Тихосамсо 3000

Глава 1

«Вырастешь сынок и ты меня поймёшь!» - сказал однажды отец, забрасывая в рюкзак зимние ботинки и гель для бритья. Нет, папа, понял я тебя гораздо раньше, когда мама привела меня во двор «фазенды», вручила лопату и сказала: «Теперь это всё твоё, сына. Копай! Копай от забора и до обеда, а после обеда переходи в огород тёти Любы. У неё во второй половине дня тенёчек, и тебе полегче будет».

Тётя Люба. Если что – это мамина старшая сестра, вдова военного. Её любимое выражение: «Копай на штык, племяшка, а не на полштыка, иначе помидорчики не уродятся». А ничего, что я не ем томаты?! У меня на них аллергия!

Малейшая мысль о бунте против дачного рабства, пресекалась угрозами: «Доведешь мать до могилы, как жить дальше сможешь?!», попрёками «Весь в отца уродился, неблагодарный!» и психическими атаками в виде бойкотов. И я копал, а также поливал и окучивал. Все выходные, кроме зимы и каждый отпуск, если он припадал на садо-мазо-огородные месяцы.

Так было и в тот день, в ту пятницу на майских. В свой законный праздничный день, я, третий час, без перерыва, копал грядки, рыл, как трактор под палящим солнцем, бесстыдно оголившим свою огненную плоть среди редких облаков. Лопата в руках замерла, не решаясь пресечь существование великолепного десятиглавого куста одуванчика, как вдруг весь мир вокруг порозовел. Небо полыхнуло и на мгновение выкрасилось в цвет киселя. Я решил, что от жары у меня в глазах полопались сосуды.

Поставив себе этот импровизированный диагноз, я воткнул лопату в землю и развернулся, чтобы уйти в тень и отлежаться там, пока окружение не приобретет привычный коричнево-серо-зеленый окрас.

Не тут-то было! Дорогу к беседке перегородил... воздух. Он уплотнился, стал похож на стекло или толщу воду, в которую бросили камень, и от него пошли… нет, не круги, а овалы.

Из пульсирующего овала выбрался невысокий человечек. Пышноволосый, улыбчивый и с приветливым взглядом. Одет он был в некое подобие черного халата без рукавов, украшенного по подолу хохломским орнаментом, на голове наверчена замысловатая темно–красная гулька, проткнутая двумя золотистыми спицами.

– Трасти! – сказал незнакомец. – Это долина Маринер?

– Ээ… нет, - ответил я.

– Фот феть! – огорчился незнакомец и спросил: – А где я?

Я не был уверен, что обязан разговаривать с галлюцинацией, но на всякий случай сказал:

– Деревня Нижние Выси.

– Хошь-хошь, – пробормотал незнакомец с печальной интонацией. – Это не Марс, да? – и, не дожидаясь ответа, воскликнул: – Опять пространство-время перемкнуло! Вы извините, что отвлекаю вас от… – он задумчиво покосился на лопату – …от тыканья копьём в землю. Не подскажите, какой сейчас год? Мне для перенастройки нужно.

Говорил незнакомец по-русски, но с сильным акцентом – растягивал гласные, где не надо, смешно ставил ударения, однако, на иностранца не походил.

– Год у нас 20**.

– А я из 30** года. Будем знакомы! Феофан Юаний меня зовут. Можно просто Феофа.

Я представился Юлием Берёзкиным.

- Фот феть хошь! – расстроено поджал губы Феофа. - Придется возвращаться и оферирывать портал, а у меня – руки-крюки. А вы в этом, случайно, не разбираетесь?

– В чём? – у меня непроизвольно поехали вверх брови. - В оферирывании? – уточнил я.

– Хошь! – радостно откликнулся Феофа.

– Нет, - покачал я головой и, плюнув на приличия, принялся ощупывать подол одежды Феофы. - А как ваша одежда называется?

– Кимоноха. Хошь красиво?

– Хошь. А спицы в причёске зачем?

– Спицы? – удивился Феофа. – Хео спицы? – он пощупал свои волосы. – Ах, это! Девайся.

– Хео девайся? – спросил я.

– Мм, - задумался Феофа, не зная, как объяснить. – Это ключи от минилоки.

– Хео минилока? – не отставал я.

Феофа вынул одну из спиц, повертел в руках, почесал за ухом.

– Долго объяснять. Хошь я пойду?

– Хошь-хошь, - благодушно согласился я. - Идите.

– А можно попросить никому рассказывать о нашей встрече? А то вдруг в ваших… ле… то… пи… сях… – выговорил он по слогам, – останутся записи… – Феофа многозначительно замолчал.

– Ладно, - сказал я, облокачиваясь на лопату. – А что мне за это будет? За молчание?

– Вы все в прошлом такие меркантилы? – осуждающе произнес Феофа.

Вздохнув, я достал из кармана шорт мобильный и настроил опцию видеосъемки.

– Изо моё хотите фиксануть? – запричитал Юаний.

– …и выложить на ТыТрубу, – понимал я его уже, как родного, достаточно быстро въехав в речевые особенности начала 30 века.

– Хео ТыТруба?

– Ле… то… пи… си… – по слогам выговорил я.

– Не надо ТыТруба! Договоримся! – поднял руки Феофа, будто сдаваясь в плен. – Я готов подарить вам кое-что полезное, ценное, но временное, то, что побудет с вами и исчезнет.

– Ценное – хорошо, временное… ну, не знаю, - протянул я.

