Ужасы зубного кабинета

Глава 1

Визит вежливости.

Светлана Юрьевна сидела перед монитором с таким видом, будто разглядывала не сайты стоматологий, а расценки на услуги палача. Она чувствовала острую боль, её зуб предал Свету, зуб пульсировал — ноющей, подлой болью где-то в глубине челюсти, от этой боли хотелось выть и рвать зубами сырое мясо.

— Сонь, может, само рассосётся? — беззвучно шевеля онемевшей от страха половиной рта, пробормотала она.

Соня, её дочь, двадцатидвухлетнее воплощение прагматизма в джинсах и большом свитере, флегматично скроллила ленту в телефоне, поджав под себя ноги на диване.

— Мам, там, по-твоему, уже третий день «рассасывается» кусок старой коронки. Ты жуёшь на одной стороне, как хомяк. Мы идём. Выбирай: или мы находим место по отзывам, или я звоню дяде Коле, и он везёт тебя в ту свою подвальную контору, где бормашину приводят в движение ножной педалью, а анестезию делает ударом по челюсти.

Образ дяди Коли, слесаря-стоматолога, подействовал лучше любого уговора. Светлана Юрьевна, содрогнувшись, ткнула пальцем в первую же ссылку в поиске: «Дентал-Мир. Современные технологии. Рассрочка».

— Вот, смотри, — оживилась она. — «Безболезненно», «комфортно», у них есть… ой, седация! Это когда ты как во сне.

— Цена за «сон» как за хороший отпуск, — парировала Соня, даже не глядя. — Скролли вниз, к отзывам. Настоящим.

Светлана Юрьевна послушно прокрутила. Первые три были шаблонными: «спасибо», «всё отлично», «теперь улыбаюсь». На четвертом начало закручиваться.

«Пациент Игорь»: «Ставили пломбу. Вроде норм. Но потом дома обнаружил, что в соседнем, абсолютно здоровом зубе, появилась трещина. Совпадение? Не думаю.»

— Ну, бывает, — неуверенно сказала Светлана.

— Мнительный мужик, — отрезала Соня. — Дальше.

Дальше было дальше.

«Анонимно»: «Делала чистку. Удалили не только камень, но и, кажется, часть души. После приёма три дня снились коридоры и звук дрели. Ассистентка всё время молчала и не моргала. Жутковато.»

— Вот! Видишь? — Светлана Юрьевна уставилась на дочь широко раскрытыми глазами. — Душа! Он душу высверлил!

— Мам, это поэтическая метафора. У тебя от страха уже галлюцинации. Листай.

Но листать становилось страшнее. Отзывы словно набирали тёмную массу. Упоминания о докторе Клыкове («высшая категория, виртуоз») стали мелькать чаще, но обрамлялись странными оборотами.

«Мария С.»: «Доктор Клыков ставил мне мост. Работа ювелирная, не спорю. Но… он всё время что-то нашёптывал инструментам. И когда я уже уходила, он сказал: «Поздравляю, теперь у вас будет настоящая улыбка». И почему-то стало очень холодно.»

«Бывший пациент (номер карты скрыт)»: «Удалили зуб мудрости. Анестезия не взяла. Совсем. Сказали, у меня такая конституция. Слушала, как крошатся корни. Клыков при этом напевал что-то из Чайковского. «Щелкунчика». Это пытка. Больше ни ногой.»

В комнате повисла тягучая тишина. Светлана Юрьевна побледнела так, что веснушки на носу стали выглядеть, как россыпь коричневых точек на бумаге.

— Сонечка, детка, — голос её дрожал. — Давай… давай я лучше буду ходить с дыркой. Это же мудрость. Философски.

— Философски — это когда ты в пятьдесят отказываешься от нормальной жизни из-за байков в интернете, — Соня наконец отложила телефон и подсела к маме. — Смотри. Все эти отзывы — либо от таких же паникёров, как ты, либо от конкурентов. «Не моргала» — может, у неё конъюнктивит был? «Холодно» — кондиционер дул! «Чайковского» — у человека хороший музыкальный вкус!

Она взяла мышку, нашла официальную страницу «Дентал-Мира» с фото коллектива. Среди улыбающихся лиц был и он: доктор М.Р. Клыков. Фото, видимо, десятилетней давности. Худощавый, с идеально гладким лицом и пронзительным, хоть и немного застывшим, взглядом. Улыбка — эталон стоматологической рекламы.

— Видишь? Нормальный человек. Просто специалист с… своеобразной атмосферой. У них же лицензии, дипломы.

— А этот отзыв? — Светлана ткнула пальцем в самый новый, внизу страницы, оставленный час назад.

Текст был коротким, будто выцарапанным на стене в спешке:

«Не ходите к Клыкову. Он не лечит. Он коллекционирует. После удаления он смотрит на корень так, как смотрят на вырванный больной зуб только… энтомологи на бабочку. Собирает. У меня теперь в зубах будильник. Я слышу его тиканье.»

Комната снова погрузилась в молчание. Даже Соня на секунду замешкалась.

— Ну… явный псих, — наконец выдохнула она, но уверенности в голосе поубавилось. — Мам, всё решено. У тебя есть проблема. У него — решение. Завтра в десять утра мы идём. Это не обсуждается.

Она встала и твёрдой походкой направилась на кухню ставить чайник. Победила.

Светлана Юрьевна осталась сидеть перед монитором, в котором по-прежнему светилось строгое лицо доктора Клыкова. Она медленно провела языком по злополучному зубу. Боль в ответ пульсировала тупым, неумолимым укором. «Коллекционирует», — пронеслось в голове. А потом: «будильник».

За окном совсем стемнело. И тишина в комнате вдруг показалась ей слишком громкой. Будто в ней уже слышалось отдалённое, мерное тиканье.

Глава 2

Тикающий сон

Сон не пришёл — он навалился, тяжёлый и липкий, как ватное одеяло, пропитанное хлороформом. Одна секунда Светлана Юрьевна ворочалась в постели, слушая, как тикают часы в зале, а в следующую — она уже стояла посреди вестибюля.

Но это был не вестибюль «Дентал-Мира». Это была его уродливая, искажённая страхом сестра-близнец. Длинный, бесконечно тянущийся коридор с бежевыми стенами, по которым ползли тени от неслышно мигающих ламп дневного света. Воздух был густым и пахнул старыми лекарствами, формалином и сладковатой вонью гниющего зуба. Вместо музыки из динамиков доносился тихий, навязчивый шепот. Он лился из углов, из-под плинтусов, из вентиляционных решёток. Неразборчивый, состоящий из одних шипящих согласных, похожих на звук бормашины: «ш-ш-ш-сссс… ц-ц-ц… к-к-к-клыыык…»

Из-за закрытых дверей по обе стороны коридора доносились звуки. Не крики — кричать здесь, видимо, уже не могли. Это были приглушённые всхлипы, внезапные удушливые стоны, резкий, сочный хруст, будто ломали сухари. Иногда раздавался короткий, пронзительный визг, похожий на скрежет металла по стеклу, и тогда шепот в углах на мгновение затихал, будто прислушиваясь с удовлетворением.

Светлана поняла, что ей нужно найти выход. Ноги не слушались, двигались медленно, словно по дну бассейна, заполненного сиропом. Пол под ногами был слегка липким.

В конце коридора мерцал слабый свет. Она подошла ближе. Это был ресепшн. За стойкой из тёмного дерева сидела женщина. Очень худая, в строгом костюме-двойке цвета запёкшейся крови. На белой рубашке были красные капельки свежей крови. Её волосы были убраны в такой тугой пучок, что кожа на лбу и висках натянулась, обнажая череп. Она не двигалась. Только пальцы с невероятно длинными желтыми ногтями отстукивали по клавиатуре мерный, неторопливый стук. Тик-так. Тик-так. Как разбитые часы.

Светлана попыталась заговорить, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот:

— Я… я к доктору…

Женщина медленно подняла голову. У неё не было глаз. Только гладкие, запавшие веки.

— Пациентка Светлана Юрьевна, — произнесла она голосом, похожим на скрип ржавой пружины. — Вас ждут. Кабинет три. Он для вас приготовился. Вам очень повезло.

- А что это у вас за красные пятнышки? - Света указала на пятна крови на рубашке женщины.

- А, ерунда - ответила та, - пациент пытался кусаться, но наши ремни крепко держат в кресле - улыбнулась женщина зловещей улыбкой. - Шучу, комар крови напился и я его прихлопнула тут. Женщина с торжествующим видом достала дохлого паука и держа за лапку сказала, - Новый вид комаров, крылышки мы им при рождении отрезаем.

Паук посмотрел на Свету печальными глазами и сказал Свете

- Она врет, - и затих притворившись мертвым.

Света осозновая нелепость происходящего глупо захихикала, и спросила:

- Так куда мне?

Женщина указала пальцем-когтем в сторону одной из дверей. Та была неприметной, такой же, как все. Но на табличке с цифрой «3» что-то было не так. Цифра была не ровной, а будто вырезанной из человеческого зуба и приклеенной криво.

Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Кабинет поразил её своей чудовищной, противоестественной чистотой. Он был огромным, как ангар. Ослепительно белые стены, белый кафель на полу, от которого слепило глаза. В центре этого стерильного ада, под единственным холодным лучом софита, стояло стоматологическое кресло. Но оно было похоже на гибрид гинекологического кресла, электрического стула и устройства для пыток средневековой инквизиции. Оно было опутано ремнями, проводами, рычагами, а вместо подголовника торчал металлический зажим в форме полумесяца.

И он уже ждал.

Доктор Клыков стоял рядом, в безупречно выглаженном белом халате. Его лицо было таким же гладким и неподвижным, как на фотографии, только улыбка казалась ещё шире, ещё неестественнее, будто растянутой крючками до ушей.

— Светлана Юрьевна! — прозвучал его бархатный, вежливый голос. Он звучал так громко в этой гулкой белой пустоте. — Мы начинаем. Ложитесь, пожалуйста. Не заставляйте себя ждать. Время — ткань, а боль — её лучший краситель.

Она пыталась отступить, но дверь исчезла. Стены сомкнулись. Она была в ловушке.

— Нет… — простонала она.

— «Нет» — это не диагноз, — укоризненно покачал головой доктор. Его пальцы, холодные и сухие, как хитиновый панцирь насекомого, обхватили её запястье и повели к креслу. — Диагноз — это разрушение. А мы здесь чтобы… собирать.

Он усадил её, и металл мгновенно охватил тело ледяными объятиями. Ремни сами собой обвили её запястья и лодыжки, защёлкнулись тихими, но уверенными щелчками. Зажим под головой сомкнулся, фиксируя челюсть в открытом положении. Она не могла пошевелиться, не могла даже крикнуть.

Клыков склонился над ней. Его тёмные, неподвижные глаза смотрели не на неё, а куда-то вглубь её рта, с интересом исследователя.

— Начнём с инвентаризации, — прошептал он. — У вас есть… интересные экземпляры. Особенно этот. Прямо сердце коллекции.

Он отвернулся к столику. На нём лежали инструменты. Но это были не стоматологические инструменты. Это были кусачки, слесарные тиски, тонкая ножовка по металлу и нечто, напоминавшее дрель времён Первой мировой войны с массивным, зазубренным сверлом. Он взял в руки дрель.

— Анестезия портит чистоту восприятия, — пояснил он, поднося жужжащий наконечник к её лицу. — Мы будем работать… на живую. Чтобы вы почувствовали всю гамму. От терзания эмали до прощального стона пульпы.

