Великие Матюки

Глава 1

Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится – Жду: а вдруг талант отыщется Или нет – какая разница!

Владимир Высоцкий

Старинные часы в фойе редакции газеты «Народный колос» показывали без четверти двенадцать, и кое-где в ее кабинетах уже шипели электрочайники и выкладывались на столы коробки с бутербродами. Я блаженно бездельничал за своим рабочим столом, прикидывая расстановку осадных орудий у стен вражеского замка и одновременно решая, куда бы мне сегодня податься на обед. Вариантов у меня было немного: станционный буфет, брутальный ассортимент которого не раз выводил из строя мой капризный желудок, столовая «Сельхозтехники» с непременной очередью в это время дня и соседствующий с редакцией гастроном, где можно было по-студенчески разжиться сдобными булочками и пакетом топленого молока. Взвесив все «за» и «против», я решил отправиться в гастроном, но, как нарочно, именно в этот момент меня затребовал «на ковер» редактор газеты Степан Гоманов. Я тихо выругался, поднялся и направился в кабинет шефа.

– Соловей, ты издеваешься?! – рявкнул Гоманов, едва я переступил порог его кабинета. – Тут тебе что – журнал «Пятнадцать суток»? Или ты решил, что если Гоманову на пенсию через год, значит, можно ему в газету всякую белиберду писать?

– Что вы имеете в виду, Степан Саныч? – пробормотал я, состроив озабоченную мину. Ни вид, ни слова шефа мне не понравились. Обычно пожилой редактор обращался ко мне по имени и по-отечески доброжелательно.

– Что я имею в виду? Во-первых, твой репортаж со свинокомплекса. Знаешь, от кого-кого, но от тебя я такого фокуса не ожидал! Зарезал! Зарезал без ножа! Не знал бы я тебя, решил бы, что ты свой диплом на сало выменял!

– Как вы можете такое говорить, Степан Саныч? Диплом на сало! Вы не знали нашего декана! Он брал взятки исключительно этими… борзыми щенками!

Редактор шлепнул ладонью по столу.

– А ну прекрати валять дурака!

Он несколько секунд сверлил меня испытывающим взглядом, усиленным мощными линзами в массивной старомодной оправе, затем взял со стола лист бумаги с текстом, помеченным в нескольких местах желтым маркером и принялся читать вслух:

– «Председатель оголился со стороны специалистов»… «довели до логического ума»… «обделали стены масляной краской»… Как это понимать, Соловей? Что это за выражения?

– Это не мои выражения, Степан Саныч. Я дословно писал, с диктофона. Я ведь не специалист по свиноводству.

– А тебе и не нужно быть специалистом по свиноводству! Ты в своем деле должен быть специалистом! Навалял статью на «отцепись» и доволен как слон! Я тебя на свинокомплекс для чего отправлял? У тебя был список вопросов, и ты должен был получить на них внятные ответы. А ты суешь мне какой-то путаный бред! Я из твоего репортажа вообще не понял, как обстоят дела в хозяйстве! Кроме того, что кто-то там у них оголился и обделал стены!

– Понял, Степан Саныч, исправлю!

Я сделал движение по направлению к двери.

– Куда? Я еще не закончил!

Я обернулся и нехотя шагнул назад. Гоманов взял со стола другой лист бумаги.

– А вот этот твой опус… «Чудесный кочегар»… Знаешь, Соловей, это уже не халатность, это диверсия какая-то!

– Степан Саныч, но я тоже больше так не могу! Поймите, исписался я! Кризис жанра! – заныл я, переходя в контратаку. – У меня все эти репортажи о передовиках, надоях и уборках уже вот где стоят! – я полоснул себя по горлу кончиками пальцев. – Поручите мне другую рубрику! Пожалуйста!

Гоманов состроил скептическую гримасу.

– Интересно, это какую же?

– Да любую! Вот, «Трудовой досуг», например! Я кроссворды могу составлять! Ребусы! Фельетоны писать! Я у нас на журфаке первое место на конкурсе фельетонов занял!

– Держите меня четверо, фельетонист ты наш, – с едкой иронией в голосе процедил Гоманов. – «Трудовой досуг» ему подавай. Нет уж, дружище, с «Трудовым досугом» у меня Зиновий Маркович отлично справляется. Старый конь, знаешь ли, борозды не портит.

– Но глубоко и не пашет, – угрюмо возразил я.

– Ну, нет, не скажи, уж этот конь всяко глубже тебя пашет… – Гоманов взял со стола мобильник и набрал номер. – Зяма, зайди ко мне…

В глубине коридора скрипнула дверь, затем послышалась неторопливая шаркающая поступь и в приоткрытую дверь кабинета просунулась седая косматая голова в очках, снабженная крупным, по-верблюжьи приплюснутым носом. Голова, нос и очки на нём принадлежали Зиновию Марковичу Кацаповичу, бессменному автору рубрики «Трудовой досуг».

– Зяма, дорогой, мне тут четверостишие нужно набросать поздравительное ко дню рождения племянника, не поможешь? А то у меня что-то не рифмуется сегодня, – попросил Гоманов и многозначительно покосился на меня.

– Это тот твой племянничек, который в ГАИ работает? – вкрадчиво осведомился Кацапович.

– Тот, – кивнул Гоманов.

– Официальное или застольное?

– Застольное.

Кацапович вальяжно развалился в кресле, закинул ногу за ногу и, уставившись в потолок, погрузился в раздумье. В кабинете редактора на некоторое время воцарилась тишина. Кацапович беззвучно шевелил мясистыми губами, Гоманов выжидающе смотрел на Кацаповича, а я, переминаясь с ноги на ногу, переваривал полученную от шефа взбучку. Мне почему-то вспомнился идиотский совет, вычитанный мною из какого-то женского журнала. «Если вас распекает начальник, и вы ничего не можете с этим поделать, представьте его сидящим в туалете; такой мысленный прием поднимет вам настроение и вернет душевное равновесие» – уверял журнал. От нечего делать я вообразил шефа скрючившимся на корточках внутри тесной деревянной кабинки, что на заднем дворе редакции и усердно разминающим обрывок добротного пятислойного картона. Картина получилась презабавная, и я с удовольствием добавлял к ней разные пикантные подробности.

– Ну, а что, если вот так, – нарушил, наконец, тишину Кацапович и принялся декламировать, помавая воздетым вверх указательным пальцем:

Когда гремит гроза и снег пургой навален,

И нарушитель мчится, дерзок и нетрезв,

Да будет остр твой глаз, радар всегда исправен

И будет непреклонен твой полосатый жезл!

Закончив, старик уставился на Гоманова в ожидании похвалы.

– Вот это да! Здорово! Емко, кратко, остро́! Это он оценит, это ему понравится, – расцвел Гоманов. – Особенно про жезл. Это что за размер?

– Шестистопный ямб, – польщено улыбаясь, ответил Кацапович. – Это как у Пушкина, помнишь:

Поэт! Не дорожи любовию народной: Восторженных похвал пройдет минутный шум…

– Да-да-да-да, – поспешно прервал его Гоманов. – Спасибо, Зяма, ты, как всегда, на высоте! С меня причитается!

– Тебе записать?

– Да, да, запиши, – закивал Гоманов.

Кацапович приподнялся, принял протянутый шефом блокнот и, склонившись над столом, неторопливо вывел четверостишие изящным каллиграфическим почерком. Гоманов с нескрываемым удовольствием перечитал четверостишие, после чего еще раз поблагодарил старика и отпустил его обедать.

– Ну, – обратился он ко мне, когда Кацапович ушаркал к себе в кабинет. – Понял, что значит – профессионал?

– Ага, профессионал, – угрюмо буркнул я, – а то я гайцов не знаю. Когда гремит гроза, их из патрульной машины никаким жезлом не выгонишь. Ни волосатым, ни полосатым, ни в клетку, ни в крапинку. Никаким.

– Не придирайся. Зяма прав, человеку будет приятно, когда общество отметит героику его службы, пусть даже гипотетическую… – Гоманов снял очки и протер линзы носовым платком. – Ну, а ты-то, ты можешь вот так? Экспромтом?

Это был удар ниже пояса. Стихов я не писал никогда.

– А я ведь не требую от тебя поэм или философских трактатов. Репортаж о работниках прачечной – казалось бы, чего проще! А что ты мне принес?

Гоманов взял другой листок с текстом и стал неторопливо, с издевкой вычитывать:

– «Руководство прачечной, все без исключения коллеги по работе с огромным уважением и теплотой отмечают высокий профессионализм и личные качества Федора Францевича Небояки…» И кто только надоумил тебя писать про этого упыря?