Постоянное нельзя, объяснил Феофа. Если оставишь в прошлом временное, сказал он, и тебя словят патрулеры времени из 64 века, то сделают хоба-хоба, а если за постоянное прихватят, то сека-сека, и то, если очень повезет.

- Юлий, прошу, соглашайтесь на временное!

– А давайте временное! - махнул я рукой.

Вытянув одну из спиц, Феофа сделал ею в воздухе круг. Орудуя спицами то поочередно, то одновременно Феофа добился того, что круг почернел, «углубился», приняв вид воронки. И увидел я то, что наверно видела Алиса, падая в кроличью дыру: кучу разных вещей, стоящих на полках. Только она смотрела изнутри, а я как бы сверху и с очень большого расстояния. Вещи казались маленькими, будто сувениры из киндер-сюрприза.

– Похоже на бесконечный склад для гномов, - нервно рассмеялся я, так как в голову опять полезли мысли про галлюцинации.

– Что бы вам подарить? – задумался Юаний, «копаясь» девайсями в минилоке.

Он ткнул спицей в синий мешочек, стоящий на одной из полок. Вещичка тут же исчезла, зато рядом с нами материализовался туго набитый синий мешок, величиной с копну сена. Мешок шевелился, бугрился и озонировал окружающее пространство.

– Что это?

– Это шото.

– Хео шото?

– Неважно, - расстроено сказал Феофа. – Вот я читаю, что «шото» переведено из временного в постоянное от 31.05.30**.

– Читаете?

Заглянув в глаза Феофе, я увидел, что из карих они стали бирюзовыми, глазные яблоки двигались влево, вправо, вверх-вниз с немыслимой скоростью, будто Юаний пробегал глазами какие-то таблицы в режиме супер-скорочтения. Полки прокручивались по спирали, нижние ряды «подъезжали», верхние исчезали, а Юаний всё никак не мог выбрать, чем бы от меня откупиться.

– Здорово! – заметил я. – «Всё свое ношу с собой». Ни сумок не нужно, ни чемоданов, ни машин грузовых.

– Хошь-хошь… – пробормотал Юаний, возвращая синее шото обратно на полку минилоки.

– Хео это?

Мой взгляд зацепился за тропический остров, накрытый прозрачным колпаком.

– Личный остров. Что же еще? – слегка свысока объяснил Феофа. – Маленький мир в виде тропического островка, куда только я могу попасть. Ручная работа, кста. У вас такого разве нет? – удивился он. – Хм, а мне мой первый еще в пять лет подарили. Хороший, но слишком вода теплая и луна яркая.

– Не заработал ещё на остров, - процедил я, едва сдерживаясь, чтобы не накрутить полы кимонохи хвастуна Юания ему на голову.

– А у меня таких два, - продолжил Феофа. – Один могу подарить.

– Дарите, – разрешил я.

– Сейчас, только надо нано-программу ввести, – сказал Феофа, пряча хитрую ухмылочку, и доставая из минилоки нечто похожее на здоровенный пистолето-шприц.

– Вы куда это вводить собрались?!

– В вас, конечно, Юлий, – терпеливо объяснил Феофа. – Остров маленький, помешается на ладошке. Попасть туда можно, только если минимизировался и готов к телепортации, а это невозможно без нанитов в кровеносной системе, – он опустил «оружие», внимательно вглядываясь мне в глаза. – Да что такое? Вам никогда наниты не вводили или вы просто уколов боитесь?

– И то, и другое! Неужели у вас в 30 веке нет ничего полезного и временного, но чтоб не надо было вкалывать? Не верю!

– А как вы хотели, Юлий?! – возмутился Феофа. – Вся жизнь в 30 веке основана на нано-технологиях, – с пафосом сказал он, засовывая нано-пистолет обратно в минилоку. – Ну, тогда вам только это подойдет… сам я таким не пользуюсь… мне то не надо. Где-то завалялась демонстрационная версия…

И не успел я сказать: «Хео?», как Феофа подцепил спицей какую-то кляксу, сиротливо растекшуюся на одной из полок, и плюхнул её мне на плечо. На руке отпечатался рисунок-надпись – на темно-зеленом, почти чёрном фоне кроваво-красное – «Тихосамсо-3000».

– Ой, да у вас без пяти минут депрессия, – сокрушенно покачал головой Феофа, указывая мне на фон. – Это индикатор. А красный цвет означает, что у вас агрессия повышена. И подавлена. Ой, плохо! У нас с такими показателями… – Феофа замолчал, видимо подбирая слова, чтобы меня не обидеть. – С копьём… – тут он кивнул на лопату. – …вам бы никто ходить не разрешил.

– Зачем мне руку разукрасили? Что это? На татуировку похоже.

– Тихосамсо. Поможет разобраться в себе. Не благодарите! – и, воспользовавшись тем, что я отвлекся, засмотревшись на своё разукрашенное непонятным образом плечо, Феофа ловко отступил в портал и исчез, оставив меня со смутным ощущением какой-то серьезной подставы.

«Ты молодец, Юлий! – сказал я сам себе. – Просто гений вымогательства! Заполучил татушку из 30 века и то, временно. Браво!»

Я побрёл к дому. Решил подремать с полчасика в гамаке, а потом пойти покопать грядки у тётки, но тут меня окликнул резкий, задорный голос.

– Юлий, стой! Забыл лопату!

В трех шагах от меня стояла крепкая чернявая мадам, одетая так, будто за забором проходили съемки фильма о Гражданской войне. Кожаную куртку, одетую поверх белой блузы, дополняли потертая на боках кожаная юбка, высокие сапоги, клюквенно-красная косынка и деревянная кобура на боку, с торчащей из неё рукояткой маузера.

