Славиком и Танюшей, поддерживает теплые отношения.

Исправно, к слову, выплачивая алименты. Не маленькие, при президентском-то окладе!

Советником по культурным ценностям г-н Калошин поставил своего тезку из антикварного магазина «Феникс» Матвея Израилевича.

Сказывают, что у Президента РФ сложились весьма доверительные отношения с органами ФСБ, и с терроризмом на всей территории России скоро, безусловно, будет покончено.

Решены и сугубо экономические вопросы.

Сергей Иванович каждое утро, в специальный, потом опечатываемый мешочек, харкает чистым золотом. А золото, хотя немного и уроненное в цене через свое изобилие на мировом рынке, все-таки поддерживает нашу страну на высоком уровне.

И это стабильно!

В космос запустили модернизированную станцию «Мир» с русско-японским экипажем. Воскрес русский балет. А какой хоккей!

Кстати, г-н Президент навел в ФСБ справочку относительно чудо-курочки. Оказывается, оная была похищена у японского императора Хурахито.

Кем и зачем похищена?

Поди разберись!

Горшок с баксами

1.

В Москве, у мужика Петра Пахомова, фрезеровщика завода «Серп и молот», померла жена.

Пошукал Петя по домашним сусекам, не нашел ни копейки.

Сунулся в кассу взаимопомощи «Серпа и молота» — а там отлуп.

Призадумался Петя.

Хоронить ведь жену нужно, куда денешься?

Пошел на Малую Бронную, к настоятелю храма Петра и Павла, отцу Серафиму.

Тот как узнал, что у Петра Пахомова ни гроша за душой нет, рассвирепел, зубами скрежещет, мол, никак ты, подлец, безвозмездными похоронами разжиться хочешь? Пшел вон!

Взял Петя топорик, лопату, да и без особой радости отправился могилку копать. А жил он неподалеку от Красной площади.

Стоял январь месяц. Морозы опустились жуткие, земля трещала.

Цокает Петя топориком, мерзлый слой землицы срезает. Потом лопату взял. Кое-как копнул пару раз.

Тут на Спасской башне куранты малиновым звоном ударили, а Петина штыковая лопата наткнулась на что-то необычайно твердое.

Что такое?

Обкопал Петя старательно находку, из землицы вынул, и видит — горшок, на первый взгляд, совсем неказистый.

Открыл крышку с ручкой в виде грозди винограда, и тут ему прямо обожгло глаза зеленым сиянием.

Доллары!

Тысяч немерено!

Чистоганом!

А сверху записочка:

«Это $ (доллары США) оппозиции, под очередные выборы Президента РФ».

Ахнул Петя, но горшочек взял, жену хоронить-то надо.

Могилку рыть бросил. За такие деньжищи другие выкопают.

2.

Пришел с заветным горшком домой.

Поцеловал усопшую в холодеющий лоб, да и заглянул к своему соседу, ювелиру Моисейке, надо ведь сотню-другую на рубли обменять, для поминания с астраханской икрой и сардельками Черкизовского завода.

Моисейка понюхал баксы, даже откусил острым зубком кусочек, пожевал задумчиво, цокнул языком:

— У-у! — говорит. — Пусть Циля сегодня не даст мне покушать фаршированную щуку, если это не настоящие доллары.

Ничего на это не ответил Петя, а прямым ходом, с карманами, оттопыривающимися от хрустящих российских соток, отправился на Малую Бронную, в церковь к отцу Серафиму.

А тот, как увидел Петра Пахомова, сверкнул гневно глазами, элитными сапожками застучал по полу.

— Изыди, сатана! — говорит.

Вместо ответа, так сказать, вещественным аргументом, Петя из кармана китайского пуховика достал солидную пачку, один к одному, с банковскими печатями, да с улыбающимися ликами лошадей на Большом театре.

Ох, и обрадовался тут поп. Помолодел даже.

Отпевание гражданки Пахомовой провел по высшему разряду.

С блеском!

Свежайшего, припрятанного на черный день, кипарисового масла с острова Кипр в лампадку подлил.

Так этой лампадкой махал, что к вечеру даже плечо раззуделось.

Не похороны — конфетка!

Если покойница была жива, не нарадовалась бы.

Блины с творогом, с картошкой, с зайчатиной, с зернистой икрой, расстегаи, куличи...

Чего только не было!

Словом, к ночи священник Серафим совсем извелся, докладывает своей попадье:

— Откуда у такого засранца доллары? Ась? Не слышу ответа! Расстегай-то какой! С колхозную лошадь! Ась?! А куличи!

— Пугнуть его надо, Серафимушка, — ответствует ему благоверная. — Узнать про источники живоносного финансирования.

Сказано — сделано.

Пришли поп с попадьей под Петино оконце, да как завоют волком:

— У-у-у! Отвечай, окаяшка, откуда деньжищи взял?! У-у-у!!

Перетрухнул Петя.

Может, думает, ФСБ под говорящего волка работает.

— Эти деньги, — ответствует, — были припрятаны под очередные выборы Президента Российской Федерации.

— Кем припрятаны? — воют любознательные супруги.

— Оппозицией.

— Отдай нам их, — требуют поп с попадьей. — Мы от оппозиции и пришли. У-у-у!

— Когда зарплату в «Серпе и молоте» выплатят, тогда отдам, — дрожит Петя.

3.

На балконе же панельной девятиэтажки отца Серафима и его супружницы Софьи, жил-поживал, и в ус не дул, козел Васька.

Ничего себе козел. В силе! С крепкими рогами и бородой крючком. Довольно-таки упрямый и злой козел. Вонючий! Не козел, можно сказать, а козлище.

Такого и не жалко.

Поэтому-то, когда Серафим пришел домой, схватил он горемычного козла за бороду, да как саданет его меж рогов пудовым кулаком, попахивающим лавандой и ладаном.

Козел возлег.

Стянул поп с убиенного шкуру, прямо-таки со всем что есть, с рогами и крючковатой бородкой.

— Ты чего творишь, шишок окаянный! — взвыла попадья, за долгие годы совместного проживания она прикипела к козлу как к небрачному сыну.

— Ничего, матка, — ответствует Серафим, не без изумления оглядывая свой смертоносный кулак. — Сейчас вертаемся к Петруше, пуганем парня...

А сам прыг-скок в шкуру козла, да и уже кричит изнутри:

— Зашивай, Софочка, шкурку суровыми нитками!

Софья быстрехонько, в незаметном месте, на брюхе, стянула козлиную шкуру.

Поп и попадья отправились обратно, в гости к Пете.

— Отдай баксы! — истошно заблеял служитель культа под окном гражданина Пахомова.

— Это не твои денежки, а мои, сатаны! — подвыла ему попадья.

Глянул Петя в окно, и видит, действительно, стоит на четвереньках сатана, все как полагается, с рогами и бородой.

Выкинул он, от греха подальше, горшок с долларами в форточку, да и лег спать.

4.

А тем временем, погрузила попадья на мужа-козла горшок с ассигнациями, да и прямым ходом домой, на Малую Бронную.

Так сказать, под крышу дома своего.

Пришли.

Сначала попадья дензнаки континента Свободы пересчитала, потом вспомнила о Серафиме, что под козлиной шкурой томился.

Принялась попадья под козлиным брюхом шов пороть, а кровища как хлынет.

Взвыл Серафим благим матом:

— Больно, матка! Помираю!

— Чего же делать? — засуетились попадья, мужа-то жаль.

— Окаянные это доллары. Отдай их!

На скорую руку, стянула попадья шкуру, да и галопом кинулись они к Пете Пахомову. Во всем ему исповедовалась.

Петя пересчитал денежки, да и решил баллотироваться на выборах московского губернатора.

Чем черт не шутит?! С такими деньгами!

Имиджмейкеры к нему подкатили, говорят, все, мол, у вас, Петр Петрович, чин-чинарем, как яичко пасхальное, национальность правильная, только вот идеология размытая, мелкобуржуазная с левым уклоном.

Подправили они идеологию, и пост губернатора, правда, в Архангельской области, Петя получил.

А шкура козла с Серафима в одно чудное апрельское утро сама слезла.

Поп выпрыгнул из нее помолодевшим. Хоть ввязывайся в какую-нибудь очередную авантюру.

Принцесса Непала

1.

Современникам казалось, что Россия больна.

На каждом углу Тверской-Ямской веселыми табунками стояли блудницы, получившие за свою прыткость меткое прозвище «сайгаки». Застенчиво толпились у Лубянки безусые юноши с нарушенной половой ориентацией. Из недр ночных баров зазывно звучал, бился в синкопированной истерике, похотливый саксофон. Свежий ветер трепал над оживленной магистралью транспаранты с рекламой женских прокладок и памперсов, выполненных по программе «Нанотехнологий».

Москва оставалась Москвой.

Сам того не замечая, оставив свой мерс у Белорусского вокзала, я почти в сомнамбулическом забытьи отмахал пару километров к памятнику А.С. Пушкину.

«Умом Россию не понять!» — прочитал я на постаменте, и призадумался.

Дела шли неважно. Бильярдный бизнес мой трещал по швам. Криминалитет поставил на счетчик. Кавказцы оттяпали элитный клуб «Русская радуга» на Поварской.

— Подайте не хлеб, — прервала мои размышления чумазая дева, закутанная с головы до ног в пеструю шаль.

Что такое?

Изящные линии скул и носа, смуглая молодая кожа, черный кружок, нарисованный над носом.

— Три дня не ела, — на ломаном русском пролепетала незнакомка. — Дайте ням-ням.

Я зорко пригляделся.

Поразительная красавица! Стать, порода, глаза же такие, как у «Незнакомки» с картины живописца Крамского. Или Репина? Я их путаю.

2.

На следующий день я понял, что хочу жениться на Мэри, так по-русски звали девушку из далекого Непала.

Мэри что-то туманно, на лексически бедном русском языке, объясняла свое появление на Пушкинской площади, но я так ничего и не понял. Какая-то лютая обида на отца… Кришна с Буддой… Какие-то поиски внутреннего «я». Достоевский, Ницше и прочая мистическая лабуда.

Как-то вечером она опять что-то настойчиво щебетала о причинах своего пребывания в медвежьей России.

Я лишь обескуражено развел руками.

Барышня в сердцах схватила огромную салатницу, изготовленную в Гусе Хрустальном, и хватила об пол.

Салатница подпрыгнула на шашечках паркета, но не разбилась.

Я с легкой укоризной посмотрел на Мэри, потом добродушно рассмеялся, заметив, что салатницы из Гуся Хрустального делаются по программе «Конверсия» и выдерживают очередь из навороченного «калаша».

— Ничего, Мэри, — успокоительно произнес я. — Вот привезу тебя в Непал, познакомишь меня с папой, я всё просеку.

3.

В Непале стояла оглушительная жара. Истерично орали сексуально озабоченные шимпанзе, устало мотали морщинистыми ушами черные слоны, в небе парили какие-то соколы или, это скорее, беркуты.

Я, Михаил Воронцов, никогда прежде не бывал в Непале, поэтому, несмотря на жару, поеживался от волнения.

— Где твои родители? — спросил я Мэри.

И тут же увидел человека в оранжевом хитоне, не без изящества, вывернувшего из-за отрога Джомолунгмы.

— Папочка! — кинулась к нему со всех ног малютка, забыв все свои обиды и плутания по лабиринтам проклятых духовных вопросов.

Оранжевый папа с чувством собственного достоинства поцеловал дочурку и, перебирая янтарные четки, вопросительно посмотрел на меня.

— Ах, я все объясню! — воскликнула Мэри, любовно прижимаясь к восточному пращуру.

4.

Вот уже год я живу в Тибетском монастыре, где правит бал настоятель и одновременно папа Мэри, монах Шива.

Шива за месяц-другой научил меня приемам рукопашного тибетского боя, заставил похудеть на двадцать кг, питаясь исключительно ботвой ананасов, запиваемой мочой молодых шимпанзе.

Теперь я выгляжу, как огурчик!

Секса у меня с Мэри пока не было. Строго было сказано, мол, только после свадьбы.

На мой вопрос, остаться ли мне в Тибете, Шива сурово ответил:

— Горы проживут без тебя, сынок. Ты — нужен России. Сейчас там без честных людей беда! Одолей врагов и со щитом возвращайся к нам. Тогда я отдам за тебя мою дочурку, Мэри.

— Папа, я давно хотел спросить…

— Спрашивай.

— Как Мэри оказалась в России?

— По совету Тибетского ламы. Дабы обрести мужа. Ну… и со мной была в ссоре. Как-то глупо она путала Будду с Кришной. Поругались вдрызг. Чуть не до драки. Глупо, конечно. Что такое истина никто не знает.

— Ах, вот оно что…

И, оставив у тестя Шивы свою очаровательную Мэри, я отбыл в Москву.

5.

Дома с головой ушел в бильярдный бизнес и скоро весьма преуспел.

Криминалитет и кавказцы бежали от меня, как трусливые зайцы. Видимо, почуяли мою мощную энергетическую ауру и открывшуюся чакру третьего глаза.

По весне потенциальный тесть прислал мне письмо, звал совокупно с ним покорить Эверест.

К письму Шива приложил записочку Мэри, где будущая супруга описала снежного человека Ивана, своего личного друга, которого папа сначала обратил в дзен-буддизм, но теперь Иван почему-то стал тяготеть к террористической левацкой идеологии. Обожает Троцкого.

Муки ревности, наряду с желанием покорить Эверест, одолели меня.

Что еще за Иван? Какой еще Троцкий?

Вот так фокус!

Я срочно отбыл в Тибет.

Кстати, в письме папа Мэри, многоуважаемый Шива, начертал, что имеет прямое отношение к королевскому престолу Непала, так что, в скором времени, я, может быть, стану принцем. А Мэри, понятно, принцессой.

6.

В аэропорту меня вместе с Мэри встречал снежный человек Иван.

Пока мы ехали в такси домой, разговорились по душам.

Ваня родом из Тулы, заблудившись в снегах Тибета в поисках своего внутреннего «я», он постепенно оброс шерстью и стал снежным.

От Вани разило замшелой кислой псиной.

Нет, на такого моя малышка не западет...

Зря волновался!

Я поцеловал Мэри и с нежностью взглянул на тибетский ландшафт за окном. С каждым днем он становился роднее.

Иван помрачнел:

— Вообще-то, я тяготею к террору. Я революционер в своей доминанте. Грабь награбленное!

— Поговорим лучше об Эвересте, — нервно заиграл я желваками.

— Мальчики, — улыбнулась Мэри, — я рада, что вы нашли общий язык.

— Только террор! Убийства, поджоги, взрывы, — настаивал Иван. — Очистительный огонь революции.

Мэри повернулась ко мне и жарко поцеловала в губы.

— Миша, ну когда же ты сделаешь мне официальное предложение?

— Да хоть сейчас! Я тут и кольцо на Арбате прикупил. С изумрудами. Вот оно!

— Выпустите меня! — прохрипел Иван.

— Что такое? — всполохнулась Мэри.

Иван выскочил за дверь, где бегали только красножопые макаки, да парили в небесах беркуты с орлами.

Ваня скрипнул зубами:

— Как я ненавижу ваше мещанство! Только террор!

Мы поехали.

— Он, этот Иван, в тибетской степи пропадет, — прошептал я.

— Не волнуйся, милок, — засмеялась Мэри. — Он уже ни один раз убегал из нашего дома. Отставной снежный человек… Чего ты хочешь? Крыша в пути. Хотя есть надежда.

— Папа твой станет королем Непала?

— Вне всяких сомнений!

— Признаться, я и не мечтал стать принцем.

— Люби меня всегда, ты и королем станешь.

Диво дивное

1.

В мартовскую оттепель московский предприниматель Василий Борщ собрался в Тверь за эксклюзивным товаром, ловушками для тараканов «Норд-ост».

Перед дорогой спрашивает свою жену Луизу:

— Что тебе привезти?

— Диво дивное.

Нахмурился торговец, да делать нечего. Сам напросился.

— Ладно, — отвечает. — Привезу. Жди!

Натянул спортивную шапку «Reebok» с красным пушистым бубоном, китайские кроссовки на меху, взял клетчатую сумку цвета хаки, да и отчалил в славный город Тверь, на завод универсальных ловушек.

— Без дива дивного не возвращайся, — напутствовала его благоверная, молодо прищелкнув стальными зубами.

2.

Приезжает озадаченный купец в Тверь, прямым ходом на фабрику «Норд-ост», а там для него подарочек. Ловушки признаны нерентабельными, и теперь они перешли на производство песьих памперсов.

Взял Вася парочку памперсов для пробы, да и бредет по улице академика Павлова.

Тут навстречу ему бабушка в золотистом кокошнике, а в руках у нее живой поросенок.

— Купи! — предлагает Васе.

— Зачем ты мне свинью подкладываешь? — изумляется Борщ.

— Это и не свинья вовсе, — щурится бабушка.

— А что?

— Диво дивное!

— Как?! — ахнул Вася.

— Пойдем-ка со мной, голубчик.

Пришли они к ней домой, в тупик Коммунизма.

Ничего домик — плита с газовыми баллонами, ржавый велосипед на стене в прихожей, рыжие вязанки лука у рукомойника.

Выпустила старушенция поросенка на пол и говорит:

— Ложись на сковороду!

Поросенок прыг-скок на сковородку.

— Жарься!

Поросенок жарится.

Поставила бабушка изысканное блюдо на стол, и просит:

— Ешь, только кости поросячьи не бросай, а складывай в горшок.

У Васи голод был собачий, тут еще с тараканьими ловушками прокололся, накинулся на мясцо. Жует остервенело, за ушами трещит.

В десять минут приговорил Пятачка.

Кости, как и велела старушка, сложил в горшочек.

Бабушка потрясла горшочком с костями, и глаголет:

— Встань и иди!

Поросенок, подлец, как ни в чем не бывало, выскочил из горшочка, встал и пошел.

— Как Феникс из пепла! — обалдел Вася.

Расплатился Борщ с бабушкой, взял розового Феникса под мышку, да и отправился на ж/д вокзал, покупать купейный билет Тверь – Москва.

3.

Пришел Вася домой, а жена его, Елизавета Ефимовна, тут же стала на него ором орать. И то не этак, и это не так.

Вася ей:

— Ты погоди визжать. Глянь! Я ж тебе-таки привез диво дивное.

И розового поросенка из-под мышки показывает.

Жена чуть в обморок не упала.

— Диво дивное? — вопиет.

Тут Василий Борщ и продемонстрировал законной супруге таланты свинки.

Отошла жена, щечками зарумянилась.

— Молодец, Васенька, — говорит. — Умница!

Вася за порог на презентацию песьих памперсов, а Луиза сразу же своего полюбовника Дмитрия Булкина вызвонила.

— Приходи, — говорит, — Димочка. Я тебе кое-что покажу.

4.

Через четверть часа старенький мерс Мити Булкина взвизгнул тормозами под окнами Елизаветы Ефимовны.

Облобызал Митя Лизку и прет к столу, жрать ему подавай. Голубцы в сметане. Уж больно мужичок на еду был охоч.

— Давай, для зачина на крахмальную кроватку приляжем, — смущенно потупилась девица.

Нахмурился Дима.

— Или хоть диво дивное посмотрим, — предлагает Ефимовна. — Для поднятия духа.

— Что за диво?

Вытащила Елизавета Ефимовна из закутка поросенка.

— Чего это?! — расхохотался Митя.

— Ты погоди ржать-то, — отвечает г-жа Борщ. — Этот поросенок не простой, а заговоренный. Сам жарится. Сам в глотку сигает. И сам же, аки Феникс, воскресает из мертвых. Смертью смерть поправ.

— Ну-ка, ну-ка, — искренне воодушевился Булкин.

— Поросенок, брысь на сковороду! — приказывает Лиза.

— Хрю-хрю, — отвечает поросенок, и вовсе не спешит прыгать на сковороду.

— Жарься, свинячий сын! — притопнула ножкой Лизанька.

— Ай да диво! — во всё хайло смеется Димка. — Хо-хо!

— Ах, вот как! Бунтовать вздумал?! — вскипятилась Ефимовна и хвать поросенка сковородой по загривку.

А сковорода, возьми, и приросла к свинке.

Не только к ней, но и к Лизаньке. Не оторвать.

— Тащи, Митяй! — просит она своего маргинального хахаля, директора склада цветных металлов.

Тот потащил ее за белу рученьку, да и сам приварился к ней. Намертво!

— Караул! — во все глотки орут Лиза с Димой.

— Хрю-хрю! — радостно вторит им поросенок.

Тут г-н Василий Борщ входит.

Здрасьте, не ждали!

Вернулся, значит, с презентации собачьих памперсов.

Не пошли памперсы.

Конъюнктура не та!

Им людские подавай.

Настроение у Васютки хуже некуда.

А тут еще видит супругу свою, слипшуюся с неизвестным господчиком.

— Что же тут происходит? — не без удивления спрашивает Василий Борщ. — Кто сей мордатый чел?

— Выручай, Васенька! — взмолилась жена. — Хотела показать этому гаду диво дивное, ан что вышло.

Дернул Вася из рук жены поросенка, а тот в хозяйские руки легко пошел. Сунул порося под мышку и в дверь.

5.

Теперь Василий заветную свинку Полину в передвижном цирке шапито демонстрирует. По заграницам мотается.

Прибарахлился. «Волжанку» прикупил последней модели. Голубые контактные линзы вставил.

На свинке поднялся мужик!

Лиза же с Митей так, слипшись, и живут. Типа, сиамских близнецов. Их даже по телевизору Елена Малышева в программе «Здоровье» показывала. Хвалила их дивные зубы и ровную кожу.