– Ну, так это… Руководство его… Заведующая прачечной, – неуверенно соврал я.

– Заведующая прачечной! – вспыхнул Гоманов. Несколько секунд он вращал глазами и судорожно мял губы, борясь с искушением выпалить ругательство, которое бы рифмовалось со словом «прачечная». – Заведующая прачечной – моя свояченница, понял?! Небояка уже полгода там не работает, понял?! Его еще зимой уволили, когда по милости этого деятеля трубы в котельной медным тазом накрылись! Люди из-за этого бухаря две недели в вынужденном отпуске сидели! Нечего сказать, отличный герой для рубрики «Человек трудом славен»!

«Ты, самоглавно, не забудь про фамилию мою героическую написать, – вспомнилось мне напутствие Небояки во время его интервью возле гастронома, где горе-истопник болтался в надежде на шальной градус. – Все солдаты, значыт, с позиции сбежали, а прадед мой один у батарэи остался. А Кутузов, значыт, подъехал на белом коне и говорыт: «Ты один со всей батарэи, кто не спугался, значыт, теперака и фамилия твоя будет – Небояка!» – «Вот паразит! – с досадой думал я. – Кутузов на коне! Он бы еще Рюрика на ладье приплел. Эх, сам виноват! Надо было все-таки не полениться, навести справки…»

– За что ты со мной так, Женя? Что я тебе плохого сделал? – допытывался Гоманов, в голосе которого чувствовалась смесь негодования и обиды. Рассказ об истинных причинах моего поступка вряд ли пошел бы мне на пользу, и я решил импровизировать.

– Простите, Степан Саныч, – промямлил я, старательно изображая раскаяние. – Вы тут совершенно ни при чем. Я техпаспорт на машину потерял, а Небояка нашел и вернул. А я в качестве благодарности пообещал статью про него в газету написать, в рубрику «Человек трудом славен». Не деньги же ему совать, сами понимаете. При моей-то зарплате. Все равно ведь пропьет…

Гоманов подпер голову ладонью и уставился на меня так, словно я признался в краже колец Сатурна.

– Какой же ты, Женя, все-таки дуралей… – бормотал он, качая головой. – Разве можно такими вещами шутить? Хорошо еще, что я этого алканавта знаю хорошо, а то подложил бы ты мне свинью за год до пенсии… Теперь вот что. Отношение мое к тебе меняется. Доверия у меня к тебе больше нет. Сейчас марш свинокомплексом заниматься, а ко вторнику жду материал по прачечной. И настоящий материал, а не липовый!

– Степан Саныч, а давайте начистоту, – предложил я. – Район у нас маленький, и все, кто более-менее трудом славен, – все они в моей рубрике уже побывали. Остались по большей части всякие Небояки.

– И что ты мне предлагаешь?

– Частники. Сами знаете, тут есть о ком писать.

– Ни в коем случае! Это же реклама! Еще чего доброго, ТАМ, – шеф ткнул пальцем в потолок, – решат, что я заинтересован в рекламе частника. Материально, – понизив голос, многозначительно добавил Гоманов. – Они нужны мне, проблемы за год до пенсии? А для рекламы у нас, пожалуйста, – на четвертой странице платная колонка…

Что тут сказать? Будущая гомановская пенсия была чугунным доводом, о который разбивались любые мои аргументы. Потупив взор, я молча созерцал аляповатые узоры на ковре, похожие на разноцветные множества Мандельброта.

– Хотя… знаешь, есть один безопасный вариант, – задумчиво пробормотал Гоманов. – Экотуризм… Вот что, – продолжил редактор, помыслив еще немного. – Живет у нас в Матюках один чудак-изобретатель. Так вот, Зяма рассказывал, этот самоделкин гостевой домик там недавно открыл. Ну, знаешь, баня, рыбалка и все такое… Ты вот что, ты у Зямы разузнай, что к чему и дуй в эти самые Матюки. Что у нас сегодня, пятница? Короче, делай, как хочешь, но, чтобы во вторник – статью мне на стол.

Я кивнул и направился к двери.

– Женя, – окликнул меня шеф.

Я обернулся.

– И помни: никакой рекламы этого самого частника, – строго напутствовал меня Гоманов. – Мол, благодаря государственной программе развития экотуризма и поддержке местных органов власти… Ну, не маленький, сам все понимать должен. Все, ступай, работай. – Он махнул рукой и погрузился в свои бумаги.

– А как же прачечная? – неосторожно напомнил я.

Гоманов грозно вскинул голову; линзы его очков сверкнули молниями, словно редактор хотел испепелить меня взглядом, и я поспешно ретировался.

Так сложилось, что по окончании журфака я, Евгений Соловей, был распределен в небольшой полесский райцентр, в редакцию газеты «Народный колос». В редакции на меня повесили до зевоты скучную рубрику «Человек трудом славен». В мои обязанности входило писать статьи о всякого рода передовиках производства и их трудовых достижениях. В начале своего репортерского поприща я добросовестно рыскал по району в поисках таких трудоголиков и, надо сказать, находил. Со временем отыскивать свежий материал становилось все труднее, да и писать однообразные статьи мне порядком надоело. Я несколько раз обращался к шефу с предложениями по изменению формата моей рубрики, и всякий раз мои предложения отклонялись. Едва ли Гоманов всерьез полагал, что подписчики «Народного колоса» искренне озабочены тем, как обстоят дела с уборкой картофеля, растут ли надои и в полном ли объеме заготовлены корма, но у единственного в районе государственного издания были свои традиции, и пожилой редактор, рассчитывавший спокойно досидеть в своем кресле до пенсии, ничего не собирался менять.

И тогда я решил пойти на хитрость. Я резонно рассудил, что безупречных людей не бывает: всякий героический труженик имеет свои слабости, равно как и всякий посредственный работник способен время от времени проявлять чудеса трудолюбия. И кто наверняка может сказать, где грань между этими категориями граждан?

С этого момента дела у меня пошли на лад. В рубрике «Человек трудом славен» регулярно выходили бодрые репортажи о фантастически вежливых продавщицах, исключительно старательных механизаторах и до святости бескорыстных сантехниках. Заурядные обыватели провинциального городка оказались вдруг интересными и замечательными личностями, скрывавшими до времени свои удивительные трудовые и человеческие качества. Гоманов хвалил меня на летучках и ставил в пример другим сотрудникам. Постепенно я обнаглел, расслабился, разленился, стал писать в газету откровенную чепуху, и неудивительно, что такое мое отношение к делу привело, наконец, к заслуженному выговору от шефа. И теперь мне придется снова что-то придумывать.

Я вернулся к себе в кабинет и уселся за стол. Пока я торчал у Гоманова, гарнизон вражеской крепости предпринял дерзкую вылазку, уничтожил мои осадные машины, разгромил охранявший их отряд арбалетчиков и теперь беспрепятственно хозяйничал у меня в тылу, разоряя сады и травя посевы. Это был окончательный, самый сложный уровень игры, и над его прохождением я безрезультатно бился на протяжении последних двух недель. Я, вздохнул, вышел из игры и предался невеселым размышлениям. Кацапович, деливший со мной кабинет, готовился к обеду – вскипятил воду в кружке и кинул в кипяток пакетик чая. Кружку свою Зиновий Маркович не мыл никогда – смолы, видите ли, чайные аромат особый напитку придают. Со стороны кружка выглядела довольно неопрятно.

– Зиновий Маркович, а почему вы на пенсию не идете? – осведомился я, состроив невинную физиономию.

– Не дождетесь, – стереотипно проворчал Кацапович, сосредоточенно роясь в пакете с ссобойкой.

– А в Израиль к сыну почему не уехали?

– Не дождетесь, – повторил Кацапович, продолжая рыться в пакете.

– Я серьезно.

– Смотрите-ка вот…

Старик достал из пакета бутерброд и приподнял верхний ломтик хлеба. Под ним обнаружилась розоватая пластина копченого сала шириной с детскую ладошку. Я непроизвольно сглотнул слюну.

– Вы видите эту красоту, Женечка? – продолжал Кацапович, тыча бутерброд мне в нос. – Когда я приезжаю к сыну в Израиль, все соседи приходят на это сало смотреть. И я их отлично понимаю, Женечка, потому как разве в Израиле вы купите приличное сало? Там ведь свиней на апельсинах растят, откуда же там настоящее сало возьмется?