– Вы кто? – охнул я от неожиданности.

– Я – Тихосамсо-3000, персонификация № 001. Можешь звать меня Товарищ Память.

Была, не была! Я решился проверить реальность существования Товарищ Память методом научного тыка, то есть попросту попробовал дотронуться до её плеча. Не тут-то было! Ладонь пронзило слабым, но ощутимым разрядом тока.

– Но-но! Без рук!

– Так! – воскликнул я. – Не знаю, кто вы такая и знать, не хочу! Уходите! – и я развернулся, чтоб самому уйти.

– Лопата! – снова напомнила мне женщина.

Не поднимая глаз, я схватил лопату и вновь попытался уйти.

– А где твоё спасибо?

– За что спасибо? – удивился я.

– За напоминание.

– Ну, спасибо.

– Не «ну, спасибо», а благодарю вас, Товарищ Память! Не позволю относиться к себе без уважения.

– Свали ты уже отсюда! – вспылил я.

Дальше у меня случился провал памяти, а очнулся я, вися вниз головой на турнике. Изо рта у меня торчал носок, и я его жевал. Выплюнув носок, я слез с турника и огляделся по сторонам. Товарищ Память сидела на скамеечке в беседке нога за ногу и курила папиросу.

– Дурашка, – ласково сказала она. – Не могу я свалить, я же твоя память. Могу только отключиться.

– Отключайся, зараза! – прорычал я.

– …и тогда тебе найдут где-то под Саратовом без денег, документов, в одних трусах и с носками… Сама не знаю, где они будут, – хохотнула она и вдруг посерьезнела. – Лопату подбери. Беги в тёткин двор. Уже вторая половина дня, скоро приедут помещицы наши.

– Благодарю за напоминание, Товарищ Память!

– Другое дело.

Пока я копал, Товарищ Память немного побродила по двору со скучающим видом.

– Расскажи что-нибудь! - потребовала она.

– Что? – удивился я. - Если ты моя память, что же я тебе могу рассказать?

Товарищ Память заставила меня перемножать в уме двузначные числа и говорить ей ответы, рассказывать алфавит с конца и таблицу умножения на семь, восемь и девять. Маузер с ее пояса куда-то делся, а вместо него появилась шашка. Товарищ Память стала с ней проделывать всякие спортивные упражнения, так ловко и красиво, что я прямо залюбовался. Она делала выпады влево-вправо, замирала в грозных боевых позах, рисовала в воздухе «солнышко», разрубала невидимого противника от плеча до пояса, пока со стороны сарая не раздалось противное и скрежещущее:

– Юлиииий! Я тебе говорила в сарае прибраться?!

– Так я прибрался! – крикнул я тёте Любе.

– А как я тебе говорила надо прибираться? Книжка где?

– Какая книжка?!

Я с недоумением почесал затылок, и кивнул Товарищу Памяти с надеждой на помощь.

- Она приказала лейки и тяпки по феншую разложить, - напомнила Товарищ Память. – И книжку «Феншуй и огород: привлекаем деньги, отпугиваем вредителей» оставила. Вон на подоконнике лежит.

- Весь в отца… – продолжала бухтеть тётка. – Руки из… (неразборчиво)… Голова дырявая, память, как у червя дождевого.

После этих слов на голове у Памяти выросла мохнатая казацкая шапка с красной кокардой и зловеще надвинулась на глаза.

– Ты что? – процедила сквозь зубы Память. – Будешь стоять, и слушать, как она меня оскорбляет?!

– А что предлагаешь? – нервно хохотнул я. – Шашкой рубануть?

– Как вариант.

С диким кличем Товарищ Память понеслась навстречу тётке, размахивая шашкой. От страха перед кровавым побоищем я инстинктивно присел и закрыл глаза. Прошло минуты три-четыре, тетка не унималась, плюс я услышал мамин голос:

– Ой, Любаня, как же с тебя волос сыплется! Ай-яй! А ты ведь всего на пять лет старше меня.

Я тихонько приоткрыл один глаз. Товарищ Память с остервенением рубила шашкой воздух над головой тёти Любы. Тётя в упор этого не замечала, но иногда лезвие Памяти задевало пряди крашенных волос Любови свет Петровны, и они сыпались на землю и на плечи мелкой противной соломкой.

– Окстись, Тамарка, мы погодки! – прикрикнула тётка на маму и стала отряхиваться, а я задумался: «Как Товарищу Памяти удается физически воздействовать на тёткины волосы? Она ведь всего на всего лишь движущаяся объемная картинка, созданная технологией из будущего, которую могу видеть только я».

– Это не она делает. Моя работа, - шепнул кто-то на ухо.

Рядом материализовался субтильный паренек с якутским разрезом глаз. Одет он был в тертые джинсы, растянутые на коленках, пыльные кроссовки и плотную толстовку цвета мокрого асфальта. На спинке толстовки был рисунок в стиле наскальной живописи – крючочки, похожие на спицы Юания, спиральки, схематично напоминающие его портал и длинноногий чел с копьем, что давал дёру от двух кляксоподобных чудовищ.

– Я – Тихосамсо-3000, персонификация № 002, – представился он. – Можешь звать Врэксом.

И, не объясняя более ничего, Врэкс пошёл в сторону Товарищи Памяти, на ходу пытаясь привлечь её внимание:

– Товарищ! Товарищ! Немножечко не так делаете, давайте покажу, как надо.

