Творческий подход

Глава 1

Меньше всего на свете Кузьмич любил начальство, поскольку считал, что от него дурно пахнет. Начальство Кузьмича, честно говоря, тоже не особенно жаловало, и по той же самой причине.

Служил он на линкоре «Память Храбрости Его Величества Падишаха-Императора Аладдина Второго Великого» в звании сержанта технической службы, а в корабельных реестрах числился как «смотрящий за состоянием канализационных устройств, для нужд личного состава предусмотренных».

Короче говоря, был он сантехником или «вантузником» на флотском жаргоне.

Любил выпить, отличался нравом дружелюбным, но суровым и скрытным, большую часть времени пропадал в закоулках линкора, коих на корабле подобного класса столько, что в них можно поселить целое племя дикарей с отсталой планеты. Но канализацию содержал в отличном состоянии, и это устраивало всех, начиная от стоявшего над Кузьмичом мичмана и заканчивая самим капитаном.

Будь ты хоть адмирал, а в гальюн ходить надо, причем каждый день.

Так что начальство и Кузьмич много лет существовали в некоем гомеостазе, хотя мало кто на «Памяти» знал это слово.

Гомеостаз оказался нарушен за месяц до Нового года.

Кузьмич только закончил длинную, утомительную и вонючую «экскурсию» по централи номер семь, когда в одном из коридоров его остановил безусый летеха, чье лицо было сантехнику знакомо лишь смутно.

- А ну стой! – рявкнул он. – Тебя-то я и ищу!

«Меня? – удивился разум Кузьмича, в то время как тело его изобразило стояние по стойке «смирно». – А ты кто такой?»

- Короче, - сказал летеха, недовольно морща нос. – К Новому году у нас концерт. Поскольку совпадает все это дело с юбилеем восшествия на престол нынешнего Падишаха-Императора, да благословит его Христос и приветствует, то участвуют все... Усек?

Кузьмич помотал головой.

Юбилеи, концерты, падишахи – все это существовало, но где-то далеко, в другом мире.

- Каждый вид службы обязан выдать номер, а ты сам по себе вид службы. Усек? – продолжил летеха, и тут Кузьмич вспомнил, кто перед ним – точно, это ж ответственный за всякую культмассовую, мать ее, работу!

Пару месяцев назад переведенный к ним на линкор с какого-то сраного крейсера!

И чего он сегодня с утра не отравился гороховым супом?

Всем бы легче было.

Но летеха смотрел вопросительно, и пришлось выдавить:

- Так точно.

- На сцене у нас появится всякий, помимо больных, - продолжал разливаться соловьем офицер. – Это будет феййерическое представление, достойное нового века, в которое мы вступаем под благостным правлением нашего дорогого и справедливого Падишаха-Императора...

Дальше Кузьмич слушать не стал.

Сантехнику, учитывая специфику работы, полагалась каютка в недрах линкора. Свою берлогу он любил, стены украшал постерами ислам-рэперов, а в сейфе хранил первый, давно потерявший товарный вид вантуз.

Но в этот раз Кузьмич переступил порог в препаршивом настроении.

Себя на сцене он не представлял...

Чего там вообще делают, он знал, но чисто теоретически – песни, танцы, сценки всякие. Пару раз посещал концерты, когда не мог устроить мелкую аварию, чтобы отвертеться, но и тогда большей частью спал, заботясь лишь об одном, чтобы не храпеть слишком громко.

Петь Кузьмич себе не позволял даже пьяным, поскольку знал, что голос у него гнусный.

Танцы считал чем-то вроде гомосексуализма.

Оставалась сценка – изобразить что-то такое, на что остальные будут смотреть...

При одной мысли о том, что бы это могло быть, мозг с истошным воем уходил в перегрузку, на лбу выступал холодный пот, а сердце колотилось бешено, как во время приступа лихорадки.

Кстати, летеха что-то буровил по этому поводу...

Точно! На сцене появятся все, кроме больных!