Зиновий Маркович лукавил. Никаких соседей – любителей сала в Израиле не было отродясь. Под большим вопросом были и свиньи, понимающие толк в апельсинах. На самом же деле в Израиле старику было скучно. Так получилось, что старые его знакомые, некогда переехавшие на «историческую родину», уже умерли, сын был постоянно занят, а от общения с четверкой шустрых и озорных внуков старик быстро уставал. В райцентре же Зиновия Марковича знала каждая собака. Да что райцентр! – слава о тамаде Зяме Кацаповиче, мастере экспромта, знатоке огромного количества тостов и виртуозном рассказчике анекдотов шла далеко за пределы района. Без него не обходилась ни одна свадьба, юбилей или проводы в армию. Он был на короткой ноге с районным начальством любого уровня. Через Кацаповича решались вопросы. Кацапович был уважаем. Здесь, а не в Израиле была его обетованная земля.

Что же до «Народного колоса» – в редакции старик работал с незапамятных времен. Шли годы, у издания сменялись редакторы, во власти сменялись руководители, в стране – государственный строй, но имя Зиновия Марковича Кацаповича неизменно значилось в рубрике «Трудовой досуг». Самого себя старик иронично величал Агасфером «Народного колоса». Время от времени он давал мне дельные советы, впрочем, не без выгоды для себя.

– Чего Гоманов трепал? – осведомился Зиновий Маркович, хлебнув горячего чаю.

– Да так, – уклончиво ответил я. – Кризис жанра.

Распространяться о подробностях разговора с шефом мне не хотелось.

– Вот, в Матюки отправляет, – поспешил я сменить неприятную тему.

– В Великие Матюки, – поправил меня Кацапович, сосредоточенно изучая бутерброд, словно решая, с какого края правильнее было бы начинать.

– Ну, пусть будут Великие… А что, наверное, есть и Малые Матюки?

– Были. Сейчас это деревня Красное Слово. При Советах переименовали.

– Понятно. А вы не знаете случайно, как там обстоят дела с экотуризмом?

– Случайно знаю. – Кацапович, наконец, определился и запихнул в рот искомый край бутерброда.

– Ну и?

Старик издевательски медленно жевал. Было ясно, что он набивает себе цену, и я по опыту знал, что сейчас последует шуточный торг, в результате которого я окажусь должен ему какую-нибудь небольшую услугу. Проглотив, наконец, кусок бутерброда, Зиновий Маркович значительно объявил:

– Женечка, а ведь ты запрашиваешь у меня ценную информацию.

– И что же вы хотите взамен?

– А что ты можешь предложить?

Я порылся в кармане и выложил на стол перед стариком две шоколадные конфетки.

Кацапович взглянул на угощение, затем поднял на меня наигранно недоуменный взгляд. Я хмыкнул, пошарил рукой в ящике стола и извлек из него бублик, невесть с каких времен завалявшийся там под стопкой бумаг.

– Вот, с чаем можно. Помакать, – пояснил я, кладя бублик перед стариком.

Кацапович осторожно взял бублик двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинчик, и демонстративно постучал бубликом по столу.

– Молодой человек, вы что, издеваетесь? – он изобразил на своем лице незаслуженную обиду. – Из какой гробницы ты спер эту окаменелость? И кто из нас двоих теперь бо́льший жмот?

– Чего же вы от меня хотите?

– Забери от меня эту бакалею, на Новый год дома на елку повесишь. Вот что. Ты компьютер мне в порядок приведешь, а то совсем невозможно работать стало, все какие-то барышни лезут. – произнес Кацапович и, выдержав паузу, добавил: – Без трусов.

– Без трусов? – в миг оживившись, переспросил я.

– Без трусов, – подтвердил Кацапович. – Ну так как? Договорились?

– Умеете же вы убедить, – заметил я, проворно вылезая из-за стола. – И все же, Зиновий Маркович, вы – старый скупердяй.

– Да, я старый скупердяй, – охотно согласился Кацапович. – Старый и больной.

– Ваша информация столько не стоит, – продолжал я. – Я, конечно, помогу вам, но только из уважения к вашим сединам. Ну, что там у вас...

Кацапович перебрался за мой рабочий стол, прихватив с собой свой обеденный набор, и немедленно затеял шахматный поединок с моим компьютером. Я уселся в его кресло и принялся за дело, ворчливо поругивая компьютерные вирусы, срамные сайты, седину и беса в ребрах своего престарелого коллеги. Впрочем, увлеченный игрой старик не обращал на мое ворчание никакого внимания.

– Кстати, Зиновий Маркович, а откуда у вас такие способности к стихосложению? – поинтересовался я между делом. – Вот мне бы так!

– Завидуешь? – пробормотал Кацапович, занятый развертыванием индийской защиты. Он всегда разыгрывал именно индийскую защиту.

– Завидую, – честно признался я. – Там, у Гоманова, вы были неподражаемы!

– Ты мне льстишь, Женечка, – пожурил меня Кацапович, но было заметно, что похвала пришлась старику по душе.

– Как вы это делаете?

– Что ты имеешь в виду?

– Ваши стихи.

– Как Микеланджело. Он брал камень и отсекал все ненужное. Со стихами все точно также.

– А меня научите?

– Да ты с ума сошел! Это же колоссальная работа! Это годы тренировок, Женечка! Тебе это будет дорого стоить.

– А я и так у вас почти что в рабстве здесь.

– Так это – здесь! – протянул Кацапович. – Вот огород мне перекопать поможешь.

– Перекопаю, чего уж…

– Отлично! Тогда вот тебе первый урок. – Старик оторвался от игры, откинулся на спинку стула и закинул руки за голову. – Для начала ты должен научиться моментально подбирать рифмы к любым словам.

– Ну, это просто, – сказал я. – Палка-галка, печка-гречка, мишка-книжка…

– Пакля, – вставил Кацапович.

– Что – пакля?

– Дай мне рифму на слово «пакля», – терпеливо пояснил Кацапович.

Я подпер голову ладонью и задумался. Надолго задумался.

– Ну, что же ты заснул, Женечка? Простое ведь слово! – ехидничал старик.

Я молчал.

– Ладно, Женечка, пожалею тебя, а то ты так просидишь до моей смерти, и вместо моего огорода тебе придется копать мою могилу. Ты что же, «Незнайку» в детстве не читал? Еще никому и никогда не удавалось найти рифму на слово «пакля», – назидательно поведал Кацапович. – Даже твоему покорному слуге. Кроме похабщины, конечно, но…

– Сакля.

– Что-что?

– Ну, сакля. Хижина у восточных народов, – пояснил я. – А еще ракля и шпакля.

– Это что еще за шпакля такая?

– Шпаклевка.

– Хм, допустим. А ракля?

– Инструмент для штукатурных работ.

– Знаешь, а ты не такой бо́лбес, как я себе о тебе думал! – не без уважения заметил Кацапович. – Тогда поехали дальше. Теперь такое упражнение: один говорит фразу, а другой парирует, стараясь попасть в рифму и в размер. Ну-ка, дай мне свою фразу. Только не очень длинную!

– Ну, это… – Я искательно повертел головой по сторонам и остановил взгляд на экране компьютера. На нем была забавная заставка: по дну моря в окружении стайки мелкой рыбешки ехал водолаз на ржавом тракторе.

– У вас на заставке смешной водолаз…

– И плавает рыбка методом брасс! – немедленно срифмовал старик.

– Ух ты! – искренне восхитился я.

– Теперь ты попробуй. Вот тебе моя фраза: на клетке е-восемь черный король.

– И плавает рыбка методом кроль, – ответил, я, помедлив самую малость.

– Ловко! – похвалил меня Кацапович. – А ты не так уж безнадежен, Женечка!

– Это было несложно, Зиновий Маркович, – заметил я. – А вот как научиться, чтобы еще и со смыслом, а?

– О, об этом не заботься! – снисходительно усмехнулся Кацапович. – Открою тебе маленький секрет: чем больше бессмыслицы будет в твоих стихах, тем более глубокими будут их находить твои читатели. Они сами станут выискивать в них аллегории и скрытые смыслы. И даже находить!

– Да ладно вам, – усомнился я.

– Эх, Женечка, ты еще слишком молод! Понимание некоторых вещей только с возрастом приходит! Поверь моему опыту! – высокопарно произнес старик.

В кабинет шумно ввалился круглый как аэростат и красный как помидор Иван Ильич Булда по прозвищу Кукрыникс – сотрудник газеты, ответственный за передовицы. Увидев коллегу, я невольно улыбнулся и заговорщицки ему подмигнул.