Вася Борщ пригласил их в своем цирке шапито выступать. Деньги неплохие. Они, эти сиамские близнецы, пока раздумывают.

А чего тут думать?!

Двенадцать голов дракона

1.

Бредет Ваня по Москве, слезы горькие льет, кулаком растирает, в сердце у него стыло, в кармане — ветер.

Дай, думает, к Президенту РФ пойду.

— Зачем, брат, пришел? — спрашивает Ваню Президент.

— Так, мол, и так, — отвечает Ваня. — Объясни мне, отец Президент, почему мне ни в чем счастья нет?

Ломал-ломал голову Президент — ничего не придумал.

Созвал тогда верхнюю и нижнюю палаты своей Думы.

Думцы думали-думали, да ничего не надумали.

Спросил тогда Президент у своей дочери на выданье, у красавицы Анны:

— Почему, дочурка моя Аннушка, сей Иван столь незадачлив?

— Жениться пора! — отвечает Анна. — Попадется ему жена разумная, так она его из любой круговерти вытащит.

— Ага! — сощурил голубой глаз Президент.

— Я не прочь… — не удержался и брякнул тут Ваня, — Вот вашу дочурку с усладой в жены бы взял.

— Но позвольте! — возражает Анна.

— Не позволю! — заиграл желваками Президент. — Засиделась в девках! Быть посему! Пшли с глаз моих!

И побрели Аннушка с Ваней ветром гонимы, солнцем палимы.

Поначалу обвенчались у отца Пантелеймона в небольшой церковке, а потом и пошландали в сторону Малаховки. Вырыли там нору, стали лесными плодами-ягодами жить.

2.

Вот набрала как-то Аннушка целый короб земляники, и говорит суженому:

— Иди, дурачина, в Малаховку. Что дадут тебе за ягоду — то и бери. Не отказывайся.

Пришел Ваня в Малаховку, а там седенький старичок на него прямым ходом прёт.

— Продай, — говорит, — ягоду.

— За что?

— За доброе слово.

— Нет, ты мне дай сто рублей!

Дал ему старичок сто рубликов, пришел Ваня в свою хижину, хвать, нет денежек. По дороге в прореху кармана выронил.

Стала его Аннушка бранить, да и опять его на промысел гонит со вторым коробом.

Пришел, а там опять тот же лихой старичок.

Не стал пререкаться Ваня, отдал короб за доброе слово, дед его в ухо сказал, да и потопал, куда глаза глядят. Не к жене же с пустым карманом брести.

А пошел Ваня к метро «Беговая», на ипподром.

Дай, думает, хоть на лошадей полюбуюсь.

По дороге серебряный рубль нашел с двуглавым орлом.

Вот, маракует, и ставка есть.

3.

Пришел Ваня на ипподром, таращится на породистых скакунов.

Один краше другого!

Все сплошь в яблоках, шелковые хвосты землю метут.

Лишь один конёк вовсе ледащий.

Конёк-горбунок, какой-то!

Кривоногий, с бельмом на глазу, грива вся в репьях занозистых.

Вот на него-то, осенило Ваню, ставку и сделаю.

Чего терять?

Подошел он к коньку-горбунку, несколько репьев из его гривы изъял, да в пушистое ухо доброе слово старика из Малаховки сказал.

К ужасу букмекеров первым прискакал к финишу Горбунок.

Отвалили Ване мешок денег, а тот на него конька-горбунка у алчных букмекеров выкупил, да и поцокал рысью по весенним лужам Москвы, опять без гроша в кармане.

Слышит рёв диковинный.

Видит, мерсы с мигалками прут, а за ними сто тысяч гонцов бегут, президентский Указ читают.

«Во Чечне-стране, — декламируют зычно, — во городе Грозный, засело чудище поганое, дракон двенадцатиглавый. Кто сразит все двенадцать башок, тому пост председателя правительства РФ Президент со своего плеча жалует».

— Ладушки! — обрадовался Ваня. — Пойдем-ка, милый конек, воевать в Грозный.

4.

Через месяц-другой Ванютка на Горбунке прибыл в Грозный-град.

Видит поганое чудище.

Оно русских людей нажралось, залегло в пещеру, сладко брюхом урчит, остатние газы через зад пущает.

Хотел Ваня прямым ходом на чудище наскочить, головки-то его голыми руками оторвать, только Горбунок на хозяина смотрит печально и бает:

— Погибнешь, Ванька!

— Что же делать?

Потряс конек ушами:

— А ты вырежи хворостинку подлиньше, да пощекочи чудище в поганой ноздре.

Вырезал Ваня из плакучей ивы тростинку, принялся ею в ноздре чудища вертеть.

Чудище поначалу благостно разулыбалось, а потом раздулось, что шар, да как чихнет.

Разлетелось чудище двенадцатиголовое на самые мелкие дребезги.

Ан что это?

Опять сотни мерсов по бездорожью Чечни прут, за ними сто тысяч курьеров, ноги в ягодицы влипают, бегом бегут.

Славные гонцы Президента РФ.

Берут Ваню под белы ручки, да и на сверхскоростном истребителе «СУ-27» прямиком в Кремль доставили.

Президент облобызал Ваню, пока еще не признав в нем дорогого зятя, и бает:

— Хочешь, Ванютка, правительство возглавить? Или послом тебе куда-нибудь пошлю? В экзотическую страну. Например, в Белоруссию?

Упал тут Ваня Президенту в ноги, и говорит:

— Батюшка Президент! Прости нас, папа!

— Что за папа? Как так?

— Да ведь я зять твойный!

— Та-ак… И где дочь моя?

— Под Малаховкой в землянке живет. Плодом-ягодой промышляет. Бедны очень.

Расплакался, рассопливился г-н Президент.

Приказал тотчас Аню в Кремль доставить, да и через Спасские резные ворота с почетным караулом ввести.

5.

Прошло дней пять.

Ванюшку Президент РФ пожаловал чином генерал-лейтенанта и назначил секретарем Совета Безопасности.

Теперь Ваня на генеральское довольствие поставлен и о пропитании думать забыл.

Приветил Президент и конька-горбунка.

Вернули его на ипподром, русский скаковой спорт славить, а на Красной площади, подле Минина с Пожарским, ему памятник воздвигли. Из титана. Тысячу лет простоит! Эрнст Неизвестный, гениальный ваятель, самолично ваял. Из США вызвали. Упрямился поначалу, да гонорар ему такой положили, как не приехать.

Шальные деньги

1.

Интеллигент Поскребко жил хуже не придумаешь. На службе лишили руководства отделом, загнали в клерки, с мышиным довольствием. Жена, Клавдия, упорхнула к теще в Таганрог, напоследок обозвав Федю нищебродом. Исчезла и дочь, шестнадцатилетняя Нюра. Супруга, в назидание безмозглому лузеру, прихватила ее с собой.

Поскребко, купил бутылочку пивка, вяленую мойву. Сел у испорченного телевизора «Витязь», в окно на ворон любуется, хмельную жидкость потягивает.

Вдруг в дверь звонок.

Федя приник к глазку, может, жена с дочкой вернулись, а видит незнакомого здоровенного детину с тяжелым фирменным дипломатом.

Открыл Федя дверь, дабы объяснить пришельцу ошибку, а тот, как сграбастает его в медвежьи объятия, в щеку лобзает.

Что такое?

Незнакомец отступил на шаг, усмехнулся с легкой обидой:

— Федя, не узнаешь меня? Это же я, Виталик!

У Феди подкосились ноги.

С этим чертом он заканчивал институт. Вместе ни одну канистру водки вылакали.

Теперь уже сам Федя бросился обнимать Виталика, в щеку лобызает, не морщится.

Прошли в гостиную.

— Не густо живешь, — кисло усмехнулся Виталя. — Из живности, то есть, домашнего скота, лишь вошь на аркане?

— Да… — похолодел Федя. — Сколько мы с тобой, Виталик, не виделись?

— Лет двадцать. Пожрать есть что чего?

— Пельмени «Русский характер».

— Сиротская пища. Но это ничего, мы сейчас…

Виталик достал из бездонного кармана куртки бутылку водки «White Horse». На столешницу опустились круг краковской колбаски, добрый кус голландского сыра, огромная банка дальневосточных крабов.

— Эх!.. Гуляй рванина! — сглотнул обильную слюну Федя.

2.

Виталик оказался президентом фирмы, промышляющей крабами.

Федя, заикаясь от смущения, поведал историю своего финансового и семейного краха.

— Баба с возу, кобыле легче, — резюмировал друг. Махнул стопочку «White Horse», продолжил: — А у меня, Федюша, неприятности… Налоговики, стервецы, наехали. Тут я о тебе и вспомнил.

Виталик вскочил, набрал коды на замках огромного дипломата, распахнул крышку.

Глаза Феди обожгло зеленым сиянием, туго упакованных пачек долларов. Сотками!

— Три лимона! — клацнул золотыми зубами Виталик. — Храни!

— Я?! — у Федора затряслись губы. — А если меня… того?

— Да, кому ты, чувачок, нужен? Дверь дерматином обита. Окно скотчем заклеено. Не смеши!

— Ага… Тогда. конечно...

— Только условимся, — Виталик жестко сжал коленку приятеля, — из всей наличности можешь потратить лишь три косаря. Ни центом больше!

— Да я к ним вообще не притронусь! — помертвел Федя.

— Нет, ты трать, трать… И крабов лопай. Наливай вискаря. Вздрогнем!

3.

Месяца два не прикасался к деньгам. Обходился горохом с луком да макаронами из "Пятерочки". Как-то под вечер, когда живот крутило от голода, решился. Нащелкал заветные комбинации на дипломате. Проник в святая святых. Взял сотенку. Отправился в казино, попытать Фортуну.

Швейцар казино «Али Баба» с глубинной тревогой глянул на Федю. Еще бы! Рукав куртки надорван и размашисто зашит зелеными нитками.

Однако пропустил.

Полированные столы. На изумление выбритые щеки жирного крупье. Девица с нагими грудями белкой вертится вкруг никелированного столба. Стриптизерша, наверно. Сексуальная бестия.

Купил Федя жетонов. Стал ставить по маленькой.

Через какой-то час стал обладателем трех тысяч полновесных американских долларов.

Сознание сладко мутилось.

На шатких ногах Федя добрел до дома, прихватив по дороге то самое довольствие, коим порадовал его в свое время Виталик: краковскую колбаску, шмат голландского сыра, банку дальневосточных крабов. Да! Как же?! Еще бутылочку виски «White Horse».

Продавец ночного супермаркета с сомнением, на просвет, посмотрел на сотку баксов, крякнул, но товар выдал в фирменном бумажном пакете.

4.

В казино он теперь ходил как на работу.

Фортуна не оставляла его.

Дом решил пока не покупать. Снял этаж в гостинице «Метрополь».

Поначалу хотел дуру-жену с дочуркой из Таганрога выписать. Потом раздумал.

С родичами проблем не оберешься. Начнут еще спрашивать, откуда, мол, бабки.

Скучать Феде не приходилось.

Вечером в родное казино, потом к горластым цыганам. Завертел Федюшу пестрый карнавал жизни, сграбастал под самые жабры. Девок — не счесть! Одна, Елизавета, топ-модель и умница, всё просила ее взять в жены. Федя только посмеивался. Глупышка, нельзя. Человек я семейственный. Хотя и с холостыми повадками орангутанга.

Три лимона Виталика Федя так и не трогал.

Расклонировал лишь сотку в казино, да и сотку же назад припрятал.

Однажды, под утро, весь в райских поцелуях цыганок, Федя вернулся в номер, вдруг бряк — телефонный звонок. На проводе Виталик:

— Хочу, братишка, денежки забрать. Надеюсь, целы?!

— А как же?! Цент в цент, копейка в копеечку.

— Еле нашел тебя. К вечеру забегу. Жди!

И короткие гудки.

Сел Федя на атласную кровать и задумался.

А если эти три лимона заговоренные? Баснословную прибыль приносит сам факт их присутствия? Отдаст их и снова вернется в конуру с видом на помойку и бетонную стенку. Опять лопать плесневый горох с липецким луком.

Сел Федя за телефон, позвонил в Шереметьево:

— Срочно! Билет-люкс… На Ямайку!

5.

Вот уже пару недель Федя живет на Ямайке.

Девки тут фигуристые, оливковые, бери не хочу. Море бирюзовое, толстые дельфины так и сигают.

Прикупил Федя бунгало дворцового типа, в местное казино захаживает, срубает башли. Телохранителей, понятно, нанял.

Напляшется Федя ламбаду и самбо, коктейлей «Тропик» напьется, девок грудастых пощупает, да и садится к заветному дипломату Виталика.

Мама дорогая! Ровно три лимона!

Тут зазвонил телефон. Федя вальяжно взял трубку.

— Ты куда умотал, чудилка на букву «м»! Еле отыскал. Жди! Буду на Ямайке первым рейсом. Баксы целы?

Федор Константинович молча положил трубку.

Бежать. Срочно бежать! Но куда?

В Исландию! Поближе к Северному полярному кругу.

С шальными бабульками и там не пропадёт.

*** "Запах денег" (издательство "Зебра Е"), 2008, "Мир зазеркалья", 2005, "Частная жизнь", Москва, 2003

Зигзаг карьеры

Футболист Феликс Бублик, один из самых высокооплачиваемых игроков Суперлиги, обладатель «Золотой бутсы», вдруг призадумался. Зачем он так безумно гоняет мяч? Со всей дури лупасит в ворота? До пены на губах спорит с судьей?

Как всё ничтожно! Мелко!

И за что, в конце концов, ему платят такие деньжищи?

Играть расхотелось… Будто отрезало…

На тренировках неимоверным напряжением воли преодолевал апатию.

Наблюдал за тренером, живчиком-старичком, оравшим:

— Обходи справа! Бей сухим листом… Да не правой, раззява! Левой…

И чего волнуется? Только из-за чумовых бабок?

На чемпионате Мира Феликс гонял мяч через силу. В самый решающий момент феерически мазал.

Руководство контракт с ним расторгло.

Феликса стали вербовать другие команды, рангом пониже. Футболист предпочел статус безработного.

От беспечности потянуло на водку-селедку.

Заработанное за пять лет карьеры швырял на алтарь разврата с легкостью редкой.

Зорко подметив, как существенно растаяла денежная масса, жена Бублика, Варвара Филипповна, собрала манатки да и умотала на ПМЖ в Лимассол, на Кипр.

Остался Феликс один в огромной квартире, сплошь заставленной золотыми кубками, завешанной золотыми же медалями.

Шляется Феликс по комнатам, водочку посасывает, отклонив тюлевую занавеску, на запорошенную снегом улицу глядит.

Хорошо?

Нет, не очень!

Кинулся Феликс читать книги.

Сначала схватился за легкий жанр, потом плюнул, взял с полки Достоевского, Толстого, Кафку.

Прочитал этих мудрецов и загрустил.

Не так он жил! Не с теми людьми водился. Не те цели ставил.

Прошло пару лет. Феликс тянул лямку разнорабочего в «Стройсервисе».

Как-то возвращается весь в краске домой, дело было летом, травка зеленеет, солнышко блестит, видит группу пареньков, гоняющих мяч.

Один из нападающих крепко пробил по воротам, мяч прошел в «девятку», и покатился, ворота были без сетки, прямо под ноги Феликсу.

Бублик крутанул мячик носком кроссовки, подбросил, взял его головой, сбросил под ноги, сделал обводящий финт слева направо.

— Дядя! — восторженно заорали пацанята. — Айда с нами! У нас, как раз, одного не хватает.

Впервые за долгое время почувствовал радость.

Какие там Кафка и Достоевский!

Гробокопатели…

Вот она жизнь, в этом мячике, в этих ликующих мальчишках, в этих искривленных и заржавленных штангах.

— Дядя, пасуй! — восторженно визжала пацанва.

Вечером в квартире Бублика раздался телефонный звонок.

Феликс содрогнулся. Целый год его никто не тревожил.

Позвали его тренером в олимпийский резерв молодежной ирландской сборной.

Феликс Бублик встретился с прежними друзьями, объяснил ситуацию, призанял денег, заказал в Дублин билет.

Книги умников с собой не возьмет.

Ну, их!

Здравствуй, родимый мяч!

Штучка

1.

Менеджер среднего звена Владислав Адамов вел вольную жизнь. Местные, московские женщины ему наскучили, поэтому он списывался по интернету с провинциалками. Приглашал к себе. А квартирища у него была на загляденье громадная и прямо у Красной площади.

Нет, конечно, он не брезговал бы и москвичками! Но надо учесть Владика возраст, уже пятьдесят, а жительницы на Семи Холмах таких телепередач насмотрелись, таких глянцевых журналов налистались. Запросики чумовые… Так и тьфу на них!

Провинциалки, попроще, без затей, молятся на столицу. Опять же гигиена половой жизни. Жительницы глубинки, как яблочки антоновские, без изъяна.

В тот день Владик проводил на вокзал Марию, курносую деваху из Гусь-Хрустального.

В постели она была ничего, с огоньком, а в разговоре, по жизни, ну, ни рыба ни мясо.

Перед проводами Владик заставил Машу перемыть посуду, перестирать скопившееся бельецо, да и попросту намыть до блеска все закутки квартиры.

Мария с поставленной задачей блистательно справилась.

Адамов ехал на «Ауди» в полном довольстве, сыто подмурлыкивал разбитной шансонетке «Русского радио».

Каких еще краль он завлечет в свои альковные сети?

С возрастом каждая утеха отдает диким медом.

Ничего, Владик и в шестьдесят, и в семьдесят, и в восемьдесят будет таким же.

Аминь!

2.

Адамов приник к компу.

Вот! Кристина… 19 лет… Из Тамбова… Мечтает познакомиться с состоятельным москвичом без вредных привычек.

Переводя с русского на русский, грезит о Владиславе Адамове.

В предвкушении романа, Владик с хрустом почесал под мышкой.

А ничего штучка!

Губки бантиком, аккуратный носик, бирюзовые глазки.

В десяточку!

Владик отщелкал тамбовчанке нежное письмецо. Мол, и поэт, и богач, а приласкать некому. Живу сиротой! В общем, пустил слезу. Бабы это любят. Описал квартиру и социальный статус. Поведал о «Ауди» и домашнем кинотеатре.

Ответа не стал ждать.

Куда она денется?

Тихонько отрыгивая, Владик пошел на кухню. Включил розовый торшер. Вынул из двухметрового холодильника рагу из поросятины, черную икорку, армянский коньячок.

Славно откушав, завалился на боковую. Баинькать!

3.

Утро, как всегда, начинал со священного ритуала.

Пересчитывал заработанные за вчерашний денек тугрики.

А набралось их, по славной традиции, немало.

Внушительная радужная стопочка! Рублики, баксы, еврики…

Бережно разложил ассигнации по номиналу. Поцеловал, как родную, тысячу с ярославским памятником.

Славная придумка — жизнь!

Все идет тик-так! И тип-топ!

Стабильная работа. Отличная еда. Шикарная одежда. И бабцы любой масти, на любой вкус. Ах, ты!

Вечером Владик поехал встречать Кристину.

Из купейного вагона вышла высокая дама в шляпе, в обтягивающем золотисто-белом платье.

— Владик? — спросила отрывисто.

А когда Адамов взглянул ей в глаза, то поразился сухому и яркому блеску.

— Берите чемодан! — приказала Кристина.

Проводник из тамбура протягивал желтый, из кожзаменителя, огромный баул.

Владик принял груз и удивился. Еще ни разу он не таскал тяжести. Красотки волокли свое добро на себе.

— Ну, ведите же меня! — нахмурилась гостья. — Развлекайте, как обещали!

Владик с повышенным вниманием оглядел приезжую.

Ничего особенного!

На фотке была стократ краше.

А так в своем желто-белом платье она напоминала бледную поганку.

«Может, купить ей билет обратно? — озарило Владика. — Две минуты общения, а уже воротит!»

Кристина, словно прочитав его мысли, сунула мускулистую лапку ему под руку, быстро, со страстью, поцеловала в губы.

— А ты, менеджер, хорош! — с хрипотцой прошептала.

«Не-а! Чего своё упускать?! — решился Адамов. — Дома — скука, скрежет зубовный. А тут тамбовская штучка! Какая она в постели?»

4.

Ее цепкое, сладострастное тело, казалось, впитало все трактаты о любовных баталиях. Адамов, загнанным рысаком, несколько раз обессилено падал на матрац.

— Еще! — Кристина властно поджимала губки. — Ну, же!

— Милая, уймись! — стонал Адамов, оглаживая ее крепкое, литое плечо. — Мне полтинник! Возраст, кхе-кхе, предстарческий! Почти предгробовой…

— Ну же! — диктовала тамбовчанка.

И Адамову приходилось собирать в кулак все потускневшие жизненные ресурсы.

Потом разожгли камин, жарили шашлыки из индейки. Запивали французским «Аи».

— Ты откуда такая взялась? — изумлялся Адамов.

Он наливал вино, от усталости дрожали пальцы.

— Из Тамбова, — отвечала не очень-то словоохотливая Кристина. — Какой у тебя медленный камин! Когда же курятина будет готова?

— Не курятина. Индейка!

— Какая разница?! Я хочу жрать!

Поужинав, Кристина взяла по договору $200, стала собираться в обратный путь.

На Владика же накатила гибельная тоска.

Как-то сумела эта бледная поганка ранить его в самое сердце…

— Останься хоть на денек, — взмолился Адамов.