Обняв Память сзади за талию, и сжав своей рукой ее правое запястье, Врэкс преобразовал шашку в короткую рапиру, и они стали дружно колоть тетю Любу, раз за разом всё сильнее и сильнее.

– Хоп! Хоп-хоп!

– Аааа! - завопила тётка. – Ты что за комаров здесь понаразводил, Юлька?!

– Каких комаров?

– Да, каких? – неожиданно вступилась за меня мама. – Как он может комаров разводить?

– Как… как… – стала расчесывать бока тетя Люба. - А вот и может! Он же этот… интомолог!

– Окстись, Любаня, геодезист!

– А какая разница?!

Наступила ночь. Из соседского двора тянуло запахом шашлыков. Мама и тетя сидели в беседке. Играли в подкидного дурака. Громко обсуждали меня - за то, что плохо копал, и соседей - за шум, разврат и за то, что не позвали на шашлыки.

Комната, в которой я спал, и которую тётя Люба невежливо называла «сынарник», была проходной. Одна дверь вела на террасу, а вторая на кухоньку. На просиженном диване лежала шкура оленя, подаренная моей прабабке во времена бурной молодости и работы в тайгах и тундрах геологоразведчиком. Вот на этой, протертой до дыр шкуре, я и лежал, мечтая подремать хотя бы с часик и страшно завидовал Врэксу. Тот дрых без задних ног на потолке. На нём была пижама с котиками, что держали коготками шаманские бубны.

А Товарищ Память сидела на столе.

Сначала молча, потом, дождавшись, когда родственницы наиграются и отправятся отдыхать, спросила:

- Слушай! А помнишь Светку? Как же ты ухлестывал за ней на третьем курсе. И в щечку себя поцеловать не дала! Женись, говорит, а там видно будет. А сейчас с Витькой Мартыновым живет. Такие дела… да…

Я отвернулся от неё к стене, давая понять, что не желаю поддерживать этот разговор, но Товарищ Память не унималась:

- Слушай! А Мишку помнишь? Загоркина? Ну, физику-химию у тебя всё время списывал в школе, и оловянный-деревянный с ошибками писал? Тойоту Ленд Крузер Прадо купил.

- Б/у!

- Б/у, конечно, - согласилась Товарищ Память. - А у тебя что? Москвич тридцатилетней выдержки на тётку записанный?

Я накрыл голову подушкой.

- Слушай, а у папки твоего всё получилось, живёт в Ростове-на-Дону с новой женой и детьми.

– Живёт, и пускай себе живёт, - заметил я, пытаясь оставаться спокойным.

- А ты живёшь в однополой семье.

- Чего?! – возмутился я.

- Юля, Тамара, Любаня, - объяснила Память.

- Да пошла ты!

– Да тише вы! - оторвав голову от потолка, взвыл Врэкс. - Сами не спите, так другим дайте!

- Цыть! – цыкнула на него Память.

- Сама цыть!

- Оба цыть! – прикрикнул на них я, так как услышал доносившееся с кухни приглушенное рыдание.

Или скулёж.

Я встал и прошёл на кухню. Там, прямо на полу, сидела маленькая девочка, лет шести-семи. Несмотря на кромешную тьму, я отчетливо видел лимонно-желтое платьице и медно рыжие тощие косички, острые коленки, которые она обнимала худенькими ручками и сандалики, явно на вырост.

- Эй, ты кто? – спросил я.

Девочка подняла заплаканные глаза и ничего не ответила.

– Это Жаличка, - сказал голос за спиной.

Обернувшись, я не увидел позади себя никого, но в конце коридора у входа на террасу маячил призрак.

Да. Самый обычный классический призрак в длинном белом одеянии. Он плыл мне навстречу и полы его одежды развевались в противоположную сторону от марлевых занавесок.

– Ааааа! – закричал я.

- Воры лезут! - завопила из смежной комнаты мама. – Я же говорила, надо собаку заводить!

- Пожар?! Канализацию прорвало?! – включился свет на половине дома тети Любы.

Тем временем призрак «доплыл» до меня, остановился в двух шагах и стал выразительно постукивать себя пальцем по лбу, а потом прижимать палец к губам, намекая, что нужно сохранять режим тишины. Призрак выглядел, как я, но красивый, будто бы отфотошопленый. На голове у него была прическа со спицами, как у Юания. То, что я принял за саван, оказалось белой кимонохой, расписанной под гжель. Кое-как успокоив маму и тетку, я подступил с расспросами к ночному гостю.

– Ты кто?

– Как кто? – гость страшно удивился вопросу. – Я Адик.

– Какой ещё Адик?

– Твой личный персональный Адик.

– Ничего не понимаю.

- Какой же отсталый этот ваш 21 век, особенно его начало. Я – Тихосамсо-3000, персонификация № 000, твой Админ, а по-домашнему – Адик.

- То есть, ты должен был появиться первым?! – прикрикнул я на него. – И всё мне объяснить?!

- С чего вдруг ДОЛЖЕН? – пожал плечами Адик. – Я появляюсь, когда НУЖНО что-то объяснить, растолковать. Вот, например, эта зареванная девочка, - кивнул он в сторону кухни, – персонификация № 003 – Жалость к себе, сокращенно – Жаличка. Она не разговаривает, только плачет, ну и так, по мелочам кое-что может исполнять, - путано объяснил мой персональный админ.

– Ну, сколько можно болтать?! – опять взвыл Врэкс.

– Кстати, а кто он? – шепотом спросил я у Адика.

– Не шепчи, он всё равно тебя слышит. Врэкс – это врожденные экстрасенсорные способности.