Жужжание превратилось в оглушительный, раздирающий мозг рёв. Сверло, вращаясь, приблизилось к её зубу. Она чувствовала, как от его движения шевелятся волосы на её висках. Вот-вот холодный металл коснётся эмали, вот-вот…

Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!

Звук был не из сна. Он был грубым, физическим, яростным. Он бил в барабанные перепонки, вибрировал в стенах, в зубах, в костях.

Светлана Юрьевна взвыла и села на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Комната была залита утренним солнцем. На полу лежала сброшенное одеяло.

Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!

Это не дрель. Это перфоратор. Сосед сверху, милый дядя Валера, начал долгожданный ремонт, и теперь его бош с бешеной энергией вгрызался в бетонную плиту ровно над её изголовьем.

Светлана обхватила голову руками. Сон отступал, оставляя после себя липкий, парализующий ужас. Пальцы сами собой потянулись к щеке, к тому самому зубу. Он ныл, напоминая о себе.

С улицы донёсся звук сигнализации. Реальность, грубая и будничная, возвращалась. Но запах формалина, казалось, всё ещё витал в ноздрях. А в такт ударам перфоратора в голове отдавалось одно-единственное слово, выцарапанное на стене кошмара:

«Коллекционирует».

Глава 3

Улица предзнаменований

Соня вела её под локоть твёрдой рукой, как конвоир особо ценного и особо трусливого заключённого. Утро было пасмурным, серым, будто город накрыли крышкой от гроба. Воздух висел сырым, неподвижным пологом. Обычная дорога к остановке — мимо детской площадки, серого панельного дома, ларька с шаурмой — сегодня казалась тропой через загробный мир.

Первый знак ждал их у подъезда. На асфальте, в лужице от ночного дождя, лежал предмет. Не камушек, не пробка. Это был зуб. Совершенно настоящий, желтоватый коренной, с тремя острыми бугорками и чёрной дырочкой в боку. В лужице он казался странно живым, выпуклым.

— Господи, — прошептала Светлана, замирая.

— Что? — Соня, уткнувшись в телефон, чуть не наткнулась на неё.

— Смотри…

Соня скользнула взглядом по асфальту.

— Где?

— Да вот же! В луже!

Соня прищурилась.

— Мам, это стеклышко. От бутылки. Или камешек. Иди уже, опаздываем.

Она потянула её за рукав. Светлана, оглядываясь, сделала шаг. Ей показалось, что зуб повернулся в луже, следуя за ней чёрной дырочкой-взглядом.

Второй знак был на стене того самого серого дома. Кто-то явно красил водосточную трубу. Пятно краски, ярко-красной, алой, растеклось по шершавой поверхности, приняв форму, от которой у Светы замерло сердце. Это был почти идеальный, схематичный, но безошибочно узнаваемый профиль раскрытого рта с рядом острых зубов. А из «рта» стекал длинный, сочный мазок. Просто стекала краска. Конечно, просто краска.

— Прикольно граффити, — равнодушно бросила Соня, ускоряя шаг.

Светлана не могла оторвать глаз. Ей чудилось, что алое пятно пульсирует.

Они спустились сели в автобус. В салоне было душно и тихо. Две женщины средних лет сидели напротив, разговаривая вполголоса. Обрывки фраз долетали до Светланы сквозь шум города.

— …и он говорит, мол, вам надо удалять, а я чувствую, он не удалять хочет…

— …а у моей свекрови так было. Пошла к одному, на Железнодорожной, в ту клинику, что в подвале…

— …в подвале? Ой, не говори…

— …так вот. Удалил он ей зуб. А потом она ночью просыпается от того, что в том месте, где зуба нет, что-то… шевелится. Как червячок. Пошла к другому, снимок сделали. А там… осколок. Маленький такой, загнутый, как коготь. И на снимке он… не один. Рядом тени какие-то, сказали, похоже на…

За окном прогрохотал грузовик, заглушая конец фразы. Но Светлана успела увидеть, как говорящая женщина судорожно провела рукой по своей щеке и крепко перекрестилась. Её собеседница побледнела.

На перекрестке, остановилась тонированная Приора из ее окон слышалась громкая музыка. Что-то бодро-тоскливое. И голос пел хриплым, беззубым (беззубым!) голосом:

- Эх, зубок мой, коренной, не брат ты мне больше, родной!

- Заболел, заныл, засверлил — в баночку к доктору уплыл...

Светлана застыла от ужаса, услышав: «в баночку к доктору». Коллекционирует подумала она.

Их путь лежал через небольшую рыночную улицу. У витрины дешёвого магазина одежды стояли манекены. Один из них, женский, с неестественно раскинутыми руками, улыбался во весь рот. Кто-то из местных хулиганов или сам владелец вставил ему в рот настоящие, старые, желтые пластмассовые зубы от другой куклы. Они торчали криво, дико. И на белом лице манекена эта улыбка выглядела не глупо, а зловеще. Как оскал.

— Мам, что ты опять уставилась? — Соня дернула её за рукав. — Манекен как манекен. Иди быстрее, у нас через пятнадцать минут время.

Последний отрезок пути — квартал старых кирпичных домов. У подъезда одного из них, на лавочке, сидела девочка лет пяти и что-то старательно рисовала фломастерами в альбоме. Её мама, уткнувшись в телефон, не обращала на неё внимания. Девочка, увидев проходящих мимо женщин, подняла на Светлану большие, серьёзные глаза.

— Тётя, — звонко сказала она, — вам зуб лечить?

Светлана вздрогнула.

— Почему… почему ты так решила?

— Потому что вы за руку держитесь и боитесь, — логично ответил ребёнок. — Как моя тётя Наташа. Она тоже боялась. Потом она не боится.

— Потом? — невольно переспросила Светлана.

— Ну да. Ей доктор больной зуб забрал, а вместо него хороший поставил. Теперь она всегда улыбается. Всегда-всегда. Даже ночью. Мама говорит — это потому что он ей специальный, волшебный зуб вставил.

Девочка снова наклонилась над рисунком. Светлана, замерев, увидела, что она рисует: фигурку человека с огромной, растянутой от уха до уха красной улыбкой. А вокруг — баночки, и в них что-то мелкое и белое.

Её ноги стали ватными. Весь мир, такой привычный, рассыпался на кусочки мозаики ужаса. Выпавшие зубы на асфальте, кровавые оскалы на стенах, шёпот о баночках и осколках, поющая о потерях беззубая глотка, манекен с вставной челюстью и ребёнок, беспечно рисующий кошмар. Это были знаки. Ясные, как зубная боль.

— Сонечка, — голос её сорвался на фальцет. — Я не могу. Я не пойду. Ты видела? Ты слышала?

Соня обернулась. На её лице было не сострадание, а последняя капля истощающегося терпения.

— Мама, хватит. Ты взрослый человек. Не выдумывай. Это совпадения. Ты просто накрутила себя этими дурацкими отзывами и сном. Никаких зубов на асфальте нет. Дети всегда рисуют ерунду. А старухи в метро только тем и занимаются, что болезни друг другу придумывают. Соберись. Мы уже пришли.

Она указала вперёд. В конце улицы, в аккуратной современной пятиэтажке, на первом этаже ярко горела неоновая вывеска: «Дентал-Мир. Стоматология. Все виды услуг».

Вывеска была новой, чистой, безопасной. Ничего общего с коридорами из сна. Но Светлане Юрьевне казалось, что она смотрит на вход в ту самую, иную реальность, которая уже час роняет ей под ноги свои жуткие подсказки. И дверь туда вот-вот откроется, впустив её внутрь вместе с запахом формалина и звуком тихого, довольного шепота из углов.

Глава 4

Добрый доктор

Клиника «Дентал-Мир» изнутри оказалась поразительно… нормальной. Светло, просторно, пахнет кофе и каким-то нейтральным дезинфектантом, а не формалином. За стеклянной перегородкой ресепшн сидела миловидная девушка в белом халате и приветливо улыбалась. Никаких безглазых тёток с когтями. Светлана Юрьевна выдохнула — тень, отброшенная кошмаром и улицей, слегка отступила.

— Мы к доктору Клыкову, — твёрдо заявила Соня, подходя к стойке.

Девушка нахмурила идеально выщипанные брови, заглянула в монитор.

— О, вы знаете, доктор Клыков сегодня не принимает. У него… семинар. Внеплановый. По новым методам анестезии.

В груди Светланы распустился хрупкий, но восторженный цветок надежды.

— Вот видишь! — чуть не вскрикнула она, хватая дочь за рукав. — Не принимает! Знак! Давай уйдём, запишемся к другому, в другую клинику, в другой день, в другой год…

— Будем ждать, — невозмутимо парировала Соня. — У него же есть окно в расписании? Через час? Два?

— Нет-нет, — девушка покачала головой, и её белозубая улыбка стала сочувствующей. — Он сегодня совсем освободился. Но у нас принимает другой прекрасный специалист — доктор Морозов. Алексей Петрович. У него как раз освободилось окошко. И… о, чудо! Прямо сейчас. Вам очень повезло.

Соня уже кивала, но Светлана уперлась. Её взгляд упал на коридор. У одной из дверей, с табличкой «Клыков М.Р.», действительно не было ни души. Но у соседней двери, с табличкой «Морозов А.П.», сидела очередь. Человек шесть. И атмосфера вокруг них была странной.

Это были самые обычные на вид люди: мужчина в костюме, пожилая дама с сумкой, молодая пара. Но они не сидели, уткнувшись в телефоны. Они тихо, почти театральным шёпотом, переговаривались между собой, и обрывки фраз долетали до Светланы.

— …а он мне тогда говорит: «Этот зуб — грех вашей молодости, его надо изгнать»…

— …представляете, ввёл анестезию, а я всё чувствовал! Всё! Он сказал — так и должно быть, это диагностическая процедура…

— …и он спросил, могу ли я оставить корень на память. Для коллекции. Я, конечно, отказался…

— …а у меня после него неделю во рту пахло озоном и грустью…

Это были те самые истории. Те самые ужасы. Но звучали они как-то… заученно. Слишком живописно. Дама с сумкой, рассказывая про «грех молодости», украдкой посмотрела на Светлану и Соню, и в её глазах мелькнуло что-то не то чтобы злое, а… оценивающее. Как у актёра, проверяющего реакцию зала.

— Видишь? — снова зашептала Светлана. — Все говорят! Все его боятся! Очередь к другому врачу! Пойдём!

— Очередь как раз к доброму доктору, — парировала Соня. — Люди специально к нему идут, спасаясь от Клыкова. Логично же.

Девушка-администратор, словно услышав их разговор, сделала широкий, гостеприимный жест в сторону кабинета Морозова.

— Знаете что? Вы — новые пациенты. А у доктора Морозова как раз политика: первый приём — вне очереди, чтобы познакомиться. Проходите, пожалуйста. Не стоит нервничать.

Очередь у двери как-то странно синхронно закивала, заулыбалась слишком ровными улыбками.

— Да-да, проходите!

— Не стесняйтесь!

— Нам недолго ждать, вы же впервые!

Это была ловушка. Светлана чувствовала это всеми фибрами души, кричавшей «беги!». Но Соня уже решительно толкала её к заветной двери, мимо одобрительно кивающих «пациентов». Их улыбки казались теперь не доброжелательными, а голодными.

Кабинет доктора Морозова был полной противоположностью белому аду из сна. Тёплые тона, картины с пейзажами, на столике даже стояла маленькая вазочка с живыми, не муляжными, фиалками. А сам доктор… Он был полной противоположностью Клыкову. Молодой, пухлощёкий, с тёплыми карими глазами и самой искренней, румяной улыбкой. Его халат был немного помят, что делало его человечнее.