— Еще чего! — огрызнулась Кристина. — Думаешь, ты один такой плейбой? У меня жизнь на два года расписана.

5.

Провожать на вокзал Владик не поехал. Оскорбился.

— А как же чемодан? — гневно щурилась Кристина.

— Тащи сама! Авось не подвернешь свои кривые ножки.

— Ах, ты — сволочь! — усмехнулась тамбовчанке. — Чего смотришь? Открывай дверь!

— Скатертью дорога!

— Фак ю!

Уехала…

А тоска не отпускала. Ледяной рукой душила за горло.

Владик взял деньжат, отправился на Тверскую, снять шлюху, для утешения.

Но «сайгаки» попадались одни страхолюдные. И хамки!

Вернулся соло. Выпил в зловещей тишине целую бутылку армянского коньяка. Захмелел дико. Включил комп. Стал подыскивать следующих кандидаток на вояж. Никто не люб! Груди огромные, а задницы нет. Или наоборот. А глаза почему-то по-обезьяньи нагло вытаращены.

В отчаянье сплюнул.

Стал для успокоения расшалившихся нервов пересчитывать толстую пачку денег.

Не вдохновляли…

Это впервые!

С каждой ассигнации смотрело задиристое, сладострастно-ядовитое лицо Кристины.

Ночь не сомкнул глаз.

Утром позвонил в фирму, попросился в отпуск без содержания.

Решил ехать в Тамбов!

Он должен укротить, приручить эту провинциальную сучку.

6.

Тамбов встретил его весенней прохладой.

Пристала собачка, прыгающая на трех ногах. Владик открыл чемодан, кинул ей кус колбасы. Пес, подавившись слюной, проглотил его целиком.

В адресном столе Адамов получил справку о Кристине Лялькиной. Хорошо успел заглянуть в ее паспорт.

Вот он в центре Тамбова. Перед ним типичная облезлая девятиэтажка.

Из подъездов остро тянет кошачьей мочой.

На самой верхотуре обитает его бледная поганка.

Владик гулко откашлялся и шагнул в подъезд.

ЭПИЛОГ

Вот уже три года Владик с Кристиной живут в Тамбове вместе.

У них родилась малютка с хмурым недоверчивым личиком.

А квартиру в Москве Владик продал, положил деньги в банк и живет на проценты.

— Она ж из гулящих? — вертят пальцем у виска его новые знакомые тамбовчане.

— С кем не бывает? Жизнь такая! — огрызается Владик.

Назад в будущее

1.

Во дворе высятся красные стволы корабельных сосен. Сквозь иголки черная бездна неба и одна звезда.

Изо всех сил Вася к ней потянулся.

И… оторвался от земли. Так и взлетел в своих тренировочных штанах и вельветовых тапочками.

Шваркнулся головой о стену.

Очнулся.

Огляделся вокруг.

Кажется, он в гостинице. Алая дорожка. Медные таблички номеров на дверях. Копии картин Ван Гога по стенам. «Подсолнухи» и т.п. А на нем — красный костюм и красная же круглая шапка отельного боя.

— Очнись, кретин! — сзади ему кто-то дал затрещину. — В номер 141 миног и коньяк. Элитный клиент. Василий Пушко. Запомни!

Постойте, ведь Вася Пушко это он?

Как он оказался в этой гостинице?

И почему на нем лакейский костюм?

Схватил поднос со снедью, со всех ног кинулся в №141.

Распахнул дверь.

Тридцатилетний самоуверенный парень развалился на диване. На нем шелковый до пят халат. В проём выглядывают мускулистые, волосатые ноги.

А уши? Те же самые растопыренные, его уши. И родинка на ястребином носу. Тот же шрам на лбу от падения с велосипеда «Орлёнок».

Сомнений нет!

Это он… Василий Пушко… Через лет двадцать.

Вкруг хозяина номера сидели три крали. Белая, черная и японка. Голые!

— А вот и бой! — воскликнул другой Пушко, запахивая золотой халат. — Разлей-ка нам коньячок. Барышням лишь по глотку. Завтра наш дебют на «Евровидении». Не пересушить бы горло.

— У меня после минета голос — ого-го. Орал тренирует связки, — ухмыльнулась японка. — Давай, босс, по-быстрому сыграю на твоей кожаной флейте.

— Девочки, пусть хотя бы мальчонка выйдет, — старообразный Пушко прилег на диван.

В проеме окна, меж тем, вспыхнула далёкая звезда.

Вася всем телом к ней.

2.

Что такое?

Дрожат колени. Горло раздирает сухой кашель. Руки все в старческой гречке.

А рядом кто?

Старый седой барбос.

Они с псом бредут по осеннему бульвару. Под ногами прощально хрустят ржавые листья.

Из подъезда элитного, облицованного гранитом дома выпорхнули две гимназистки. Высокие блондинки в клетчатых мини-юбках. Звонко рассмеялись. Одна гибко наклонилась, поправить шнурки на кроссовке.

Набежал октябрьский свежий ветерок. И под юбкой вспыхнули крепкие ягодицы в красных стрингах.

Старик Пушко дернулся к девушкам. Чуть не упал. Старые ноги не слушались.

Залез в карман…

А там ворох ассигнаций, гладенькие бока пластиковых карт.

Наверное, он богат. Очень!

Гимназистка разогнулась. Показала язык старику. Девицы свернули в проулок.

Пушко сунул деньги, карточки обратно в карман. Сел на лавку.

Рядом с его ногами клубком свернулся седой пёс.

3.

А в небе, вы будете смеяться, опять алмазная звезда.

Дед разогнул артритную спину, воспарил, взлетел.

Приземлился на земляничной поляне. Вокруг ласточки, стрекозы, красные сосны.

Ему пять лет…

Детский садик вывели прогулку в парк.

Вася увидел здоровущего золотого жука на листе лопуха. Взял его. Нужно спрятать в спичечную коробку. Сунул ручку в кармашек, а там что-то непонятное, жесткое.

Вынул фотографию какого-то старика с сивым псом.

Отбросил фотку, она спланировала на фиолетовые цветы репейника.

Что еще в кармане?

Красивая, радужная бумага.

А это что?

Какая-то бумажка с водяными знаками, на ней длиннющая цифра $2.262.000.

Прочь!

Ага… Вот она…

Достал спичечную коробку. А там несметные сокровища! Засохшая бабочка капустница, фундук в форме сердечка, чужеземная монетка с дырочкой посередке.

— Подари мне жука, — подошла к нему конопатая девчонка с красными бантиками.

— Бери!

На небе ярко вспыхнула звезда, обещающая такую долгую и такую счастливую жизнь.

Ковчег

1.

Бизнесмен Федор Гусь устал от жизни. Что видит он в предпринимательском угаре? Вагон — налево, вагон — направо…

Как-то Федя зашел в церковь святого Лазаря, помолился детскими, смешными словами.

В Бога веровал не совсем, но стало легче.

На выходе, у двери увидел объявление, начертанное старославянской вязью: «Паломническая служба «Ковчег» организует поездки по намоленным местам России. Встреча с легендарными старцами».

— Ага! — зажегся Федор, надо ему проветриться, освежиться.

Для разгона экскурсионный автобус проехался по храмам и монастырям Москвы. Феде не понравилось. Всё это видел. Раздражали и богомольные попутчики. Одна длинноносая старуха в лисьей шубе норовила исползать перед алтарем все пятачки. Рьяная вера подозрительна. Видать, у бабушки грехов уйма. Может, жутко блудила по молодости, пила по ночам кровь младенцев.

Потом стало любопытней. Приехали в Воронеж. Рядом малонаселенные скиты. С центровыми старцами.

Задать бы такому старикану парочку сокровенных вопросов о смысле жизни. Может, и правда, вдали от мирской суеты у них просветление. Недаром же они живут в земляных норах?!

2.

Старец Иван насторожил Федю с первого взгляда.

Жилистый, огненно-рыжий, в руках сучковатая палка. А мордочка махонькая, словно крепко сжатая фига.

Обитал в подобии собачьей конуры, сложенной из телевизионных коробок. К странствующим экскурсантам вышел неохотно. Дал поцеловать свою паучью лапку старушке в лисьей шубе. Перекрестил всех. Поклонился в ноги.

После двух-трех обязательных витиеватых фраз, взгляд его остановился, застрял на Феде.

— Сатана повсюду! — зло пробормотал старец.

— Можно пару вопросов? — брякнул Федор. Бизнес приучил делать все решительно, в кавалеристском наскоке, прямым посланием.

Старец замахнулся кривой палкой и огрел Федю по лбу.

— Бесовский сребролюбец! — взвизгнул старик.

Все богомольцы сурово уставились на Федю.

Господин Гусь вознес пудовый кулак:

— Не был бы ты, дедуся, старцем, огрел бы тебя. По тебе, святоша, Кащенко плачет.

Старец упал на землю, принялся, как пес перед дождем, кататься кубарем. Слегка повизгивая.

Визит к отшельнику пришлось сократить до минимума.

3.

Перед Федором встала дилемма. Возвращаться в Москву? Или все-таки продолжить экскурсию?

Решил остаться.

Пусть богомольцы косятся. Плюнуть и растереть!

В следующем скиту они должны были повидаться с монашкой Матреной. Бывшей прима-балериной Большого театра.

От этой встречи, что лукавить, Федя ждал многого. Все-таки Матрена, в миру Юлия Высоцкая, такая же, как и он, Федор Гусь. Помоталась в высших слоях московской тусовки. Что ее заставило переломить жизнь надвое? Отказаться от роскоши ради убожества?

Ну-ка, ну-ка?!..

Матрена оказалась статной молодой женщиной с лучистыми васильковыми очами. Понятно, почему мужики на неё западали. Портила только угрюмая монашеская одежда, да облупленные чётки в подрагивающих руках.

— Не грешите, братья и сестры, и будете счастливы, — певучим столичным говорком сказала Матрена.

— Как не грешить? — заскулил народ. — Жизнь, она вона, сучья какая!

— Кайтесь!

Старушка в лисьей шубе смахнула горючую слезу, громко высморкалась.

Все стали расходиться.

Федор же подошел к Матрене и, на всякий случай, поклонился в ноги.

Монашка окинула взором коренастую фигуру Феди и ручьисто заплакала:

— Бедный ты, бедный!

— Да у моей фирмы ежегодный оборот в миллион баксов! — возразил бизнесмен.

— Бедный… Сиротинушка…

Что за оказия?

— Рассказывай свою жизнь, — Матрена отвела Федю в сторону.

И он вспомнил все.

Жизнь, если говорить без утайки, оказалась и впрямь жутка.

Предательство друга. Скандальный развод с женой. Наезд бандюков. Гульбище с публичными девками. Крутые разборки с налоговиками. Подкуп судьи. Поимка друзей-поставщиков на палёном товаре. Ссора с родными детьми…

— Руки наложить на себя не хотелось? — бегло спросила Матрена.

— Так бизнес же процветает…

Монашка зарыдала навзрыд.

— Ну, хорош, слезы точить! — осерчал Федор.

— Я сама с грехами, — прыгали Матренины губы.

— Расскажи.

— Гадко.

— Ну, а мне-то поможешь?

— Нет, Федя.

— А кто поможет? Есть какой-нибудь могучий старец?

Матрена ничего не ответила. Она бережно перекрестила г-на Гуся и быстрыми шажочками удалилась.

4.

На закуску остался старец Максим.

Экскурсовод рассказал о нем с придыханием. Максим так безгрешен, что после молитвы может отрываться на вершок от земли. Еще и врачует. Слепой становится по-орлиному зорким. Глухой начинает посещать симфонические и камерные оркестры. Без обоняния… Ну да, ладно! Чудотворец и только...

Старец был высоким, плечистым, седым мужиком.

Богомольцы кинулись к нему жадной стаей. Прикасались к полотняному рубищу. Целовали руки, лобызали ноги, обутые в старозаветные лапти.

— Сегодня долго с вами не буду, родненькие, — прошептал Максим. — Устал… Седьмой уж десяток!

А на вид ему лет сорок.

Поговорили о душе, хворях и покаянии.

Старушка в лисьей шубе в мгновение освободилась от зубной боли. Дядька в матросском бушлате избавился от двадцатилетнего заикания.

Попрощались, все потопали к автобусу.

Федя шагнул к старцу:

— Бог есть?

— Есть! И в тебе, грешном, — усмехнулся старец.

— Не чую.

— Я тоже не чуял, — Максим сел на пенек, поджал мускулистые ноги. — Но однажды в мою келью постучала обнаженная африканка.

— Что вы говорите?!

— Да, сын мой! Она работала стриптизершей в гостинице «Пекин». Звали ее Катрин… Родом из Эфиопии.

— К вам-то зачем?

— За покаянием. А я в ту пору, после семнадцати лет воздержания, задумал возвратиться в мир.

— Дальше? — Федор бурно сглотнул.

— Как муж с женой мы с ней прожили пару недель. И я разуверился в Боге. Зачем он допустил похотливые помышления и, главное, эротическое джаги-джаги?

— Вот оно что!

— Уехала она в Эфиопию.

— А вы?

— Живу в неусыпных молитвах. Смотри!

Старец встал, повернулся к востоку, мерно, значительно перекрестился. Губы его что-то шептали. Вдруг лапти оторвались от бугорка, и он завис.

На пять секунд… Но Федя видел!

Не отдавая отчета своим действиям, Федор Гусь упал на колени, истово перекрестился на старца-воздухоплавателя.

5.

Вот уже полгода Федор живет рядышком со старцем Максимом. Вырыл себе земляную нору, выложив ее внутри ароматным мхом.

Макс поначалу подозрительно отнесся к затее московского визитера. Но потом, когда увидел, как рьяно парень собирает лесные ягоды, грибочки, добывает дикий мёд, расчувствовался. Стал подолгу с Федей беседовать.

Экскурсии к столичному постояльцу пока не водят. Церковь его не признала за старца. Да и чудес за ним пока не замечено. Летать не умеет.

Когда Федя в своей каморке, обложившись мхом, сладко засыпает, то видит себя парящим, журавлем.

А однажды, утром, после искренней молитвы, его ноги на миг оторвались от грешной земли.

Свидетелей не было. Жалко!

Ларёк "Услада"

1.

В винно-водочном ларьке работенка, конечно, аховая. Круглые сутки выдавай пойло. Гляди в синюшные физии алкашей. Однако Серж Абдулов отыскал и здесь свою изюминку.

Особенно его забавлял Аркадий, шестидесятилетний интеллигент, бывший преподаватель вуза.

Денег на водочку у Аркаши зачастую не хватало, и Серега поил его за свои. Только с одним условием. Пить в ларьке и беспрекословно слушаться.

Вот и в эту ночь Аркаша канючил бутылочку. Развлекал больше часа. Серега взял пойло подешевле, сам налил в пластмассовый стаканчик:

— Пей!

Аркадия уговаривать не нужно.

— На хлебушка черного. Занюхай.

По лицу Аркаши пробежала судорога восторга.

— Ядреная, стервь!

— Ты по какому предмету спецом был?

— Сопромат.

— Что за хрень?

— Сопротивление материалов. Кандидат наук.

Серж налил второй стаканчик:

— Алкаш ты, алкаш!

— Это, сынок, болезнь.

— Не гони пургу! Я среди водки целый день. И трезв как стекло.

Аркадий махнул второй стаканчик. Под его глазами вспухли фиолетовые желваки. Губы подергивались.

Через полчаса бутылка оказалась оприходованной, а старательно обнюханная горбушка «Бородинского», съеденной.

— Теперь танцуй! — Серега хлопнул в ладони.

— Мутит, Серж.

— Танцуй, говорю!

Аркаша вяло задвигал тазом, всплеснул руками.

— Вприсядку!

Тяжело отдуваясь, уронив очки, Аркадий плясал вприсядку.

— Пой!

— Что?

— По долинам и по взгорьям!

Аркаша плясал и пел.

Серега, глотая слезы, хватался за живот.

2.

Что только не заставлял вытворять бывшего кандидата… Аркаша кукарекал, ползал змеей, на чистейшем английском читал лекцию о крепости бетонных конструкций.

Однажды Серега вместо пластикового стаканчика, налил водку в свой вонючий ботинок, протянул старику:

— Пей до дна!

И тут с Аркадием что-то произошло.

Он выбил ботинок и, дернув острым кадыком, вскрикнул:

— Хоть бы ты запил!

Шмякнув дверью, выскочил из «Услады».

Фраза жалкого старика гвоздем засела в мозгу.

В воскресенье купил поллитровку, пачку томатного сока. Сел на балконе, пыхнул сигаретой, с высоты птичьего полета, благодарно окинул Москву.

Хорошо!

И запил Серега по-черному.

В одну из смен он лично выпил три бутылки водяры. На халяву. Денег уж не было.

С работы его, конечно, турнули.

И вот лежит Серега через полгода на панцирной кровати, таращится на пустую комнату (все вещи на бухло поменял), на вспухшие обои, на рыжего худосочного таракана.

3.

Как-то в диком похмелье забрел в «Усладу» и обалдел.

За прилавком интеллигент Аркадий.

Седые волосы аккуратно зачесаны на лысину. Лицо румяное как у херувима. На лацкане пиджака, обтрепанного, но вполне приличного, синенький поплавок института.

— Аркаша, ты?

— Я, милок.

— Как же так?

— Поздравь. Седьмой месяц не пью.

— Не верю!

— Сам не верю… Само получилось.

— Налей, старичок, стакан.

Месяца два Аркаша спасал Сержа на опохмелке, поднося в пластиковом стакане водку и для занюха кусочек черного хлеба.

Всё ладком, но как-то Сережа не удержался, обидел деда.

— А ведь ты запьешь, дядя! — глумливо оскалился он. — По физии видно.

— Может, и запью…

— Ну, наливай.

Аркадий снял кроссовку, налил водярой до краев, протянул:

— Пей, алкаш!

Серега взвизгнул, чертом из табакерки, выпрыгнул из «Услады».

Веревку решил привязать к хрустальной люстре, к единственно ценной вещи, оставшейся дома.

Надел петлю на шею, глубоко вздохнул, прыгнул со стула.

Люстра сорвалась и с грохотом раскололась о череп.

Серж ломанулся в ванную, полоснул бритвой по жилам.

Кровь не течет!..

Тогда — на балкон. Девятый этаж. Залез на перила, сиганул в пропасть.

Упал на крону дуба, болезненно летел сквозь ветки, сшибая листву.

Приземлился на мягкую травку-муравку.

Взглянул сквозь ветви на синее небушко, потерял сознание.

4.

Вот уже год, как Серега не пьет.

Стал работать на стройке, руки у него «золотые». Поступил заочно на философский факультет МГУ. Отыскал общество анонимных алкоголиков «Лагуна трезвости», из-за страстных и убедительных речей был избран вице-президентом.

От пивных и рюмочных Сережа теперь шарахается, как от чумных бараков.

Алкашей ненавидит.

Решил их перевоспитывать. Соорудил оружие, кусок древка лопаты обмотал ватином, а сверху обкрутил изолентой.

Ох, и отвел же Серж душу. Лупцевал замухрышек у метро, в парках культуры и отдыха, в подземных переходах.

Себя он прозвал так — «карающий ангел».

Со стройки ушел. Вице-президентское место давало ощутимые деньги. К тому же, у него не было свободного времени. Ночью метелит ярыжек, а днем выступает и пишет кандидатскую «Агрессивные методики искоренения алкоголизма в России».

Пил Сережа только целебные соки, старался не есть мяса. Хотя тут не все получалось. Срывался на индюшатинку и черную икорку. Уж больно много энергии тратилось на выправление мозгов пропойц.

В одном из ночных рейдов, воинственно сжимая обрезок лопаты, Сергей заметил на автобусной остановке знакомую фигуру.

Аркадий!

Обтерханный, с бутылкой водки в кармане.

— Ага, запил! — певуче подытожил Сережа.

— Болею я. Купил водку для растирания.

— А в ларьке кто?

— Верка. Внучка.

Серега зашел в «Усладу» купил бутылку «Столичной».

5.

Вот уже полгода Сережа, подменяя Веру, работает продавцом в ларьке «Услада».

Диссертацию о тотальном искоренении пьянства в России сжег в дачной буржуйке.

Алкашей в ларьке Серега больше не обижал, опохмелиться дает просто так.

Ближайший у него теперь друг — старик Аркадий.

Они вместе, под бутылочку кефира, сходятся вечерами, говорят о политике, о курсе доллара, о расцвете России.

— Найди себе дело по душе, — советует Аркаша Сереге. — Иначе запьешь.

— А ты?

— Не запью. Баста!

— Я про дело.

— Стар я уже... Мне только у подъезда сидеть.

И Серега нашел себе дело. Стал вязать носки из козьей шерсти. И дарит их горемычным алкашам, канючащим водку в ларьке «Услада». Говаривают, именно его носочки выводят из запоев, одаривая энергией духовной трезвости.

Фанат современных болидов

1.

Иван Махов собирал игрушечные автомобили. Каждое воскресенье приезжал в магазин «Нирвана», встречался с такими же, как и он, фанами ралли. Обменивался юркими авто, делился свежими ощущениями о направлениях дизайна современных болидов.

Иногда что-нибудь покупал в «Нирване». А товары здесь были прелюбопытные. Натуральные рыцарские доспехи, турецкий кальян, крыло первого французского аэроплана, японская маска огнедышащего дракона, заляпанные исторической грязью лапти Гришки Распутина.

Хозяин магазина, Прохор Пяткин симпатизировал Ване. Ведь мало того, что тот коллекционер и гоночный тифози, так еще и крутой бизнесмен, плотно упакованный бабками, рассекающий туда-сюда на «Альфа-Ромео».