– Здорово, кореги! Приятного аппендицита! – бодро пожелал Кукрыникс и подмигнул мне в ответ. У него был забавный дефект дикции – вместо «л» Иван Ильич произносил «р».

– Здравствуйте немножко, господин Бурда, – сухо ответил Кацапович.

Кукрыникса Кацапович недолюбливал. Дело было в том, что Кукрыникс обожал разыгрывать своего пожилого коллегу. Розыгрыши эти были грубоватыми, порой даже жестокими, но всегда очень смешными. Прошлой осенью с подачи Ивана Ильича старый ловелас несколько раз безрезультатно бегал в городской парк на свидания с некоей таинственной поклонницей, чем доставил Кукрыниксу сердечную радость, а коллективу редакции – веселье. Спустя несколько месяцев, когда история с фиктивной поклонницей подзабылась, старик был торжественно извещен о присуждении ему первого места на каком-то липовом поэтическом конкурсе. В качестве приза новоиспеченному лауреату якобы полагался велосипед. Выпросив у Гоманова два дня отпуска за свой счет, старик отправился за призом в столицу. Естественно, вернулся он злой и без велосипеда, чем снова доставил Кукрыниксу сердечную радость, а коллективу редакции – веселье. А в прошлом месяце Иван Ильич тайком подложил коллеге в портфель кирпич. Ничего не подозревавший Кацапович попер этот кирпич на фестиваль юмора в Автюки, сетуя, что стареет и силы уже не те. (Великие и Малые Автюки — две деревни на Полесье, жители которых славятся своим юмором. В Автюках периодически проводятся фестивали сатиры и юмора.) Подмена обнаружилась лишь в тот момент, когда пожилой поэт вышел на сцену читать свои сатирические басни. И пока он растерянно вертел в руках злополучный кирпич, зрители бились в истерике. Последняя история, с трагизмом и негодованием рассказанная самим Кацаповичем, доставила Кукрыниксу особую сердечную радость, а коллективу редакции – бурное веселье. Право же, у Зиновия Марковича были все основания дуться на шутника.

– Зяма, а ты видер, что с курсами варют творится? – вкрадчиво полюбопытствовал Кукрыникс.

Кацапович молча кивнул.

– Зяма, а что дерать? Сдавать ири покупать?

– А почему ты этот вопрос мне задаешь? – насторожился Кацапович.

– А кому мне его задавать? Кто у нас еврей?

– Я не у вас еврей. Я сам по себе еврей, – проворчал Кацапович. – Свой собственный.

– Ну, хорошо, скажи, ты что бы сам по себе дерар?

– Я бы… – Зиновий Маркович откусил от бутерброда, задумчиво пожевал и шумно втянул в себя глоток чая. – Я одну половину сдал бы, а на вторую бы купил. Только откуда у дедушки трудодни…

– Кто бы прибеднярся! – буркнул Кукрыникс и повернулся ко мне. – А как дера у мородого специариста?

– Все огурцом, – ответил я. – А у вас?

– Торстею, – пожаловался Кукрыникс, вздохнув. – Пузо вот растет не по дням, – он похлопал себя по необъятному животу. – Вроде и ночью не жру уже почти, а торку…

– Спортом займитесь, физкультурой.

– Хех! – хмыкнул Кукрыникс. – Есри бы спорт быр порезен дря здоровья, то у Зямы во дворе стояр бы турник.

– Есть у меня турник, – буркнул Кацапович. – Я на нем коврики выбиваю… Мат! – объявил он в компьютер, опрокинул в себя последний глоток чая и отставил в сторону пустую кружку.

Кукрыникс немедленно цапнул кружку пухлой пятерней, повертел ее и приложил горлышком к своему уху.

– Как интересно, – заметил он, ехидно улыбаясь. – На-ка, Женя, посрушай!

Я взял у него кружку и тоже прислушался.

– Шумит, – сказал я. – Как морская раковина. А что?

– Это она говорит: «Зя-а-ама, Зя-а-ама, помой меня…», – заговорщицким тоном поведал Кукрыникс и захихикал, довольный своей выходкой.

– Ты бы уже что-нибудь новое придумал, – заметил Кацапович, хмуря брови. – А ну-ка отдай.

В кабинет заглянул Гоманов. Вид у него был озабоченный.

– А, Ваня, вот ты где… Что у тебя с телефоном? Мне только что Подлещик звонил, по поводу тепличного хозяйства «Огурец». Что там у тебя с этим хозяйством? Взял интервью?

– Все в порном ажуре, – отрапортовал Кукрыникс. – Ты знаешь, Степа, это не хозяйство, а просто какая-то «Ариса в стране чудес».

– В смысле? – насторожился Гоманов.

– В смысре, что бухгартерия все время пьет чай, агроном постоянно куда-то спешит, а директор грозит всем горовы поотрывать, потому как забор, видите ри, не в тот цвет покрасири, – ухмыляясь, пояснил Кукрыникс. – Кстати, Степа, давай, наконец, с туаретом что-то решать. Твои сотрудники в нем уже не помещаются!

– Решим, решим… Ты вот что, ты не затягивай, после обеда набросай текст и зайди ко мне… Да… И это за год до пенсии! – пробормотал Гоманов о чем-то своем и удалился.

– Радно, ребята, пойду и я, чего-нибудь на язык покрошу, – объявил Кукрыникс. – А то уже четыре часа как во рту ни крошки. Женя, ты эту баранку не хочешь ири не будешь?

Не дожидаясь ответа, он прихватил с моего стола бублик и был таков. Кацапович откинулся на спинку стула, закрыл глаза и задремал, а я продолжил возиться с его компьютером.

– Готово! – объявил я спустя четверть часа. Кацапович вздрогнул и открыл глаза. – Принимайте работу! Только вы, Зиновий Маркович, того… Больше по сайтам помойным не лазьте, а то опять бабы голые набегут.

– Ни по каким таким сайтам я не лажу, – проворчал старик и полез на свое место. – Ну, что ж, благодарствую, Женечка. Я всегда говорил, что у тебя золотая голова. Спасибо.

– На спасибах репортаж не сделаешь, – многозначительно напомнил я.

– А, ну да, ну да, – согласился Кацапович. – Значит, так. Владелец гостевого домика в Великих Матюках – Петя Матюк, наш изобретатель-самородок, гордость района. Ты слыхал про радиальный шморгендрот?

– Нет.

– Его изобретение! Он когда-то у нас в городе учителем работал, трудовиком, а потом решил бизнесом заняться, в деревню перебрался. Хотя какая там деревня, так, полтора двора… Но неважно. У Пети там гостевой домик, баня, рядом озеро, лес – место райское!

– И что это за чудо такое – радиальный шморгендрот?

– Понятия не имею, – пожав плечами признался Кацапович. – В технике я профан. Сам ведь знаешь, откуда у меня руки растут… Вот что, – дружески подмигнул он мне, – ты когда последний раз на рыбалке был? В баньке с веничком когда парился? Хочешь, я Пете за тебя словечко замолвлю по старой дружбе? И отдохнешь, и репортаж сделаешь. Хочешь?

– Не откажусь.

(Великие и Малые Автюки — деревни на беларуском Полесье, жители которых славятся своим юмором. В Автюках периодически проводятся фестивали сатиры и юмора.

Глава 2

Наматываю мили на кардан И еду параллельно проводам, Но то и дело тень перед мотором – То черный кот, то кто-то в чем-то черном.

Владимир Высоцкий, «Горизонт»

На обочине гравийки возле уткнувшегося в пыльные лопухи старенького красного фольксвагена «Пассат» отчаянно голосовал грузный рыжеволосый бородач средних лет в скуфье и подряснике. Регион на номерном знаке автомобиля указывал на то, что бородач был моим земляком. Я сбросил скорость и притормозил, подняв облако пыли.

– Чем могу быть полезен? – вежливо осведомился я, высовываясь в окно.

– Даже не знаю… Вообще-то, мне буксир нужен, – растерянно проговорил бородач.

– Ну, и какой же из меня буксир? – усмехнулся я.

– Вижу. Вот искушение… Что же мне делать? Полтора часа уже здесь торчу. Вы – первый водитель, который за это время тут появился. И, как на грех, мобильник не берет… А вы, похоже, на озеро направляетесь?– оживился бородач, заметив уложенные на заднем сиденье рыболовные снасти.

– Точно, на озеро.

– Тогда, быть может, подкинете меня до Матюков?