— Светлана Юрьевна? Проходите, присаживайтесь в кресло, не бойтесь! — его голос звенел, как колокольчик, в нём не было ни капли бархатного коварства. — Я знаю, вы, наверное, наслушались страшных историй. Но у нас тут всё по-домашнему. Мы полечим ваш зубик, и вы уйдёте с улыбкой!

Он говорил убаюкивающе, по-доброму. Светлана, всё ещё дрожа, позволила усадить себя в кресло. Оно было обычным, современным, без ремней и зажимов. Соня села на стул в углу, на её лице наконец появилось выражение облегчения. Может, правда всё будет хорошо?

Доктор Морозов нацепил увеличительную лупу, включил маленький, почти бесшумный светильник.

— Так-с, откроем ротик… Шире, не стесняемся… Ага, вижу проблему. Старая коронка, под ней разрушение. Ну ничего страшного! Сейчас мы сделаем вам чуть-чуть анестезии, самую современную, вы даже не почувствуете укольчика, и аккуратно всё почистим.

Он взял шприц. Он был современным, карпульным. Но когда он поднёс его, Светлана увидела, что жидкость внутри не прозрачная, а мутно-жёлтая, как разбавленный гной. И его тёплые глаза, сквозь лупу, вдруг показались ей не тёплыми, а пустыми, стеклянными, как у той не моргающей ассистентки из сна. А его милая, румяная улыбка застыла, превратившись в неподвижную, пластмассовую маску.

— Нет… — простонала она, попытавшись подняться.

Но мягкие, пухлые руки доктора Морозова с неожиданной железной силой прижали её к креслу.

— Тише-тише, Светлана Юрьевна, — его голос внезапно потерял всю теплоту и стал ровным, металлическим. — Не дёргайтесь. Это затрудняет… инвентаризацию. Вы очень интересный экспонат. Редкая паталогия. Доктор Клыков будет так рад.

Из-за ширмы вышла ассистентка. Та самая, бледная, с тёмным пучком волос. Она молча поднесла к креслу инструментальный столик. Но на нём лежали не аккуратные боры, а знакомые по кошмару щипцы, крюк и та самая, массивная, на гибком валу, бормашина старого образца. Она заурчала тихим, сонным звуком, который обещал перерасти в рёв.

Светлана замерла в леденящем, абсолютном ужасе. Она попала прямо в логово. Добрый доктор был приманкой. Очередь — статистами, чтобы заманить таких, как она. А Клыков… Он ждал своего «экспоната» где-то рядом. Соня вскочила, но ассистентка уже стояла между ней и дверью, её лицо было бесстрастным.

— Мамочка, не волнуйся, — сказал доктор Морозов, и в его голосе снова прозвучала фальшивая, сладкая нотка. — Сейчас будет совсем-совсем не больно. Только немножко… жутко.

Он поднёс сверло к её открытому рту.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась.

В проёме, залитый светом из коридора, стоял доктор Клыков. Высокий, сухой, в безупречном халате. Его лицо было невозмутимым, но в тёмных глазах горел холодный, яростный огонь. Он смотрел не на Светлану, а на доктора Морозова.

— Алексей Петрович, — его бархатный голос разрезал тишину, как скальпель. — Что это за любительский театр? Я же просил: тонкость. Изящество. Ты же ломишься в открытую дверь, как санитар в дурдоме.

Доктор Морозов замер, его пухлое лицо исказила смесь страха и досады.

— Михаил Романович, я просто… хотел подготовить материал…

— Твой «материал» истерит, — холодно констатировал Клыков, шагая в кабинет. Его взгляд скользнул по Светлане, и в нём на секунду мелькнуло что-то похожее на профессиональное разочарование. — Испорченный первичный страх. Загрязнён грубым шоу. Светлана Юрьевна, — он повернулся к ней, и его улыбка была теперь другой: не гостеприимной, а скупой, но искренней — улыбкой мастера, сокрушающегося о испорченной глине. — Прошу прощения за моего… коллегу. Он не понимает, что страх — это хрупкий кристалл. Его нельзя вышибать кувалдой. Его надо выращивать. Лелеять.

Он сделал едва уловимый жест рукой. Ассистентка, будто по невидимой команде, отступила от Сони. Доктор Морозов, потупившись, отложил бормашину.

— Но… но я уже почти… — пробормотал он.

— Почти всё испортил, — закончил за него Клыков. Он подошёл к креслу и его холодные пальцы разжали хватку Морозова на запястье Светланы. Прикосновение было ледяным, но оно было освобождением из лап шута, выдававшего себя за палача. — У нас есть правила. Эстетика. Пациент должен отдаться процессу сам, осознавая глубину выбора. Не быть загнанным в угол дешёвым трюком. Иди, Алексей Петрович. И отработай свою очередь. Надеюсь, твои «актёры» хотя бы заплатили за сеанс.

Он помог Светлане подняться из кресла. Ноги её не слушались. Она смотрела на этого нового, ещё более страшного спасителя, понимая, что вырвалась из лап волка, только чтобы оказаться в клетке к тигру. Но тигр, по крайней мере, был честен в своём хищничестве.

— Ваш приём, Светлана Юрьевна, — тихо сказал Клыков, указывая на дверь своего кабинета, — переносится. На завтра. В десять. Без очереди. Без… суеты. Я надеюсь, вы оцените разницу в подходе.

Он не улыбался. Он просто смотрел. И в этом взгляде было обещание. Не мучительной, но честной боли. Не грубого насилия, но бездонного, леденящего ужаса, который начинается там, где кончается игра.

Соня, бледная и наконец-то понимающая, что происходит что-то невыразимо неправильное, схватила мать под руку и почти выволокла её из кабинета, мимо притихшей, смущённой «очереди» и милой администраторши, которая теперь смотрела на них не улыбаясь, а с холодным, деловым равнодушием.

Дверь клиники захлопнулась за ними, впустив обратно в серый, ненадёжный, но бесконечно дорогой мир. А за спиной, в кабинете №2, доктор Клыков поправлял манжеты халата, размышляя о хрупкости качественного сырья и о том, как завтрашний день обещает стать по-настоящему… коллекционным.

Глава 5

Внутренний монолог доктора М.Р. Клыкова

Они думают, что я садист. Что я получаю удовольствие. Они не понимают. Всё, что я делаю — это попытка навести порядок. Исправить древнюю, фундаментальную ошибку.

Мне было шесть лет. Кабинет пахло пылью, карболовой кислотой и страхом. Не метафорическим — плотным, кислым, как запах рвоты. Стоматолог, тётя Тома, пахла тем же. Её руки, в грубых резиновых перчатках, пахли. Синька в стакане пахла. Синяя лампа над креслом гудела, как разъярённая оса.

«Не бойся, Мишенька, потерпи немного. Молочные зубы — они не болят. У них нервов почти нет».

Ложь. Это была первая в моей жизни ложь, которую я распознал на клеточном уровне. Они болели. О, как они болели. Когда бор, стальной и холодный, вгрызался в эмаль, это был не просто звук. Это была вибрация, передававшаяся в кость черепа, в самые основы моего «я». Боль была белой, ослепляющей, абсолютной. Я не мог кричать — мне растянули рот грубыми пальцами, вставили какой-то резиновый клин. Я мог только задыхаться и плакать беззвучно, вглядываясь в пучок седых волос, торчавших из родинки на подбородке тёти Томы.

Я видел, как она смотрит на меня. Не на пациента. На явление. На интересный случай глубокого кариеса. В её взгляде не было злобы. Было холодное, клиническое любопытство. И легкая досада, что я дергаюсь.

Тогда я и понял главное. Страх и боль здесь — не побочный эффект. Они — краеугольный камень всего процесса. Анестезия? Смехотворная попытка обмануть природу. Боль — это язык, на котором ткань говорит о своем разрушении. Его нужно не заглушать, а слушать. Почитание.

Я не мог победить этот мир. Мир стоматологических кресел, скрежета и безразличия. Значит, я должен был его возглавить. Превратить хаос страданий в стройную систему. В ритуал.

Я хотел исправиться. Честно. Я учился на лучших курсах, осваивал самые современные методы анестезии. Я покупал тихие швейцарские бормашины. Я старался улыбаться, как учат на психологических тренингах.

Но каждый раз, когда я видел перед собой пациента — этого взрослого, трясущегося от страха ребёнка в теле бухгалтера или учительницы, — я видел себя. Себя в том кресле. И тихая бормашина казалась мне насмешкой. Анестезия — оскорблением памяти той белой, честной боли. Это была ложь. Та же самая ложь.

И я осознал свою истинную миссию. Не лечить. Не заглушать. А являть. Являть Истину в её первозданном, не приукрашенном виде. Моя клиника, мой кабинет — это храм. А боль — это молитва. Добровольная жертва, которую пациент приносит на алтарь собственного здоровья. Они должны оценить масштаб жертвы. Прочувствовать её. И тогда, очищенные страданием, они обретут право на новую, безупречную часть себя — на ту самую коронку, имплант, винир.

Я даю им то, чего их лишили в детстве: уважение к их боли. Я не говорю «не бойся, не больно». Я говорю: «Бойся. Это будет больно. И это правильно». Это честно.

Я собираю их страх. Их старые, гнилые корни. Это не трофеи. Это... священные реликвии. Доказательство пройденного пути. Каждый зуб в моей коллекции — это чья-то преодолённая, осмысленная агония. Я исправляю ошибку тёти Томы. Я не игнорирую боль. Я возвожу её в культ.

Поэтому, когда я смотрю на таких, как Светлана Юрьевна, я не вижу жертву. Я вижу неофита. Готового к посвящению. Её страх... он такой насыщенный, такой чистый. Он достоин стать частью чего-то большего.

И никто, даже какой-то шарлатан-оборотень, не помешает великому делу искупления через честную, хирургически точную боль. Завтра она сядет в моё кресло. И наконец-то поймёт.

Глава 6

Оборотень в халате

Дорога домой была молчаливой. Соня, наконец осознавшая, что впутала мать во что-то, пахнущее не просто хлоркой, а настоящим мракобесием, бубнила что-то о «неадекватных врачах» и «подадим жалобу». Светлана Юрьевна не слушала. Её трясло от нервной дрожи, а в ушах стоял бархатный голос Клыкова: «Я надеюсь, вы оцените разницу в подходе».

Именно тогда её взгляд упал на столб, испещрённый объявлениями. Среди «сниму-сдам» и «куплю диван» был аккуратно вырезанный из бумаги листок, начертанный от руки фиолетовыми чернилами:

«Опытная знахарка А. Лечит всё: от тоски до зубной скорби. Кореньями, травами, силой древней. Рядом. Первый двор, серая дверь в арке.»

В обычной жизни Светлана Юрьевна прошла бы мимо, счтя это бредом. Но сейчас это была соломинка. Альтернатива завтрашнему визиту в кабинет коллекционера.

— Сонь, подожди, — хрипло сказала она, уже сворачивая во двор.

— Мам, нет! Ты сейчас из огня да в полымя! Это же шарлатаны!

— А что, твои доктора — не шарлатаны? — с неожиданной для себя самой едкостью бросила Светлана и потянула за собой дверь в тёмную, сырую арку.

За дверью, вопреки ожиданиям увидеть бабку с котом и пучками сушёной полыни, оказалась… светлая комната, напоминавшую скорее комнату студентки-хиппи. Пахло ладаном и яблоками. А за столом сидела Алёна. Лет двадцати пяти, в воздушном платье цвета летнего неба, с распущенными медными волосами и глазами такого чистого зелёного оттенка, что на них невозможно было смотреть без лёгкого головокружения.