— Я тебе, Ванек, чудо-товар хочу предложить, — сказал как-то Прохор.

— Китайский болид? — Иван приподнял золотистые брови.

— Круче! Кальян турецкого паши. С уругвайской травкой.

Прохор притащил узорчатый сосуд, смахивающий на лампу Аладдина. От сосуда змеей вилась курительная трубка.

— Как пользоваться?

— Сюда уругвайскую травку «Крейзи-стар». В отверстие наливаешь коньяк «Наполеон». Желательно столетней выдержки.

— Коньяк-то зачем?

— Дымок через него фильтруется.

— Сколько?

— Как своему, задарма отдаю. Всего штука баксов.

2.

Присел Ваня с кальяном дома на мансарде, заправил травку, залил коньячок, блаженно втянул щекочущий, едкий дымок.

Никакого действия… Лишь засаднило в затылке, а пальцы закололо ледяными иголочками.

— Зараза Прохор! — Ваня сплюнул горькую слюну через кованую решетку окна.

И тут весь белый свет вздрогнул и вдребезги раскололся. А когда собрался воедино, Ваня почувствовал редкий кураж.

— К цыганам! — решил он и, отбросив трубку кальяна, на алых парусах «Альфа-Ромео» полетел к «Яру».

А там его будто ждали.

Столы под белоснежными крахмальными скатертями ломились от яств. Косолапый мишка в красной рубахе навыпуск, в васильковых плисовых шароварах, порыкивал, потряхивая медным кольцом в носу. На сцене клубилось и озорно повизгивало торнадо цыганского табора.

К Ивану подбежала цыганочка Маша, зазвенела серебром мониста, поднесла рюмку:

— К нам приехал, к нам приехал Ваня Махов дорогой!

— Пей до дна! — мелодично взвыли цыгане.

Ваня пил до дна, мускулисто подкидывал в танце ноги, братался с медведем, швырял звонкую монету направо-налево.

Домой вернулся обесточенный, но с цыганкой Марией.

После ночи залихватского, русско-цыганского секса, Ваня подсел к ноутбуку и провел одну бизнес-аферу, кою давно мечтал проделать, да куража не хватало.

Развел конкурентов по полной программе!

Пока очухаются, да просекут что почем, он их сотрет в порошок.

Вырубил комп, спровадил смуглянку и завалился в объятия Морфея.

3.

Проснулся в липком поту.

Если конкуренты просекут его проделку, не сносить головы.

Снова покурить уругвайской травки?

Довольно безумия! Тут нужно что-то иное…

Отправился к Пяткину, хозяину «Нирваны». С порога взвыл белугой:

— Прохор, меняй травку! Гибну!

— Ноу проблем!

Пяткин притащил в махоньком кулечке бурый табачок и бутылочку зеленоватой жидкости.

— Чего это?

— Верняк! От уругвайского табачка у многих крыша едет. А это новозеландская бегония и настойка из красного мексиканского кактуса.

— Эффект?

— Тотально умиротворяющий.

В своей берлоге Ваня сразу же набил трубку, плеснул в сосуд кактусовое зелье. Откинулся на сафьяновом диване, во все могучие легкие втянул сладкий дымок.

Веселый, агрессивный и даже жутковатый мир разбился вдребезги, собрался же в милейшем порядке.

Будто распустились эдемские розы.

Блаженно похохатывая, подсел к компу и вернул денежки ограбленным соперникам.

Моцартом взорвался мобильник.

— Алло!

— Это цыганка Мария.

— Ну и?

— Подъезжай, шоколадный, к «Яру». Я тебя зацелую!

Иван отключил мобилу.

Никакого разврата. Никаких попоек. Никаких цыганок с медведями.

В фирму идти не хотелось. Позвонил, сказался больным. И схватился дрожащими от страсти руками за духовидческую литературу. Философы, богоискатели, бляха-муха, мистики.

Нужно понять жизнь, до донышка, до сердцевинки.

4.

А утречком ему стало скучно.

Сиганул в «Альфа-Ромео», дернул к «Нирване».

— Ну? — нахмурился Прохор. — Не действует?

— Депрессуха! Мне нужна третья травка.

Прохор почесал затылок:

— Есть тут у меня одно русское снадобье. Почки уральских дубов. Пропускать надо через кубанский первачок.

— Тащи!

Курнул дубовых почек с первачком. Вселенная раскололась и собралась в якутском чуме. Пахло жирным бульоном и оленьей дубленой кожей.

Откинул полог и увидел сверкающий алмазными иглами наст. За низенькими жердями перегородки паслись олени.

К Ване подошла женщина, глянула ласково:

— Сбирайся, Ванек! На ярмарку пора.

— Какую еще ярмарку?

— Продадим молодняк из оленьего стада, купим снегоход «Альфа-Ромео».

Ничего не ответив, Иван вернулся в чум, ошалело пригляделся. Видак «Sony», груда дисков с блокбастерами США, турецкий ковер во весь пол, столик из мореного дуба, а на нем Библия.

Ага! Вот и сам кальян. Робко притулился в уголочке.

А рядком кулечек с неизведанной махоркой. Тут же и пузырек с лиловой жидкостью. Ваня попробовал на язык и сплюнул.

— Едем, однако! — кричала якутка за порогом.

Иван спешно набил кальян, налил в сосуд лиловую бурду, глубоко затянулся.

Все померкло.

5.

Очнулся в «Нирване», на собрании коллекционеров игрушечных авто.

Он держал модель снегохода «Альфа-Ромео» и говорил с вескими интонациями:

— Обратите внимание, на это чудо. По мощи машина превосходит болиды «Формулы-1». Элегантна, проста, относительно дешева.

— На таком авто по асфальту не поездишь! — возразил козлиный голос из зала.

— Заблуждение! К снегоходу легко приделываются колеса. И тогда…

Расходились в праздничном возбуждении.

— Ну ты сегодня дал! — восхищенно похлопал Ваню по плечу Прохор Пяткин. — Уделал всех под орех! Настоящий пир духа.

— Логика… Ничего больше.

— Слушай, я тебе хочу кое-что презентовать.

— Подари мне модель снегохода.

— Не-а! У меня другое… Кальян самого турецкого паши. С уругвайской травкой. И коньяком «Калигула».

— «Наполеон», — мрачно напомнил Ваня.

— Нет, «Калигула»! «Наполеон» под эту травку все-таки никак не годится.

— Сколько? — сипло прошептал Иван.

— Дурашка! Я же говорю — подарок!

Черная комната

1.

Иван Поддубный, промышляющий замороженными креветками, прибыл в Сочи свежим июньским утром. Приехал «дикарем», без забронированного номера в гостинице. Прошибла ностальгия по юным голодным годам.

На помпезном ж/д вокзале бросился в глаза мужичонка с картонкой на шее: «Апартаменты в замке. Пять звезд. Недорого».

Ба! Провинциалы так умилительны.

— Поддубный, — Ваня протянул мускулистую ладонь. — Из Москвы.

Мужичонка перебросил чуб через зияющую лысину, сунул детскую лапку:

— Рудольф Фомичев… Вы — борец?

— Предприниматель, — скривился Ваня, уж очень его достали этим вопросом.

— Ну, в путь! — Рудольф по-приятельски хлопнул Ваню по могучей спине, загорелая лысина сочинца сверкнула на солнце.

Автомобиль местного деляги оказался на диво. Джип-чероки!

— Куда едем? — спросил Иван.

— Местечко называется «Красный спуск». Трижды орденоносный перепелиный совхоз. До пляжа подать рукой.

— Почему не подъем, а спуск?

— Там удобно к морю спускаться, — Рудик засмеялся дробным смешком. — Тропинка кружит мимо зарослей инжира. Можете лакомиться бесплатно. Природный бонус!

— А что вы смеетесь?

— Какой у вас разворот плеч!

2.

Особняк на крутой горе выглядел действительно замком. Стены из глянцевитого кирпича. Круглые башенки с узорными бойницами. Медные флюгера в образе охотников, трубящих в горны. Ликующие солнцем витражи с хвостатыми райскими птицами. Там и сям по крыше чаши спутниковых антенн. Бирюзовый, изысканно изогнутый бассейн в глубине вишневого сада.

— Вот ваш номер, — Рудик гостеприимно распахнул кованую дверь. — Ничего? Сойдет для сельской местности?

— Ого! — оторопел Ваня, ошалело водя глазами — Божественно!

Целых три комнаты. Гостиная и спальня в стиле ампир. Тренажерный зал с навороченными шведскими снарядами. Да еще и стильно укомплектованная кухня, в ней — микроволновка, миксер, дивная печка для жарки шашлыков.

— Вот и живите! — осклабился Рудольф, по лысине его прыгали цветные солнечные зайчики от витражных окон. — Набирайтесь сил. К морю бегает фуникулер. Или тропинкой через лесок. Захотите покушать, нажмите на эту кнопочку, продиктуйте заказ. Или можете сами готовить, как вам угодно. Кстати! На пляже девок — коси косой!

— Вы не продешевили? — смутился Иван Поддубный. — Я не жлоб, готов доплатить.

— Ни-ни! Я тоже не жлоб. Показать замок?

Домина ошеломила. После евроремонта, все по последнему слову науки и техники.

— Чарующе! — Ваня вытер пот. — И откуда у вас столько бабла? Вы же почти бесплатно сдаете? Впрочем, это не мое дело…

— Охотно отвечу. Лотерея! Их вон сколько сейчас развелось! Золотые ключики всякие… — захихикал Рудольф. — Мне дико везет. И за что мне старому дураку такое счастье? Не смею больше задерживать. Загорайте, набирайтесь сил. Да, чуть не забыл… Наверху, под самой кровлей, у меня есть черная комната. Так в неё…

— Что значит черная? — усмехнулся Поддубный. — Шутите?

— За черной дверью, — брови Рудольфа сомкнулись. — Туда, пожалуйста, не ходите. Это моя слезная просьба.

— Прямо как в сказке о Синей Бороде.

Пухлые щечки Рудольфа подернулись сетью жилок:

— А, если завернете в нее, будет сюрприз. Шучу!

3.

Поддубный нырял в ластах за крабами, качал икры ног на катамаране, разрезал йодистые, еще по-июньски прохладные, волны скутером.

И, главное, завел загорелую блондинку, Лизу. Студентку сочинской Академии паранормальных явлений. Именно так она представилась.

Море, фрукты, отборная свежая рыба, секс хай-класса… Чего еще надобно молодому парню двадцати восьми лет?

Как-то вечером они с Лизой коротали время в замке Рудольфа. Целовались и миловались до обморочного изнеможения. Потом жарили яичницу-глазунью с местными помидорами, сели у окна, любуясь пенистым полотном моря.

— А домик-то нечистый, — скривила коралловые губки Елизавета, нервно отбросила вилку с приставшим кусочком желтка. — Дьяволом пахнет! Запах болота и гнили.

Ваня расправил могучие плечи:

— Ты, лапка, перегрелась на солнце. Или переучилась в своей Академии. На юге многие умудряются жить роскошно. Давай лучше в постельку?

— Постелька подождет! — Лиза достала из сумочки металлическую рамку для измерения невидимых глазу энергетических потоков, пошла по коридору замка. — Патогенная энергетика наверху. И колоссальная! Реактор!

— Пойдем, проверим, — усмехнулся Иван. Он любовался великолепной попкой подруги. Даже после изнуряющего секса фигурка Лизы вызывала изумление.

Поднялись под самую кровлю по витой лестнице. Здесь было тихо. Лишь тыкался в витражное окошко мохнатый шмель, да умиротворяющее гудел кондишен.

Вот и дверь в потайную комнату. Дверь черная. Из мореного дуба. С серебряными прожилками. Низенькая, будто для гномиков.

Лизанька взялась за ручку.

— Ату! — вдруг вскрикнул Иван. — Рудольф запретил…

— Патогенный источник именно там, — Лиза скривила пухлые губки. — Ты такой трусливый, мой зайчик.

— Нельзя!

— Как вам, сэр, угодно…

4.

И опять янтарный песок пляжа, горячие, брызжущие мясным соком чебуреки, дикая страсть лобзаний, прогулки под янтарной луной.

Ваня был счастлив.

Мелкий конфликт из-за чёрной комнаты почти забылся. Но Лизанька под любыми предлогами отказывалась заходить в замок. Однажды, мило сощурив бирюзовые глазки, спросила:

— А всё-таки, откуда у Рудика пропасть денег?

— Говорит, выигрывает в лотерею.

— И ты поверил? Какая еще лотерея? Кто в нее выигрывает? Бред сивой кобылы! Пожалуйста, милый, уходи из этого дома. Пока не поздно!

Ваня дернул кадыком:

— Уломала. Пойдем. Утоли свое девичье любопытство.

В тот вечер, когда Рудольф традиционно укатит на вокзал ловить клиентов, они решили произвести рейд в запретную зону.

Заповедная дверь оказалась открытой. Нагнувшись в три погибели, нырнули в нее. Выключатель не сработал. Пришлось щелкнуть зажигалкой и поднять жалюзи.

То, что они с Лизой увидели, заставило их в унисон испуганно вскрикнуть.

Вся комната заставлена колбами. В физиологическом растворе сиротливо плавали людские мозги.

Более тридцати колб…

Мозги больших, маленьких и средних размеров.

От каждой колбы тянулись разноцветные провода к компу.

— Это что такое?— Ваня помертвел. — Живо отсюда!

— Может, Рудик знатный ученый? Я сейчас во всем разберусь!

— Охотно помогу, — из затемненной ниши вышагнул Рудольф. В руках его вороной сталью блеснул пистолет с глушителем.

Лиза схватила Ивана за плечо, глаза девушки перевернулись от ужаса.

— Девятый калибр, — дробно захихикал Фомичев. — Бью без промаха. Ах, Ваня, как здорово, что ты привел еще один экспонат. Женские мозги ценю особо. Помещаю их в специальную колбу из чешского хрусталя.

— Мерзавец, — Лизанька плюнула Рудольфу в лицо. — Ты — чёрт! Исчадие ада!

Хозяин замка навел дуло в грудь девушке:

— Какая энергетика! То, что нужно! Ну, быстрее за дело! Вам будет почти не больно.

Рудик вскинул пистолет на Ивана.

— Начнем, Ваня, с тебя. Пули у меня специальные. Оставляют мозги в неприкосновенности.

— И-а-а! — Лизанька высоко подпрыгнула, ударом ноги выбила пистолет.

Рудольф, наклонив лысину, кинулся на барышню, но Ваня борцовским приемом до щелчка свернул ему шею.

Рудик тряпичной куклой свалился под колбы.

— Замели, суки… — перед отключкой прошептал он.

— Конец лотерейному королю, — подытожила Лиза.

— Кто ты такая? — Иван смотрел на подругу во все глаза.

— Отдел особых расследований. Подполковник Елизавета Мухина. Мы давно охотились за этим стервятником. Способом подключения к молодым русским мозгам он перекосил все лотерейное поле России. Львиная доля выигрышей уходила к нему. А где ты научился борцовским приемам?

Ваня устало усмехнулся:

— Я — борец. Заслуженный мастер спорта. Был серебряным призером Европы. В прадедах у меня действительно великий Иван Поддубный.

ЭПИЛОГ

Когда подлый Рудольф очухался, он был незамедлительно сдан в соответствующие карательные органы. Мозги забрали туда же. Зачем? Лиза намекнула, что, возможно, их будут использовать для наведения особо точных ракет по вероятным противникам.

Ваня с Лизанькой сыграли свадьбу. Заказали русскую тройку с бубенцами. Их величал цыганский табор с косолапым шатуном Яшей.

После медового месяца Лизанька улетела в Лондон, ловить очередного финансового отморозка. Ваня же от скуки накупил лотерейных билетов. Вдруг и ему, как Рудику, повезет.

Усилитель

1.

После одного из концертов саксофониста Алексея Уткина в Большом зале консерватории им. П.И. Чайковского бизнесмен Артем Нефедов, ловко торгующий нефтью, перевел все свои средства Воркутинскому сиротскому приюту. Тюремная охранница Дуся Пирогова овладела искусством вязки носок из грубой бараньей шерсти. Киллер Эммануил Петухов завязал со своим подлым ремеслом и стал собирать рождественские открытки.

Добрая слава о саксофонисте-целителе, пошла гулять по просторам бескрайней Руси.

Ан тут произошло нечто дикое…

По Москве прокатилось цунами дерзких ограблений, чудовищных изнасилований, жестоких убийств.

И, как было отмечено в дотошных полицейских сводках, все лихоимцы предварительно побывали на концертах Алексея Уткина.

Спустя пару дней, в антракте Лешиного шоу, к маэстро подошел седой человек со слегка отвисшей челюстью.

Представился, потупив глаза:

— Василий Мясов!

Он долго, с сердечной благодарностью жал Лешину руку:

— Я теперь другой! Просветленный…

Именно этого субъекта с отвисшей челюстью Леша скоро увидел в программе «Пусть говорят».

Изувер Мясов готовился выкрасть из Кремля Царь-пушку. Сдать ее в «Цветмет».

— С какого бодуна? — терзал матерого злодея ведущий.

— После концерта Алексея Уткина, — растолковал налетчик. — Захотелось, знаете ли, завернуть поганку.

2.

Леша на трясущихся ногах прибежал к именитому психотерапевту.

Тот постучал его молоточком по коленкам, почесал репу. Резюмировал:

— Вы — усилитель.

— То есть?

— Вы усиливаете, как хорошие побуждения человека, так и дурные. На вашем месте, я бы саксофон бросил.

— Это мое призвание!

— Впрочем, я не настаиваю.

Леша вернулся домой, сунул саксофон в дальний угол кладовки.

Устроился барабанщиков в фолк-группу «Русская радуга».

А ведь у Алексея талант! Его в кладовку не спрячешь. Подкатили продюсеры. Предложили грандиозное турне по Европе.

Алеша отослал продюсеров на три веселых буквы.

Заглянула невестушка, Анечка.

Ей нравились Лешины барабанные трели.

— Что барабан? — как-то взвился Уткин. — Ерунда! Тлен! Слышала бы ты, как я наяривал на саксофоне.

— Так сыграй!

— Не могу… Я — усилитель!

— Ну, сыграй… Умоляю.

Аня шутливо встала на коленки.

И Леша достал саксофон. Оттер его от пыли. Послюнявил пальцем мундштук.

Божественные звуки сотрясли Вселенную.

Нюра помрачнела:

— Знаешь, дорогой, мне пора.

Схватив пальтишко с рыжим лисьим воротником, выскочила из квартиры.

Больше Алексей ее не видел.

3.

Будь, что будет!

Он позвонил одному из продюсеров, согласился на саксофонный тур.

Играл в лучших залах мира. Превзошел самого себя. Ему рукоплескали президенты, короли, африканские тираны-людоеды и наследные принцы.

Принцесса Монако, например, серьезная девушка с бархатными глазами, при всех крепко поцеловала его в губы. С языком, заметьте!

Однажды на концерте в Венеции, Алеша приметил в третьем ряду Василия Мясова. Выдала слегка отвисшая челюсть. Того самого Мясова, покусителя на святую Царь-пушку.

Вася плакал, сморкался, дергал плечами.

Алеша прервал выступление и попросил вызвать полицию.

Но все объяснилось.

— Генные инженеры, — потупился Вася, — перекодировали структуру моей личности. Я теперь не испытываю никаких криминальных поползновений.

После одного из выступлений в Австралии, перед охотниками на кенгуру, Леша заметил в себе изменения.

Лицо его как-то вытянулось, стало напоминать морду, руки-ноги поросли густой шерстью.

Через пару недель в гостиничном зеркале вместо привычного своего лика, он увидел ушастую кенгуру. Да-да, именно самку!

Под настороженные взгляды обслуги, Леша вприпрыг спустился по ковровой дорожке, поскакал в джунгли.

Бананы, агавы, сахарный тростник…

Великолепие восходов и закатов…

Через пару дней набрел на родное стадо.

Боже, какие они родные, желанные! Чувствуется вольная кровь.

А по весне Алеша зачал. Родил очаровательного кареглазого кенгуренка.

Детеныш сидит в Алешиной набрюшной сумке, сосет молоко.

Потом к стаду кенгуру прибился Василий Мясов. Он тоже ждет кенгурят.

Вот до чего может довести саксофонная музыка!

Воздух улицы

1.

— Молодой человек, не угостите в «Му-Му», — за рукав кацавейки схватила тоненькая девчушка, хлюпнула носом.

— Вообще-то…

— А потом пригласите домой.

Забегаловка «Му-Му» была жарко натоплена. Пахло жареной ставридой, украинским борщом, башкирским мёдом.

— Леной меня зовут, — деваха глянула исподлобья. — Сегодня решила стать гулящей. Деньги нужны. Это моя первая ходка.

Антон разломил хребет запеченной щуки.

— Я не богат. Скорее, беден.

— Неважно. Ты мне люб, — Елена смачно обмакнула парящий блин в миску сметаны.

Страсть закрутила ураганным смерчем.

— Могу заплатить только пятьсот рублей,— после страстного крещендо сообщил Антон. — Больше у меня до зарплаты не осталось.

— Дурачок! Я продавцом работаю. Колбасу тебе притащу, молоко… Лады?

Антоша чуть не заплакал.

Роман пьянил до апрельского половодья.

И вот грянула весна! Загорланили птицы. По утрам огненный шар солнца ломился в отмерзшие окна. Между рамами задергала ножками, окоченевшая на зиму, муха.