– Без проблем!

– Тогда прошу одну минуту.

Бородач открыл багажник своего «Пассата», достал черный кожаный саквояж, обошел автомобиль вокруг, проверил, хорошо ли заперты двери, перекрестил машину, после чего забрался на пассажирское сиденье рядом со мной. Тронулись.

– Сороковка? – спросил бородач.

– Тридцатка.

– Сейчас такие машины уже редкость. Можно сказать, раритет. У меня когда-то тоже «жорик» был, только с «карманами». С запчастями проблема, наверное?

– У меня их два. На одном катаюсь, а второй на запчасти держу.

– Это другое дело. А на рыбалку как, с ночевкой или только на вечерний клев?

– Я, вообще-то, по работе. Журналист я из «Народного колоса», Евгений Соловей. Читали, может быть, мои статьи?

– А как же… А я отец Павел, – представился попутчик.

– Гм… А по отчеству? Вы простите, но мне как-то неловко незнакомых людей отцами называть.

Батюшка посмотрел на меня и улыбнулся снисходительно-добродушной улыбкой.

– Павел Антонович. А вы, что же, атеист?

– Не то, чтобы атеист… Знаете, я так считаю: есть Бог, нет Бога – ни то, ни другое доказать невозможно.

– Агностик, значит, понимаю, – покачав головой, произнес батюшка. Он некоторое время задумчиво смотрел на дорогу, затем снова заговорил:

– Но вот, например, природа. Вы ведь согласитесь, что все в ней устроено поразительно слаженно и гармонично?

– Соглашусь.

– И вы всерьез полагаете, что все устроилось случайно, благодаря каким-то немыслимым стечениям обстоятельств?

– А почему бы и нет? Только в нашей Галактике миллиарды планет, подобных Земле. А сколько таких галактик во Вселенной, знаете? Сотни миллиардов! И это еще мы не знаем, сколько таких вселенных может существовать параллельно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Когда число вариантов бесконечно большое, рано или поздно выпадает любая комбинация. Вот нам и выпал наш вариант. С динозаврами, Римской империей, битлами и вашим поломанным «Пассатом». – пояснил я. – Хотя, есть вероятность такой вселенной, где «Пассаты» вообще никогда не ломаются.

Батюшка снова задумался.

– Хорошо, а как же тогда духи? – продолжил он, поразмыслив. – Бесплотные существа? Они откуда по-вашему взялись? Их ведь не впишешь в рамки биологической эволюции!

– Хех, духи, – усмехнулся я. – Это же ненаучно.

– Ну, почему же. Вы про полтергейст слыхали?

Я кивнул.

– Признанный наукой феномен, накоплена куча фактов, – добавил батюшка.

– Скажете тоже, бесплотные существа. Разве же это жизнь, без плоти то… А вы-то сами с какой целью на озеро направляетесь? – спросил я, намеренно меняя тему разговора. По поводу эволюции бесплотных существ сказать мне было определенно нечего.

– Приятель у меня там живет. Мировой мужик, изобретатель! Вы слыхали что-нибудь про радиальный шморгендрот?

– Не далее как сегодня.

– Его работа! Он там домик гостевой содержит. Знаете, экотуризм и все такое. Говорят, это популярно сейчас…

– Вот же совпадение! А я ведь тоже к приятелю вашему еду, репортаж про его бизнес делать. Ну, значит, дорогу покажете. Я на озере, по правде говоря, еще и не был ни разу. Все на реке да на реке…

– Это легко! Скоро будет деревня Красное Слово, мы ее проезжаем, а на выезде я укажу, куда повернуть. Эх... Уже год как к Пете собираюсь, да все никак не доеду; то одно, то другое. Вроде и живу не так далеко, а все мне недосуг. А тут звонит он мне на днях, говорит, в пятницу обязательно приезжай, такое будет – если своими глазами не увидишь – всю жизнь жалеть будешь! Я как молебен отслужил, так сразу и выехал. И тут на тебе – такое искушение, сломался! Ну, ничего, Петя починит, Петя у нас знаете, какой механик – золотые руки! А вы почему решили вдруг про Петин бизнес репортаж делать?

– Это долгая история…

За разговорами мы миновали Красное Слово и съехали с гравийки на асфальтированную трассу. Из-под навеса автобусной остановки с обветшалым мозаичным панно, изображавшим эпическую битву за урожай, вышагнул долговязый инспектор ГАИ. Он лениво ткнул в нашу сторону жезлом и указал на обочину. Еще один сотрудник, маленький и тучный, мимикрировал на фоне панно в тени навеса с радаром в руке. Тут же за остановкой укрывалась патрульная машина.

– О, Сцилла и Харибда, – усмехнулся батюшка.

– Хуже... – угрюмо пробормотал я, предвкушая неприятности. – Это Жлобин и Жигадло. Сейчас обезжиривать будут.

Я негромко выругался, вырулил на обочину и остановился.

– Инспектор дорожно-патрульной службы капитан Жигадло, – представился вальяжно подошедший к машине офицер. – Предъявите документы.

– Вот… – Я с суетливой поспешностью протянул документы инспектору. – А что случилось, тащ капитан?

Не отвечая на вопрос, инспектор неторопливо изучал документы.

– Что-то не так?

– Евгений Гордеевич, опять нарушаем? Вы видели знак «СТОП» перед выездом из населенного пункта? – спросил, наконец, инспектор.

– Конечно.

– А что он обозначает?

– Движение без остановки запрещено.

– А вы что сделали?

– Я же почти остановился…

– А у меня дома теща почти беременная, – насмешливо произнес инспектор. – Вот чудеса, правда? Пройдемте в машину.

Я вылез из «Запорожца» и понуро побрел за инспектором.

– Подождите, уважаемый! – окликнул инспектора батюшка, не без труда выбираясь из тесноватого салона машины. – Это я виноват! Пожалуйста, не наказывайте его!

Не обращая внимания на моего попутчика, инспектор плюхнулся на водительское сиденье патрульной машины и снова уткнулся в мои документы. Рядом с ним осторожно, стараясь не хлопать дверью, уселся и я. Подбежал батюшка.

– Инспектор, прошу, отпустите нас! Я священник, вот мое удостоверение… Это я попросил водителя поторопиться, моя-то машина сломалась! – извинительным тоном сообщил мой попутчик и протянул инспектору документ. – Я спешу, у меня требы, понимаете?

– Тре-е-еба ему, – насмешливо протянул Жигадло, возвращая батюшке его удостоверение. – А вот мне, может быть, треба, чтобы у меня на трассе нарушений не было. Отойдите от машины, вы мне свет заслоняете.

– Ну, будьте же вы человеком, всякое ведь в жизни бывает, вдруг и вам когда-нибудь помощь моя понадобится! Вот, возьмите лучше мою визитку.

– Вот что, святой отец, – произнес инспектор, отстраняя протянутую ему визитную карточку, – мне ваши дела поповские не интересны, я неверующий. Знаю я вашего брата, повидал уже. Лезете везде на дурницу и боженькой своим прикрываетесь.

– Ну, зачем же вы так. Я, например, честно Господу служу. Отцу, Сыну и Святому Духу…

Инспектор лениво смерил батюшку взглядом и махнул рукой.

– Да ладно. Пузатому брюху вы служите. – процедил инспектор с едва скрываемым презрением в голосе. – Отойдите от машины. Водитель нарушил правила и должен понести наказание.

– Кощун! – вспыхнул батюшка. – Да как… Да как ты… Ну, ладно, сейчас посмотрим, какой ты неверующий! Сейчас посмотрим!

Он развернулся и поспешно зашагал к «Запорожцу». Инспектор достал бланк для записи протокола и приготовился его заполнять. Едва он коснулся бланка кончиком ручки, как в его нагрудном кармане запиликал мобильный телефон. Инспектор чертыхнулся, извлек из кармана аппарат, поднес его к уху и принялся долго и нудно препираться с некоей Зоей Викторовной, объясняя, почему ни завтра, ни послезавтра он не сможет приехать к ней колоть кабана. Я терпеливо ожидал решения своей участи и без особого интереса наблюдал в окно, как тучный инспектор Жлобин с великим трудом карабкался под тент остановленного им грузовика – видимо, для учинения досмотра груза.

