Вдоволь

Глава 1

Директор магазина покоился в хрустальной капсуле, в самом центре огромного торгового зала. От капсулы ничем не пахло. Может, конечно, виной всему был приятный, освежающий помидорный дух, долетавший сюда со стороны фруктово-овощной секции – огромной, самой по себе будто вольготно раскинувшийся под жарким небом восточный базар. Только вместо жаркого неба тут были флуоресцентные лампы под далеким-далеким потолком – с отличной такой цветопередачей, индекс Ra никак не меньше восьмидесяти.

Экскурсия из покупателей то и дело благоговейно окружала одинокий саркофаг. Нет, конечно, были и такие, что просто подходили взять баночку энергетика или коробку конфет «Raffaello с малиной». Ничего кощунственного в этом не было – холодильник с энергетиками располагался у капсулы с телом директора в ногах, а стеллаж с конфетами подпирал место последнего упокоения сбоку. Неряшливо так подпирал, закрывая немного латунную табличку, где были перечислены заслуги директора. Я бы не отказался прочесть написанное там до конца. Мне было интересно.

Я поставил зеленую пластиковую корзинку на кафельный пол и склонился поближе – странное, наверное, являя собой зрелище. Буквы почти сошли – скорее всего, от частого трения о двигаемые туда-сюда по стеллажу коробки.

Подошла Аня и потыкала в меня носком сапожка. Руки у нее были заняты – целым ворохом полуфабрикатов, еды скорого приготовления, еды, приготовления не требующей вовсе, всяких вредных напитков; и лишь сиротливо свисала с запястья сеточка с грушами, да торчала, впихнутая между чипсами со вкусом пиццы и бутылью «Живчика», коробка с помидорами. Не самый образцовый кулинарный набор, ну и плевать. Нам от этого дворца с провиантом предстоял еще не такой-то и близкий путь до нашей конурки. Никто ведь не захочет готовить этим вечером – это мне было известно наверняка, по опыту предыдущих наших ходок сюда. Я, конечно, сглупил, схватив на ходу маленькую корзинку, надо было брать большую тележку. Но меня обычно раздражал и ввергал в уныние дребезг разбитых колес, куда вечно что-нибудь забивалось.

- Что ты там ищешь? – спросила она.

- Пытаюсь прочесть памятную табличку, – честно ответил я, зная, что Аня, скорее всего, меня поймет.

- Ну ты даешь. – Она забавно фыркнула. – Ее же всю затерли. Вон, идет экскурсия. Сейчас все расскажут. – Она указала подбородком (руки-то были заняты, повторюсь) на группу премиум-покупателей, возглавляемую высокой сухопарой женщиной в очках и с планшетом в руке. Ну да, конечно, я и забыл, что так можно – оплачиваешь услугу прямо на входе, и тебя по магазину водят. По всем секциям – в каждой, конечно, ты должен что-то по вкусу найти, иначе зачем эта возня. Тебе специально указывают на товары по акции, чуть ли не носом в них тыкают, советуют, что именно выбрать, заодно и об истории этого супермаркета – думаю, вековой, не меньше, – рассказывают. Хорошо, когда есть лишние деньги. Можно обмануться ненадолго, почувствовать себя особенным.

Если честно, столько экскурсантов разом я видел впервые. Обычно они куда более незаметны – оно для них и к лучшему, ведь так их никто не ограбит на парковке, смекнув, что кое-какие лишние средства зазря отягощают им карманы. Здесь же – самая настоящая расточительная показуха. На одном из премиум-покупателей уже красовался стильный, с маленькими рожками, шлем виртуальной реальности, взятый, скорее всего, прямо по ходу экскурсии в отделе электротоваров.

- Пойдем. – Рискованно перехватив охапку нездоровой снеди, прижав все эти наши баночки, коробочки и пакетики к груди, Аня высвободила-таки одну руку и потянула меня за рукав, оттаскивая от капсулы. – Встанем вон там. – Ее голова склонилась к витрине с жареной рыбой. Что меня всегда в ней восхищало – так вот эта способность пользоваться всеми частями тела как указателями. – И видно будет, и слышно, и эти петухи не поймут, что мы за экскурсию не платили.

Мы еле-еле успели занять выбранную позицию, как они уже обступили саркофаг.