– Экстрасенсорные способности? У меня? – удивился я. – Откуда?

Адик вновь пожал плечами.

– Слушай, - присоединилась к разговору Товарищ Память. – Помнишь, как мама в детстве не разрешала тебе свет включать?

- Смутно.

Хотя… Да, было, что-то такое странное со мной, лет до шести. Часто лампочки перегорали, когда я свет включал или выключал, а однажды я включил у тети Любы телевизор без разрешения, а он, кажется, взял и сгорел.

– Эй, Врэкс! – крикнула Память. – Ты откуда взялся?

– Если расскажу, дадите поспать? Мне сил набираться надо.

Мы дружно покивали головами.

– От прадедушки шамана, – выдал нам Врэкс, распластавшись на потолке, как морская звезда.

– Серьёзно? – удивилась Память. – Помню, тётка Люба рассказывала, как прабабка год замужем была – за оленеводом, героем труда, но чтоб… шаман…

– Дайте! Мне! Поспать! – отчеканил Врэкс. – Иначе я вам утром таких оленей устрою, что вы у меня все героями труда станете!

Серое утро встретило меня босыми пятками Врэкса, свисающими с потолка, спиной Памяти, что прикорнула рядом на диване, Адиком, бродившим по террасе со скучным лицом и тихонько похныкивающей Жаличкой, что сидела за столом и рисовала на огромном ватмане. Перед ней стояли наборы красок, фломастеров, мелков, ручек и карандашей всех цветов с маркировкой Тихосамсо, но использовала она только красный карандаш и желтую ручку. Ими она рисовала красный велосипед и себя на нём, обеими руками одновременно.

Эх… Такой велосипед обещал подарить мне папа, перед тем как навсегда исчезнуть из нашей с мамой жизни. Нет, алименты он платил исправно, и даже деньги пару раз передавал отдельно на подарок, на день рождения. Там бы как раз хватило на велосипед, но в первый раз мама купила два билета в партер на Татьяну Буланову – себе и тёте, а второй раз – один билет и только себе в первый ряд на Стаса Михайлова. Тетя как узнала – рвала и метала, месяц с ней не разговаривала.

- Ыыыы… – завыла Жаличка и стала закрашивать рисунок черной акварелью.

Утреннее общение с родственницами не задалось, так как началось с обсуждения татуировки Тихосамсо.

– Глянь, Тамарка, весь в отца-уголовника, - вплеснула руками тётка. – Туту себе набил!

- Тату, – поправил я. – И отец мой не уголовник, а депутат городского совета.

- А какая разница?

Я не стал с ней спорить, а просто развернулся и пошёл делать кофе.

– Сына?.. – остановила меня мама. – Ты яму компостную вырыть обещал, не забыл?

Я покосился на Товарища Память, она угрюмо покивала головой, типа – было дело, обещал.

- А в моем сарае надо замазать цементом трещину в стене, и калитку починить, а то плохо открывается, - подключилась к раздаче ЦУ тётя Люба.

- Крапиву свежую срезать – на щи, солому прошлогоднюю сжечь, рамы вторые из окон повынимай… – продолжали майским градом сыпаться поручения.

Товарищ Память, Врэкс и Адик слушали это молча, скрестив руки на груди и зловеще переглядываясь. Жаличка сидела на крыльце, гладила кошку, у которой шерсть от этого вставала дыбом, и беззвучно рыдала.

Когда я выполнил все поручения, оказалось, что в доме нет заправки для салата. Нет, в холодильнике стояли сметана и майонез, а на полке в шкафу – полбутылки подсолнечного масла, но тёте Любе срочно захотелось оливкового, да не простого, а продаваемого при ресторане греческой кухни «Акрополь».

– Вернешься – грядки мне под капусту вскопаешь, и в теплице приберешься, – напутствовала меня тётя, выпроваживая из дома. – Стой! Видишь, паук, какой жирнючий сидит? Убей!

– Это муха, просто очень большая, – ответил я, присмотревшись.

– Убей!

– Высоко сидит.

– Прогони!

Я прогнал муху и поехал в Москву. Вернее, мы: Товарищ Память, Врекс, Адик, Жаличка и я.

В электричке ехали без особых приключений. Жаличка прикорнула на плече у Врэкса, а с Адиком мы немного поболтали о 30 веке. Особенно меня интересовала возможность путешествия во времени. Это ведь так интересно! И здорово! Где-то что-то напортачил – вернулся и исправил, как в компьютерной игре, перезагрузился и переиграл. Но Адик разочаровал меня, сказав, что никаких путешествий и никаких исправлений ошибок быть не может.

– По ошибке можно вылететь из портала, как у этого недотёпы Юания случилось. Лет на сто раньше или позже, чем нужно, – объяснил он. – И за этими ошибками следит особая служба патрулеров из 64 века. Серьезные ребята. С ними лучше не связываться.

– Почему?

- Уж очень у них радикальные методы устранения помех на временной магистрали. Тебе не понравится.

Умиротворение и спокойствие разрушило появление «коробейника» со своими товарами.

- А помнишь… - снова подала голос Товарищ Память. - Едешь такой утром на работу, спишь, никого не трогаешь, а тебе в ухо орут: «Купите лучшие в мире тёрки!».

Врэкс выдохнул слово: «Ненависть!», а у бедного «коробейника» вещи из рук стали просто выпрыгивать, будто кто-то их выдергивал. Жаличка смеялась басом.