Тем временем батюшка вынул из «Запорожца» свой саквояж, водрузил его на капот, достал требник и решительно направился назад. Не дойдя до патрульной машины нескольких шагов, он остановился, раскрыл требник, демонстративно перевернул его вверх ногами, зачерпнул рукой горсть песка с обочины, плюнул на нее и, потрясая требником, грозно проревел:

– Quod licet Jovi non licet bovi! (Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. – Лат. Здесь и далее Отец Павел цитирует пословицы из мультфильма «Икар и мудрецы»)

Произнеся эти слова, батюшка широким жестом сеятеля осыпал песком патрульную машину. Затем он сделал несколько шагов влево, зачерпнул еще одну пригоршню песка, снова плюнул на нее и величаво пророкотал:

– Pes sic tendatur ne lodix protereatur! (По одежке протягивай ножки. – Лат.)

И снова песок забарабанил по кузову патрульной машины. Я покосился на стража дорожного порядка. Ошарашенный таким поворотом событий, офицер следил за эволюциями моего попутчика изумленным взглядом. А тот уже был справа и, рявкнув торжествующе: «Quo altior gradus tanto profundior casus!» (Чем выше шаг, тем глубже падение. – Лат.) – швырнул пригоршню песка в третий раз. Затем он медленно воздел руки вверх, положил поясной поклон, выпрямился, буркнул: «Все! Аминь тебе!», метнул испепеляющий взгляд в сторону инспектора, после чего степенно развернулся и направился к машине.

Я снова покосился на офицера. Инспектор дорожно-патрульной службы капитан Жигадло сидел на своем месте, ни живой, ни мертвый. Он все еще удерживал возле уха телефон, выхрюкивавший какие-то хозяйственные поручения, но, похоже, поручения эти с равным успехом можно было давать бронзовому Ильичу на главной площади нашего райцентра.

– Теща, тащ капитан? – участливо поинтересовался я.

Вместо ответа инспектор рассеянно сунул мне мои документы, проворно вылез из машины и поспешил следом за батюшкой. Я тоже выбрался наружу и направился к «Запорожцу». Зрелище мне представилось презанятное: батюшка сидел на своем месте и, как ни в чем не бывало, водил пальцем по экрану смартфона, а долговязый инспектор, изогнувшись по-журавлиному и нависая над открытой дверью «Запорожца», вымаливал себе прощение:

– Батюшка, как же так… Что же это… Ну, погорячился, ну, извините! Снимите с меня этот ваш «аминь»!

Батюшка не обращал на инспектора никакого внимания. Я забрался на свое место.

– Документы отдал? – спросил меня батюшка.

– Да, вот…

– Поехали с Богом!

– Стойте, а как же я? – На инспектора было жалко смотреть. – Вы ведь меня простите?

– Вот вы мне скажите, товарищ капитан, – снизошел, наконец, до ответа батюшка, – Вы когда нарушителя на скорость ловите, вы радуетесь или огорчаетесь?

– Радуюсь, – простосердечно осклабился инспектор.

– То есть вы, будучи блюстителем закона, радуетесь, когда законы нарушаются? – уточнил батюшка.

– А что мне делать? У меня же план!

– А у меня требы, – равнодушно парировал мой попутчик.

– Вы не п-понимаете! Мне же н-начальство за месячные п-показатели весь мозг вы… вы... выест! – от волнения инспектор стал заикаться.

Батюшка невозмутимо молчал.

– Я больше так не буду, – пробормотал инспектор тоном нашкодившего ребенка. – Вы ведь меня простите? В Писании сказано, надо прощать!

– Ну вот, вы уже и на Писание ссылаетесь, а говорите, неверующий. Ладно, я подумаю. Может быть, и сниму. На обратном пути, – сухо ответил батюшка и захлопнул дверь, давая понять, что разговор окончен.

Я завел двигатель и тронулся. Выруливая на трассу и глядя в зеркало заднего вида, я мимоходом наблюдал за несчастным инспектором. Несколько секунд он растерянно смотрел нам вслед, затем плюнул и швырнул жезл в придорожные кусты.

– Сработало! – объявил батюшка. – Ну, и каков атеист, а?

– Жестко вы с ним, – заметил я, не испытывая, впрочем, к инспектору ни грамма сочувствия.

– А потому, что нечего, – назидательно изрек батюшка. – Знаете, я который раз убеждаюсь, что гайцы – самые суеверные существа на свете. А вы почему встречным водителям фарами не моргаете? Не по-товарищески!

– Не работают фары, я бы рад. Все руки не доходят починить... А что это за заклинания такие были, Павел Антонович? Что теперь с этим капитаном будет?

– Ну, как вам сказать… Помереть – не помрет, конечно. Шерстью обрастет, только и всего. Вот если бы я иеромонахом был или целибатом, на худой конец, тогда еще хвостик мог бы отрасти. Сантиметров двенадцать-пятнадцать… – батюшка развел ладони и показал размер. – Вот такой. Как у кабанчика. А так только шерсть.

До меня, наконец, дошло, что мой попутчик меня дурачит.

– Ловко вы его развели, я сам почти поверил! Поройтесь в бардачке, у меня там, кажется, влажные салфетки были. Руки вытереть.

Батюшка благодарно кивнул и открыл бардачок.

– «Боровшийся с бесконечным», – прочел он на обложке книги, высунувшейся из распахнутого бардачка. – Фантастика?

– Неа, – смущенно ответил я. – Я думал, будет что-нибудь по теории множеств интересное, а там такое… Скорее, по вашей части.

– Ого! Вы увлекаетесь математикой?

– Немного.

– Странный вы человек.

– Почему это?

– Ну, мало кто сочтет увлекательной теорию множеств. Почему же вы в журналисты решили податься? Имея интерес к точным наукам…

– А чем плохо быть журналистом?

– Ну, неплохо, наверное… Но, может быть, вы могли бы стать нашим новым Перельманом? Вы не думали об этом?

– А зачем? Перельман как-то признался, что знает, как управлять Вселенной. Так вот, я не хочу управлять Вселенной, Павел Антонович. Мне нравится ее созерцать. И потом, какой интерес играть в игру, правила которой можно менять по своей прихоти?

– Хм… – скептично хмыкнул батюшка и поскреб макушку. – Скажете тоже, управлять Вселенной. Тут бы человеку с собой управиться…

– А почему бы и нет? Потенциал человеческого сознания неограничен. Разве не так?

– Так-то оно так. И все же я вас не понимаю. Обычно человек старается связать свою профессию с тем, что у него хорошо получается.

– У меня очень хорошо получается созерцать Вселенную, – смеясь, ответил я. – Согласитесь, нужное качество для журналиста.

– Тут я соглашусь.

– А математикой я недавно увлекся. В школе ее преподавали скучно, без души. Это все Сева, дружок мой армейский, он мне глаза открыл. Великий человек... Но, скажу по правде, математик из меня никудышный. Говорят, прирожденный математик может вообразить четырехмерное пространство, а я, как ни тужился – не могу, – посетовал я. – Но зато я могу оценить изящество доказательства какой-нибудь теоремы. Взять хотя бы теорему Пифагора. Кстати, вы в курсе, что существует свыше двухсот доказательств этой теоремы?

– Я помню только одну. Пифагоровы штаны во все стороны равны, – улыбнувшись, ответил батюшка.

– Вот и вы туда же.

– Что вы имеете в виду?

– С кем не заводил этот разговор, все почему-то сразу вспоминают стихи. Про пифагоровы штаны, про крысу – биссектрису. Наверное, было бы больше толку, если бы школьникам математику в стихах преподавали. Представляете, какой бы это был прорыв в педагогике? Только кто же за это возьмется…

– Вы возьмитесь.

– У меня не получится. Здесь талант нужен.

– А вы попробуйте.

– Ну, не знаю… Я стихов не писал никогда.

Так, коротая время за беседой, мы, наконец, доехали до знака, указующего поворот на Великие Матюки, и снова очутились на гравийке. Дорога лежала через старый сосновый лес. Мой попутчик дозвонился, наконец, своему приятелю и принялся оживленно рассказывать ему о своих злоключениях. Я вел автомобиль на небольшой скорости, старательно объезжая выбоины и поглядывая мимоходом в придорожные заросли: не покажется ли из-под сухой травы и опавшей хвои шляпка боровика или подосиновика. И напрасно – по-летнему теплый и сухой сентябрь был скудным на грибы. Вскоре лес закончился, и мы въехали в крохотную деревеньку, живописно раскинувшуюся на берегу озера.

– Вот они, Матюки Великие, – проговорил батюшка и перекрестился на придорожный крест, украшенный цветами и пестрыми ленточками. – Прямо поезжайте, до упора.