- Здесь, – сказала звонким голосом сухопарая дама-ведущая в очках, выждав, пока пара-тройка покупателей не подхватит из холодильника в ногах директора банку-другую энергетика, – вы можете увидеть первого директора нашего замечательного супермаркета, Георгия Викторовича Вдоволя. Георгий Викторович был во всех смыслах замечательным человеком – проявлял живой интерес к культурной жизни нашего города, жертвовал на благотворительность. Близко знавшие его люди говорили, что он любил жизнь во всех ее проявлениях, и для них его безвременная кончина из-за непредвиденного схода наледи с крыши продуктового склада стала весьма трагической неожиданностью. Замечательным он был человеком – отзывчивым, мудрым, доброжелательным. Руководя супермаркетом, он никогда не держался в образе начальника – обо всех беспокоился, от уборщиков до бренд-менеджеров! К нему всегда можно было зайти в кабинет, Георгий Викторович был всегда готов выслушать…

Я зевнул, ничего с собой поделать не смог. Аня вроде бы слушала, но вообще-то ее вниманием довольно легко завладеть. Это скорее достоинство. А мне вот сейчас жутко не хватало тех полустертых слов на табличке. Почему-то хотелось верить, что оттуда мог я узнать гораздо больше об усопшем, чем из этой выспренной речи. Любил, значит, жизнь. Во всех ее проявлениях – сентябрьские ветра, голубизна неба, зелень трав, жареные рыбки в застекленной витрине: слагаемые неподкупного счастья. Любил жизнь – потому, значит, завещал себя выставить в витрине после того, как его не стало? Надо думать, это было прописано в завещании. Потому что если саркофаг в самом сердце огромного, на целые гектары раскинувшегося супермаркета, обставленный полками и стендами – семейный или корпоративный произвол, это довольно-таки грустно. Но, наверное, не так грустно, как могло бы быть – труп ведь могли продать в анатомический театр, чтобы он играл там какого-нибудь отца Гамлета, гальванизированный свободными токами. Вот уж если что-то и кажется мне смертным грехом, то, воистину – гальванизация мертвых. Все эти театры нового типа, заставляющие одних мертвецов отыгрывать других, и даже сама хохма, что лежала в названии – анатомический театр, смешно ведь, свежо, – все это, как по мне, жуть как смердело ограниченностью ума и дешевизной.

Я думал о старых, традиционных кладбищах. Однажды на одно такое меня отвела Аня, потому что хотела показать надгробие человека со смешной фамилией Водичкин, из которого (из надгробия, не из Водичкина) бил малюсенький декоративный фонтанчик – орошал живописную клумбу вблизи. Я-то думал, она его выдумала. Мы шли очень долго, вдоль магистралей без пешеходных обочин, по чахлым остаткам леса, натыкаясь всюду на овраги и поваленные опоры ЛЭП, и стоптали ноги до крови, но нашли-таки то надгробие, увиденное Аней еще в детстве, на похоронах родителей (с той поры Аню воспитывали две сердобольные тётушки, и она едва ли до конца понимала, как ей в жизни повезло). Да, оно там было, это диковинное захоронение. И даже клумба сохранилась. Мы почтили память безвестного Водичкина, и в город доехали на автобусе – на деньги, позаимствованные из вычурного католического жертвенника в другой, более новой части кладбища.

На традиционном погосте, как я вдруг осознал, смерть обретала знакомый с детства дидактический смысл – в ее соборности, коллективности. А вот директор магазина своим примером демонстрировал иной путь восприятия неизбежного. Смерть в его лице, смерть как общественный долг, была помещена в витрину. В витрину среди витрин – и ведь даже покупать не надо. Когда-нибудь достанется даром. Не хочешь ждать в очереди – ускорь процесс.

Вид у директора, надо сказать, был очень представительный и живой – по нему и не скажешь, что всему виной сход наледи. Курчавые волосы, живые черты лица, строгий костюм – он походил на Эрика Богосяна в свои лучшие годы, Эрика Богосяна, скажем, в том фильме «В осаде-2», где крутой и тогда еще живой Стивен Сигал спасал пассажиров поезда от коварных террористов. Фильм, жутко старый и смешной, мы посмотрели с Аней на одном из тех мертвых каналов, где бесплатное общественное достояние, public domain, как это называется в цивилизованном мире, крутилось от заката до рассвета. Мы обожали такое старье. Чуть ли не лечились от хронического гриппа марафонами древних киношек – на лекарства хватало не всегда.

- Красивый мужчина, – произнес я, будто даже против своей воли. Аня уставилась на меня и захихикала. Пихнула локтем в бок.