— Светлана Юрьевна, — произнесла девушка, словно знала её сто лет. Её голос был похож на шелест листьев. — Вы пришли по поводу зуба. Коронки.

Света лишь кивнула, потеряв дар речи.

— Восстановить то, что отдано металлу и пластмассе, я не могу, — печально сказала Алёна. — Это уже не ваше. Но я могу дать то, что будет сильнее любой коронки. Эликсир. Он пробудит то, что спит в костях. То, что помнит, как быть крепким, острым и вечным.

Она достала из-под стола небольшой пузырёк из тёмного стекла. Внутри переливалась густая жидкость цвета запёкшейся крови и ночного неба одновременно.

— Примите его сегодня, на закате. И ваша боль уйдёт. Навсегда.

Сердце Светланы забилось надеждой.

— Спасибо! Сколько я вам должна?

Алёна улыбнулась, и в её улыбке было что-то дикое, не принадлежащее этой уютной комнате.

— Денег? Не нужно. Но мне нужен инструмент. Один. Перфоратор. Мощный. Его можно принести завтра.

Соня, стоявшая в дверях, фыркнула.

— Перфоратор? Серьёзно? Мам, пошли, это какой-то бред.

Но Светлана уже брала пузырёк. Перфоратор? У её соседа сверху, у дяди Валеры, как раз был перфоратор. Новый, мощный. После завтрашнего визита к Клыкову она будет готова на всё. Даже на кражу электроинструмента.

Дома, под убаюкивающий, ненавистный грохот перфоратора сверху, Светлана набрала ванну. Нужно было смыть с себя весь этот день — запах страха, больничный антисептик, сладковатый аромат ладана из комнаты Алёны.

Она выпила на ночь валерьянки, поставила пузырёк с эликсиром на тумбочку и погрузилась в горячую воду. Шум сверла за стеной пульсировал в такт ноющей челюсти. «Пробудит то, что спит в костях…» — вспомнились ей слова.

Вышла из ванной, завернувшись в халат. Рука сама потянулась к стакану воды на тумбочке… тому самому, куда она для верности поставила и пузырёк с валерьянкой, и тёмный флакон Алёны. В полутьме, в рассеянном состоянии, она перепутала. Глоток густой, тёплой жидкости с привкусом полыни, металла и чего-то дикого, лесного, обжёг горло.

Сначала ничего не произошло. Потом начался жар. Волна за волной, исходящая из самого желудка, разливаясь по костям. Кости… они заныли. Но не так, как зуб. Это была глубокая, скребущая боль перестройки, роста. Хруст. Тихий, но отчётливый хруст в челюстях заставил её подбежать к зеркалу.

Её лицо искажалось. Не уродливо, а… менялось. Скулы стали выступать резче, подбородок — тяжёлым. Но самое страшное происходило во рту. Дёсны заныли, зачесались невыносимо. Она открыла рот. На месте старого сломанного зуба, из опухшей, кровоточащей десны, сочащейся чем-то тёмным, медленно, неумолимо, будто ускоренный в тысячи раз рост дерева, вылезал новый клык. Острый, длинный, идеально белый. Рядом ещё один. И ещё. Весь её зубной ряд менялся, превращаясь в частокол хищных, совершенных зубов. Боль ушла. Её сменила невероятная, пугающая мощь, сконцентрированная в челюстях. Она чувствовала каждый новый резец, каждый премоляр. Они были оружием.

И ещё она чувствовала дикий, всепоглощающий голод. Не к пище. К действию. К обладанию. К добыче. И в такт этому голоду, сквозь шум в ушах, пробивался назойливый, вибрирующий звук. Грохот. Сверление. Перфоратор. Инструмент, который ей нужен. Который ОНА обещала добыть.

Разум отступил, уступив место простым, ясным инстинктам. Она не побежала наверх. Она, двигаясь на согнутых, пружинистых ногах, вышла на лестничную площадку, подняла голову и… завыла. Тихо, но так, что звук, похожий на скрежет титановых спиц по стеклу, прорезал даже рёв перфоратора.

Сверление прекратилось.

Она полезла наверх. Не по ступенькам. По стене, цепляясь за выступы пальцами, которые тоже изменились, стали сильнее, с толстыми, твердыми ногтями. Она остановилась прямо перед дверью соседа. И поцарапала. Медленно, с наслаждением, проводя когтями по металлической поверхности, издавая звук, от которого кровь стынет в жилах.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось бледное, обсыпанное строительной пылью лицо дяди Валеры.

— Света? Это что…

Она впилась в дверь когтями и рванула на себя. Замок и цепочка разлетелись с треском гофрированного картона. Она стояла в проёме, в своём клетчатом халате, с развевающимися влажными волосами и пастью, полной белых, острых как бритва клыков. Её глаза отражали свет лампы, как у зверя.

Дядя Валера, строитель с тридцатилетним стажем, мужчина крепкий и не пугливый, отшатнулся, споткнулся о ящик с плиткой и рухнул на пол. Он не закричал. Он издал лишь тонкий, пищащий звук, зажмурившись.

Оборотень в халате шагнула в квартиру. Её взгляд упал на перфоратор «Bosch», мирно стоявший у стены, всё ещё тёплый. Она наклонилась (движение было грациозным и одновременно чудовищным), обхватила его рукой, и… просто ушла. Спустилась по лестнице, занесла инструмент к себе, оставив у двери.

Захлопнув свою дверь, она прислушалась. Сверху доносились всхлипы, бормотание и звук задвигаемого шкафа. Дядя Валера явно собирал чемодан в рекордные сроки.

Светлана подошла к зеркалу в прихожей. Новые зубы сверкали. Боль исчезла. Страх перед Клыковым растворился в звериной уверенности. Она прикоснулась к губам. Эликсир работал. А перфоратор для Алёны был добыт. Всё было хорошо.

Только почему-то очень хотелось сырого мяса. И голос в голове, похожий на её собственный, но оскаленный, прошептал: «Завтра у доктора… он ведь тоже коллекционер. Интересно, чьи зубы в его коллекции самые ценные?»

Она улыбнулась своему отражению. Улыбка была широкой, искренней и совершенно нечеловеческой.

Глава 7

Монолог успокоившегося перфораторолюба

Меня зовут Валера. У меня есть хобби, оно же философия, оно же смысл бытия: не давать спать соседям. Конкретно — свёрлами, коронками и ударным режимом. Не из злобы, нет. Просто есть в этом катарсис. Идущая по бетону вибрация, запах гарьки от перегретого двигателя, дикий вопль дрели в семь утра в субботу... Это музыка. Симфония прогресса. А если сквозь стонущие перекрытия доносится чей-то сдавленный плач — это, считай, бис.

Пил я, конечно. После трудовых сверлильных подвигов — святое дело. И в тот вечер, когда в дверь поцарапали, я был... в оптимальной кондиции. То есть мир был слегка размыт и очень добродушен.

Вижу — стоит Светка, соседка снизу. В халатике, волосы мокрые. А рот... Ну, рот у неё такой, неестественно большой. И зубы — белые-белые, как в рекламе, только острые очень. И смотрит на меня так, будто я не Валера с перфом, а банка тушёнки с нарушенной герметичностью.

«Прикинь, — думаю, — допился. До русалок с клыками».

Она дверь вырвала. Я упал. Лежу, смотрю в потолок, жду, когда пройдёт. А она подходит к моему «Бошу», новенькому, красавцу, с регулировкой оборотов. Взяла его одной рукой, как перышко. И ушла. Топает по лестнице.

Я минут десять не двигался. Потом встал, выпил стакан воды. Понял, что надо завязывать. Раз уже такие глюки — крыша не выдержит. Да и перфоратора жалко. Хороший же был инструмент. Не просто сверлил, а пел.

А наутро, трезвый как стёклышко, я осознал страшную правду: никаких глюков не было. Дверь действительно была сорвана с петель, как консервная банка. А перфоратора не было. Совсем.

Стал анализировать. Значит, так: моя «Бош», видимо, был... пропит. Да-да. Не пропит, а именно что пропит. Ну, насквозь пропитан вибрациями, злобой соседей и моей любовью. Достиг просветления, короче. И ушёл в нирвану. Или к новой хозяйке, у которой зубы лучше подходят для перфорации реальности. Логично?

В общем, пить я бросил. Ненадолго, часов на двенадцать. А смысл жизни пересмотрел. Сверлить по-прежнему буду — куда ж без этого. Но, пожалуй, куплю перфоратор тише. Или перейду на ночные смены. Или... может, начну выбивать ковры в пять утра? Надо подумать. А то мало ли какие ещё просветлённые инструменты у меня заведутся. Или соседи с нестандартным подходом к диалогу.

Главное — хобби не бросать. А то заскучаю. И соседи тоже.

Глава 8

Протокол кормления оборотня

Соня вернулась домой с бутылкой молока, которое теперь казалось смехотворно неадекватным жестом. Она увидела это, едва переступив порог. Мама сидела на кухонном стуле, но сидела как-то не так — спина была неестественно прямой, пальцы с удлинёнными, грязноватыми ногтями барабанили по столу. А когда она обернулась, Соня увидела пасть. Ту самую, полную новых, слишком белых, слишком острых зубов. В глазах светился зелёный отсвет, знакомый по ночным кошмарам про волков, и в них не было ни капли узнаваемой маминой паники. Был холодный, сосредоточенный голод.

— Ма… мам? — Соня замерла, роняя пакет с молоком. Оно разлилось по полу, но никого это не заинтересовало.

Светлана лишь низко, на грани слышимости, заурчала. Звук шёл из глубины изменившейся грудной клетки.

Разум Сони, воспитанный на инструкциях и прагматизме, на секунду отключился. Потом включился в аварийном режиме. Она увидела у входной двери перфоратор. Алёна. Всё это было связано. Она, не отрывая взгляда от матери-монстра, на цыпочках отступила к двери, схватила тяжёлый инструмент и выскочила на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за ней. Она не думала о безопасности мамы. Она думала о том, как это исправить.

Алёна открыла ей сразу, как будто ждала. Её зелёные глаза без удивления скользнули по перфоратору, а потом по лицу Сони.

— Быстро, — только и сказала она.

— Что вы с ней сделали?! — выдохнула Соня, втаскивая инструмент в комнату. — Как её вернуть?!

— Вернуть? — Алёна присела на корточки, с любопытством разглядывая перфоратор. — Её не «вернуть». Её путь изменился. Эликсир пробудил то, что в неё заложено. Защитницу. Мстительницу за тех, кого запугивают в креслах, кому ломают кости под сладкие речи.

— Какая защитница?! Она оборотень! Она чуть не съела соседа!

— Не съела, — поправила Алёна, поднимая на Соню безмятежный взгляд. — Напугала. Это хорошо. Это её путь теперь. Пугать тех, кто несёт другим боль. Стоматологов-мучителей, начальников-тиранов, хамов в транспорте… В общем, всех, чья душа прокисла. Если она кого-то загрызёт — останется такой навсегда. Зверем без памяти. А если будет только пугать, отпугивать тьму от людей — с рассветом её человеческий облик будет крепчать. Но чтобы пугать, нужно много сил. Нужно есть.

— Есть… что? — с глупой надеждой спросила Соня, хотя уже догадывалась.