Прежде чем отправиться в санчасть, Кузьмич сменил комбинезон и даже помылся, что делал не так часто, считая исходившее от него амбре частью, как он выражался, «реального имиджу».

Но к врачам, где все белое и запахи совсем другие, он свой имидж старался не носить – по крайней мере, когда являлся не для исполнения прямых канализационных обязанностей.

- Здорово, браток, - сказал доктор Шварц, увидев, кто шагнул к нему кабинет. – Приболел?

- Нет, - ответил Кузьмич. – Справку надо, чтобы на сраный концерт болт покласть.

Врать он в принципе не любил, а кроме того, Шварц числился у сантехника в должниках – с очень давних пор, за одну мощную историю, связанную с монахиней и пятью карлицами.

Усатый и лысый доктор побагровел, издал нечто вроде кашляющего хрюканья.

- Это на новогодний, что ли? – спросил он. – Думаешь, ты один такой умный? Думаешь, ты первый, браток?

- Нет, - опять же ответил Кузьмич. – Но я единственный, кто тебя тогда прикрыл.

На этот раз Шварц побагровел снова, но уже гуще, от стыда.

- Ладно, ложись вон на койку! – рявкнул он. – Будем тебя обследовать!

Результатом обследования стала подробная справка, исписанная неразборчивым докторским почерком, в хитросплетениях которого Кузьмич разобрал только «повышенная секреция серных желез слухового прохода», «острые приступы желтушного геморроя» и «для художественной самодеятельности не пригоден».

Но этого ему было вполне достаточно.

Летеху Кузьмич отыскал, так сказать, на боевом посту.

Тот занимал должность «ответственного за моральное состояние личного состава, на данной единице императорского космического флота предусмотренного», и большую часть времени проводил в кабинетике, достойном штатской чинуши самого низкого ранга.

Подобные типы, как известно всякому настоящему флотскому, заслуживают исключительно презрения.

- Разрешите обратиться! – гаркнул Кузьмич, безуспешно пытаясь выкатить тощую грудь.

На смотрах перед высоким начальством сантехника всегда прятали в задние ряды, чтобы картины не портил.

- Чего надо? – летеха пошевелил ноздрями и слегка побледнел.

«Реальный имидж»! – гордо подумал Кузьмич.

- Вот, по поводу концерта! – заявил он, и вручил офицеру справку, украшенную подписью и личной печатью Шварца.

Летеха некоторое время изучал ее, а потом аккуратно, медленными движениями разорвал. А когда поднял на Кузьмича взгляд, то оказалось, что глаза его даже не красные, а белые от ярости.

- Ты похоже там в своей канализации совсем оборзел? – спросил офицер ласково. – Решил, что хитрый, да!?

Тут уж он вскочил на ноги, качнулся вперед, и вместе со словами у него изо рта полетели капли кипящей слюны:

- Да я тебя на гауптвахте сгною! Такого строгача вкачу, что жопа пополам треснет! Раскулдыть тебя через ногу шайтанову во все щели, чтобы икалось тебе и пукалось крошеным батоном!

Кузьмич таращил глаза, но терпел.

Летеха, хоть и паразит едва не гражданский, ругаться умел, чего уж.

- Ты у меня на сцену и мертвым выйдешь, - сказал летеха, немного успокоившись. - Примешь участие в феййерическом представлении, достойном нового века, в который мы вступаем под благостным правлением нашего дорогого и справедливого Падишаха-Императора... Усек?

И Кузьмичу ничего не осталось, как буркнуть:

- Так точно!

Для распития спиртных напитков и нарушения режима боевой службы у Кузьмича имелся каптенармус Иванченко, хохол даже не по происхождению, а по состоянию души.

Для культурного времяпрепровождения они выбирали обычно дальний склад, куда каптенармус якобы отправлялся с ревизией, а сантехник забредал по дороге к главному коллектору. Мероприятия проходили в торжественной, достойной серьезных флотских мужчин обстановке.

По крайней мере, начинались.