Догадавшись, что это проделки Врэкса, я мысленно сделал ему замечание, на что он ответил: «А что делать, Юлик? Мелкая моторика сама себя не разовьет!». Возразить мне было нечего. Хорошо, что Врэксу быстро наскучило издеваться над бедным частным предприёмышем, и он пошёл открывать окна, утверждая, что в вагоне жарко, хотя это было и не так.

…Ресторан «Акрополь» располагался в живописном месте на холме, где за вершинами деревьев виднелись купола церкви, а торговцы цветами и художники с вечно голодными глазами создавали видимость Монмартра, а не Сокольников. Но до него еще надо было дойти.

– Я знаю короткий путь от Яузы, – сказала Товарищ Память.

Наша маленькая стая прошлась по акведуку, полюбовалась зеленью речной долины, подивилась на неисчезающую пробку на Проспекте Мира, а потом долго шла вдоль рельсов одиннадцатого трамвая. Так долго, что все устали, а Жаличка разнылась до звона в ушах.

– Вот сейчас за угол завернем, а там и «Акрополь»! – бодрым решительным тоном заявила Товарищ Память.

– Направо? Налево?

– Эээ… Налево!

Налево была заброшенная станция «Юных натуралистов» и пустырь.

– А что ты от меня хотел? – рассердилась Память в ответ на справедливые упрёки. – Ты тут был один раз всего. Зимой. Всё в снегах было, в сугробах. Шёл эсемесил, сопли развесил. На дорогу вообще не смотрел. Сам ничего не запомнил, а я виновата?!

Товарищ Память разозлилась не на шутку и стала угрожать мне Альцгеймером.

– Так, давайте все успокоимся, - принялся мирить нас Адик. – Не зли Память, – попросил он. – Нам еще не хватало, чтобы появились персонификации каких-то болячек. Тебе это не понравится.

– Успокоиться – это хорошо, - заметил Врэкс. – Делать то, что будем? Куда идти?

– Хм, – мудрый Адик, царственно покачал гулькой, утыканной спицами. – Налево мы уже ходили. Теперь идём направо!

«Направо» провело нас насквозь через промзону, мимо автосервисов и дешёвых забегаловок. Но Адик всё же оказался прав, и «правый» путь вёл нас к Сокольникам, всё дальше и дальше от Земляного вала и рельсов трамвая номер одиннадцать.

– «Акрополь» близко! Налево! – снова принялась командовать Товарищ Память.

«Как и в прошлый раз», – хотел съехидничать я, но тут и Адик подтвердил:

– Да, там большой магазин, возможно, что и ресторан!

Строение, вернее прозрачный павильон, к которому мы подошли, оказался магазином двухколесного транспорта «У соколов». Мотоциклы, мопеды, велосипеды и электросамокаты поблёскивали хромом за стеклом витрины. Товарищ Память зло фыркнула, и пошла дальше, твёрдо печатая шаг. Я поплелся следом, Адик и Врэкс тоже не отставали, но вот Жаличка… Она застыла перед витриной, как вкопанная. И заметно укрупнилась. И выглядела уже не как дошкольница, а как упитанная двенадцатилетняя деваха в желтом топике и бриджах.

– Ыыыы… - завыла Жаличка и стала методично бить ладонями по стеклу.

Стекло гудело и пружинило, на звуки стали оборачиваться прохожие и люди, находящиеся внутри салона. Я поискал глазами Врэкса. Он стоял чуть поодаль, довольный собой. Подрос за несколько минут сантиметров на десять, раздался в плечах. И переоделся. Скромный серенький прикид сменил красный спортивный костюм.

– Прекрати ей помогать! – крикнул я ему.

– Сам прекрати! – парировал он.

– Я не могу!

– А я тем более, – сказал Врэкс, любуясь рельефом своих мышц.

Стекло, тем временем, начало потрескивать. Я попытался бежать, но проклятые электросамокаты, казалось, были повсюду. Просто лезли в голову со всех сторон. Не успел я перевести дух, как уже стоял внутри павильона, и высокомерно услужливый менеджер рассказывал мне о достоинствах разных моделей. Что именно он говорил, я мог только догадываться, так как Жаличка продолжала завывать, как сирена.

– Да что с ней не так?! – мысленно спросил я Адика.

– Ей не нравится китайский самокат за двадцать тысяч.

– Что толку брать дешёвый самокат? – резонно заметила Товарищ Память. – На нём далеко не уедешь.

– А этот? – указал я на самокат, что стоил тысяч сорок.

– Этот ей нравится больше. Батарей хватит километров на пятьдесят, – перевёл Адик хныканье Жалички на понятный язык. – Но нет ни брызговиков, ни выдвижного руля, ни сиденья.

Жаличка взяла Адика за руку и потащила к последним в ряду электросамокатам. Я поспешил следом. И увидел его! Породистый немецкий «конёк» радовал глаз стройностью линий и продуманным внешним видом. Широкое седло позволяло удобно расположиться и ровно держать осанку, выдвижной руль - подогнать высоту, а широкая площадка перед рулём могла, при острой на то необходимости, принять на борт ещё кого-то нетяжёлого, например, будущую любимую девушку. Да, губа у моей Жалички была не дура!

К метро я катил на свежекупленном, точнее взятом в кредит, электросамокате. Жаличка хотела красный, я чёрный, но сошлись на сиреневом. Казалось бы, всего ничего: два колеса, площадка для ног, сидение, руль и тормоза, но как же прекрасно! Я мчался со скоростью мечты и ветра, вдыхая полной грудью не по-московски свежий воздух, напитанный ароматами распускающихся почек. Моя свита неслась вслед за мной. Скакала Память на вороном коне, а за её спиной сидел Адик, с растрепавшейся прической и вцепившийся в кожанку командирши мертвой хваткой. Высоко над нами на дельтаплане летел Врэкс. Похожий на гигантский бумажный самолетик, дельтаплан парил над землёй и вершинами ёлок.