Антон внимательно посмотрел на Леночку, застегивающую на конопатой спине красный лифчик.

2.

Через форточку в комнату нагло лез дух печеночных пирожков, слоеных творожников.

Выглянул на бульвар, а там рубиновыми огнями переливается надпись «Золотая жила». И бежит зазывная, озорная строка: «Сегодня у нас вы можете выиграть $20.000.

Антоша властной рукой сгрёб надоевшие книги, швырнул их под панцирную кровать. О косяк двери разбил копилку-свинью. Мало? Ничего, на одну судьбоносную ставку хватит.

Молодым козлом заскакал по лестнице.

Крупье, жирный дядька с пористым, одутловатым лбом, настороженно принял ставку.

— На «21»!

Всё до копеечки из родной копилки. Выручай, свинья!

Шарик стремглав полетел, эпилептически дернулся, замер на заветной цифре.

Антоша сгреб деньги, выскочил на улицу.

Над ним небесным знамением горела надпись «Золотая жила».

Счастливчик жадно втянул ноздрями апрельский воздух.

Пахло деньгами, славой, оглушительным признанием женщин.

Покурил, стряхнул грязь с армейских ботинок, снова нырнул в вертеп.

— Всё на «21»!

Домой притащил доверху набитый пластиковый мешок денег.

3.

Вызвал Леночку, пригласил табор цыган с медведем Гошей, кликнул уличных клоунов и пожирателей огня.

Жизнь забила хвостом, как идущая на нерест севрюга.

Страстные лобзания Леночки… Дикие пляски под луной… Разгульные песни в обнимку с медведем… Словом, ананасы в шампанском! Наслаждайся, кушай…

— Милый, ты подаришь мне кроличью шубку? — улыбалась Алёна.

— Соболью достану! Или из голубого песца!

Однако рай — штука скоропортящаяся.

Как-то враз всё обрыдло.

Медведь Гоша съел из аквариума всех золотых рыбок. Цыганка Тамара сперла приготовленные для свадьбы с Леночкой обручальные кольца. Клоун Тимофей напился, скотина, облевал весь гальюн. Глотатель огня Валентин чуть не спалил весь дом.

Антоша опять выгнал всех поганой метлой!

Оставим болванам блуд и скоморошьи забавы.

Пусть тешатся олухи!

Накатил июль.

Над маковками церквей вспыхнули радуги. Властно загудели шмели. Ласточки разрезали воздух косыми лучами.

Антоша собрал рюкзачок. Натянул пятнистые походные штаны. Взял удочку и ладный топорик лесоруба.

Он будет жить в лесу. Соло!

По Страстному бульвару шел споро.

Вдруг стеклянная махина сбербанка шарахнула по сердцу.

Антоша сунул удочку в зев урны. Прижав топорик под курткой к самому сердцу, отчаянно шагнул в арку.

4.

Кассир беспрекословно набил ассигнациями Антошин рюкзачок. Под завязку…

И опять нырнул в круговерть объятий Леночки, заздравных песен цыган-сребролюбцев, клоунов-хроников, медведей-рыбоедов.

В этот раз все надоело быстрее, чем думал.

Возвращаясь, по осени, домой, подбрасывал ботинками пряную бронзу листвы, брел мимо Манежа.

Кавалькада шестисотых мерсов затормозила у него перед носом. Из салонов вальяжно вышли сановитые люди.

Политики, мать их!

Запахло удачей, властью, чем-то еще лакомым.

Тут не деньги… Не любовь… Не безумство храбрых…

Власть — это Вселенная, Космос!

Чем же только не пахнет воздух улицы…

Может, ему податься в политики?

Жаба из интернета

1.

Кузнец Матвей Фролов, бравый парняга, забавник и балагур, обожал коннектится по интернету. Прикрепил свою фотку, а он русый, этакий былинный красавец, косая сажень в плечах, да и жди поклевки. Ему всего 27, при деньгах, девки вешаются сами на шею.

Сконнектился с 19-летней красоткой, Риной. На карточке она в ажурных трусиках-стрингах стыдливо прикрывала зазывно-налитую грудь.

Договорились о встрече.

— Я тебя из кузни сама заберу, — медово проворковала Риночка.

Приехала в стареньком лексусе, помахала ему из окна миниатюрной ручкой.

Матвей радостно нырнул в салон, а там громоздилась 50-летняя жаба, вся в бриллиантах. И жаба не в переносном смысле, а в натуральном!

— Поехали? — квакнула с похотливым придыханием.

2.

Секс с жабой, был, разумеется, не хай-класса. Несмотря на ажурные стринги.

Домой вернулся усталый и злой. Хорошо еще впереди воскресенье, можно выдохнуть.

Интернет какое-то время решил не включать. Клёвых девчонок и так пруд пруди.

Телефон затрезвонил к обеду.

— Алло, это Рина! — с эротическим восторгом пропела трубка. — Злодей, почему не звонишь? Чего залег?!

Матвей шваркнул трубку.

Лёг на диван, взял жизнеописание святых угодников. Вот молодчаги! Жили в землянках. Питались акридами. Обходились без женского пола.

Телефон зашелся петухом на плетне.

Матвей выдернул провод.

Стал думать о себе. Плохо ему без жены, без детишек. Денег много. Новые русские теперь заказывают чугунные кровати, люстры, унитазы. Но разве в деньгах счастье? Это еще Сократ доказал. А вот без родственников грустновато…

В дверь постучали.

Задумчивый Матюша, даже не глянув в зрачок, распахнул жилище. На пороге выросла жаба, то бишь, Рина. Сходу залепила парню звучную пощечину.

3.

Бородавки на лице визитерши побагровели.

— В интернете вы были красоткой. 19-ти лет… А тут, тьфу! То — жаба. Теперь почти человек!

— И только? — смутилась Рина.

Ударилась оземь и обратилась точеной красавицей с вьющимися волосами до самой попы. Груди разрывали бумазейную рубашонку.

Матюша протер глаза. Метаморфоза, блин!

— Тебе нужно тело? — усмехнулась Рина.

Села на пуфик, закинула ногу за ногу в алых чулках.

Младой кузнец почувствовал дикое возбуждение:

— Может, винца? Потанцуем? Есть марочный «Рислинг»?

— Иди ко мне, горемыка!

Колесо Любви с хрустом переехало через грудь парня.

4.

— Так ты ведьма, что ли? — после бешеной любовной схватки, уплетая яичницу на шкварках, спросил Матвей. — Из русской сказки?

— Из жизни, сладкий!

— А какая ты настоящая? Жаба? Или, как сейчас, топ-моделька?

— Всякая…

— Оставайся кралей.

— От тебя зависит.

Стали жить, как муж и жена. Мотя уговорил Рину продать её ржавый лексус, презентовал ей алый «Форд», с люком на крыше, в последние годы Москва баловала жарким летом.

По утрам Матюша уходил в кузню, а Рина, лузгая фисташки, пялилась на бабьи слезливые сериалы, потом готовила ужин.

Вечером же, отведав бараньего бока с оливками, все это дело запив клюквенным морсом, Матюша хватал в охапку госпожу Рину и транспортировал ее к амурному ложу.

И тут были стоны, крики, царапания. Ну, вы в курсе…

5.

Однажды солнечным утром он вновь обнаружил в своей постели пожилую бородавчатую жабу.

— Ты чего? — толкнул ее в бок.

— Дай передохнуть. Замаялась я в теле грудастой нимфетки.

Матвей снял со шкафа, под иконой Николая-чудотворца, лично выкованную подкову. Она, как известно, оберегает дом от нечистой силы.

Он перекрестил жабу подковой.

Рина зло сплюнула.

И парень почувствовал что-то неладное. Халат на нем обвис тряпкой, башка зачесалась.

Глянул в зеркало и прибалдел. На него таращился кривобокий бородавчатый карлик.

Матюша метнулся к жабе, сграбастал за горло:

— Что, сука, наделала?

Рина без всякого усилия отбросила его руки:

— Теперь мы с тобой одной крови!

6.

Прошло полгода.

Рина опять превратилась в сексапильную кралю с налитыми грудями и аппетитной попкой. А кузнец Матюша Фролов вновь былинный красавец, косая сажень в плечах.

Они зарегистрировались. Рина понесла плод и скоро родит.

Вот такая типовая российская история. Она, наверняка, понравится кочегарам и пенсионерам, тинейджерам и, может быть, даже альпинистам…

Не придется по вкусу она интернетчикам.

Этим господам ничем не угодишь.

Девочка-мечта

1.

Каждую полночь просыпался, будто от удара тока. Перед кроватью стояла маленькая девчонка в белом платье, с распущенными русыми волосами. Петухов не решался спросить — кто она, жмурил глаза. Девочка исчезала.

Однажды набрался смелости, спросил:

— Ты кто?

— Девочка-мечта!

— Кто?

— Исполняю любое желание. Говори!

О чем он мечтает?

— Бешеной хочу любви! — внезапно для себя сказал Петухов. — Чтобы душа пошла штопором.

Девочка хлопнула в ладошки и растворилась в воздухе.

На следующий день, по дороге домой, мерс Петухова проголосовала высокая блондинка с точеными ногами и великолепной грудью.

— До Лубянки подбросите? — проворковала.

— Пятьсот!

— Без вопросов.

Выпрыгивая на площади у Лубянки, блондинка вместе с деньгами протянула Петухову листок из записной книжки:

— Будет скучно, звони. Чао!

Иван проводил свою пассажирку глазами. Какие волосы! А спина! Ух, ты!

Потом глянул на листок. Залихватским почерком написан номер мобилы и подпись с женственной завитушкой «Тома».

2.

Несколько дней крепился. Чего-то боялся. Хотя понятно чего. Если влюбится без остатка, прощай спокойная жизнь. Чао-какао три бутылочки чешского пива у трещащего камина! Прощайте, теплые тапочки и умиротворенный подсчет на калькуляторе того, что наворовал за день.

Потом не выдержал. Одиноко! Тоскливо в холостяцкой берлоге. Дрожащими пальцами набил номер.

— Диктуй адресок. Выезжаю… — отреагировала на звонок Тома.

Приехала и оказалась еще краше, чем на улице.

— Ну, мы люди взрослые, не будем играть в прятки. Где ванная? — спросила, расстегивая шелковую блузку с жемчужными пуговками.

— Там! — прохрипел Петухов, ткнув пальцем налево.

— Я бы от шампанского не отказалась. Найдется?

Иван Иванович на поплывших от счастья ногах ринулся к холодильнику.

Креветки были тигрового раскраса, королевские. Шампанское из Абрау-Дюрсо, брют.

Петухов облизал губы, скосился в зеркало. Залысины. Фиолетовые мешки под глазами. Нос бугристой картошкой. Не Аполлон. Ничего! Прорвемся.

3.

Пили шампанское, вкушали сочных креветок, потом Ваня осторожно погладил коленку Томы.

— Какие у тебя бархатные пальцы! — гостья по-кошачьи выгнула спину. — Иди ко мне! Какой нерешительный!

Петухов впервые почувствовал, что значит по-настоящему любить женщину. Ее слова, запах, душу.

Всё случилось! На ять!

— Ты мой лучший… — Тамара после душа стояла у камина, сохла.

Поздним вечером Тома уехала к себе.

В эту ночь девочка с распущенными волосами явилась опять.

— Спасибо! — сходу сказал Петухов. — Это именно то, о чем я грезил.

— Больше ни о чем не мечтаешь?

Петухов сбросил с кровати волосатые ноги.

— А можно в корне поменять судьбу?

— Как это?

— Ну, чтобы я не воровал на этой идиотской плодоовощной базе. А был просто богат. Сказочно богат.

— Можно.

— И еще, чтобы мы с Томкой отправились в кругосветное путешествие. На белоснежном лайнере! Венеция, Чикаго, Хиросима!

Не успел Иван Иванович договорить, как девочка со стеклянным звуком растворилась.

4.

Девчушка не обманула!

Петухов стал богат. Не олигарх. Но всё же… Очень!

И он с молодой женой Томой на теплоходе «Константин Паустовский» отправился в кругосветку.

Они танцевали на бразильском карнавале. Ныряли за жемчужными раковинами на острове Бора-Бора. В Барселоне наблюдали бой быков с легендарным тореро Санчесом Родриго. А в Китае, в Поднебесной, прямо с шанхайской центральной площади взлетели на воздушном шаре. На нем был изображен мудро прищуренный огнедышащий дракон с физиономией Мао. Приземлились на центральной площади Шанхая.

Похоже, исполнились все мечты. Чего же еще желать? Хотя девочка с распущенными волосами не появлялась.

Однажды Петухов рассказал супруге о визитах девчурки.

— Милый, — тревожно улыбнулась Тома, — у тебя глюки! Обратись к психиатру.

Петухов ничего не ответил. Лишь ссутулил плечи.

«Она, наверно, Томки боится, — вдруг осенило Петухова. — В последний раз она приходила, когда жена уезжала к себе. А так мы каждую ночь вместе».

— Тамурка! — Иваныч поцеловал жену. — Мне в голову пришла одна фантазия.

— Да, милый?

— Давай, эту ночь проведем порознь.

— Хочешь изменить?

— Ну, зачем так? Просто отдохнем друг от друга.

5.

И девочка пришла. Белое платье до пят, распущенные русые волосы, грустные очи.

— Твоя греза исполнилась, — склонила голову девочка-мечта. — Теперь ты должен исполнить мою.

— Я? Исполнить? Да кто я такой? Чародей? Маг?

— Ты мой отец.

— Чушь!

— Помнишь билетершу Клаву из кинотеатра «Улан-Батор»? Она от тебя сделала аборт. Если бы я родилась, меня бы назвали Томой.

— Тома? Как мою нынешнюю жену? — испугался Петухов.

— И выглядела бы точно так же, как твоя Тамара.

— Что-то у меня все в голове перемешалось, — Иван Иванович вскочил с кровати. — И как же я должен тебе помочь?

Не успел Петухов произнести эти слова, как оказался в кинотеатре «Улан-Батор», перед билетершей Клавой. Иван Иванович сбросил лет двадцать. Какой там Иван Иванович? Просто Ванька. Кровь с молоком.

Он проводил Клаву домой. Она пригласила его на кружку чая.

Потом они любили друг друга.

— Хочешь, я тебе открою свою заповедную мечту? — улыбнулась Клава.

— Ну!

— Родить девочку. С русыми волосами. Назвать ее Томой. Купить ей, знаешь такое, белое платье.

Битва с Богом

1.

Как-то на Пасху, смеха ради, заглянул в храм «Нечаянная радость». Никогда до этого в церкви не был. А там густой запах ладана, песнопения, богомольцы крестятся, кланяются, на глазах слёзы. Минуту-другую Иван постоял с открытой головой, а потом по уши натянул на себя баранью шапку. На Ваню зашикали, зашипели… Скособоченная старушка ущипнула за руку:

— Сними шапку, охальник!

— Да что же вы, православные?! — взревел И.И. Фортунатов. — Довольно кривляться! Ведь нет вашего боженьки… Нет!

Несколько прихожан вытащили его на улицу, швырнули в сугроб. Какой-то седобородый старик наотмашь ударил ногой в живот.

Ваня лежал ничком, в окровавленное его ротовое отверстие падали золотые от солнца снежинки.

Дома же зорко, с подрагивающими от гнева пальцами, перечитал Евангелие.

Ага! Нагорная проповедь. Бляха-муха, заповеди. Десять штук. Вот что нужно! Теперь он будет их нарушать. Step by step. Шаг за шагом.

2.

Одна из заповедей сразу резанула. «Не укради!» Ха… Младенцам ясно, бизнес без воровства в России не построить.

Ваня связался с банком «Эльдорадо», взял умопомрачительный заём под строительство квартала элитных домов.

Когда сроки подошли, банки захотели вернуть кредит, квартиранты загорелись желанием справить новоселье, Ваня улетел оттянуться на Багамы.

Через полгода его надыбали.

Крепкие ребята, гонцы от банка, подвесили его на дубе, как Буратино, вниз головой.

Ничего! Такая позиция укрепляет сосуды мозга. Предупреждает инсульт.

Кредит банку Ваня отдал. Гипотетическим жильцам — шиш!

Распахнул окна мансарды своего особняка. Высунул длинный язык к голубому небу:

— Нету тебя… Нет!

3.

Смачно поплевав на пальцы, пролистал Евангелие. Какие там ещё назидания?

Не пожелай жены ближнего своего.

Какая прелесть!

Ваня заказал по интернету авиабилет в Таиланд. Решил прошвырнуться по самым злачным притонам.

Погода в Сиамии стояла игривая.

Крутил романы с самыми отвратительными замужними особями рода человеческого. И хоть бы что подцепил! Ни сифилиса, ни СПИДа, ни ерундового триппера …

Улетая с острова, зло шептал в иллюминатор:

— Ну и где ты, боженька? Где?!

— Вы что-то хотите? — элегантно склонилась к Ване бортпроводница.

Фортунатов оценивающе глянул на неё.

Длинные и крепкие ноги в черных чулках. Приталенная мини-юбка. Вызывающе торчащая грудь. Сочные, чуть приоткрытые губы. Иссиня голубые глаза.

— Что-то у меня с желудком плохо…

— Сейчас принесу таблетку.

— Давайте я с вами пойду. Заодно заскочу в клозет.

Когда проходили мимо двери уборной, Ваня внезапно втолкнул туда девушку. Одной рукой зажал рот. Другой задрал юбку, стянул колготки.

На фирменной курточке прочитал ярлычок «Татьяна Сучкова»

— Не зажимай рот, дурачок, — попросила стюардесса. — Сама хочу.

4.

Так Ваня сошелся с Танечкой.

— Давай вояжировать по самым опасным местам, — подмигнула она.

— Лады… — Ваня прикоснулся к её огненно рыжим, коротко остриженным волосам.

Выбрали Ямайку.

В турагентстве их заверили, что там можно купаться среди акул-людоедов. Падать вниз головой в водопад с пираньями. Ходить босиком по углям среди озверелых туземцев. Курить галлюциногенную травку. Охотиться на людоеда-тигра.

— Я буду охотиться на Бога, — оскалился Иван. — Пишут, мол, не искушай Господа своего. А еще как искушу!

Фортунатов с отчаянной смелостью резвился среди акул. Так смело, что они от него шарахались. Не ровён час чего сам откусит.

Любой экстрим. И хоть бы хны! Ни синяка, ни ссадины.

— Одолел ты Бога? — хохотала Танечка.

— А то!..

5.

Дикая природа опротивела.

Оказались в Берлине. В туре «По стопам Гитлера».

Заглянули в пивной погребок, где фюрер толкал параноидальные речи. Бродили по гулким залам Рейхстага. Спускались в заповедный бункер, где Ева Браун из рук муженька приняла чашу с отравой.

— А можно ли приобрести такого яда? — поинтересовался Иван.

— Знаете, вам повезло, — задумался педантичный немец. — По первому образованию я химик. Сейчас напишу состав.

И на музейной листовке что-то написал по латыни.

Яд в аптеке Ваня купил.

Как аптекарь их заверил, его можно пить в дозе безопасной и даже для иммунитета полезной.

В кишки словно вогнали немецкий штык. Потом повернули.

Ваня упал, гулко ударился головой о паркет.

И тут же оказался среди облаков.

Под руки его держали веселые мускулистые ангелы перед каким-то старцем.

Тот, весь в седой бороде, сказал с легким упрёком:

— Достал ты меня, Ванек! Живи пока…

Костяшками пальцев толкнул И.И. Фортунатова в лоб.

Нашел Ваня себя в сугробе подле храма «Нечаянная радость».

Седобородый старик бил его валенком в живот, повизгивая:

— Ну, есть Бог?! Ась?

— Есть! — согласился Иван. — Помоги встать.

Дед (Пантелеймон Парамонович Виноградов, 1938 года рождения) оказался церковным библиотекарем. Выдал Ване целую пачку правильных книжек.

Тяжелые!

И зачем он их взял? Ему и без книжек уже все ясно.

Алхимия слова

1.

Вдруг осенило…

Именно этого требует сиротливая душа.

Писательство!

Он станет инженером душ. Его крылатые фразы будут напечатаны в газетах и звучать по ТВ. Сам президент РФ будет ему вручать бриллиантовые ордена и золотые цацки. Поэты с композиторами со всех ног бросятся сочинять о нем оратории. Гимназистки станут закидывать его росистыми лотосами, навязчиво предлагая интим.

Ну, хорошо, писательство…

Какова технология?

Рванулся к специальной литературе.

Вольтер, например, когда ваял нетленки, опускал ноги в тазик с ледяной водой. Кровь ударяла в мозг, беллетрист сочинял как бог.

Леша достал из морозилки лёд, слегка растопил, опустил в чавкающую жижицу нежные ступни.

И… ни строчки!

Способ не для него… Появился лишь насморк да кашель.

Ага! Мопассан вдохновлялся женщинами. Менял, как перчатки. Барышни приходили всё краше, рассказы сочинялись всё блистательней.

Шерше ля фам! Говоря по-человечески, ищите женщину…

Леша закатился в ресторан «Бригантина». Снял божественную цыпочку Настю. Тоненькую, нежную, кареглазую, однако с внушительными грудями.

Настя до крови прокусила ему плечо. Леша орал токующим тетеревом.

После коитуса тут же ринулся к столу, расчехлил ручку с золотым пером, выхватил лист веленевой бумаги. Сглотнул медовую слюну предвкушения и… застрял.

Нарисовал рожицу с рожками. Гвоздящий по врагу танк. И… баста!

— Лешенька, еще хочу! — нарисовался в проёме двери грудастик.