Кажется, слова эти долетели до ушей дамы, ведущей экскурсию. Ей хватило одного взгляда на нас, чтобы понять, какого полета мы птицы, но то ли у нее хорошее настроение сегодня было, то ли сыграли роль нагловатые старушки, что тоже протиснулись вперед, к саркофагу, послушать даму – так или иначе, прогонять она нас не стала, даже наоборот – помахала нам рукой зазывно, приглашая:

- Да вы не стесняйтесь, ребята, подойдите поближе! Вам, наверное, интересно, как он так хорошо сохранился? Эта консервационная камера уникальна, таких во всем мире – всего порядка двух десятков! Стоила очень дорого, особенно для своего времени, но ради такого человека родственники-коллеги не поскупились, собирали буквально всем миром. Обратите внимание на регулятор в углу – специальная влажность и точная температура не дают внешним кожным покровам и внутренним органам начать процесс распада…

- Эй, – взволнованно заговорила Аня, видимо, от изумления повысив голос, – его и впрямь слишком хорошо сохранили! Посмотрите, да он же там моргает внутри!

- Кто? Где? – возмущенно и испуганно воскликнул один из премиум-покупателей, дородный мужчина с женой.

Я почувствовал, как меня бросило в холодный пот. Аня, вообще-то, любила иной раз над кем-нибудь подшутить, порой очень даже жестоко, и будь это шутка, то на этот раз она, несомненно, вышла бы за все пределы допустимой отбитости. Вот только мертвый директор магазина взаправду моргал. Его обесцвеченные временем и стерильной средой внутри капсулы глаза мутным взором обшарили покупателей-экскурсантов, чьи ряды – я думаю, без должного осознания ситуации, на первом порыве – придвинулись к саркофагу ближе.

Впрочем, толчея надолго не задержалась. Видимо, из-за того, что директор в своем хрустальном гробу начал шевелиться, подпер изнутри бледными ладонями крышку и приподнял голову, педантичная консервационная система, сворой высокоточных датчиков зарегистрировав изменение внутренней среды, предпочла выйти из строя. С громчайшим ПАФФФ, дохнув струями белого пара, крышка разгерметизировавшегося гроба, который, если подумать, был простым холодильником, поползла вбок и вниз. Качнувшись неловко, Георгий Викторович Вдоволь рухнул прямо в другой холодильник – тот, с энергетиками, у подножия своего последнего покоя. Рухнул, словно мертвая рыбина, с влажным звуком. Из-под его опрокинувшегося тела забили из расплющенных задубевшим весом банок шипучие струйки разных цветов. Немножко угодило и Ане на новенькую целлофановую юбочку – ойкнув, она отскочила и врезалась в одну из бабулек, прибившихся к экскурсии.

- Батюшки-светы, – пробухтела бабулька – не то от удара Аней, не то от шока при виде выпавшего из саркофага директорского тела.

В холодильнике, полном расплющенных банок энергетика, воскресшему человеку – а что директор воскрес, сомнений было все меньше, – лежать не пристало. Даже если и был тот человек, по дошедшим свидетельствам, любителем жизни во всех проявлениях. Вдоволь беспомощно месил воздух скрюченной рукой, и так как мы с Аней оказались из-за сердобольной дамы-экскурсовода ближе всего к нему, я, слегка одурманенный никуда не девшимися думами о наглядности мертвого тела в витрине, подался вперед – и схватил его за пальцы. Те оказались неплотными, податливыми – даром что подмороженными, – и тут у любого нормального индивидуума уже давно сработал бы инстинкт гадливости. Но мой рассудок, охлажденный помертвелым, шокированным спокойствием окружавших нас покупателей, премиум и не очень, и в первую очередь – молчанием со стороны ведущей экскурсии, отрешился от базовых реакций. Оно, наверное, даже правильно – в ситуациях из ряда вон и вести себя надо как-то необычно.

Тут вперед рванулась Аня и помогла мне, придержав директора за локоть. Мотнув головой, тот уставился на даму в очках, стремительно теряющую самообладание, прочно остановил на ней околевшие зрачки – неужели он мог что-то видеть? – и произнес, хрипло и невнятно, но кое-как разобрать слова можно:

- Отведи меня в поле.

И тут почти всех свидетелей сцены прорвало, они стали кричать, потом бросились врассыпную – и началась паника, концентрическими кругами расходящаяся по огромным площадям магазина. Остались только я, Аня, воскресший Вдоволь и некто в очень модном шлеме с рожками – пока еще не успевший переключиться между реальностями. В голову мне ударила поспешная мысль, и я понял, что нам нужно делать.