— Мясо, — просто сказала Алёна. — Сырое — вкуснее, сила больше. Но если душа противится, можно и приготовленное. Главное — без специй. Специи — для людей. Они притупляют зов. И соль тоже не надо. Соль сохраняет, а ей нужно обновляться.

Инструкция по уходу за оборотнем. Соня стояла, чувствуя, как реальность окончательно отплывает куда-то в сторону.

— И… и всё? Просто кормить её сырым мясом и натаскивать на плохих людей?

— Пока что — да, — кивнула Алёна, уже откручивая какую-то деталь с перфоратора с видом знатока. — Начните с еды. Она сейчас очень голодна. А голодный зверь плохо различает, кто мучитель, а кто просто прохожий.

Соня выбежала от неё, не оглядываясь. Она мчалась в круглосуточный супермаркет, где за стеклом витрины лежали аккуратные упаковки с говяжьей вырезкой и куриными бёдрами. Она набрала всего, сгрузив в тележку. Кассирша, тускло глядя на килограмм фарша и две огромные говяжьи кости, буркнула:

— Собаку кормите?

— Маму, — не думая, ответила Соня и увидела, как у женщины округляются глаза.

Дома было тихо. Слишком тихо. Соня, затаив дыхание, вошла на кухню. Мама-оборотень сидела на том же месте. Она посапывала, и из её приоткрытой пасти свисал длинный розовый язык. На полу рядом с ней валялась пустая упаковка от замороженных пельменей. Их, судя по разодранному целлофану и пятнам на линолеуме, съели сырыми.

— Мам, — тихо позвала Соня. — Я принесла… еды.

Зелёные глаза открылись мгновенно. Светлана повернула голову с такой плавной, животной грацией, что у Сони похолодела спина. Она достала из пакета кусок говяжьей лопатки. Запах крови и плоти, видимо, ударил в ноздри. Оборотень встал, опершись ладонями с когтями о стол. Слюна капнула на форму для запекания.

Соня, руки тряслись, положила мясо на большую тарелку и отодвинула её на середину стола.

— Ешь.

Больше приглашать не пришлось. Мать накинулась на мясо не с жадностью, а с чудовищной, эффективной целесообразностью. Клыки, те самые, что должны были стать коллекционным экспонатом Клыкова, легко разрезали волокна. Хруст, чавканье, низкое урчание удовольствия. Соня наблюдала, прислонившись к холодильнику, и её тошнило. Но где-то в глубине, под слоем шока и отвращения, шевелилось другое чувство. Облегчение. Боль, которая мучила маму все эти дни, ушла. Страх перед завтрашним визитом — испарился. Проблема была решена самым безумным, непоправимым, но эффективным способом.

Когда тарелка опустела, а зелёный огонь в глазах немного угас, сменившись сытой апатией, Светлана медленно подняла голову. Она посмотрела на свою дочь. И вдруг, очень по-человечески, смущённо облизнулась, пытаясь убрать с подбородка капли крови.

— Сонь… — голос был хриплым, но это был её голос. — А… на сладкое есть что-нибудь?

Соня фыркнула. И это был нервный, истеричный, но всё же смех. Пока что это был единственный понятный ей язык в новом мире, где её мать стала оружием возмездия, а перфоратор — платой за магию.

— Нет, мам, — сказала она, наливая в миску воды и ставя её на пол рядом со стулом. — На сладкое — только сон. И, кажется, завтра нам предстоит найти кого-нибудь… очень плохого. Чтобы ты могла его как следует напугать.

Светлана Юрьевна, ныне — начинающий монстр, кивнула с серьёзным видом, и её новый, острый клык блеснул в свете кухонной лампы. Она уже знала, с кого начать. Коллекция доктора Клыкова могла пополниться неожиданным экспонатом — его собственным, неподдельным страхом.

Глава 9

Просветление в мясном отделе

Наутро голова гудела, как пустая бетономешалка. Решил прогуляться до магазина — проветриться и купить чего-нибудь, чтобы заткнуть эту мешанину в черепушке. А на полпути, у ларька с шаурмой, натыкаюсь на Соньку, соседскую дочку. Идёт бледная, с синяками под глазами, будто всю ночь не спала, а, например, учила наизусть инструкцию к мясорубке.

— Здрасьте, — бурчу я, стараясь смотреть мимо. Стыдоба-то — видел, как её мама в монстра превращается, а сам, как партизан на допросе, молчал.

— Доброе утро, Валера Николаич, — кивает она, и мы неловко топаем рядом к супермаркету.

Молчание. Тягостное. Только пластиковые пакеты у неё шуршат, да у меня в кармане мелочь позванивает. Не выдержал.

— Сонь… а перф… то есть, инструмент тот… ваш, значит? — начинаю я витиевато, глядя на витрину с пивом.

Она хмурится.

— Какой инструмент?

— Ну, который… с вибрацией. С ударным режимом. «Бош», одним словом.

— А, — говорит она, и её лицо становится каменным. — Не знаю, о чём вы. У нас с мамой сегодня важный день. К стоматологу идём.

И тут меня, как тем самым «Бошем» по лбу, прошибает.

Стоматолог.

Щипцы. Бормашины. Коронки. Вибрация. Ударный режим на живую ткань!

Я останавливаюсь посреди тротуара, и мир для меня переворачивается. Всю жизнь я думал, что сверление — это про бетон, гипсокартон, кирпич. Примитивно! Узко! Я был слепцом!

— Так… так это ж… — бормочу я, и глаза у меня, наверное, становятся круглыми, как диски для болгарки. — Это ж тоже СВЕРЛЕНИЕ! Только не стен, а… ЗУБОВ! Самых что ни на есть натуральных! Живых!

Соня смотрит на меня, как на внезапно заговоривший гидрант.

— Ну… технически, да, — осторожно соглашается она.

— Да какое «технически»! — восклицаю я, и восторг наполняет меня пузырьками, как газировка. — Это же вершина! Апогей! Тончайшая ювелирная работа! Там, понимаешь, не просто долбить — там каналы, корни, нервы… Целые подземные коммуникации! Это вам не шуруповёртом саморезы закручивать!

В моей голове выстраивается новая, грандиозная картина мира. Я смотрел на стоматологов свысока, как на каких-то зубных лаборантов. А они — они титаны! Пионеры внутреннего сверления! Художники боли и пломбировочного материала!

— Валера Николаич, вы… в порядке? — Соня трогает меня за локоть.

— В порядке? — переспрашиваю я, и широкая, дурацкая улыбка раскалывает моё лицо. — Да я в полном, понимаешь, порядке! Я осознал! Смысл! Они не мучают людей — они проводят сложнейшие подземные работы в микроскопических масштабах! Без чертежей! По наитию!

Я так разошёлся, что забыл и про вчерашний ужас, и про пропавший перфоратор. Какая разница, где «Бош»! Есть идея поважнее.

— Спасибо, Сонь! — хлопаю я её по плечу так, что она вздрагивает. — Открыл ты мне глаза! Просветил! Иди к своему… э… дантисту. Скажи, что там, внизу, Валера, мастер перфорации вертикальных поверхностей, шлёт ему лучи добра и уважения! Пусть сверлит! Пусть долбит! Во славу прогресса!

Соня медленно кивает, отступая на шаг, и быстро уходит в сторону магазина, оглядываясь на меня с лёгкой тревогой.

А я стою, смотрю ей вслед, и в голове зреет план. Нет, не бросать сверлить стены. Ни в коем случае. Но надо поднять планку. Может, купить маленькую бормашину для моделизма? Потренироваться на яблоках и грецких орехах? Почувствовать себя творцом микромира.

И, конечно, срочно купить бутылочку. Не чтобы забыться. А чтобы обдумать эту гениальную аналогию в спокойной, философской обстановке. Ведь настоящее просветление требует достойного сопровождения.

Глава 10

Симпозиум у подъезда №5

Лавочка у пятого подъезда была не просто местом для сидения. Это был верховный совет, штаб кризисного реагирования и главная новостная редакция микрорайона. Здесь, под кривой рябиной, восседала сама Надежда Петровна, бывший инженер-сметчик, а ныне — верховный архивариус всех событий. Рядом, методично вылущивая семечки, сидела Лидия Семёновна, известная как «Радар» — она слышала, как два дня назад у Марьи Игнатьевны кот скислоё молоко лакал. На перилах, выпуская кольца дыма из самокрутки, восседала Анфиса Захаровна, чей взгляд мог сбить муху на лету. Завершали круг улыбающаяся Валентина Ильинична, всегда готовая рассказать, «а вот в будущем…», и молчаливая Галина, чья роль сводилась к глубокомысленным вздохам и киванию.

Тема дня была горячей. Надежда Петровна отложила вязание.

— Так, коллеги. У Валеры-сверлилы инструмент пропал. Факт. Весь вечер и всю ночь — гробовая тишина.

Лидия Семётовна выплюнула шелуху с точностью снайпера.

— Пропил. Однозначно. Допился человек до чёртиков, и «Бош» ему за стакан самогона дороже стал. Видала я таких.

— Цыгане! — рявкнула Анфиса Захаровна, пуская струю дыма в сторону двух девушек в укороченных джинсах, проходивших мимо. — Вон, гляньте, уже разведчицы пошли, обстановку изучают. Навели порчу, гипноз, и уволокли в табор. Будет теперь цыганёнок на стройке перфоратором орудовать.

Девушки, услышав это, ускорили шаг.

— А вот в будущем, — задумчиво начала Валентина Ильинична, — я слышала, будут клептоманы-роботы. Маленькие, по проводам путешествуют. Может, такой заполз, отсоединился и с инструментом сбежал? В интернет его продавать.

Галина вздохнула на всю округу.

— Снежный человек.

Все хором повернулись к ней.

— Что?

— Снежный человек, — повторила Галина с непоколебимой уверенностью. — В «Тайнах» читала. Он технику любит. Особенно шумную. Утащил в берлогу. Теперь будет бурундуков пугать или медведице серенады сверлить.

Надежда Петровна скептически хмыкнула.

— В ломбарде видела. На Водопьянова. Стоит. Только вот цвет не тот: был синий, а стал розовенький, в цветочек. Перекрасили, негодяи, чтобы не опознали.

— И куда он им, розовый? — фыркнула Анфиса, наблюдая, как у гаража двое подозрительных типов что-то делят. — Дыры в совести сверлить? Им бы мозги себе сначала просверлить, бесполезные.

— Ой, да бросьте вы, — цокнула языком Лидия Семёновна. — Какие цыгане! Он его, дурак, на «Авито» выставил! Чтобы новую бутылку купить! А теперь сидит, воет, как волчонок.

В этот момент мимо лавочки, пошатываясь, прошёл молодой человек в мешковатой толстовке.

— Наркоман, — без тени сомнения диагностировала Анфиса Захаровна. — Это они всё. Собрали на дозу, купили у Валеры. Теперь этот «Бош» у них в притоне где-нибудь валяется, вместо кальяна.

— Ну что вы всё о грустном, — улыбнулась Валентина Ильинична. — А вдруг он сам ушёл? Осознал, что жизнь — это не только долбить бетон? Уехал в деревню, на природу. Соловьём заводит.

Галина снова тяжело вздохнула, глядя в пустоту.

— С перфоратором рай наступил.

Все замолчали, осмысливая эту мысль.

— Какой рай? — нахмурилась Надежда Петровна.

— Тишина, — пояснила Галина. — Сперва думаешь — благо. А потом понимаешь: скучно. Никакой интриги. Не гадаешь, во сколько он сегодня начнёт. Не слушаешь, на какой глубине застрял. Теперь только эти… — она брезгливо махнула рукой в сторону гаража и удаляющихся девушек, — свои дела делают. А это ж неинтересно. Никакой культурной программы.