Эге-ге-гей! Соколиная охота царя Юлия Тишайшего ака Берёзкина!

А где же Жаличка?! Про Жаличку забыли! Но нет… На моем правом плече весело подпрыгивал желтый птенчик, чирикая мне на ухо что-то хорошее и доброе. Потом он перепрыгнул на руль, ехал на нём некоторое время, крепко вцепившись лапками и балансируя куцыми крылышками. Затем, сильно оттолкнувшись, пушистый птиц взлетел выше моей головы и превратился в лимонно-желтую бабочку, которая полетела в сторону яркого майского солнца. А вот что дальше случилось, помню смутно.

Помню субботний вечер, который начинался очень даже томно. Тётя с мамой разгадывали кроссворды.

– Участник корриды, выступающий во второй терции зрелища. Его цель — воткнуть в тело быка пару небольших копий. Четвертая буква «д», девятая - «мягкий знак».

– Бандерильеро, – любезно подсказала слово Товарищ Память, и зловеще захихикала, будто она знала что-то важное, а я нет.

Меня даже не ругали за оливковое масло, что я не купил, зато, отложив в сторону кроссворд, допросили по полной за несанкционированные траты.

- Ты понимаешь, Юлий, что мы не можем себе это позволить?

- Да, мама, - замямлил я, ловя на себе презрительный взгляд Памяти.

- Деньги лишние завелись, да? Эх, Юлий. Матери бы помог или порадовал чем, - заметила с укоризной тётка. – Тамарка вон, сколько лет мечтала об экскурсии в Астрахань на теплоходе. Правда, Том?

- Да. И тётя Люба мне бы компанию составила. А то, сколько нам уже осталось? – так грустно добавила мама, что у меня сердце от жалости защемило, но, чуя к чему дело клониться, я предпринял робкую попытку сопротивления.

– Да что в той Астрахани хорошего, мам?

- Арбузики, рыбка… - мягким мечтательным голосом произнесла мама.

- Презентация омолаживающей косметики, участникам круиза на теплоходе скидки от 40 до 80 процентов, - задумчиво процитировала тётка, вертя в руках какой-то рекламный буклет. И, не выходя из задумчивого состояния, велела: - Ты, Юлий, давай-ка, тащи сюда свою игрушку.

- Зачем?

- Мишку Загоркина помнишь? Одноклассника твоего? Мы с ним сговорились, он за сорок семь тыщ пятьсот рублей самокат у нас и купит.

- Зачем ему самокат? У него машина есть.

– Для племяша подарок.

– А с кредитом как быть? – слабо трепыхнулся я.

Мама скромно потупилась, тетка развела руками:

- С кредитом, милок, сам разбирайся, хоть на вторую работу устраивайся. Взрослый ты. Сам напортачил, сам свои проблемы и решать должен. Согласен?

- Да, - покивал я головой, как зазомбированный.

Рядом нарисовалась Жаличка, присела на скамейку и стала вяло ковырять землю ножкой. Вела она себя на удивление тихо, что меня насторожило. И, как, оказалось, не зря.

– Где самокат, Юлий? – спросила мама.

Я растеряно огляделся по сторонам. И вправду, где он? Со зловредной ухмылкой Товарищ Память показала мне средний палец правой руки, и тут я понял, что… ничего не помню.

Нет! Я резко вспомнил, как приехал с самокатом в Нижние Выси, как раскрасневшаяся тетка орала: «Ирод, совсем мать не жалеешь!», как мама вторила ей далёкой авиационной сиреной: «Да в кого ж ты такой непутёвый… ну в кого?! Кормишь его, воспитываешь, а он...». И всё. Опять провал в памяти.

– Дурачком не прикидывайся! – снова стала кричать тётка, но я уже её не слушал и не слышал.

Внимание моё привлекла приоткрывшаяся калитка и зазвучавшая невесть откуда бравурная музыка, полностью заглушившая противный теткин голос. В образовавшийся зазор протиснулся стройный до худобы, смуглокожий мужчина. Его вызывающе нарядный костюм малинового цвета резко контрастировал с окружающей дачной действительностью. У меня в глазах зарябило от золотого шитья и блёсток, которыми был украшен камзол гостя. В руках гость держал то, что походило на смешные цветные ершики для сметания пыли, но при ближайшем рассмотрении оказалось заостренными, наподобие гарпуна, пиками.

– Хола, синьоро! Как ви поживаетье? – поприветствовал он меня с сильным нарочитым акцентом, похожим на испанский. – Я есть бандерильеро. Я есть ваш маэстро.

Товарищ Память, Адик, Вреэкс и Жаличка встретили маэстро радостными возгласами и аплодисментами. Под крики моих родственниц «Куда ты смотришь, Юлий?!» маэстро станцевал зажигательный народный танец, предположительно испанский. Затем подошёл и представился:

– Я – Тихосамсо-3000, персонификация ИТП№1.

– Индивидуальная тренинговая программа «Учимся говорить НЕТ», – объяснил Адик.

– Это как понимать? – замер я в нехорошем предчувствии.

Бандерильеро подозвал Врэкса, они крепко пожали друг другу руки, и маэстро снизошёл до объяснений:

– Дорогой Юлий, мы сыграем с вами в одну игру. Я буду танцевать вокруг ваших прЭлестных родственниц танец смерти, время от времени пытаясь воткнуть в них бандерильи, – сказал он, показывая мне острые кончики ёршиков.