* * *

- Ты расплатилась хоть? – поинтересовался я, заметив, что в руках у Ани – до сих пор ворох пачек, бутылочек и коробочек. И как только она все это не растеряла, пока мы бежали, словно угорелые?

- Ты шутишь, что ли? – вылупилась она на меня. – Ты видел, как они через кассы рванули? Да меня бы там задавили.

- Может, оставим все здесь тогда? – взволнованно спросил я. – Нас же по камерам отследят – пошлют штрафующего дрона.

- Фигушки. – Аня обняла свой улов крепко-крепко, поджав губки. – Нет у них там никаких дронов. Может, объяснишь мне все-таки, зачем его увез? – Свой подбородок она оттопырила в сторону обмерзшего директора. Он покоился в тележке для продуктов – та попалась мне, когда мы бегом спасались через охваченные паникой секции. В публичных местах нынче достаточно одному побежать и закричать – через пять минут таких будет не меньше десяти, будьте покойны. А там где десять, там и сто. В общем, не было ничего удивительного в том, что мою самонадеянную кражу ожившего директора магазина никто не успел заметить, а если кто-то и заметил – не успел толком осознать.

Я хотел было ей ответить, но тут мимо нас пробежали, с карикатурным испугом на лицах, двое сотрудников безопасности магазина. Они были, как мне показалось, не особо старше нас.

- Всем чеки приготовить! – крикнул один на бегу, но останавливаться не стал – на пару с напарником пробежал через раздвижные двери, прямо в супермаркет. Изнутри до наших ушей доносились громкие испуганные вопли и треск ломаемых турникетов.

- Кажется, лучше отсюда поскорее убраться, – заметила Аня.

- Да, наверное. Может, сложишь все в тележку? Раз уж она у нас есть.

Она с сомнением уставилась на воскресшего Вдоволя, но тот, будто ощутив каким-то седьмым чувством ее внимание, повернул подрагивающую голову к ней, разлепил свои обмерзшие синюшные губы и пробормотал:

- Все нормально. Я подвинусь.

Пожав непринужденно плечами, Аня аккуратно распихала весь наш улов в пустоты между стенками тележки и телом Вдоволя, оставив себе большую пачку чипсов со вкусом пиццы. Я налег на тележку и торопливо покатил ее по лабиринту припаркованных машин, который опоясывал здание супермаркета в несколько слоев.

- Так зачем ты его взял? – окликнула меня Аня, на ходу уминая чипсы.

- Я, кажется, знаю, где находится поле! – откликнулся я.

При этих словах воскресший директор оживился. С хрустом повернув голову ко мне – по-моему, у обычного человека шея бы такой маневр не вынесла, – он уставился на меня из тележки. Наледь с его курчавых волос посыпалась мне на руки, слегка обжигая.

- Знаешь поле? Отвезешь? – спросил он с каким-то комичным недоверием в голосе.

- А я, по-вашему, что делаю? – ответил я, чувствуя легкую досаду. Может, его все-таки не стоило оттуда вывозить? Может, умерший директор был собственностью магазина – в каком-то смысле, определенно ведь был, – и за столь серьезную кражу мне пришьют самый настоящий срок. Нет добра от порывов души.

Когда мы достигли здания старой пивоварни – свечение вывески разливалось в сгущающихся сумерках желтоватой мглой, будто бы и впрямь пивной, – у меня в ногах ломило. Подняв взгляд к небу, я не обнаружил никаких дронов. И в целом, никто за нами не гнался – разве что проносилась мимо машина какого-нибудь отчалившего покупателя, наверняка решившего в неразберихе, что в супермаркете взорвали бомбу. А ведь дальше нужно было толкать тележку в гору. Я выдохнул громко, и Аня тронула меня за плечо ободряюще:

- Давай помогу.

- Да все в порядке, – беспечно отмахнулся я. – Здесь уже до поля недалеко.

- Я помню это поле, – мечтательно произнес Вдоволь, откидываясь на перекладину тележки и устремляя взгляд бесцветных глаз в небо. – Такое оно прекрасное. Как во сне. – Наши глаза на мгновение встретились. – Всё как во сне.

Мне хотелось сказать, что теперь-то его особо прекрасным не назовешь, но я все ж смолчал, решив не огорчать директора раньше времени.