2.

Что-то не так.

Может, Настька не тянет на роль Музы?

Да, нет же… Бюст торчком, агатовые глаза, от всего облика источается эманация ураганного секса, эдакий колдовской шик.

Наконец, ошарашило.

Он хочет писать о жизни, а ее не знает. Что видел кроме этого засыпанного цементом провинциального Новороссийска? Деревья и те в цементе. Тряхни любое, соберешь мешок.

Другую ему надо натуру… Другую!

Вот Есенин писал: «Как жену родную, целовал березку».

Эти деревья в цементе не поцелуешь.

Нет, ты, батенька, сначала втяни всеми лёгкими в себя природу, фибрами втяни, а уж потом жди гимназисток с росистыми лотосами.

Поселился в кубанской станице.

Приступил к лобызанью берёзок. Гладил их шершавый, в черных подпалинах, ствол. Обдирая губы до крови, прикладывался к коре. В рот набивался мох. Лёха жевал его. Старался не сплёвывать. Потом отправился по грибы. Насобирал корзину опят. Чуть не сгинул в коварном болоте. Какой-то шакал слегка прикусил его за ляжку.

Вернулся домой и сразу к столу. Навострил ручку «Паркер» и… ни словечка.

Может, родовое проклятье?

3.

Люди… Он совершенно не знает гуманоидов. Не о косулях же с сайгаками писать? Не о подлых шакалах?

Вот, скажем, Шолохов изучил быт донских казаков и отхватил нобелевку. Киплинг родился среди индийцев, прославился на весь божий свет. Джек Лондон отыскал своё литературное золото на Аляске.

Что изучать ему?

Нужно что-то внезапное.

Леха взял авиабилеты, полетел к якутам.

Спал в чуме, доил олениху Варьку, свежевал белого медведя, даже по совету хозяина чума переспал с его женой, родовой якуткой.

Как кольт 45-го калибра выхватил в чуме ручку «Паркер» и… хоть ты тресни. Ни строчки!

Может, живет чересчур правильно?

Вон Высоцкий, Хемингуэй и Есенин квасили день-деньской. Обожали подраться. Старина Хэм неплохо боксировал. Ребятки из «Битлз» не брезговали кокаином. Ван Гог, от творческого восторга, отхватил себе ухо…

4.

В Златоглавой принялся ходить по злачным местам. В пивных общался с бродягами. Отважно бодяжил пиво водкой. Драл на куски и жевал пересоленную воблу. Переспал даже с девицей с проваленным носом.

Метнулся к столу и тотчас написал: «Вобла. Сифилис. Пиво. Блевал в нужнике».

Опять мимо кассы!

Что же еще?

Нюхнуть кокаина, ширнуться герычем?

Вдруг просветление: «Мысли!»

У него же в башке — ни мыслишки! А разве можно начертать шлягер с пустой головой?

Рассказ «Чёрные наступают!» написался легко.

Отнес его в желтую газету. А там ему, мол, повествование бесспорно блистательное. Да вот незадача, выдумку, фикшн, мы не печатаем. Черкните о реальном. Об азере или армяшке. Намарайте с присущей вам лютой жесткостью.

5.

Стезя журналюги его не прельщала. Ну, разве попробовать? Обкатать перо? Пусть фамилия Костиков будет у всех на слуху. А после пойдут косяком повести и романы.

Наваял исполненную гнева статью об азере, торговце цветами. За три года, собака, себе квартиру прикупил. Бабушки подъездные, стукачки по призванию, всё Леше поведали. Фамилию азера, его адрес.

Статью у него редактор выхватил из рук.

А там — пошло, накатило!

Кого он теперь только не разоблачал?

После азеров и армяшек — олигархов, политиков, гаишников, пластических хирургов…

Да всех, кто просто подвернется под Лешин кулак, тьфу, язык.

Читатели Леху сразу приметили.

Встречи с народом он проводил не где-нибудь, а в гостинице «Космос».

Бабки потекли рекой…

Всё не то!

Он грезил стать тузом литературы, а не газетной, пусть и прославленной, крысой.

С горя нюхнул кокс. Сел за дубовый стол. Тут же написал: «Кошка прыгнула на телевизор. В окне плывут облака. В форточку залетел стервятник. Жадно клюет мою печень».

Утром, с дикого бодуна, прочитал сочиненное, яростно смял, спустил в зев унитаза.

В редакции же его ждали с распростертыми объятиями.

Сам главред вручил ему книгу с золотым обрезом. На обложке: «Алексей Костиков. Лучшие репортажи». Тираж 20.000.

Леша в редакционном баре заказал армянского коньячка. Закурил гаванскую сигару. Сердце чуток отпускало после кокса.

Медленно перелистал фолиант.

На выходе из издательства с Алексеем Костиковым случился казус.

К нему подошла тоненькая гимназистка с росистыми лотосами в руке.

Вот оно! Началось! Осуществление грёзы!

Вдруг размахнулась, со всего плеча шарахнула его по морде.

— Это за моего папу! Аскера… Оболгали, подлец, благородного человека.

Неужели именно так выглядит зарница славы?

Глоток адреналина

1.

Бизнесмен Павел Шелудько пресытился женщинами. Наблядовал до импотенции. Глазами хочет, даже яростно, а другими местами, ну, никак!

Что только не делал, дабы вернуть форму …

Ходил к тайским массажистам. Смотрел развратные фильмы. Вызывал девочек в черной коже и с плетками.

Мимо кассы!

Совсем приуныл.

И ведь в его родном сталелитейном бизнесе дела пошли через пень колода. Раньше в деньгах купался. А теперь — не очень…

Однажды пересекая на мерсе Чертановскую улицу, по-зимнему мрачную, с изумлением увидел неон вывески: «Агентство старик Хоттабыч. Мужчина по вызову».

Нет, нет!.. Ориентации Павел был абсолютно нормальной. Просто сверкнула идея. Устроиться в эту контору. Он молод, высок, почти красив. Прикинуться ловеласом с временными денежными проблемами.

Зачем? А вдруг сладострастные, богатенькие бабенки вернут его естество к жизни?!

Ситуации-то, скорее всего, будут экстремальные.

Глоток адреналина — и ты мужчина!

В агентстве к приходу Павла отнеслись спокойно.

Попросили пройти в отдельный кабинет на медосмотр.

Усатая, брыластая тетка заставила Пашу раздеться догола. Постучала по коленкам. Ощупала мужское достоинство.

И оно, достоинство, в руках этой крокодилицы вдруг воспряло.

— Проблемы с потенцией были? — спросила вскользь тетка.

— Скорее наоборот!

— То есть?

— Прёт через край.

— Вы — наш кадр…

Администратор записала Пашин телефон, выдала 100 баксов подъемных и пообещала:

— Завтра вам позвонят. Ешьте побольше мяса. С кровью. Пейте сырые яйца. Алкоголь и сигареты полностью исключить. Во имя службы!

2.

Ночь перед стартовым днем новой жизни Паша провел в волнении.

С какими бабешками сведет шалунья судьба?

Не сядет ли в лужу с первой?

Телефонный звонок разразился ровно в девять утра.

— Покровка, 15. Квартира, 7. Зовут Лиза. Купите ей гладиолусы. Расходы компенсируем.

Паша принял душ. Тщательно побрился. Почистил с двух сторон зубы.

Выпил десяток сырых яиц и закусил окровавленным бифштексом.

Трепетно потрогал естество.

Оно молчало…

Как будто ему не тридцать, а семьдесят!

Ладно, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Букет гладиолусов выбрал самый роскошный.

В случае провала, Лизанька утешится хоть цветочками.

В подъезде означенного дома ощутил мучительное сердцебиение.

Разволновался, как прыщавый школяр!

Это после тысяч и тысяч сексуальных партнерш…

Квартиру открыла худенькая девушка с мальчишеской стрижкой.

— Елизавета Ефимовна?

— Я, — шмыгнула носом деваха. И протянула деньги: — Триста зеленых... Передайте Хоттабычу!

— Да, погодите… Может, еще ничего…

Девушка закрыла гостю рот:

— Какие роскошные гладиолусы!

И тут, ребятушки мои дорогие, с Пашей что-то случилось.

Завелся мужик. На всю катушку!

Любовные баталии совершались повсюду.

В зале. На кухне. В прихожей на пуфике. Но белом рояле «Аврора». В библиотеке под стойкой вольнодумца Вольтера.

Девушка от восторга кричала как маленький лебедь. Точнее, как тысячу маленьких лебедей.

Но вот Лиза обессилено упала на диван:

— Всё! Больше не могу! И откуда ты такой взялся?

— Из «Хоттабыча».

— Знаю… Вообще?

— Таким мать родила.

— Хорошая у тебя мама, — закурила. Пустила струйку дыма к лепному потолку с херувимами. — А ведь я тебя встретила девушкой.

— Да, ну…

— Вот тебе крест!

Паша, в то время надевавший боксерские трусы, запутался ногами, упал на турецкий ковер:

— Врешь!

— Дурашка! Посмотри на простыню!

3.

Или судьба благоволила Паше.

Или еще чего…

Посылали исключительно к молодым, худощавым, сексапильным.

И, что поразительно, почти все они оказывались девушками.

При слове «импотенция» Павел теперь лишь скалил зубы.

Ему, половому гиганту, впору попадать в книгу рекордов Гиннеса.

Или куда повыше!

И ведь бизнес Пашин, сталелитейная хреновина, резко взметнулся.

Не врут Платоны с Сократами! Все в мире взаимосвязано. Корреляция!

Пашин эротический восторг экспонировался на предпринимательство и приносил реальные башли.

Изменился Шелудько и внешне.

Обветренное лицо ковбоя. Поджарый. С втянутым, мускулистым животом. Легкая, возбуждающая женщин, походка. Пронзительный, волевой взгляд серых глаз.

Однажды это благолепие чуть не пошло под откос.

Пашиной очередной клиенткой оказалась слоноподобная толстуха, с тремя подбородками, волосатыми ногами и выпученными, жабьими зенками.

Нет, секс все-таки получился. Кое-как, со скрипом.

Павлу приходилось жмуриться и представлять других клиенток.

Толстуха была явно раздосадована. А ведь он лег, как на амбразуру.

Павел был в шоке.

Пришел в агентство и подписал заявление на увольнение, по собственному желанию.

4.

Дома на него вновь опрокинулась постылая рутина.

Сытная жратва, барская одежда, тараторящий ящик домашнего кинотеатра.

Потом сказал себе — баста, стоп!

Сел и стал рассуждать.

Я был импотент?

Так…

Потом сексуальный гигант?

Да…

А что изменилось в моих отношениях с женщиной?

Павел поскреб ногтями затылок и, как ошпаренный, подскочил со стула.

Эврика!

Раньше я им платил, а потом ситуация поменялась наоборот. Башли потекли мне!

Паша настучал по клавишам мобилы, позвонил Лизе, своей первой клиентке.

От радости Лизанька заплакала в трубку.

Оказывается, она уже целый месяц разыскивала Павлушин телефонный номер. В «Хоттабыче» ей дали от ворот поворот, сославшись на сугубую конфиденциальность.

Паша ласково сказал, что приедет за тройную ставку.

Ошеломленная Елизавета заверила, мол, у нее такие деньги не водятся.

Сошлись на пятистах баксах.

И опять бурный, вулканический секс! Щедрый глоток адреналина!

Любовные баталии на диване, на пуфике, за плюшевой занавесью, с упором на аквариум с золотой рыбкой, в узенькой, благоухающей парфюмерией, ванне.

— Всё! Больше не могу! — взмолилась Лиза.

— Еще! — прохрипел Паша и потащил Лизу в библиотеку, где так изысканно пахло фолиантами пыльных энциклопедий.

Потом Лизанька, обнаженная, прекрасная, лежала на двуспальном диване и восторженными глазами смотрела в потолок.

— Милый, — взъерошила она Пашин чуб, — возьми меня в жены.

— Я человек перманентно свободный!

— За каждый эротический контакт я буду платить тебе деньги.

— Ты ж небогата?

— У меня очень богатый и щедрый дядя. В Питере у него сеть бензоколонок «Ассоль».

5.

И стал Паша жить с Лизой в зарегистрированном по всем правилам браке.

Сексуальный контакт — исключительно за наличные.

Мужская сила просто распирала Павла.

Как-то задумался…

Сколько же вокруг несчастных, неудовлетворенных женщин!

Да, его Лиза в полном ажуре. А миллионы других!

О, бедные!

— Родная, — в минуту душевной близости произнес Паша, — давай создадим агентство, вроде «Хоттабыча»?

— Шутишь?

— Назовем его «Григорий Распутин».

— И где мы возьмем столько Гришек? — любимая шмыгнула носом.

— Единственным Гришкой буду я! — колесом выпятил грудь Павел.

У Лизаньки скосились глазки:

— Ты будешь мне изменять?

— Ни-ни! Только профессия! А в сердце — лёд!

Лизанька смигнула слезы:

— Милый!

6.

Агентство «Распутин» сразу же стало приносить барыши сравнимые с Пашиным сталелитейным бизнесом.

Клиенток в базу данных Павел вносил сам. Только молодых, стройных, с мальчишеской стрижкой, желательно — девственниц.

— Я тоже хочу так! — сказала однажды Лиза.

— Что, дорогая?

— Радовать мужиков…

— Гулять налево?!

— Никакого чувства. Чистый бизнес. В сердце — арктический лёд!

Начали работать с Лизой на пару.

Окучили половину Москвы и почти весь Петербург.

Увы, с годами сексуальные утехи поднадоели.

Особенно супружеский долг.

Глупо все это… И нудно… Туда-обратно… Качели…

— Давай, разбежимся? — предложил Павлуша.

— Как скажешь, — смущенно потупилась Лизанька.

7.

Прошли годы. Павел Шелудько, сорокалетний статный господин, приехал на экскурсию в Соловецкий монастырь.

Малиново ярились колокола.

Монашки спешили на службу.

Вдруг одна красавица обожгла взглядом из-под черного плата.

Лиза!

Хотел ринуться к ней. Но вспомнив о вновь посетившей его унылой импотенции, раздумал.

В храме купил самых дорогих, самых толстых свечек.

Заказал элитную панихиду по умершим родственникам.

Долго молитвенно бился головой о каменный щербатый пол.

И… срочно отбыл в Москву.

В купе оказалась попутчицей свеженькая, как антоновское яблочко, студентка МГУ.

— Юля! — представилась она.

Задорно растрепанная прическа. Золотистый чуб. Молодая грудь, натягивающая почти прозрачную блузку. Сочные алые губы.

— Павел Иванович Шелудько!

— Тот самый? Из сталелитейного бизнеса?

— Да-с.

— Ой, вы же герой нашего времени. Я о вас диплом буду писать. Бизнесмен, плейбой, просто лапочка!

— Весьма признателен…

— Знаете, сводите меня в ресторан. При ваших же доходах, накормить девушку — тьфу! Я с вами жажду говорить!

Странно, без всяких денежных вливаний, мужское естество Павла сладостно вздрогнуло и стало набирать свою легендарную силу.

— Окрошки хочу! — задорно шмыгнула носом Юлия. — Вы ее любите?

— Оч-чень!

Иван Болтун и конек Горбунок

1.

В Великом Новгороде городе жили-поживали старик со старухой.

Вот как-то поднялся дед спозаранку и кричит:

— Вставай, матка! Сковородку грей. Жрать хочу.

Старушонка почесала под мышкой и говорит:

— Сковородку, допустим, я разогрею. А жарить-то чего? Дома что Мамай прошел. Пусто!

Взял старичок берданку, да и потяпал в леса, зверя-птицу промышлять.

Видит под берёзкой, на солнечном пенёчке пестрая птица сидит, а под ней двадцать одно яичко.

Птицу — за ремень, а яички в карман.

Старуха спрашивает:

— Чего стрельнул?

— Вот, — усмехается старик, — птичка и двадцать одно яичко.

Ох, и рассвирепела тут старуха:

— Что же ты натворил, дуралей? Теперь сам садись на яйца, да и высиживай.

Хотел старче возмутиться, виданное ли дело, чтобы мужики на яйцах сидели (хотя и такое бывает), но потом мудро сел и высидел двадцать сыновей.

Только одно яйцо всё болтается-болтается, болтается-болтается, никто из него не выходит.

Хотел старый пожарить это яйцо, только старуха ему:

— Ты еще посиди. Авось высидишь.

Стал сидеть старик, и высидел еще одного сына.

И прозвал его тогда старик Иван Болтун. Долго ему пришлось с супругой болтать, пока это яйцо дошло до кондиции.

2.

Зажили старик со старухой по-царски.

Под сынов-силачей банк «Пересвет» изрядный кредит выделил. И вот свиньи хрюкают, утки крякают, собаки гавкают, куры квохтают, индюки, опять же, мясными бородами трясут.

Хорошо!

Да не очень.

Кто-то повадился стариковские скирды по ночам разорять.

Двадцать сыновей стерегли, никого не словили.

Пошел Иван Болтун.

В полночь видит — выходит конек Горбунок и начинает пожирать скирду.

Схватил Ваня конька за хвост, потащил к хате.

По дороге, гля, золотое перо лежит, как жар горит.

— Возьми, Ваня, перо. Пригодится! — советует Горбунок.

Болтун цап-царап перо, да и нечаянно притронулся им до конька, а тот вмиг стал не простым, а из чистого золота.

Опять коснулся. Конек обрел статус-кво.

Дома старуха спрашивает:

— Никого, сынок, не застал?

— Вот конька Горбунка привел.

Старик стал бранить братьев:

— Как же так? Вас двадцать штук, а вы никого не поймали!

Те, в свою очередь, рассвирепели и клеветнически молвили:

— Это что?! Нам Ванька еще не тем хвастал!

— Чем же?

— А тем, что он Президентом РФ может запросто стать!

Задумался старик, а потом говорит:

— Иди, Болтун, в город-Москву, без президентского чина не возвращайся.

Сунул Иван перо за пазуху, сел на озадаченного Горбунка, да и тронул к столице.

3.

Приехал Ваня в Златоглавую, да и прямиком в Кремль.

Доложился:

— Так, мол, и так. Хочу Президентом стать. Батя не против.

Вскручинился действующий:

— Так, мол, оно и так! Я бы на тебя, подлеца, с большим удовольствием в свой сан перевел, только этого... Того!

— Чего того?

— Вроде, как испытать тебя должно.

— Испытывай! — приосанился Болтун.

— Скажи мне, хлопчик, сколько пернатых сейчас на куполах Храма Василия Блаженного?

Ваня лишь стрельнул глазом на храм, отвечает:

— Тридцать три вороны. Пять воронов. Семь снегирей. Да и воробьев несчетно.

— Верно! — изумилась вертикаль. — А скажи мне тогда, в чем ты находишь русскую идею?

— Первое, — стал загибать пальцы Иван-болтун, — чтобы народ завсегда накормлен был.

— Так!

— Напоен водочкой, да клюквенным кваском.

— Верно!

— А третье, чтобы все по Руси в золотых лаптях ходили.

Хлопнул экс-президент в ладоши:

— Баста! Рули! А я в деревню уеду. Пескарей-лещей удить.

Тотчас лощеные холуи нарядили Ваню в мундир маршальский, трость с набалдашником из кости слона дали, да ядерный чемоданчик под мышку тиснули.

4.

Стал править Ваня землей русской, только ведь без семьи-то тошно.

Выписал из Новгорода отца, мать-старушку, да двадцать братьев своих, один другого краше и дюже завистливей.

Глянул в кремлевских палатах на Ивана отец, смигнул мажорную слезу, говорит:

— Иметь тебе прозвище не Иван Болтун, а Иван Крепыш!

Прошелся Крепыш по кабинету на радостях колесом, а потом слово молвит:

— Быть тебе, батя, лесничим над всеми московскими угодьями. Конька Горбунка моего возьми в подмогу. Конь хороший. Из говорящих.

Братья от зависти заскрипели зубами.

— А с братьями как? — насторожился лесничий.

Свел брови Ваня:

— Может казнить их, отец? На Лобном месте? Все чин по чину. Потешим народ. Русский люд шоу любит. Особенно с кровью.

— Помилуй их, Ванек. Может они, стервецы, на что сгодятся.

— Быть посему! — смягчился Крепыш. — Мы из моих завистливых братанов сбацаем две футбольные команды. «Спартак», да «Динамо». Пусть, подлецы, отечественный футбол славят. Не гоже ему, я о футболе, завсегда в свином гузке находиться. А конек Горбунок пусть станет ихним фартовым символом.

Поплакали братья, да делать нечего. Взяли пестрый мяч. Пошли разминаться.

Так на Руси зародился футбол. Ну, а о дальнейшей его славной истории говорить излишне.

Пером же Жар-птицы Крепыш-Болтун отечеству золото с избытком добывает.

Такие-то дела творятся на Руси. Все, как ни крути, к лучшему!

Кавказская пленница

1.

Когда в Тамбове спрашивают о том, какое в городе самое экстравагантное семейство, то обыватели кивают на супружескую чету чеченца Масхада и местной девушки, Лены Титовой.

И в самом деле, глядя на молодых, было чему подивиться.

Бравый полевой командир Масхад, бравший неустрашимым штурмом российские больницы и детские сады, вдруг отказался от блестящей военной карьеры, сбрил густую черную бороду, и переехал на постоянное место жительства в провинциальный русский городок.

Тут было чему подивиться, но только для того, кто не знал о глубокой душевной работе Масхада, заставившей его, в конце концов, попросить убежища в стане врагов.

2.

А началась эта захватывающая история в зеленых горах под Грозным, там, где формирование Масхада прятало русских заложников.