— Совершенно верно, — поддержала Лидия Семёновна. — Я хоть бетонные перекрытия на слух изучала. А теперь — тишь да гладь. Тоска зелёная.

Анфиса Захаровна докурила самокрутку и бросила окурок под куст.

— Ну, ничего. Без перфоратора рай, говорите? Посмотрим. Как Валерка новую бутылку купит — он нам рай такой устроит, что мы за старый перфоратор молиться начнём. Или из ломбарда тот, розовый, выкупит. Будем слушать, как в цветочек сверлит. Хоть какое-то разнообразие.

Пять пар глаз уставились в пространство, полное непривычной, гнетущей тишины. Рай, как выяснилось, — дело на любителя. А они уже начинали потихоньку скучать по аду.

Глава 11

Сверлильных дел подмастерье

Мысль не давала покоя. Если стоматологи — это титаны сверления, то мне, Валере, сам бог велел если не в титаны, то хотя бы в подмастерья. Нужен был совет знающего человека. И я вспомнил: Морозов! Алексей Петрович! Мы как-то раз на рыбалке вместе самогонку на тройном одеколоне настаивали, он тогда ещё жаловался, что у него пациентка с мостом, как у Змея Горыныча.

Набрал номер.

— Леха, это Валера. Вопрос профессиональный. Что нужно, чтобы стать… сверлильных дел мастером? Ну, в вашей стоматологической сфере.

В трубке послышался долгий вздох.

— Валер, ты чего? С похмелья? Или перфоратор новый купил и сразу на амбразуру?

— Нет, я серьёзно! Просветление настигло. Хочу тонкие материи, понимаешь? Каналы, корни… микро-перфорацию!

Морозов хмыкнул.

— Идиот. Ладно, слушай сюда. Тут как раз ситуация. Наш главный эстет, Клыков, сегодня не пришёл. Вообще. Прислал смс, что «отсрочивает проведение запланированных ритуалов в связи с непредвиденным фактором биологической агрессии». Чёрт его знает, что это значит. Может, кошка поцарапала. Но факт: его кабинет пуст, запись на сегодня висит. Народ уже нервничает.

В голове у меня щёлкнуло. Шанс!

— И что, санкции будут? Клиентов по домам разошлёте?

— В том-то и дело, что нет, — голос Морозова стал заговорщически-тихим. — Ты, по фигуре… ну, примерно как он. Сухой, высокий. В халате, в маске, в шапочке — кто разберёт? Главное — молчи. Совсем. Кивай, мычи. Всё сделаю я: анестезию поставлю, посветлю, инструменты подам. А ты… ты просто сверли. Аккуратно. Без фанатизма. У тебя же рука натренирована?

Рука! О, моя рука чувствовала вибрацию шуруповёрта во сне. Это была судьба.

— Рука — сталь, Леха. Берусь.

Час спустя я стоял в кабинете Клыкова, облачённый в белоснежный халат. Маска скрывала мою бравую бородку, шапочка — залысины. В зеркале смотрел на меня строгий, загадочный доктор. Почти как Клыков, только в глазах читался не мистический ужас, а дикое любопытство и желание не облажаться.

Пациент первый: девочка Катя, 8 лет. Кариес.

Она вошла, вцепившись в мамину руку, глаза — пятаки. Морозов, игравший роль доброго анестезиолога, защебетал: «Сейчас комарик укусит, и всё!» Я молча кивнул, взял в руки маленький, жужжащий, как машинка, наконечник. Страх в глазах Кати я понял как никто другой. Я же сам его сеял годами! И вот моя месть. Я сверлил так, как мечтал, чтобы сверлили мои стены: чётко, ровно, с уважением к материалу. Без лишнего давления. Звук был ровным, невинным жужжанием. Через пять минут Морозов сказал: «Всё, солнышко, можно полоскать». Катя осторожно прикусила ватку, смотря на меня.

— Это всё? — спросила она.

Я молча кивнул и подмигнул ей одним глазом. Она рассмеялась.

Девочку пересадили в другое кресло и ей занялся Морозов, а я присел на стул осознавая что нашел работу мечты.

Пациент второй: мужчина лет сорока, Виктор. Старая пломба.

— Доктор, я наслышан про вас… э… про специфику подхода, — начал он, садясь в кресло и бегая глазами по инструментам.

Я снова кивнул и махнул рукой Морозову: мол, давай, усыпляй его. Укол — и через минуту Виктор смотрел в потолок с блаженной отстранённостью. Моя работа здесь была ювелирной: убрать старое, не задев краёв. Я водил бором, как карандашом, наслаждаясь точностью. Виктор вышел из кабинета, потрогав щёку.

— Странно… Ни страха, ни боли. Как-то даже… скучно. Но хорошо! Спасибо!

Пациент третий: девушка Маша, новая коронка.

Она была настроена скептически, всё проверяла телефон. Морозов снова сделал своё дело — её щека онемела. Моя задача была сделать аккуратную «посадочную площадку». Я сверлил, представляя, что выравниваю бетонное основание под плитку. Идеальная плоскость. Ни вибрации, ни дискомфорта.

- Ну вот и все! И ни какого орального секса в ближайшие сутки.

Маша покраснела, широко раскрыла глаза и хотела что то сказать, но тампоны во рту не давали ей это сделать. Слышалось только возмущенное мычание.

- Ну хорошо, хорошо, если вы наставиваете то можно и через восемь часов!

Плечи ее затряслись, и она засмеялась, потом выплюнула тампон и сказала сквозь смех

- Один ноль доктор!

К концу дня я был мокрый от напряжения, но счастливый. Ни одного крика. Ни одной слёзы. Только кивки, благодарности и даже одна конфета от Кати. Морозов, снимая халат, хлопал меня по плечу:

— Неплохо, сапожник! Для первого раза — гениально. Молчание — твой конёк. И руки… да, руки у тебя золотые. Для стен жалко.

Я вышел из клиники, чувствуя себя не буйным разрушителем спокойствия, а тихим творцом здоровых улыбок. Клыков, со своими «ритуалами» и страхом перед «биологической агрессией», вдруг показался старомодным истериком. Настоящее сверление — оно тихое, точное и безболезненное. И, кажется, я нашёл своё истинное призвание.

Правда, на улице я сразу купил бутылку. Чтобы обсудить с самим собой этот головокружительный карьерный взлёт. И, может, подумать, не купить ли мне на пробу маленькую бормашину… для домашних экспериментов. Всё-таки практика — критерий истины.

Глава 12

Серый туман за витриной

Поев мяса Света прилегла на диван, завтра предстоит поход к доктору, но как она пойдет в виде оборотня думала она засыпая.

Сон навалился внезапно, как кирпич с крыши. Одна секунда Света лежала на диване, слушая, как Соня на кухне режет мясо (о, как она режет его — аккуратно, на тонкие полоски, словно для карпаччо), а в следующую — она уже стояла посреди ночного города.

Но город был не тем. Он был идеально чистым, будто вымытым кислотным дождём. Фонари светили слишком ярко, выжигая тени. Она хотела посмотреть на часы. Часов не было. Ни на руке, ни на башне. Она поняла — спит.

Она посмотрела под ноги — маленький, шершавый камешек лежал на асфальте. Отвернулась, чтобы проверить, держится ли реальность. Повернулась назад. Камешка не было. Вместо него лежала пуговица. Реальность была зыбкой, как вода.

Краски вокруг вспыхнули до неестественности: красный светофор резал глаза, как свежая рана, зелень единственного куста была ядовито-флуоресцентной. А запахи… Запахи ударили в ноздри, как кулаком. Запах асфальта после дождя, пыли из кондиционера кафе, дешёвого парфюма от проходившей девушки, далёкой жареной картошки, чьей-то крови на ссадине у подростка на велосипеде — всё это наложилось в одну густую, удушающую волну. Она не смогла сдержаться. Из её горла вырвалось тихое, хриплое рычание.

И город вздрогнул.

Люди, казавшиеся секунду назад безликими статистами, замерли. Затем, с механической синхронностью, повернули головы в её сторону. Их лица были пусты, но тела напряглись. Мужчина с собачкой на поводке выпустил шнурок из рук. Женщина с авоськой медленно поставила её на землю. Подросток слез с велосипеда. Никто не кричал. Но в их молчаливой позе читалась одна чёткая мысль, переданная как по радиочастоте: Чужой. Угроза. Уничтожить.

Они двинулись на неё. Не бегом — нет, это было бы слишком человечно. Они шли ровным, неумолимым строем, как один организм. Их руки сжимались в кулаки или хватались за первые попавшиеся предметы: дамскую сумочку, зонтик-трость, бутылку из-под кваса.

Света отпрянула. Инстинкт оборотня кричал: «Дерись! Рви!» Но где-то в глубине спящего сознания шевельнулся человеческий страх перед этой беззвучной, слаженной враждебностью. Она пятилась, натыкаясь на фонарный столб.

Они сомкнули круг.

Тогда она, не раздумывая, развернулась и прыгнула. Не в толпу, а в сторону. В большое, тёмное окно «Цветов и подарков» на первом этаже. Она ожидала удара, звена бьющегося стекла, криков.

Но его не было. Стекло не разбилось. Оно приняло её, как густая, студенистая вода. На миг её охватила ледяная, липкая темнота, полная запаха старой земли и увядших роз. А потом она провалилась.

Выпала в серый туман. Он был повсюду — плотный, неподвижный, беззвучный. Под ногами не было ни асфальта, ни земли, только ощущение неустойчивой, зыбкой поверхности. Туман пожирал свет, цвет, запах. Здесь не было ни ярости, ни страха. Только тягучее, без различное ничто.

Туман был не просто туманом. Он был ватой, забитой в уши, пеленой на глазах, тяжёлым одеялом для мысли. Но где-то в глубине черепа, там, где пряталась последняя искра человеческого «я», Света уцепилась за простую идею: «Это сон». Она не произносила это вслух. Она просто держала эту мысль, как спасательный круг, и ждала, не сопротивляясь, не пытаясь бежать.

И туман начал меняться. Не рассеиваться, а… сгущаться, уплотняться в формы. Из серой массы проступили вертикальные линии — стволы. Горизонтальные — ветви. Зелёные мазки — хвоя. Она стояла на опушке густого, тёмного, бесконечно молчаливого леса. Воздух пах смолой, прелой хвоей и… озоном, будто после грозы, которой здесь никогда не было.

Мысль крепла. «Мой сон. Мои правила».

Она посмотрела на свои руки — уже не лапы с когтями, а обычные человеческие руки, но с нечеловеческой силой воли. Она вытянула их перед собой, представив не здание, а процесс. Не клинику, а то, что должно её построить. Рык, который она издала, был не звериным, а приказным, как звук рога.

Земля вздыбилась перед ней. Из-под корней, с треском ломая камни, выросла Лесопилка. Не та, что на картинках, а гротескная, живая: с жерновами из пней, с конвейерными лентами из сплетённых лиан, с огромными пилами, которые были не сталью, а острыми, гигантскими иглами хвойных деревьев, вращающимися с шипящим свистом. Из её черных пролётов, обсыпанные опилками, вывалились её воины.

Орки. Но не из фэнтези, а из самых тёмных углов её же страха перед толпой. Кривые, мощные, с кожей цвета запёкшейся земли и болотной тины. Их глаза светились туповатой готовностью крушить. А следом за ними, робко жмусь, вышли Крестьяне — бледные, полупрозрачные тени, похожие на забытые воспоминания о нормальной жизни.