Поле можно было без труда отыскать на старых фотографиях. Оно воодушевляло, спору нет. Однажды я сказал Ане, что было бы неплохо обойти наш супермаркет с торца, пройти чуть-чуть вперед и посмотреть на это великолепие. Или хотя бы на то, чем оно при нас стало. Даже на маленькой выцветшей фотокарточке поле – нерукотворное, огромное, заросшее травой от края до края, восхитительно неподвластное человеку, не зависящее от него, казалось чем-то, достойным паломничества. Так я думал, пока не увидел сам.

Поскрипывали колеса тележки. Хрустели чипсы со вкусом пиццы. Тяжко и хрипло дышал воскресший директор. Месили пыль мои дрянные башмаки, готовые развалиться от всех свалившихся на них тяжестей.

И вот оно – поле. Хотя бы ради этого впечатляющего вида на сумеречный небосвод сюда стоило дойти. Несмотря на боль в ногах, несмотря ни на что. Здесь больше не было травы, конечно. И огоньки, сиявшие далеко впереди, были не звездами, а всего-навсего вывесками других огромных супермаркетов и, может быть, окнами рассыпанных вдалеке конгломераций жилых домов. В одном из таких домов и мы с Аней жили. Вместе с микроволновкой, старым телевизором, игровой приставкой, еще чем-то таким, нехитрым. Не было здесь уже травы, только битое стекло и раскрошенный бетон, и какие-то ржавые трубы торчали из земли, журча текущей по ним водой с привкусом меди. Интересно, а директор, воскресший раритет и свидетель другого времени, помнил это поле другим?

Я посмотрел на него внимательно. Да, наверное, помнил всё-таки – вся его поза о том говорила: подавшись вперед, уперевшись обмерзшими руками в бортики тележки, он смотрел неотрывно вперед, смотрел с непонятной эмоцией на лице – не то с удивлением, не то с отчаянием, и что-то тихо-тихо бормотал себе под нос; слов не понять, будто какое-то ворчание дряхлого пса, которому не нравится звук грозы за окном.

- Ну и садист же ты. – Неодобрительно качая головой, Аня подошла вплотную – и слегка пихнула меня ногой. Руки-то были заняты чипсами. – Ты ему только хуже сделал.

- А что бы те люди в магазине с ним сделали? – ответил я.

Мы посмотрели друг на друга, обменялись долгими саднящими взглядами. Там, за плечом Ани, маячил темный куб огромного склада супермаркета с покатой крышей. Там не было сейчас наледи – ничего удивительного, не зима ведь. Вдруг последнее, что увидел директор много лет назад – это поле? Каким оно было тогда? Зимним, конечно, укрытым белизной снегов – но не только ведь? Я хотел узнать; мог бы, может статься, спросить, но мне не хотелось говорить. Нужные для того слова не шли на ум.

- Отпусти его, – тихо сказала Аня. – Раз уж довез.

И я разжал руки, выпуская перекладину-ручку тележки. Мы стояли на пригорке – я специально закатился сюда, для лучшего обзора – и тележка с Вдоволем, дребезжа и резво набирая скорость помчала вниз, примитивной ракетой стартуя в раскинувшийся впереди темный космос осколков и недостроенных руин. Она неожиданно долго катилась – почти до самого горизонта, а где-то там, вдалеке, опрокинулась, налетев, должно быть, на какой-нибудь камень, и выплюнула тело директора вперед. Выплюнула вместе с коробочками, баночками, пакетиками – только сейчас я понял, что мы их не забрали. Конечно, ничего в том страшного не было, мы ведь даже не заплатили за них. Но теперь – снова думать, чем разжиться на вечер. И где разжиться – что-то мне подсказывало, что в ближайшее время в оставшемся позади супермаркете лучше не показываться.

Дальше тело директора катилось само. Может, по инерции, а может, Вдоволь себе помогал руками – полз, отталкивался, ускорялся. Его-то ждала впереди какая-то цель. Как, впрочем, и нас – предстояло хотя бы дойти до дома, а я так сильно устал, ноги буквально отваливались, да и обувку эту раздолбанную не мешало бы обновить.

И все-таки мы стояли и смотрели до тех пор, пока эта точка, которая, может быть, была, а может, и совсем не была уже директором супермаркета, не потерялась напрочь из виду, не растворилась вдалеке. И тогда не осталось ничего – кроме нас, темноты, пустыря, что на целые парсеки протянулся вперед, и назойливого запаха чипсов со вкусом пиццы. Запаха, который вроде бы и раздражал своей нарочитой синтетичностью, а вроде как – напоминал настойчиво о чем-то таком, что мы умудрились ненароком забыть.