Проехав деревеньку насквозь, мы уперлись в ворота ограды, искусно сработанной из горбыля, за которой высился бревенчатый домик-теремок с гонтовой кровлей и резными ставнями. Из-за соседства с ним ветхие почерневшие хатки с замшелыми крышами и покосившимися заборами выглядели особенно убогими. Мелькнула мысль, что по периметру ограды не хватает рва с водой, а по ее углам нужно поставить вышки с арбалетчиками. Я замотал головой.

– Вы посигнальте, чтобы Петя ворота открыл, – подсказал батюшка.

Но сигналить не пришлось. Хозяин, предупрежденный по телефону, торопливо распахивал ворота. В противоположность батюшке, коренастому и крепкому как боровичок, Петя Матюк был сух и сутуловат. У него было худощавое скуластое лицо, рыжеватые с проседью усы, кончики которых спускались к подбородку, и серые глаза с хитрецой – в общем, настоящий полешук. Мне он сразу понравился. Распахнув ворота, хозяин жестом указал, куда ставить машину. Я въехал во двор, заглушил двигатель, вылез из машины и пошел навстречу хозяину – знакомиться.

– Соловей Евгений… Гордеевич. «Народный колос».

– Петр! Можно Петя. И давай на «ты». У меня тут по-простому, без реверансов. – Мы обменялись рукопожатием. Подошел батюшка.

– Паша, здорово! Доехал, наконец!

Приятели истово обнялись.

– Спасибо Жене! Если бы не он, до сих пор на трассе куковал бы. Мировой парень! – похвалил меня батюшка.

– Да, мне один знакомый его очень рекомендовал! Мол, рекламу мне сделает на всю страну – от туристов отбоя не будет!

– Что-что? – переспросил я. – Это вам Кацапович наобещал?

– Ага! Ты, Женя, вот что, ты пока разгружайся, осмотрись тут, а мы с батюшкой сгоняем, корч его попробуем оживить. Зинаида моя за коровой пошла, она вернется скоро, все тебе покажет, я предупредил. Гостей у меня сейчас – только француз один, так что поселим с комфортом. А то, если хочешь, давай с нами!

– Нет-нет, я лучше тут побуду.

– Как знаешь. Паша, садись!

Приятели забрались в салон старенькой «Нивы» и спустя минуту были таковы. Я достал мобильный телефон и набрал номер Кацаповича.

– Зиновий Маркович, что вы там Матюку наобещали? Какую еще рекламу на всю страну? – с негодованием воскликнул я, едва Кацапович снял трубку. Очень я был на него зол в тот момент.

– Женечка, ты уже добрался? Кланяйся там Петеньке от старика!

Чувствовалось, что Кацапович был навеселе. Там, откуда он говорил, звенели столовые приборы, шумели люди, хриплый женский голос настойчиво требовал сиропу.

– Не соскакивайте! – проорал я в ответ. –Вы что, пообещали, что я напишу рекламную статью? Почему вы меня не предупредили? Вы хотя бы представляете, что со мной Гоманов сотворит?

– Женя, я всегда говорил, что ты – бо́лбес! Так я был прав! Зиновий Маркович вошел в положение, Зиновий Маркович поднял свои связи, устроил ему два дня бесплатного отдыха с рыбалкой, и после всего этого к Зиновию Марковичу еще и претензии! – в голосе Кацаповича звучала искренняя обида. – В следующий раз о помощи можешь даже не просить! Даже не заикаться!

Я вздохнул и, с трудом беря себя в руки, продолжил:

– Послушайте, Зиновий Маркович! Я ценю вашу помощь, но вам не следовало обещать Матюку рекламную статью от моего имени!

– …Это было пожелание молодым от кума троюродной тети жениха, и чтобы оно сбылось, нужно немедленно выпить и хорошенечко закусить! – громко провозгласил Кацапович и добавил вполголоса: – Женя, мне неудобно сейчас говорить, я на работе. Поговорим завтра!

Кто-то рявкнул «горько!» почти в самую трубку, и Кацапович дал отбой. Я набрал его номер еще раз. «Аппарат абонента временно недоступен», – сообщил мне приятный женский голос. Я плюнул, выругался, достал сигарету и закурил. Выкурив сигарету, я немного успокоился и отправился осмотреться.

Обойдя вокруг усадьбы, я обратил внимание, что искусная ограда из горбыля была сработана только со стороны улицы. От соседей усадьба был отгорожена обычной сеткой-рабицей, а со стороны озера ограды не было и вовсе. Я осмотрел добротную баньку, старый, но ухоженный яблоневый сад, оригинальной конструкции теплицу и цветочные клумбы, безупречные формы которых привели бы в восторг самого взыскательного перфекциониста. В саду под сенью яблонь укрывалась уютная беседка с печью и вычурным мангалом в форме паровозика. Впрочем, то там, то здесь бросались в глаза разной степени недоделки – видимо, хозяин все мастерил самостоятельно, и у него попросту не хватало на все времени.

Я подобрал из травы прохладное антоновское яблоко, щелчком стряхнул с него виноградную улитку, которые, похоже, обитали здесь повсюду, вытер яблоко рукавом свитера, с наслаждением втянул носом его густой аромат и, зажмурившись, вонзил в яблоко зубы, брызнув тягучим соком. Жуя яблоко, я побродил немного по саду и вышел к свежеубранным картофельным рядам, где в компании дюжины белых курочек деловито копошился страус. Я осторожно обошел страуса стороной, поскольку понятия не имел, какими нравами обладают эти диковинные для наших широт птицы, после чего спустился к озеру. На берегу озера я обнаружил три свежевыкрашенные лодки. Как и положено серьезным судам, лодки имели имена собственные: «Николай Дроздов», «Юрий Сенкевич» и «Сергей Капица».

Обстановка на озере располагала к умиротворению, и я окончательно пришел в себя. С озера дул свежий ветерок. На берег накатывала небольшая волна. Над водой кружили чайки. Я побрел вдоль берега, вспугивая притаившихся в траве лягушек, пока вдруг не наткнулся на щуплого мужичка в кепке-нашлепке, неподвижно замершего с удочкой на мостках, перекинутых через заросли прибрежной травы.

– Клюет? – тихо поинтересовался я.

– Дробненькая… – флегматично ответил мужичок и, разведя в стороны большой и указательный пальцы свободной руки, показал размер. – Курыть е?

– Ага.

Я осторожно прошел по мосткам, достал из кармана пачку сигарет и протянул ее рыбаку.

– Благодару, – улыбнулся мужичок, явив десны, лишенные передних зубов, вытянул себе сигарету, прикурил и как ни в чем не бывало вернулся к своему занятию. Я присел на корточки рядом с ним и уставился на поплавок.

– А шчупак тутака е? – спросил я, переходя на беларускую «трасянку». Меня, как заядлого спиннингиста, особенно интересовала щука.

Рыбак молча кивнул. Словно в подтверждение его слов из воды выпрыгнула щука размером с двуручную пилу, сверкнула темной патиной чешуи и шумно плюхнулась в воду, шугнув стайку мелочи, брызгами разлетевшейся в стороны. – Ты смотри, что делается! – взволнованно воскликнул я. Определенно, командировка в Великие Матюки начинала мне нравиться.

– Не шуми, – недовольно буркнул рыбак. – Рыбу спужаешь.

– Ага, – усмехнулся я. – Такую спужаешь.

Позади меня раздался хруст, и я обернулся. Сквозь заросли ивняка по направлению к нам продирался сухопарый смуглый старик в вассерманке, надетой поверх комбинезона цвета хаки. Старик был экипирован как заправский путешественник. При нем была фотокамера с длинным объективом, армейская фляжка, складная походная лопатка, широкий нож в ножнах и еще какая-то мелкая амуниция. Выбравшись из ивняка, старик издал радостное восклицание и засеменил к мосткам.

– О, Дидье, якая сава? – оживился рыбачок, обернувшись на возглас.

– ça va bien! Très bien! Regardez-vous, Savelitch! C'est magnifiquement! – восторженно лопотал старик, указывая на экран своей фотокамеры. Савелич (так, очевидно, звали рыбака) осторожно положил удочку на рогатку и зашагал по мосткам на берег – посмотреть, чему так радовался старик.

– Ну, кескесе там у табе… – пробормотал Савелич, склонив голову над экраном фотокамеры. – Хм… Дзик. Белы.

– Oui, oui, dzike! Le sanglier blanc! Quell gros! Quelscrocs! Quelle chance!