— Вы! — её голос гремел над опушкой, заставляя орков вытягиваться в струнку, а крестьян сжиматься в комочки. — Рубить лес! Самые прямые, самые смолистые стволы! А вы… — она повернулась к оркам, — будете их охранять. От кого бы то ни было.

Она махнула рукой в сторону леса, и в воображении вспыхнул образ: белоснежное, стерильное здание с неоновой вывеской «ДЕНТАЛ-МИР». Идеальное, пугающее. Образ стал чертежом, вбитым в сознание орков и крестьян. Те засуетились.

Зазвенели топоры, заскрежетали живые пилы. Орки, рыча, разбрелись по периметру, отбиваясь от… от самих деревьев, которые вдруг ожили и пытались хлестнуть рубщиков ветвями. А ещё — от призрачных жителей её предыдущего сна, которые пытались прорваться из чащи, молчаливые и враждебные. Орки размахивали дубинами (откуда у них дубины? Но это же сон), и тени рассыпались в прах с тихим шелестом.

Светлана наблюдала, как растёт её клиника. Стены из отполированных до зеркального блеска сосновых плах. Крыша из шифера, похожего на уложенные рядками серые пломбы. Окна — идеально ровные, чистые, пустые.

Ей было мало. Нужна была суть. Нужен был Доктор.

Она подозвала одного орка. Он был не самым крупным, но у него был самый осмысленный (насколько это возможно для орка) взгляд маленьких, красных глазок-бусинок. Она приложила ладони к его морде. Под её пальцами грубая кожа стала разглаживаться, терять зеленоватый оттенок, превращаясь в бледную, почти фарфоровую гладкость. Черты сплющивались, вытягивались, становясь неестественно правильными. На нём появился белый халат, который она тут же мысленно запачкала крошечным пятнышком чего-то тёмного у кармана — для правдоподобия. В руке материализовался стоматологический зонд.

Он стоял перед ней — уродливая пародия на Клыкова, с тупым оркским прищуром в теперь уже почти человеческих глазах. В нём не было бархатной угрозы. Была лишь грубая, животная готовность подчиняться.

Света взяла его за руку. Рука была холодной и неподвижной, как инструмент.

— Покажи мне, — прошептала она. — Покажи, чего боишься ты.

Она вгляделась в его красные глазки. И провалилась.

Не вниз, а внутрь. В сон, который снился доктору Клыкову.

Глава 13

Курорт в черепной коробке

Провал был стремительным и липким, будто её засосало в дренажную трубу яхты. Одно мгновение — она вглядывалась в красные глазки орка-доктора, следующее — её обдало солёным, тёплым ветром и ослепило беспощадным солнцем.

Она стояла на палубе белоснежной яхты, разрезающей лазурные воды бескрайнего моря. Всё вокруг дышало дорогой, нарочитой беззаботностью. Воздух пах озоном, дорогим парфюмом и сладковатой нотой выдержанного вина. На шезлонгах возлегали красотки с телами из глянцевых журналов и одинаковыми, стеклянными улыбками. В центре этого рая, в белоснежных льняных брюках и рубашке, расстёгнутой на груди, восседал доктор Клыков.

Он не был похож на себя. Его обычно гладкое лицо было расслабленным, на губах играла лёгкая, искренняя улыбка. В руке он держал бокал с рубиновым вином. Перед ним на низком столике были разложены устрицы на льду, икра и прочие деликатесы, сверкающие, как драгоценности. Он подносил ко рту устрицу, и его движение было томным, полным наслаждения.

Его сон. Его рай, — пронеслось в сознании Светы. Рай, в котором он не мучитель, а гурман. Где объектом потребления являются не страхи пациентов, а изысканные ощущения.

Но у неё была цель. Она сконцентрировалась, представляя себя не оборотнем, не испуганной женщиной, а… инструментом. Частью его же мира. Белый халат стал приталенным и чистым, волосы убрались в тугой, безупречный пучок. В руках материализовался планшет. Она стала идеальной, безликой медсестрой.

Сделала несколько шагов по палубе, её каблуки чётко отстукивали по тику. Клыков поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни угрозы, лишь лёгкая вопросительная скука.

— Доктор, — голос её звучал ровно, профессионально, без тени её истинной сущности. — Извините за беспокойство. Светлана Юрьевна заждалась. Уже подготовлена и ждёт в кресле. Ждёт именно… жужжащий агрегат. — Она сделала ударение на последних словах, наблюдая за его лицом.

На его идеально расслабленных чертах пробежала тень. Не страх, а скорее досада ценителя, которого отвлекают от изысканной трапезы. Но в глубине глаз что-то дрогнуло — знакомый, холодный интерес.

— Светлана Юрьевна? — он отставил бокал. — Но сегодня же… выходной. Весь мир — мой выходной.

— Пациент не учитывает график, доктор. Она проявляет… исключительное терпение. И готовность. — Света щёлкнула по планшету и повернула его к нему.

На экране не было фотографий из реальности. Это были образы, вырванные из её собственного, недавнего кошмара: Светлана Юрьевна, прикованная к тому самому пыточному креслу в белом ангаре, её глаза, полные абсолютного, немого ужаса, крупный план её лица, искажённого ожиданием боли, и размытый фон с силуэтом старой бормашины.

Клыков замер. Его взгляд прилип к экрану. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было не раздражение, а… восхищение. Как гурман, уловивший в знакомом блюде новую, головокружительную ноту.

— Какая… выразительная мимика, — прошептал он почти с нежностью. — Такой чистый, неразбавленный ужас ожидания. Это… редкость.

Он оторвал взгляд от планшета и посмотрел на Свету-медсестру. В его глазах снова загорелся тот самый, хищный, профессиональный огонёк. Рай кончился. Настало время работы.

— Веди, — сказал он коротко, вставая. Его расслабленная поза сменилась на собранную, энергичную. Он стряхнул с рубашки невидимую пылинку. — Нельзя заставлять такой уникальный материал томиться.

Он шагнул к ней. В этот момент Света протянула руку, не как медсестра, а как проводник. Её пальцы схватили его запястье с силой, которую уже не скрыть ничьим обликом.

И яхта, море, красотки и устрицы — всё это взорвалось, как мыльный пузырь. Их понесло вниз, не в темноту, а в калейдоскоп мелькающих образов: зелёные вспышки леса, рёв лесопилки, тупые морды орков, тени крестьян. Они летели сквозь слои её сна, и Клыков, которого она тащила за собой, не сопротивлялся. На его лице застыло выражение острого, почти научного интереса.

Он повернулся к ней, и его взгляд был холодным и оценивающим. Он был не напуган. Он был оскорблён как специалист. И в этом заключалась новая, неожиданная опасность.

Её слова «Веди» всё ещё висели в воздухе, а реальность вокруг уже завертелась воронкой, выплюнув их прямо на порог. Не на порог той, стерильной клиники с неоном, а перед фасадом её сновидческой постройки.

Она стояла, как и была — в странной, зверино-человеческой форме, с тлеющей силой внутри. Он — выпрямившись, с привычной холодной вежливостью на лице, но в глазах застыло призрачное отражение устрицы и моря. Перед ними возвышалась… клиника.

Она была достроена. Орки и крестьяне-тени исчезли, оставив после себя законченный продукт. И это было самое чудовищное.

Фасад был собран из идеально отшлифованных сосновых брёвен, уложенных с немецкой педантичностью. Но вместо неоновой вывески над дверью висела табличка из березовой коры, на которой чьей-то дрожащей рукой (или когтем) было выжжено: «СТОМ. КАБ. Д-Р КЛ.». Окна — те самые ровные проёмы — были затянуты не стеклом, а чем-то вроде прозрачной, пузырящейся смолы, сквозь которую мир снаружи казался текучим и искажённым. Из трубы, сложенной из глины и камней, валил густой, сладковатый дым, пахнущий палёной хвоей и… антисептиком.

— Проходите, доктор, — голос Светы звучал приглушённо, но в нём не было ни прежней паники, ни робости. Была усталая, почти ритуальная интонация. — Вы же хотели оценить… системный подход.

Клыков, не говоря ни слова, шагнул вперёд. Его взгляд скользил по деталям, как скальпель, ища изъяны. Дверь, вырезанная из цельного куска дуба, с ручкой в виде огромного, полированного коренного зуба, скрипнула на самодельных кожаных петлях.

Внутри пахло смолой, сушёными травами и тем самым холодным металлом, который она помнила из своего первого кошмара. Приёмная была пуста. На самодельной стойке ресепшн лежала не папка с документами, а большая раскрытая шишка. Вместо стульев для ожидания — обтёсанные пни, покрытые шкурами неведомых зверей.

Но самое жуткое было впереди. Дверь в кабинет.

Она была точной, до жути узнаваемой копией его собственной двери в «Дентал-Мире», даже с такой же табличкой «Клыков М.Р.», но сделанной из тёмного, лакированного гриба-трутовика.

Света подошла к ней и толкнула. Дверь отворилась беззвучно.

И он вошёл. Вошёл в свой кабинет.

Тот самый. Белый ангар из её кошмара. Ослепительная, режущая глаза белизна стен и потолка. Холодный свет софитов, падающий ровным, беспощадным лучом. И в центре — оно.

Кресло.

Не грубое деревянное сооружение с лианами, а то самое, металлическое, гибридное, опутанное ремнями и рычагами, с полулунным зажимом вместо подголовника. Оно ждало. Над ним была закреплена бормашина на гибком валу — старый, грохочущий монстр, но теперь сделанный не из металла и пластика, а из сплетённых, окаменевших корней и шипастой лозы. Она заканчивалась не сверлом, а длинным, острым, загнутым клыком какого-то доисторического зверя.

На инструментальном столике, покрытом не стерильной салфеткой, а гладким листом лопуха, лежали его инструменты. Узнаваемые щипцы, крюки, зеркала — но словно выточенные из кости и обсидиана. Они лежали в идеальном, знакомом ему порядке.

Воздух был стерильно-холодным и пахло озоном, как после грозы в сосновом лесу.

Клыков замер на пороге. Его бархатная невозмутимость дала первую трещину. Он медленно обвёл взглядом комнату, его глаза, привыкшие видеть во всём материал для работы, теперь считывали каждый элемент как часть чужого, но страшно точного плана.

— Это… — он начал и замолчал, впервые подбирая слова.

— Это ваш кабинет, доктор, — закончила за него Света. Её голос прозвучал прямо у него за спиной. Она стояла в дверях, блокируя выход. Её фигура теперь казалась выше, вписывающейся в масштабы этого белого ада. — Вы так много о нём говорили. Так им дорожили. Мы постарались воссоздать каждую деталь. Для вас. Чтобы вы чувствовали себя… как дома.

Он повернулся к ней. В его тёмных глазах бушевала буря: холодный гнев, профессиональное любопытство к воссозданному кошмару и, глубоко внизу, первый, крошечный ледок настоящего, личного страха. Не страха пациента. Страха создателя, увидевшего, как его творение оборачивается против него.

— Для чего? — спросил он тихо, и его голос потерял бархатную округлость, став сухим и острым.

— Для сеанса, — просто ответила Света. Она сделала шаг вперёд, и тень от её фигуры легла на него. — Вы всегда говорили, что пациент должен ценить глубину процесса. Должен прочувствовать его… эстетику. Мы согласны. И теперь у вас есть уникальная возможность оценить эту глубину. С другой стороны кресла.

Она указала на чудовищное сиденье под софитом.