Гора называлась страшно — Усчук-Каре. В переводе с чеченского — Смерть Иноверцам.

В одной из жалких лачуг на этой смертоносной горе томилась Леночка Титова, в прошлом преподавательница по классу арфы в тамбовской музшколе.

Совершая свой ежедневный обход, Масхад увидел грустную Лену, растапливающую кизяками, т.е. сухим помётом, буржуйку.

— Что ты так печальна, красавица? — спросил ее по-чеченски Масхад.

— Ты лишил меня Родины, — бесстрашно ответила Титова, — мне ли не быть печальной?!

Масхад смутился.

— Ничего, — сказал он, заиграв желваками, — скоро мы тебя выменяем на своего бойца, и тогда катись на все четыре стороны.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — предложила Титова.

Масхад вместо ответа сел на глиняный пол, поджал под себя быстрые ноги, в расшитых турецким бисером чувяках.

3.

— Высоко в горах жил уж, — начала рассказ Лена.

Масхад тут же вскочил, выхватил серебряный кинжал, но… удержал себя.

— Продолжай, — сказал сквозь белоснежные зубы.

— Там же в горах жила и раненая соколица, — мягко продолжила свой рассказ красавица. — Однажды, соколица, подтягивая свое поврежденное крыло, сказала ужу: «Столкни меня в пропасть!» — «Зачем? — удивился уж. — Ведь здесь тепло и сыро». — «Я хочу умереть в полете!» — гордо ответила соколица.

— И-и, — икнул от волнения Масхад, снял чувяк, шумно поскреб свою пятку.

— Уж столкнул соколицу. Она умерла в гордом полете.

— Чего же ты хочешь? — Масхад до боли сжал рукоять кинжала.

— Я — арфистка, — ответила Лена. — Достань мне арфу, а потом можешь предать меня самой лютой смерти.

— Хорошо, — гортанно воскликнул Масхад, с кошачьей бесшумностью наступая пестрыми чувяками на глиняный пол, выбежал из сакли.

4.

Найти арфу, эдакую бандуру, задание не из легких.

Масхад срочно собрал группу для захвата ставропольского магазина музыкальных инструментов.

Операция была произведена блестяще, почти без трупов, и вот чудная арфа, без единой царапинки, стояла подле ног Лены.

Чеченцы, ощеривая свои пасти с золотыми фиксами, как стая волков, сели вокруг музыкантши.

Ближе всех к Леночке, опустившись на корточки, подсел Масхад.

Чтобы подчеркнуть сугубую важность момента, он достал из ножен свой инкрустированный бирюзой кинжал.

И тоненькие пальчики Леночки Титовой дотронулись до струн неведомого этому дикому народу инструмента.

Дотронулись, и божественная музыка потекла, заструилась над прижатыми к скалам саклям, над дивными каштанниками, вековыми фиговыми плантациями, над пахучими земляничными полянами и горными хрустальными водопадами.

И каждый из злодеев думал о своем.

Дивные видения проносились в их неискушенном, почти детском мозгу.

Дивные видения проносились и в голове Масхада.

Мама несет кувшин с ледяной водой. Папа едет на седом ишаке. Бабушка мурлычет колыбельную. Что-то еще странное, дикое.

5.

— Иди вместе арфой… Ты свободна! — еле сдерживая рыдания, сказал Масхад.

Облагороженные музыкой бородатые лица согласно закивали.

Лена не стала себя упрашивать.

Она взяла несколько овсяных плоских лепешек, кувшин с тепловатой мамалыгой и, погрузив арфу на тоненькую девичью спину, потихоньку тронулась к Тамбову.

Бандиты, прощаясь с ней, из-за смутности ощущений лишь пару раз выпалили из берданок в бездонное небо.

Через полчаса пешую Леночку Титову на быстроногом верблюде, по кличке Сладкая Колючка, догнал сам Масхад.

— Ты передумал? — спросила Лена.

Карие глаза Масхада говорили другое.

— Народ, который изобрел столь фантастический инструмент, народ, который сочинил столь пленительную мелодию, народ, который рожает таких соколиц, не может быть моим врагом, — медленно, обдумывая каждое слово, произнес Масхад.

Арфистка молчала, невольно любуясь жемчужными напластованиями облаков над горой Усчук-Каре.

— Будь моей женой, ясноглазая соколица, — наконец, что-то мучительно переборов в себе, молвил Масхад.

— Как же твой гарем? — логично возразила Леночка. — Что скажут твои развратные лани?

— Ты одна, как солнце, затмила все звезды, — ответил Масхад. — Хочешь, я расскажу тебе кавказскую сказку?

— Не хочу, — твердо ответила девушка.

6.

И вот, когда в провинциальном Тамбове кто-то невзначай спрашивает о самой экстравагантной семье в городе, то все показывают на чету Масхада и Лены.

Еще бы!

На балконе их квартиры, в панельной пятиэтажке, столуется быстроногий верблюд по кличке Сладкая Колючка. Животное перешло исключительно на тамбовскую овсянку.

Леночка получила повышение и теперь стала директором детской музыкальной школы им. Фёдора Шаляпина.

Не забыла Елена и о муже, Масхаде. Пристроила суженого в свою же школу сторожем, с вполне приличным окладом, что само по себе в наше время может считаться чудом.

В свободные вечерние часы Лена играет на арфе, а Масхад, поджав под себя мускулистые ноги, подкидывает в русский камин верблюжьи кизяки, вспоминает папу на седом ишаке, маму с кувшином ледяной горной воды, бабушку, гортанно мурлычущую колыбельную.

Хроника семейства Васиных. Глава 1. Королевское сафари

1.

С утра захотелось пострелять дичь. В рогатую или пернатую. Я срочно вскарабкался на чердак. За пыльными тюками писем моего дедушки с целинных земель Казахстана обнаружил великолепное ружье. К прикладу была прикручена медная табличка: «Сие сработано в 1855 году в Туле мастером Ивашкой Парамоновым».

Ого! Оружие времен Крымской кампании!

Может быть, из него палил по басурманам сам Лев Толстой.

Рукавом своей вельветовой куртки смахнул паутину с двустволки и направился вспять к лестнице.

Из-за тюков с письмами фосфорически блеснули две пары глаз и тут же исчезли.

«Померещилось!» — покачал я головой.

Спускаясь по винтовой лестнице, изготовленной из скрипучего бука, я услышал что-то неладное. С оглушительностью корабельной пушки хлопали двери, раздавались истошные крики и даже нечленораздельные взвизги.

Пожар?

Не похоже…

У дверей гостиной стояла моя теща, Лидия Аркадьевна, в руках у нее матово отсвечивал ладный никелированный топорик для рубки мяса. Бигуди любимой тещи воинственно топорщились. На коренастой шее вздулась кровеносная жила. Халат с бабочками-махаонами, казалось, вот-вот выстрелит перламутровыми пуговицами. Не выдержит напора могучей груди.

— Мама, что такое? — опешил я. — Мясцо собираетесь порубить? Сварганить голубчики?

Теща обильно сглотнула. Вокруг Лиды дружной озорной стайкой вились мои обожаемые домочадцы.

Моя жена Степанида, попросту Стёпа, с никелированной поварешкой в руке.

Мой сынок Петя, с внушительной рогаткой.

Моя дочурка Алла, с улыбкой на поджатых устах.

Мой тесть Николай Кириллович, с вороным наганом в мозолистой ладони.

— Господа, в чем, собственно, дело? — решил я раз и навсегда прояснить диспозицию.

— Порешить задумал?! — взвыла теща и вознесла над моей головой ладный топорик.

Я инстинктивно вскинул на Аркадьевну ружье и снял предохранитель.

Тесть, не спеша, высморкался в ситцевый платок с сочинской олимпийской символикой, прищурил правый глаз, поднимая наган.

— Это следовало от тебя ожидать, сынок, — мягко произнес Николай Кириллович.

— Чего ожидать-то? — белугой взвыл я.

— Не ври, Лева, — попросила меня жена. — Детки видели, как ты готовил ружье.

— Ну и что?!

— Горному козлу, и тому ясно, зачем ружья готовят, — подобралась теща.

Аллочка и Петя, не мигая, глядели на меня.

Мой рейтинг, отца и гражданина, в глазах очаровательных деток стремительно падал. Просто летел в бездну.

— Всенародно ухайдокать тещу, сынок, глупо, — оскалился тесть.

Я перевел мушку на тестя.

— Прощай, Коля! — охнула теща. И всхлипнула: — Только свадьбу серебряную отыграли…

— Это мы еще посмотрим, — нахмурился тесть, снимая с предохранителя наградное табельное оружие. Николай Кириллович — заслуженный сыщик уголовного розыска в глубокой отставке.

— Не убивай папку! — кинулись ко мне Аллочка и Петька.

— Вот он горький итог семейной жизни, — умудрено заметила теща, скулы у нее подтянулись и забронзовели.

— Да какой там итог?! — раненой птицей возопил я. — Ошалели?! На охоту я собрался. На охоту! Стрелять этих крокодилов, тьфу, зайцев. Беркутов, тьфу, глухарей.

— На охоту?! — осклабился тесть. — Что же ты сразу не сказал?!

— Вам скажешь…

Тесть опустил наган.

Теща — топор.

Жена — поварешку

Петя выронил рогатку.

Дочурка Аллочка заплакала.

— Тут нужен мой инструктаж, — подкрутил усы тесть.

2.

Через десять минут мы с Николаем Кирилловичем сидели в зале и строго инспектировали мою чердачную находку.

Тесть откусил и вдумчиво прожевал крошечный кусочек приклада.

— Это моего прадеда ружье. Василия Васильевича, — резюмировал отец моей жены. — Он им самураев как зайцев косил.

— В 1904?

— Именно! Где-то есть даже групповой снимок. Прадед на фоне дюжины тушек самураев.

— Значит, ружье надежное?! — возликовал я.

— Ни-ни! Ударник-то кремневый! Допотопный! Тигры тебя растерзают.

— Какие тигры?! В Подмосковье крупнее тушканчика и зверя-то нет.

— Наивный ты, Лева, человек! Мы с твоей тещей на Клязьме беловежского зубра завалили.

— Фантастика!

— Сбежал, подлец, с ВДНХ. Его белорусы на выставку привезли. Нам своими достижениями глотку заткнуть. Не вышло!

Я нервно почесал подмышку:

— Куда ж вы его дели?

— А кто целую зиму консервы лопал? Еще добавку просил.

— Вот как…

— То-то! А от зубра и до тигра недалеко!

— Папа, я вас очень уважаю, но вас заносит.

Тесть взвился винтом:

— Подмосковье просто кишит тиграми! Уссурийская популяция. Тигры-мигранты. Прут из Сибири. Им там уже жрать нечего. А здесь домашний скот, куры. Опять же, шальные грибники. Охотники, мать их!

— Я не привык к тиграм.

Тесть заиграл желваками:

— Помогу тебе привыкнуть, сынок! Вот возьми мой наган. Ты дорого продашь свою жизнь. Королевское сафари — не фунт изюма.

Дрожащей рукой я взял наган, прикидочно навел его на дверь.

3.

В проеме двери показалась моя горячо любимая теща.

— Ну, вот опять! — прошептала она. — Ну, не жилец я на этом свете! Не жилец!

В смущении я опустил оружие.

Теща отмякла:

— Может, это вы к охоте готовитесь?

Тесть подкрутил седые усы:

— На тигра, молодчик, идет!

Теща просветлела:

— Так я ему из меха бобра унтов нашью.

Я насторожился:

— Мамуля, так август же месяц? Не актуально.

Теща лукаво усмехнулась с высоты своих лет:

— Ты сначала тигра добудь, а потом уж возражай мне.

Кирилыч игриво крякнул:

— И добудет!

Внезапно теща всхлипнула:

— На охоту — ушел, так ушел. С концами! А дома дети-сироты. Вдова окаянная.

У меня все помертвело.

Тесть грохнул пудовым кулаком по столу:

— Перестань отпевать! Может, ему повезет? Вернется живым.

— Куда ему?! — безутешно заголосила теща. — Шейка тонкая. Башочка трясется. Не жилец, как и я!

— У кого башочка трясется? — я встал во весь свой гренадерский рост.

— Уж и пошутить нельзя, — заморгала теща. — Пойду охотничий провиант собирать. Довольно лясы точить да сопли жевать.

Я сел на золотистую софу. Руки почему-то дрожали.

— И с этой женщиной я живу десятилетия. Ты подумай! — изумился тесть. — Чудом жив. Как корейский партизан в Забайкалье.

Николай Кириллович взглянул на мои дрожащие руки.

— Ты вот что, Лева, — мягко произнес он. — Хочу подготовить тебя. Жалко терять зятя. Ведь почти как сын... Как дочь… Даже ближе.

Тесть удалился.

4.

Сижу, как перст, один.

Мысли бродят.

С годами мясистое, усатое лицо тещи, её матросский разворот плеч стали смотреться естественно. Только бы со Стёпой, моей единственной, не случилось бы тещиных метаморфоз. Мне трудно будет привыкать к ее заматеревшему виду.

Подошел кот Васька. Рыжий, подлец, с наглыми глазами. Потерся о ноги, о приклад ружья, затем взял на зуб вороной ствол тестева нагана.

Вдруг Васька подскочил, шерсть на его холке стала дыбом.

Котяра истошно заорал и прыснул под диван.

Я понял кота!

В дверь пёр средних размеров потрепанности тигр.

Да, это клыкастое млекопитающее на уссурийского тигра явно не тянуло! Зато было компактней, мускулистей, очевидно, мобильней.

— Р-р-р! — зарычал тигр.

— Мяу! — благим матом заблеял припадочный Васька из-под дивана.

Холодная струйка пота скатилась по моей сгорбленной спине. Ледяная капелька, сверкнув алмазом, повисла на носу.

Бежать?! Прыгать в окно?!

Но — девятый этаж.

Одной рукой я поднял ружье времен Крымской кампании, другой — вороной наган обожаемого тестя.

Тигр шел на меня, смрадное дыхание уже достигло моих чутких ноздрей.

Ружье дало досадную осечку, а вот наган в зловещей тишине квартиры грохнул оглушительно громко.

Пуля пробила тигриное ухо и впилась в косяк двери.

— Коля, ну тебя на фиг, — услышал я родной голос тещи в то время, когда уже хотел наверняка поразить тигриного ублюдка. — Ты же сказал патроны холостые!

Голос раздавался из-под тигриной шкуры.

«Витязь в тигровой шкуре!» — молнией сверкнула грузинская ассоциация.

В проеме появился тесть.

— Разве на охоту ходят с холостыми? — задвигал он нахмуренными бровями и обратился к витязю. — Снимай, мать, амуницию. Зятек с блеском прошел курс молодого бойца. Тьфу, охотника.

Аркадьевна вылезла из полосатой шкуры и вытерла тыльной стороной ладони до банной красноты распаренный лоб.

— Только по ушам, сынок, не стреляй, — обеспокоено сказал тесть. — Бей меж бровей. В третий глаз. Сегодня тебе повезло. Не всегда же вместо тигра попадаются тещи.

Я пощупал густой полосатый мех:

— Кирилыч, откуда?

— Валялась на чердаке, — пояснил тесть. — Кажется, мой прадед шкуру привез из Бомбея.

— Папа, — вдруг побелел я, отматывая в памяти недавние события, — но я же мог того…

— Что того?

— Порешить маму!

— Не по зубам, сынок! — тесть по-мужски крепко обнял меня. — Нашу Лиду обходит сам черт. Куда тебе?! Поживи с мое!

— Все же попрошу больше в меня не стрелять, — теща кокетливо облизнула губы.

В зал вошли мои дорогие дети. Петя с пластмассовым ружьем и Аллочка с барабаном.

— Папочка, — произнесли они хором, — мы тоже хотим завалить тигра!

— Ну, что ты будешь делать?! — счастливо засмеялся тесть. — От горшка два вершка, а туда же. На тигра! — тесть посерьезнел. — Сразу чувствуется моя кровь! Моя, мать ее так, ментальность!

Глава 2. Испытатели фортуны

1.

Кирилыч, умудрено кряхтя,присел подле меня на потрепанный пуфик.

— Что, Лева, так и будем жить?

— В каком смысле? — похолодел я.

Тесть оттянул пузыри на коленях своих спортивных штанов со штрипками.

— Так и будем нищенствовать? А?! Дети в соплях, жена в печали. Тещу твою любимую, Лидию Аркадьевну, уже несколько раз из петли вынимал.

— Папа, — решил я вступить в пикировку, — на зарплату аккомпаниатора не очень-то разживешься. Тем более, я играю на балалайке, а не на саксофоне. Помилуйте!

Бронзовое от загара лицо тестя пошло алыми пятнами.

— Значит, кто-то будет мести парижские мостовые соболями?! Кто-то перегонять караваны верблюдов с золотым песком?! Кто-то пользоваться страстной негой гаремных топ-моделей?! Только не мы! Так?

— Выходит, что так, — я смутился.

— Не так! — мускулисто поднялся тесть и закурсировал по залу.

— Мне что — грабить банк? — я внимательно следил за пунктирным перемещением тестя.

— Криминал оставь, — замер тесть. — Я с ним три десятка лет боролся. Почетный полковник в отставке! Для криминала у тебя кишка тонка. Нет куража. Глубины. Кругозора.

— Так что же делать?

— Подожди, сынок. Не гони лошадей. Ложись спать. Утро, зуб даю, мудреней вечера.

2.

В воскресное утро тесть ударом ноги открыл мою дверь.

Ходики с хрипловатой кукушкой только что отбили шесть часов.

— Вставай, сынку! — молодо возгласил Кирилыч. — Нас ждут великие дела!

Я в ужасе протер глаза.

Тесть торжественно держал хохломской поднос с заплесневелым медным самоваром.

— Это откуда? — я не сдержал удивления.

— Антиквариат! — Кирилыч нежно погладил бок самовара. — Раритет! Водонагревательный прибор моего прадедушки. Времен Крымской кампании! Сейчас же, сынок, идем на барахолку. Делать стартовый капитал.

— В обиду себя, мальчики, не давайте, — наставляла нас теща. — Лёвушка, во всем слушай тестя. У него ума палата. Глаз — алмаз!

— Кроме самовара я прихватил еще группу фарфоровых балерин, — оскалился тесть. — Чудо! Симфония Паганини! Одна балерина, правда, без ноги. Но голова на месте!

3.

Барахолка кипела. Яблоку некуда упасть. Это мне понравилось! Все шумят, смеются.

— Кому самовар?! — по-шакальи завывал тесть.

— Группа балерин! — срываясь в фальцет, орал я. — Одна — без ноги. Кому?!

После двух часов истошного крика я окончательно сорвал голос.

— Папа, — пропищал я, — кажется, нас в упор не замечают.

— Держись, сынок!

Тут к нам подскочил кривоносый человечек с заплаканными глазами.

— Сотку за все! — пролаял он.

— Прочь, мелюзга! — рявкнул тесть.

Кривоносый исчез.

Сумерки зловеще сгущались.

По рынку бродила лишь пьяная городская сумасшедшая Маня, увешенная значками «Газпрома». Да рылись в остатках обгорелых чебуреков бродячие псы, косо посматривая на нас с тестем как на конкурентов.

— Ну, что, папа, — сказал я, — подобьем бабки?!

Тесть огорченно шмыгнул.

— Подбивать нечего.

Продать не продали, зато Николай Кириллович купил потрепанный томик «Казачье движение на Кубани», да довольно облезлый хвост черно-бурой лисы.

— Я понял, сынок, — заиграл желваками тесть. — Мы рыли не там. Мелкий бизнес не про нас. Мы игроки по крупному!

4.

Дома теща, жена Стёпа, детки Петя и Аллочка, встретили нас, как триумфаторов. Но узнав о дефиците денежного баланса, секвестре семейного бюджета, чуток насторожились.

Хуже всех выглядела Лидия Аркадьевна. Сразу на десяток лет состарилась. Хоть клади ее в гроб.

— Не горюй, мать, — бодрился Кирилыч. — Лучше пошукай в кладовке мой смокинг с бабочкой. Сегодня мы пойдем с зятьком ловить крупную рыбу.

— На Москву-реку? — уточнил я.

— Ха! — порозовел тесть. — В Москве-реке кроме слизистых квакш уж век ничего.

— Так куда же отправимся? К стремнинам Волги? Дуная? Темзы?

Тесть стальными пальцами сжал мое плечо:

— Казино «Кристалл»! В ночной столице только там можно выловить царь-рыбу.

— Не пущу! — встала у дверей, раскрыв руки, Степанида, моя обожаемая жена. — Костьми лягу.

— Ты это, дочурка, зря, — ковырнул мизинцем в мохнатом ухе Кирилыч.

— Там путаны! Стриптизерши! — уточнила свою позицию Степа.

— Верно! — багрово напряглась теща.

— Волков бояться, в лес не ходить, — усмехнулся тесть.

Аллочка и Петя с укором смотрели на нас.

— Не пущу… — угрюмо повторила Степа.

— Не пустишь, да?! — винтом взвился тесть. — А одежа деткам нужна? Нужна! А тебе золотой зуб вставить нужно? Нужно! А маме твоей, дорогой Лидии Аркадьевне, шиньон из конского волоса нужен?

— Нужен… — смутилась Степанида.

— Револьвер возьмите, — посоветовала теща.

— С револьверами туда не пускают, — тесть нахмурился.

5.

Приглушенно горели изогнутые светильники.

Тщательность полировки столов для игры в покер не вызывала сомнения.