- Ну чо, Кузьмич, - сказал Иванченко, когда они выпили по первой и заели салом. – Чего нового? Чо грустный какой?

Сало каптенармус добывал везде, даже на планетах, где за шмат свинины могли казнить, и солил его сам, с травками, с чесночком, так что при одном взгляде душа начинала истекать слюной.

- Вот, такая засада, - сообщил Кузьмич. – Концерт этот, мать его!

И рассказал про летеху, и про все остальное.

- Да, беда, - Иванченко огладил пышные усы. – У меня и то вон Петрония взяли. Сам отмазался, считай.

«Петронием» он именовал младшего каптенармуса, откликавшегося на имя Петр.

- Вот, так я ничего не умею, вот в чем засада, - сказал Кузьмич. – Чего делать?

- Выпить! – принял мудрое решение Иванченко. – А затем подумать.

Они тут же приступили к воплощению этого плана в жизнь, но эффект возник только после четвертого стакана.

- А сделай доклад! – предложил каптенармус, к этому моменту слегка побагровевший.

- О чем? – буркнул Кузьмич. – О том, как гамно, мать его, по трубам текет?

- Почему? – Иванченко обвел склад слегка осоловелым взглядом. – Вот, смотри! Аппарат аргонно-дуговой сварки AURORA TIG! Штука полезная! Ты ж им пользовался?

- Ну.

- Так и расскажи, как использование этого аппарата помогло тебе стать отличником боевой и политической подготовки!

- А я отличник? – тут Кузьмич поскреб в затылке.

- После того, как художественно прочтешь этот доклад со сцены, ты им станешь, - заявил каптенармус. – Клянусь задницей нашего дорогого Падишаха-Императора, да благословит его Христос и приветствует.

И против такого аргумента сантехник не нашел, что возразить.

Над докладом он корпел две недели.

Сидел вечерами, фиксируя тезисы, даже поднял документацию по аппарату и выписал из нее наиболее впечатляющие пассажи. Шевелил губами перед зеркалом, тренируясь, и даже проговаривал вслух, хотя чувствовал себя при этом дурак дураком.

Но ко дню решающей репетиции сантехник подошел в твердой уверенности, что честь «вантузников» не посрамит.

Явившись в актовый зал, Кузьмич оказался в очереди между офицерским хором, исполнявшим старую песню «В космосе глухом замерзал пилот» и мичманом с пятой батареи, умевшим показывать хитрые фокусы с картами, часами, кошельками и всякой ювелиркой.

За эти фокусы он как-то раз чуть не загремел по статье.

Хор ушел со сцены бодрым маршем, и Кузьмич, нервно икая, занял его место.

- Так, кто там у нас? – спросил устроившийся в первом ряду летеха, сверяясь со списком. – А, ты? Помылся хоть?

- Так точно! – ответил сантехник.

- Тогда начинай. Чего там у тебя?

- Художественный доклад! – объявил Кузьмич, вытаскивая из кармана пачку листков. - Аппарат аргонно-дуговой сварки AURORA TIG II как средство повышения боевого духа на линейных кораблях флота Его Величества Падишаха-Императора!

И он начал читать, громко, с выражением, стараясь не потерять ни слова.

- Стоп! – рявкнул летеха, не прошло и трех минут. – Это еще что такое?

- Вот, доклад...

- Это я вижу? Но с какого моржового хера ты назвал его «художественным»? – рявкнул офицер, вскакивая. – Этот нудный речитатив усыпит даже безумного бабозавра! Не годится!

- Но я же... готовился... как же... – растерялся Кузьмич.

- Готовься заново! – рычал летеха. – Нам на сцене нужно творчество! Понимаешь?! Особенно на новогоднем концерте! На феййерическом представлении, достойном нового века, в который мы вступаем под благостным правлением нашего дорогого и справедливого Падишаха-Императора! Пошел вон! Не придумаешь чего, загремишь у меня на тральщик! Будешь до конца жизни гальюны вручную драить и радиоактивный мусор по космосу разгребать!