— Садитесь, доктор Клыков. Ваш уникальный материал ждёт. — Она кивнула в сторону бормашины, и клык-наконечник дрогнул, издав тихий, дребезжащий звон, похожий на смех. — И будьте уверены, мы обойдёмся без анестезии. Чтобы вы почувствовали… всю гамму. Как вы и любите.

Он стоял, заложив руки за спину, глядя на инструменты из кости, на кресло из своих худших кошмаров, воплощённых с дикой, лесной точностью. И впервые за много лет доктор М.Р. Клыков, коллекционер страхов и жрец боли, не знал, что сказать. Он только понимал, что дверь за его спиной закрыта. А впереди — только белизна стен, холодный свет и обещание той самой, честной боли, в святости которой он так уверял других.

Глава 14

Пыточный кабинет для коллекционера

Доктор Клыков не сел в кресло. Он выпрямился, и его бархатный голос, хоть и лишился привычной уверенности, зазвучал с ледяной, профессиональной поправкой:

— Это неэргономично. Угол наклона спинки не соответствует… — он замолчал, увидев, как ремни на кресле шевельнулись сами собой, как живые змеи, и мягко, но неумолимо потянулись в его сторону.

Он отступил на шаг, наткнувшись на инструментальный столик. Костяной щипец упал на пол с сухим, деревянным стуком. Вместо того чтобы разбиться, он отскочил и закатился под кресло, словно испуганный жук.

— Анестезия, — произнёс Клыков, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Без анестезии процесс теряет клиническую чистоту. Это варварство.

С потолка, прямо над креслом, с тихим шипением стала сочиться густая, янтарная жидкость. Она капала на подголовник, и от неё пахло мёдом и полынью.

— Ваша собственная разработка, доктор, — раздался голос Светы, но он шёл не из одного места, а со всех сторон сразу, будто стены говорили. — «Услада», кажется? С добавлением лесной смолы для… лучшей адгезии страха.

Клыков рванулся к двери. Рука, схватившаяся за ручку-зуб, встретила не холодный металл, а тёплую, упругую плоть. Ручка пульсировала. Он отпрянул, вытирая ладонь о халат.

— Не спешите, — посоветовали стены. — Вас ждёт первая пациентка.

Из-за ширмы, сделанной из сплетённых корней, вышла она. Но это была не Света. Это была точная копия той самой тёти Томы из его детства, в том же синем халате, с той же седой прядью из родинки. Только глаза у неё были пустые, как у озёрной рыбы, а во рту вместо зубов сверкали мелкие, острые наконечники от свёрл. Она улыбнулась.

— Мишенька, — проскрипела она голосом старой бормашины. — Пора полечить твои страхи. Они у тебя… кариозные.

Клыков задышал чаще. Это уже было слишком. Это било в самое больное. В его детство.

— Это примитивно, — выдохнул он, но голос дрогнул. — Психологическая проекция. Дешёвый трюк.

— Как и ваши истории про «ритуалы», — парировали стены. — Но работают же.

Тётя Тома шагнула к нему, её руки с длинными, костяными пальцами потянулись, чтобы зафиксировать его. В этот момент с потолка спустился, раскачиваясь на лианах, огромный перфоратор «Бош». Тот самый. Только патрон у него был не для свёрл, а для… зубов. В нём, как в обойме, торчали белые, идеальные резцы и клыки.

— Наш главный инструмент, — с гордостью объявили стены. — Мощность — 850 ватт. Частота ударов — 5000 в минуту. Идеально для быстрого и чуткого… препарирования. Хотите протестировать? Без анестезии, разумеется. Для чистоты ощущений.

Перфоратор завис у самого лица Клыкова, и его мотор заурчал низко, обещающе. Доктор замер. Он, знавший наизусть каждую косточку в челюсти, каждый нерв, теперь с ужасом представлял, как эта железная хрень вгрызается в его собственный, безупречный зубной ряд. Ювелирная работа бормашины была его религией. Грубый ударный перфоратор — кощунством, похабством, осквернением всего святого.

— Я… я требую соблюдения протокола! — выкрикнул он, и это прозвучало уже отчаянно. — Карта пациента! История болезни!

На столике вздулся пузырь на листе лопуха, лопнул, и из него выползла длинная полоска берёзовой коры. На ней криво горели, будто червячки, слова: «Пациент: Клыков М.Р. Диагноз: Глубокая душевная полость, заполненная страхом перед собственной методикой. Рекомендации: Срочное вскрытие и депульпация сознания».

Тётя Тома щёлкнула костяными пальцами. Ремни с кресла взметнулись, обвили руки и ноги доктора и потащили его к сиденью. Он сопротивлялся, но сила была нечеловеческой. Его усадили, закинули спинку. Полулунный зажим с холодным щелчком обхватил его лоб. Он был в ловушке. В своём же инструменте.

И тут зажглась лампа. Но свет был не белым, а зелёным, ядовитым, как сок из гнилого пня. В этом свете его идеальный халат казался саваном, а собственное отражение в полированном щите бормашины (теперь это было просто круглое озеро ртути) исказилось до гротеска: он видел своё лицо, но со ртом, полным чёрных, дымящихся дырок.

— Начинаем, — прошептала тётя Тома, и её голос слился с нарастающим гулом перфоратора и шипением капающей с потолка «Услады». Она взяла в руки не щипцы, а большой, обсидиановый крюк для выскабливания. — Сначала очистим от налёта самообмана. Потом пройдёмся по каналам детских травм. Без анестезии, Мишенька. Как ты и любишь. Чтобы почувствовать… всю гамму.

Клыков зажмурился, вцепившись в подлокотники. Он ждал боли. Но боль не приходила. Вместо неё он услышал хор. Тихое, многоголосое скуление. Он открыл глаза. По стенам его белого кабинета, как по выставочным полкам, стояли ряды стеклянных банок. В них плавали в мутной жидкости корни, зубы, золотые коронки. И все они тихо, жалобно стонали. Это стонала его коллекция. И из этого стона складывались слова: «Свободы… Верни нам свободу…»

А потом прямо перед его лицом, из зелёного света лампы, материализовалось лицо Светланы Юрьевны. Но не искажённое страхом, а спокойное, с теми самыми, хищными и острыми новыми зубами. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни злобы, ни торжества. Была холодная, научная констатация факта.

— Коллекционер, — тихо сказала она, — становись экспонатом.

И в этот момент тётя Тома костяным крюком легко, почти нежно, провела по его щеке. Не причиняя боли. Производя лишь сухой, скрежещущий звук, от которого содрогнулся мозг.

Доктор М.Р. Клыков, жрец боли, наконец закричал. Не от физического страдания, а от абсолютного, всепоглощающего ужаса перед абсурдным, лесным кошмаром, который обратил против него всю безупречную логику его собственного ада. Он кричал, а стены, банки с зубами и раскачивающийся перфоратор вторили ему тихим, довольным эхом.

Утро после

Светлана Юрьевна проснулась от того, что в квартиру било солнце. Яркое, наглое, будто вымывшее стекла за ночь. Она лежала на диване, укрытая пледом. Первая мысль — животный, острый голод. Вторая — паника. Она вскинула руку ко рту.

Пальцы наткнулись на губы. Обычные губы. Зубы… Она осторожно провела языком по рядам. Никаких хищных клыков. Тот самый новенький, идеальный зуб — на месте. Но остальные тоже были целы, здоровы и поразительно… гладки. Как после профессиональной чистки у хорошего, а не кошмарного, стоматолога.

Она вскочила, подбежала к зеркалу в прихожей. Отражение было её собственным. Немного помятое, с синяками под глазами от недосыпа, но — человеческое. Только во взгляде появилась странная, новая глубина. И энергия. Тело было легким, сильным, будто она пробежала десять километров, а не провела ночь, управляя орками и строя клинику из кошмаров.

Из кухни донёсся запах жареного бекона. Соня, бледная, но решительная, ставила на стол тарелку.

— Мам? Как ты?

— Я… я человек, — глупо произнесла Светлана.

— Вижу. И, кажется, твой зуб больше не болит. Или болит?

— Нет. Вообще. Соня… что это было?

— Наш новый быт, мам. Завтрак подан. Бекон хорошо прожарен. Без специй.

Светлана села за стол и съела всё. С невероятным, волчьим аппетитом. Но наслаждалась каждой хрустящей корочкой. Она была собой. И это было невероятно, потрясающе… скучно? Нет. Просто нормально. И нормальность оказалась самым сладким деликатесом.

Доктор М.Р. Клыков проснулся в липком, холодном поту. Его шелковистые простыни были скомканы, как бинты после тяжёлой операции. Он лежал, уставившись в потолок, и его обычно безупречно ясный ум был полон обрывков: скрежет костяных щипцов, зелёный свет, стоны в банках и лицо тёти Томы с зубами-свёрлами.

Он попытался встать. Руки дрожали. Он никогда в жизни не дрожал. Дрожь была для пациентов.

Он подошёл к зеркалу в ванной, избегая смотреть на свой отражённый рот. Его лицо было серым, осунувшимся. На щеке, там, где костяной крюк провёл черту, не было ни царапины. Но кожа помнила прикосновение. Он помнил звук.

«Это примитивно. Психологическая проекция», — попытался он повторить свою вчерашнюю мысль, но слова повисли в воздухе пустыми, ничего не значащими терминами. Лесная клиника с перфоратором была примитивна. Но она работала. Она выскребла его собственный страх, как кариозную полость, и оставила после себя холодную, пустую лунку.

Он посмотрел на часы. Было время ехать в клинику. У него была запись. Та самая, важная. Светлана Юрьевна.

При одной мысли о ней, о её имени, по его спине пробежал холодок. Не предвкушение. Не профессиональный интерес. Страх. Чистый, детский, необработанный страх. Он представил её входящей в кабинет. Представил, как берёт в руки бор. И его пальцы снова задрожали.

«Биологическая агрессия», — вспомнил он свою же отмазку для Морозова. Теперь он понимал, что это было. Это было предчувствие.

Он не пошел на работу. Впервые за пятнадцать лет безупречной карьеры. Он набрал номер администратора.

— Алло? Доктор Клыков? Мы вас ждём, у вас…

— Отмените, — перебил он, и его бархатный голос был хриплым, как после долгого молчания. — Все приёмы. На сегодня. На завтра. Неопределённо долго. Недомогание.

— Доктор, но…

— Всё отменить! — его голос сорвался на крик. Он тут же взял себя в руки. — Прошу прощения. Временно приостановить приём. По личным обстоятельствам.

Он положил трубку. Личные обстоятельства. Лунка страха в душе. Кариес самоуверенности. Требующий срочного, и весьма болезненного, лечения.

Он подошёл к своему домашнему бару, где хранились элитные коньяки. Взял не бокал, а прямо бутылку. Не для наслаждения. Для анестезии. Первый глоток обжёг горло, и он почувствовал, как дрожь немного отступает.

Доктор Клыков сел в кресло, глядя в окно на обычный городской двор. Его рай на яхте растаял. Остался только этот — с зелёным оттенком в памяти и стойким ощущением, что где-то в параллельной реальности, в лесу из его же кошмаров, стоит идеальная копия его кабинета. И в ней, в его же кресле, возможно, до сих пор сидит он сам. И ждёт, когда тётя Тома включит перфоратор.

Он сделал ещё один глоток. Работа предстояла огромная. Нужно было заново выстроить свою вселенную. И, возможно, начать с самого сложного пациента — с себя. И впервые он подумал, что, может быть, для этого всё-таки понадобится анестезия. Настоящая. А не та, что он сам называл «Усладой».