Крупье с остановившимися круглыми глазами выглядели сыто, вальяжно.

Возле никелированного шеста крутилась полуобнаженная мулатка.

Богачи, порыгивая и посмеиваясь, совали ей доллары за резинку стрингов.

Краля заметила меня и подмигнула.

Забыв обо всем, о жене Степа, о детках, даже о теще, уважаемой Лидии Аркадьевне, я ринулся к стриптизерше, приготовившись сунуть за резинку нашу единственную купюру в 5000 рублей номиналом. Ее тесть извлек пинцетом из детской копилки.

У подиума мне на плечо опустилась стальная рука.

За мной в слегка залежалом смокинге и в бабочке с кое-где сохранившимися блестками стоял мой дорогой тесть.

— Не гоношись. Вперед батьки лезь в пекло. Пойдем к рулетке.

Мы обменяли деньги на жетоны, подошли к столу, выполненному из карельского дуба.

— Папа, на что будем ставить? — вздрогнул я, увидев по-египетски застылое лицо крупье.

— На 13!

— Может, на 14?

— Всё на 13! — с младенческим румянцем на щеках провозгласил Кирилыч.

Сделали свои ставки и наши конкуренты, плюгавая старушонка в алмазном колье, матерый грузин с золотой серьгой в мясистом ухе.

— Ставок больше нет, — голосом бездушного автомата подытожил крупье.

Мелкий шарик, свистя, понесся по полированным полям вдавленной сферы.

Я всем телом подался вперед.

Старушонка в бриллиантах, сбиваясь, читала «отче наш».

Грузинский витязь кратко матерился на своем птичьем языке.

И вот шарик покатился кое-как, нехотя, застыл.

Баста!

— Тринадцать, — тихо сказал крупье, повернулся к нам с тестем: — Поздравляю, господа! Чертова дюжина не выпадала уже неделю.

6.

Мы ставили только на «13» и через час загребли уйму жетонов.

Старушка в колье в виде сердечек пронзенных алмазными стрелами, прищелкивая вставными челюстями, завистливо пожирала нас с тестем подслеповатыми глазками.

Грузинский князь, казалось, заметно поседел и, то и дело, хватался за инкрустированную ручку воображаемого кинжала.

Крупье, что мокрая курица, выглядел потерянно.

— Папа, поставьте все на 31, попросил я.

— Это зачем?

— Я родился тридцать первого. В понедельник!

Тесть задумчиво заиграл желваками:

— И что, ты счастливо родился?

— В смысле?

— В смысле, судьба удачная? Как женился? Какие дети? Есть ли они вообще?

— Папа, вы же в курсе! Аллочка и Петя, ваши внуки.

— Ну, да. Ну, да… — тесть смутился.

— Делайте ставки, господа, — холодно повторил крупье.

— Всё на 31! — хрипло произнес Николай Кириллович.

Шарик вертелся как угорелый. Эпилептически подергавшись, замер.

— Тринадцать! — во весь рот улыбнулся крупье.

— Что это значит?! — взорвался я.

— А это значит, дарагой, — осклабился грузинский князь, — не только тэбе счастье. Мы с бабуленькой выиграли!

И точно! Эти двое поставили на прежний наш номер.

— По какому праву вы ставили на наш прежний номер?! — взбесился я.

— Делайте ставки, — медоточиво оскалился крупье.

Я оглянулся на папу, он замер с отвисшей челюстью.

— У нас больше нет бабок! — вскрикнул я.

— Секьюрити! — взвизгнул крупье.

К нам подошел бугай с бычьей шеей. В дырке уха наушник.

— Проблемы? — спросил сонно.

7.

Домой мы тёпали пешедралом. У нас не было денег даже на метро.

— Эх, сынок, сынок, — бормотал тесть.

Возле родной девятиэтажки, в подземном переходе, я вспомнил о зашитой в подкладку пиджака пятисотке. Еще в позапрошлом году я собирал деньги на поездку в горы. К Тибетскому ламе.

— Папа, мы спасены! — воскликнул я.

Зубами я распорол суровую нитку шва. Извлек заветную денежку.

— Что же мы через всю Москву перли? — тесть изумился.

Не проронив ни слова, я подошел к разменнику возле автомата «однорукий бандит».

— Лева, я тебя умоляю! — тесть взметнул седые брови.

Через час наши с папой карманы раздувались от бабок.

В родные пенаты вернулись почти триумфаторами.

— Это тебе, Стёпушка, на золотой зуб и одежку деткам, — сунул я аппетитно хрустящую пачку жене.

— Это тебе, жинка, на шиньон из конского волоса, — протянул радужные бумажки тесть Аркадьевне. — Хотя и без добавочного волосяного покрова ты у меня куколка.

— А это вам, детки, на китайские велосипеды, — выгреб я все оставшееся из карманов. Отдал сыночку Пете и дочурке Аллочке.

— Вот так-то, сынок! — подвел жирную черту под прожитым днем мой обожаемый тесть. — Главное, верить в себя. Хочешь быть богатым? Будь им! Хочешь счастливым? Ноу проблем.

Глава 3. Спасите моржей!

1.

Вечером мой тесть, многоуважаемый Кирилыч, традиционно листает газеты. Обычно все обходится без эксцессов. Нынче же, в страшную июльскую жару, отбросив прочь периодическое издание, он взлетел с турецкого пуфика и, сметая ветхие стулья, янычаром заметался по гостиной.

Я зорко наблюдал за родственником.

— Моржи! — пророкотал тесть.

В комнату, вытирая мускулистые руки о передник, вошла моя теща. Собрав губы гузком, принялась пристально следить за благоверным.

На балконе мелькнули мои детки, Петя и Аллочка. Дочурка выстрелила в сынулю из игрушечного пистолета. Петя, впечатляюще захрипев, повалился набок.

— Моржи! — автоматически прошептал тесть.

Тут, наконец-таки, я решил взять быка за рога. Я, т.е. Лев Иванович Васин.

— Папа! — отчетливо произнес я. — Насколько я понял, вы прочитали в желтой прессе заметку о моржах. Она вас нешуточно разволновала.

— А то! Ты о них что-нибудь знаешь?

Теща из-под густых бровей сумрачно наблюдала. Под этим взглядом хворых можно резать без наркоза.

— Мне известно, — чуть дрогнувшим голосом продолжал я, — моржи относятся к разряду крупных млекопитающих. Из породы бобровых или енотовидных собак.

— Моржи! — оборвал меня тесть, безумно блуждая глазами. — Гибнут моржи!

— Коля, я принесу валерьянки! — с нервическим посвистом произнесла Аркадьевна.

— К черту валерьянку! — взревел тесть. — И во всем виноваты японцы. Острова им не отдали, так они на наших моржей замахнулись кривым самурайским мечом!

2.

Через пять минут жуткая картина гибели арктических моржей окончательно прояснилась.

Оказывается, японские самураи получили от императора Хурахито строгий наказ не делать себе харакири в знак протеста из-за недополученных островов. Свою злость фанатики стали срывать на русских арктических моржах. Десятки туристических групп теперь совершают тайные вояжи за полярный круг. Там подонки и кончают, невинно вздыхающих в пушистые усы, моржей.

— Это беззаконие я намерен пресечь, — петушился тесть. — Раз и навсегда. Бесповоротно и окончательно. Алес!

— Как? — выдохнули мы с тещей.

— Лечу в Токио. К императору Хурахито. Срочно!

— А бабки? — теща заиграла желваками.

— Деньги — не проблема, — просиял Кирилыч. — В крайнем случае, заложу эту квартиру.

По балкону опять пробежали обожаемые детки, Петечка и Алла. Теперь уже Петя выстрелил в Аллочку из духового ружья. Дочурка упала.

Мы с тещей вздрогнули и во все глаза глядели на Кирилыча, задумавшего лишить нас всего.

3.

На следующее утро тесть стал собирать пятнистый походный рюкзак. Первым делом в особый кармашек с «молнией» он положил именной пистолет «ТТ» и десяток обойм полновесных патронов.

— Лёва, — попросил он меня, — позвони в Шереметьево. Когда у них на Токио ближайший рейс?

Я сомнабулически подошел к аппарату.

— Папа, только завтра!

— Ах, ты! Сколько еще поляжет моржей!

Аркадьевна смахнула скупую слезу:

— А о нас, своих кровинках, ты подумал?!

— Разве вам что-то грозит? — приподнял рыжие брови тесть. — Вы же для самураев — зеро, вакуум!

В зал вошли Алла и Петя.

— Хотим спасать моржей! — притопывая ножками, пропели они.

— Малы вы еще для борьбы с самураями, — усмехнулся Кирилыч. — Ну что, пора мне идти закладывать квартиру. По-спортивному быстро и четко.

Теща открыла рот для крика, но я пресек ее тревожный рев.

— Не надо, папа, — сказал я. — Я уже десять лет коплю на «москвич». Если вам нужно — берите!

Я приподнял плинтус за шкафом и достал алюминиевую кубышку.

— Вот ты какой, Лева! — укоризненно произнесла теща. — Дети в соплях и печали, а он, гад, затаился в бабле.

— Молчи, мать! — оборвал Лиду тесть. — Левка — гений! Он, видимо, эту историю с моржами патриотическим сердцем чуял.

Кирилыч деловито пересчитал дензнаки:

— Сколько билет в Токио?.. Здесь не хватает!

Появились детки. В руках они держали расписную под хохлому глиняную свинью.

— Дедушка! — заявили они. — Мы копили на велосипед «Хонда». Но раз гибнут моржи — забирай все, не стесняйтесь.

Дети разбили свинку об угол стола. Серебряные кругляши раскатились по комнате.

Теща всхлипнула и опрометью бросилась в кухню. Вернулась с трехлитровой банкой перловки.

Бабушка, а кому-то и теща, со сведенным судорогой лицом, высыпала крупу на журнальный столик, достала катыш, плотно замотанный в газетную бумагу.

Мы, не мигая, смотрели на сродственницу.

Когда газетный покров отшелушился, мы увидели пачку наличности.

— Лида, откуда?! — посуровел тесть. — Дети в соплях и печали…

—Всю жизнь мечтала о кроличьей шубе, — смутилась теща. — Но, если гибнут моржи, подожду.

Тесть собрал все заначки в эдакую могучую кучку. Трясущимися руками пересчитал наличность.

— Едрить твою, не хватает! — выругался. — Эх, была не была! — тесть смотался в спальню, снял там с изголовья кровати казачью шашку, подарок кубанского прадедушки Никиты Самуиловича.

Вид грозного оружия в руках тестя слегка нас смутил.

Тесть вытащил шашку, стал трясти ножны.

На паркетные шашечки из мореного дуба посыпались зеленые дензнаки Госдепа.

— Коля, откуда? — как мел, побелела теща.

— Не доедал. Не допивал, — всхлипнул тесть. — На моторную яхту «Надежда» копил. Да пропади она пропадом! Гори ясным огнем!

Совместными усилиями мы пересчитали злато.

Денег хватало в обрез.

— Коля, чем же ты будешь питаться? — забеспокоилась теща.

— Возьму пару баночек бычков в томате, — тесть скосился на стол с горкой перловки. — Ту же крупу. В крайнем случае, попрошу милостыню. Я могу петь и плясать. Отбивать чечетку. Японцы русскую культуру боготворят. Еще жирком пойду. Вес, зуб даю, нагуляю.

4.

На следующее утро, с огромным рюкзаком на мускулистой спине, тесть отправился в Шереметьево. Провожал его один я, Лев Васин.

Теща поцеловала тестя так страстно, будто уж не чаяла увидеть живым.

— Пропала буйная головушка… — горько шептала.

Мы прибыли в аэропорт за два часа до отлета.

Тесть купил газету, надеясь прочитать о новых зверствах самураев.

Я с тревогой смотрел на Кирилыча. Худшие опасения оправдались.

Тесть штопором взлетел с кожаного дивана.

— Лисы! Валдайские лисы! — побелевшими губами произнес он и лунатически на меня скосился.

— Папа, вам пора на регистрацию, — напомнил я.

— Какая там регистрация?! Бред!

— Это не бред, — возразил я. — Вы же летите к японскому императору.

— Чушь собачья!

— Нет, не чушь! Будете спасать арктических моржей.

— Да хрен с ними, с моржами. Может, журналюги наврали. Сдались самураям моржи?! Как же, поедут они за полярный круг! Их туда калачом не заманишь! А тут факт достоверный. Гибель лисиц!

Через пять минут картина была абсолютно ясна.

У жен новых русских пошла новая мода — оторачивать ночные рубашки мехом полугодовалых валдайских лисят. Известно, что если шкурку сдирать с живого зверька, то мех не лезет и приобретает золотистый оттенок.

Поголовье лисиц резко пошло на убыль. Еще пара-другая месяцев, и русский человек навсегда потеряет рыжего хищника, очаровательного героя фольклора.

5.

Дома нас встретили с тревогой. Правда, к этому чувству примешивалась смутная радость о сохраненных деньгах. Но сколько будет стоить вояж? Этого никто не знал. Не исключено, что тесть снова заведет речь о закладе нашей квартиры.

В зал, ритмично отстукивая на барабане и трубя в бойскаутский горн, вошли мои обожаемые детки, Аллочка и Петруша.

— Дедушка, мы тоже хотим спасать лис. Возьми нас с собой.

— Рано вам еще лезть в полымя, — Кирилыч любовно протирал керосином убойные детали пистолета «ТТ». — Завяжется схватка не на жизнь, на смерть.

— Папа, а я? — спросил я, Лев Васин. — Мне уже пора понюхать порох. Потянуть лямку бесстрашного Робин Гуда.

Тесть растроганно сморгнул слезу:

— Левка, ты здесь нужнее. Если я лягу на поле брани, кто возглавит семейство? Петруша с Аллочкой махонькие. Им бы только в барабан колотить. В горн дудеть. Жена же моя, Лида, как известно, женщина. С кругозором курицы-несушки.

— Ты там не очень! Не выступай! — крикнула теща с кухни.

— Ишь, остроухая! — изумился тесть. — Такая зверя за версту услышит. Даром что баба. Поедем со мной.

Теща зарыдала басом, метнулась в клозет.

Кирилыч собрал пистолет, передернул затвор, дунул в грозное дуло.

— Я вам покажу лисьи оторочки! — тесть заиграл желваками. — Моду взяли! У меня будете голым задом светить. Без блядских оторочек!

Глава 4. Золотой осёл

1.

Держа в руках билет транснациональной лотереи, я услышал малиновый перезвон колоколов.

— Папа, — прорвало меня, — скорее, ко мне!

Путаясь в попугаистых подтяжках, в комнату ворвался Кирилыч.

— Что, сынок?

— Осёл! — возопил я.

Тесть с пугливой проворностью пробежался по молнии ширинки. Обидчиво шмыгнул носом:

— Лева, за что?

Ласково приобнял тестя:

— Я выиграл в лотерею осла! Понимаете?

— Дождались! — воскликнул тесть, оседая на персидский пуфик. — Дай-ка, газету!

Через час мы с тестем составили углубленный бизнес-план использования хвостатого.

На нём можно катать ребятишек в летнем саду. Его можно сдавать в прокат местному фотографу Парамону Пугачеву под твердый процент. Можно пристроить актером на Мосфильм. Ослов, как ни странно, снимают крайне редко, поэтому наши фильмы проигрывают американским.

— Всё! — я щелчком положил на стол карандаш и стал разминать задеревеневшие пальцы.

— Осёл — золотоносная жила! Клондайк! — тесть достал из кармана пижамы скособоченную пачку «Примы», пыхнул терпким дымком.

— Он расставит все точки над «i», — подытожил я, любовно рассматривая аккуратные колонки бизнес-плана. — Билл Гейтс отдыхает!

В комнату вошла моя теща Лидия Аркадьевна, вытянула губы трубочкой.

«Похожа на Петра Первого! — изумился я. — Не хватает только камзола с позументом, шпаги, ботфортов и усиков торчком».

— Мальчики, что тут у вас за шурум-бурум? — скосила черносливы глаз.

Тесть взмыл с продавленного дивана, соколом подлетел к суженой, обхватил ее широкие плечи:

— Лидусик-пампусик! В нашей семье сейчас происходит такое!

— Ты выпил? — отшатнулась.

— Моветон! — обиделся тесть. — Трезв как стекло.

Тут встал с персидского пуфика я:

— Дорогая Лидия Аркадьевна! Вы присутствуете при историческом моменте. На тектоническом сломе эпох.

— На сломе? Опять? Царица Небесная!

— Спокойствие! — посерьезнел тесть. — Наше семейство вступает в эру добра и процветания.

— В семью Васиных входит осел! — лапидарно резюмировал я.

2.

Это был чудесный вислоухий ослик с бархатными ресницами.

— Ну, мать, — юлой вертелся тесть, — принимай новобранца. Чуешь — идем на гребень волны?!

Теща боязливо пялилась на пришельца.

Мы с Кирилычем незамедлительно приступили к выполнению бизнес-плана.

И тут закавыка.

Чтобы катать детишек в летнем саду у нас не оказалось кареты и гигиенического сертификата.

Местный фотограф Парамон Пугачев наотрез отказался. Не любит ослов. Обожает овчарок.

Мосфильм не взял животинку на кастинг из-за недостаточной экзотичности.

Рекламщики заявили, что осёл с такими скептическими коннотациями и разоблачительным подтекстом никак не может способствовать продвижению отечественных брендов.

Финансовые миражи, увы, развеялись напрочь.

3.

Осёл же ел за троих. Начисто проедая мою зарплату аккомпаниатора в клубе Железнодорожников.

Тучи сгущались.

Теща уже пару раз интересовалась, съедобно ли ослиное мясо. Можно ли из шкуры выделать дубленку внученьке.

Тесть угрюмо отмалчивался.

Моя жена Степанида предлагала отдать ослика в зоопарк.

Лишь дети, Аллочка и Петя, были искренне рады Грише, так мы прозвали нашего постояльца.

Наконец, пробил час «х».

Аркадьевна металась по зале взбешенным носорогом. Сбивала стулья, пуфики и нас, глупо подвернувшихся домочадцев.

— Или я или он! — верещала Аркадьевна.

— Мама, что за дикие альтернативы? — почесывал я под мышкой.

— Этот ирод сожрал все мои гладиолусы! — теща загибала узловатые пальцы. — Объел на даче кусты смородины. Вытоптал клубнику. Я или он!

Толкнув башкой парадную дверь, эдаким невинным ягненком, вошел осел. Потянулся пушистыми губами к цветам герани и смачно сжевал их. Горшочек с хохломскими узорами пал ниц и разлетелся вдребезги.

Теща схватилась за сердце:

— Валидол! Аммиак!

4.

И вот мы с Кирилычем идем по июльской Москве.

Впереди нас, бодренько цокая ножками, бежит ослик.

— Куда мы? — спрашиваю я тестя.

— Если б я знал… — угрюмо тупится тесть.

Вдали мы услышали зазывные звуки музыки.

Подходим. Цирк шапито!

Толпу зазывал толстый клоун с алой нашлепкой носа, с бубенцами на колпаке.

По мере приближения к полнозвучному балагану, Гришка стал выказывать признаки ликующего нетерпения.

Когда мы подошли вплотную, ослик встал на задние лапы и принялся отплясывать какой-то неведомый танец. Кажется, парагвайскую румбу.

— Сколько вы хотите? —кинулся к нам скоморох, звякнув бубунцами.

— Животное не продается! — отрезал тесть.

— Меня зовут Бом, — всполошился артист. — Извиняюсь, Иван Иванович Загогулько. Наш танцующий осел Феофан заболел. Африканский грипп! Называйте любую цену.

Через пять минут мы сидели в вагончике цирка и заполняли договор купли-продажи.

Мы получили единовременно кругленькую сумму. К тому же, теперь семья Васиных имела право на пожизненные контрамарки и процент отчислений с каждого шоу.

Из конторки, с туго набитыми карманами, покачиваясь от счастья, мы отправились в балаган.

Представление было так себе, а вот наш Гришка выступил с блеском, сорвав громовой аплодисмент.

Домой мы шли скорбно пригорюнившись.

Тесть даже всплакнул.

Увы и увы! Никогда больше не раздастся цоканье махоньких копыт в нашем доме.

5.

Теща, на радостях избавления от Гришки, испекла торт Наполеон. Мой любимый, кремовый…

Мы вяло поедали его с тестем, чувствуя себя как пара Наполеонов на Ватерлоо.

Степа и детки даже не разговаривали с нами.

Вот дьявольская загадка человеческой натуры.

Осел зачастую ближе человека!

Через неделю на наш в сбербанке счет цирк шапито перечислил весьма ощутимую сумму. А сам уехал. Кажется, во Владивосток.

Ликованию тещи не было предела.

Алла и Петя в три ручья ревели.

На следующее утро ослик пришел.

Цокая острыми копытцами, радостно дыша отощавшими боками, он вошел в залу, и с аппетитом набросился на сочную герань.

Теща, раззявив златозубый рот, замерла с тульским самоваром в руках.

Степанида засмеялась.

Аллочка и Петя захлопали в ладоши.

Мы с тестем стали тревожно подсчитывать наши грядущие убытки.

— Вон из дома! — наконец-таки пришла в сознание Лидия Аркадьевна. — Или я, или он!

— Мама, что за дьявольские альтернативы?! — вмешался я. — Разве можно вас ставить на одну доску?!

Меж тем, голодный Гришка, дожевав герань, с веселой яростью накинулся на сладкую выпечку.

Мы с тестем перемигнулись и срочно отправились в кабинет составлять новый вариант бизнес-плана.