– Повезло! – заметил Савелич. – Ён табе покалечыть мог, а то и забить! Ты, Дидье, у рубашке родзиуся!

– Pardonnez-moi, Savelitch! Je ne comprends pas! – смущенно пожал плечами старик. – Я есть… плехо́… понимать!

И мсье Дидье торопливо засеменил вдоль берега по направлению к усадьбе Матюка.

– Як дзитя! – буркнул Савелич, возвращаясь к своей удочке. – Бегае тутака по болотам, снимае не́шта. У них тамака во Франции что, дзикоу нема? Рыбу мне распугау.

Я постоял еще немного на берегу, любуясь закатом, затем повернулся и отправился вслед за энергичным стариком. Как я в скором времени выяснил, француз уже неделю как гостевал у Матюков. Старик был профессиональным фотографом и приехал на Полесье в составе международной исследовательской группы, рассчитывавшей попасть в Зону. Но, как это иногда бывает, кто-то что-то с кем-то не согласовал, и группу в Зону не пропустили. И пока остальные члены группы обивали пороги столичных кабинетов, пожилой мсье, уставший от суеты мегаполисов, поселился в усадьбе Матюка. К слову, это был первый иностранный турист, принимаемый четой Матюков.

Нечего и говорить, принят он был по высочайшему разряду. Хозяин с удовольствием сопровождал француза по здешним лесам и болотам, показывал ему звериные норы и гнездовья хищных птиц, а Зинаида, супруга хозяина, закармливала гостя шедеврами своей стряпни. Старика, в свою очередь, весьма занимал тот факт, что в Европе есть места, где жители запасают впрок овощи и дрова, сами бьют домашний скот, ходят за водой к колодцу и в любое время года посещают деревянную будку с отверстием в полу. Общительный француз быстро перезнакомился с немногочисленными жителями Великих Матюков, и они, наконец, перестали удивляться, натыкаясь в поле или в лесу на странного старика в комбинезоне цвета хаки и с фотокамерой в руках. Ко всему прочему, француз научился доить хозяйскую корову, что с удовольствием и делал, несмотря на протесты хозяев.

Не обошлось и без казусов. Однажды, желая порадовать хозяйку, зарубежный гость собрал в лесу ведерко виноградных улиток и торжественно преподнес Зинаиде. К его недоумению, хозяйка категорически не соглашалась готовить заморский деликатес. В предоставлении кухонной утвари для приготовления моллюсков также было отказано. В конце концов улитки были высыпаны в малинник за баней, откуда они неторопливо расползлись по саду и его окрестностям, а моральный ущерб, нанесенный старику, был с лихвой возмещен банькой, драниками и превосходным авторским бальзамом, метко прозванным «матюковкой» кем-то из гостей.

Я вернулся к усадьбе. Прихватив в саду еще одно яблоко, я присел на скамейку у бани и предался своему любимому занятию – созерцанию Вселенной. Вселенная была великолепна. Было тихо. Нежные дуновения прохладного ветерка несли с собой пьянящий аромат вереска и хвои. Тонкие нити мириадов паутинок, подернутые крохотными капельками вечерней росы, окрасились багрянцем в лучах остывающего солнечного диска.

У ворот усадьбы завязалась какая-то возня, сопровождаемая восклицаниями женского голоса. Решив, что пришла, наконец, хозяйка усадьбы, я бережно стряхнул бокохода в траву, поднялся со скамейки и направился к воротам. Там я наткнулся на дородную черноволосую женщину лет сорока пяти. Одной рукой женщина удерживала за веревку корову, другой рукой она пыталась запереть ворота. Корова нетерпеливо дергала за веревку, норовя срезать дорогу в хлев напрямик через драгоценные клумбы, из-за чего женщина никак не могла справиться с замком. Возле нее назойливой мухой вился старик француз со своей фотокамерой.

– Да, Дидье, да, цэ добрые кадры… – рассеянно бормотала женщина, безуспешно пытаясь одновременно управиться с двумя делами. Тут она заметила меня. – Цэ ты – журналыст с газэты?

Я кивнул.

– Ты погуляй трошки, я зараз всэ зроблю и покажу тоби твой номэр.

– Ничего страшного, не беспокойтесь, я подожду, – ответил я. Я хотел было помочь ей с замком, но, как человек, выросший в городе и не имевший близких дел с крупным рогатым скотом, немного побаивался коровы.

Старик, наконец, сообразил, что он со своей фотокамерой только мешает хозяйке, перехватил из рук женщины веревку и поволок корову в обход клумб. Женщина быстро справилась с воротами, подобрала лопатой свежую коровью лепешку, откинула ее под смородиновый куст и поспешила вслед за французом.

И я снова остался один. Чтобы как-то скоротать время, я уселся на скамейку, извлек из сумки истрепанное «Руководство по ремонту автомобиля ЗАЗ-968», раскрыл его на закладке и уткнулся в книгу. Спустя несколько минут я поймал себя на мысли, что схема электропроводки моего авто меня совершенно не занимает. Я адски хотел есть. Желудок настойчиво требовал пищи – пообедать сегодня толком так и не удалось, а кисло-сладкая антоновка только раззадорила аппетит. Пожалуй, сейчас я был бы рад даже тому древнему бублику, над которым глумился старый Кацапович. Я отложил книгу и без особой надежды исследовал содержимое своей сумки: вдруг там завалялась какая-нибудь конфетка или шоколадка? Увы, по части съестного, в сумке не обнаружилось ничего.

Я вынул сигарету, закурил и задумался. Если бы не камнеметы на башнях, дело давно было бы в шляпе. И еще эти проклятые диверсанты. Эх, было бы у меня побольше досок, я б волчьих ям вдоль речки понатыкал, фиг бы кто прошел, да где их столько взять, досок-то? На продаже яблок много не выручишь. А, может, подкоп под угловую башню? И отряд булавщиков в разлом. А что, это идея… Я достал блокнот и, вооружившись карандашом, принялся набрасывать по памяти вражеский замок и расположение войск неприятеля, но закончить рисунок я так и не успел.

Кто-то деловито возился за забором и негромко ворчал по матушке. Что именно там происходило, видеть я не мог – из-за высокого забора мне был виден лишь почерневший дощатый фронтон соседского дома, и мне оставалось лишь ухмыляться витиеватым выражениям соседа (некоторые особенно заковыристые я даже записал, хотя вряд ли смогу когда-нибудь применить их в своей журналистской практике). Вскоре над забором возвысилась лестница – кривая, хлипкая, наскоро сляпанная из разных досок и дощечек. Несколько секунд ее конец неуверенно покачивался в воздухе, пока, наконец, не оперся о фронтон. Затем вверх по лестнице неторопливо взобрался сурового вида дядька в старой линялой тельняшке; за ним тянулась веревка, конец которой был привязан к его руке. Закончив подъем, дядька перевел дух, осторожно подтянул за веревку громадную спутниковую антенну с краем, слегка замятым в трех-четырех местах и, принялся цеплять ее над коньком крыши. У него не получалось, и он злился. Потом раздался треск.

Приглушенный звон возвестил о том, что антенна достигла земли. Чудом удержавшийся на лестнице дядька выдал тираду таких забористых ругательств, каковых я не слыхивал даже во времена армейской службы. Досталось всем – и лестнице, и антенне, и теще, и (в особо изощренных выражениях) правительству Гондураса. Я затушил окурок, спрятал в сумку блокнот, поднялся и решительно двинулся к калитке, намереваясь предложить бедняге свою помощь. Пока я возился с задвижкой, снаружи к воротам усадьбы подъехал автомобиль. Я решил, что вернулись хозяин и его приятель-священник, но, отворив калитку, я понял, что ошибся. У ворот стоял забавный белый рено «Твинго». Водитель опустил боковое стекло, высунул голову наружу и настойчиво посигналил.

– Вам кого? – спросил я, выглядывая в приоткрытую калитку.

– Нам бы вовнутрь попасть, – сказал водитель. – Хозяина позови!

– А его нет. Он с батюшкой уехал – машину чинить.

– С батюшкой… Мракобес, значит, прибыл уже, – проговорил водитель, почесывая изящную чеховскую бородку. – А куда он уехал? Далеко?

– Нет, не далеко. – Я принялся рассказывать, как все случилось, а «Чехов», слушая в пол-уха мой рассказ, достал свой мобильный телефон.

– Едут уже, подъезжают, – сообщил «Чехов», выяснив обстановку. – Да не стой ты, открывай ворота, что мне, ночевать здесь, что ли? Петя Матюк - батя мой.