- Вот сука! – сказал Иванченко, услышав от друга о случившемся на репетиции.

- Еще какая, мать его, - поддержал Кузьмич. – Но чего делать-то?

Сам он два дня безуспешно ломал голову, пытаясь выдумать, с чем таким особым выйти на сцену, чтобы оно и по силам оказалось, и чтобы ретивый летеха остался доволен.

- Меньше недели осталось, - добавил он, мрачно глядя туда, где на газетке стояла бутыль с мутной жидкостью, и рядом на одноразовой тарелочке белели аккуратно разложенные ломтики нежнейшего сала.

Иванченко намек усвоил правильно, мигом набулькал два по полстакана.

- Нам нужен творческий подход! – заявил каптенармус, когда они выпили и закусили.

- Это как? – не понял Кузьмич.

- Этот самый... закулдыть его во все щели... проста... просто... постмодернизм! Когда берешь всякую херь, валишь ее в кучу и называешь искусством.

Сантехник нервно заморгал, пытаясь осмыслить концепцию.

- Какую такую херь? – спросил он после паузы, заполненной жужжанием перегретого мозга и запахом горелой изоляции.

- А вот чего у нас было? – Иванченко огляделся. – О, сварочный аппарат!

И, вскочив, он подбежал к ближайшему стеллажу, где покоились несколько давно списанных в утиль AURORA TIG. Освободил один из них, самый потрепанный, от креплений, встряхнул и торжественно вручил ошеломленному Кузьмичу.

- Если прочесть доклад с этой фигней в руках, будет интереснее! – сообщил каптенармус. – А если подвести под него идеологию!.. Для чего он может пригодиться? Помимо, ну, основного...

- Э... у... а... – закряхтел Кузьмич, в голове у которого все смешалось, всплыли только обрывки справки, выписанной Шварцем. – Сера в ушах, мать их... Ну и геморрой...

- Сча выпьем еще по одной и все тебе придумаем! – вид у Иванченко был победоносный, усы торчали, словно у кота, только что изрядно попортившего шкуру сопернику.

Актовый зал к новому году украсили, как полагается – искусственные елки по углам, блестящие шары, мишура, прочая хрень, при взгляде на которую Кузьмич испытывал легкую нервозность.

По счастью, он видел все это через щелку сбоку от сцены, да и то недолго, потом его оттерли.

- Твой номер именно так и называется? – спросил летеха, наряженный в парадку и исполняющий обязанности ведущего. – Уверен?

В голосе его слышались злость и недоверие.

На генеральную репетицию Кузьмич не попал, был занят, ликвидируя прорыв канализации в офицерском отсеке, и со своим новым номером прибыл в аккурат к самому концерту.

- Так точно, - ответил он, прижимая к себе сварочный аппарат.

Что он будет делать на сцене, сантехник не знал, зато помнил слова Иванченко – «накатишь стакан, а там импровизируй».

- Ну смотри, клянусь подмышками Падишаха-Императора, - прошипел летеха. – Подставишь меня, я тогда тебя...

Кузьмич нервно икнул.

В следующий миг офицера рядом не было, а в зал понеслось усиленное микрофоном:

- Оригинальный номер от одного из нижних чинов! Динамическая инсталляция! «Удаление секреций серных желез слухового прохода аппаратом аргонно-дуговой сварки AURORA TIG как ранняя профилактика геморроя»! Выступает...

Сантехник спешно вытащил из кармана фляжку, опростал ее в один глоток.

Летеха замолчал, сделал широкий жест, и Кузьмич на ватных, дрожащих ногах двинулся на сцену, под яркий свет софитов, навстречу жидким аплодисментам и нервному хохоту.

Эпилог

Выдержка из приказа по линкору ЕИВПИ ««Память Храбрости Его Величества Падишаха-Императора Аладдина Второго Великого»:

«...присвоить чин старшего сержанта и перевести в заведование драматическим клубом для нижних чинов имени принцессы Валерии, да благословит ее Христос и приветствует...»