– Танец смерти?! Нет! – выдохнул я.

– Отлично! – похвалил маэстро. – Говорите так каждый раз, когда я буду замахиваться.

Ждать долго не пришлось. Под гитару и кастаньеты, под ритмы фламенко, маэстро исполнил несколько красивых танцевальных па вокруг мамы и тети. В тот момент, когда тётя Люба спросила: «Отдашь самокат по-хорошему или нет?», красиво выгнувшись назад, маэстро размахнулся и направил бандерильи в теткину спину. В последнюю секунду перед ударом я успел прокричать:

– Неееет!!! – чем дико напугал маму.

Пора было заканчивать этот цирк! Я знал, что маму и тётю мне не остановить, даже если я буду твердить «нет» еще сто лет. Небольшую передышку дал мне тотальный обыск. Дорогое семейство перевернуло нашу дачу вверх дном.

- Адик! – мысленно позвал я. – Скажи, как всё это можно остановить?

– В каком смысле – остановить? – удивился Адик.

– Остановить работу Тихосамсо.

– Обратись в центр техподдержки Тихосамсо.

– Издеваешься? Как же так? – расстроился я. – Юаний говорил, что даёт мне временную демонстрационную версию.

– Демонстрационная версия остановится только после появления персонификации какого-либо серьезного заболевания.

– Например?

Адик задумался и стал перебирать варианты:

– Лучевая болезнь? Вирус Эбола? Коронавирус?

– Скажи ещё – чума! – мысленно простонал я.

– О! Точно! Чума!

Заговорившись с Адиком, я чуть не пропустил очередную тётину сентенцию:

– Ишь какой, самый умный! Думаешь, спрячешь от нас свой драндулет? Ты посмотри, до чего мать довёл! Она с ног валится от усталости! Совесть есть?

– Нееет! – закричал я, но кончик бадерильи успел задеть пухлое тетино плечо.

Тётя Люба затряслась, как студень при переносе с балкона на новогодний стол, её осветленные волосы с отросшими черными корнями встали дыбом, как иглы дикобраза, она промычала «мы-мы-мы-мы», ухнула и осела на землю. Я бросился на помощь, но тётка махнула рукой, будто отгоняла страшное видение. При этом страшно ей было, а вот… удивления не было никакого! От слова совсем! Это показалось мне весьма странным и любопытным. Поэтому, дождавшись, когда мама поведет непривычно тихую тётю Любу в дом, я осторожно последовал за ними.

И не зря!

– Ох, говорила я тебе Томка – рожай дочь, не послушала ты меня… – причитала, не успокаиваясь, тётка, пока мама укладывала её на оленью шкуру. – Ох, беда, беда. Началось!

- Что началось, Любаня? Что?

- Всё… ой, всё…

- Помню, как ты про дочь мне твердила. Я его Юлием и назвала, чтоб ты довольна была. Да объясни толком! Ты поняла, что это было?!

Но толком – не получалось, тетя всё причитала и приговаривала:

– Бедные мы с тобой, бедные, Тамаркаааа… Как бы нам на этой шкуре всю жизнь, обнявшись, просидеть не пришлось.

- О чём ты, Любаня?

– О чём я?! – взвизгнула тётка. – Ты что, забыла, что с Юликом творилось, когда он маленький был, и сердиться начинал? Как искрило всё, как лампочки перегорали…

- Ой, помню, Любочка, ой горе то, какое, – заплакала, запричитала мама. – Божечки, думала, всё прошло, а всё ещё хуже стало.

– А как он телевизор мой сжег, за то, что я ему мультики посмотреть не дала, помнишь?

– Ох, ну опять ты про этот старый телевизор, - поцокала языком мама, сразу успокаиваясь. – Сколько можно!

– Сколько нужно! – отрезала тётка. – А помнишь байки, что бабка Антонина про деда Ургэла травила?

– Какие?

– Что шаманом он был настоящим.

– Как так? – удивилась мама. – А я помню, что оленеводом и героем труда.

Тетя проворчала, что одно другому не мешает, что дед, скорее всего и героем труда стал, благодаря шаманству. Рассказала, что когда он злился, то молнии с ясного неба слетали и оленя до костей прожарить могли. И не только оленя! Домашние деда Ургэла только тем и спасались, что на оленьих шкурах сидели, глаза поднять, встать в полный рост боялись.

– Только того, кто на шкуре оленьей тихо сидел, делами своими занимался, молния и не трогала! – добавила тётка.

– Так вот чего бабка шкуру с Севера с собой тащила, - с уважением протянула мама.

– Да! Сбежала ведь она от деда, год пожили, и сбежала, а шкуру с собой взяла. На всякий случай.

Дальше тетка рассказала, что дар этот или проклятье только по мужской линии передается, поэтому их бабка и рада была, что дочку родила, а деду это не понравилось. Осерчал он, и они разругались.

– И это шкура того оленя, что дедовой молнией убило. Шкуру у бабки Академия наук взять на исследования хотела, но она не дала! Бабку Антонину даже Сталин просил отдать шкуру на исследования, а она не отдала. Так Ургэла боялась!

– Ну, это уж точно байки, – не поверила словам сестры мама. - Сталин, прям, её лично просил?

– Может и не Сталин, а Троцкий. Или Дзержинский. Или Яков Блюмкин, да только…

Далее разговор потёк по такому неконструктивному руслу в стиле любимого теткой телевизионного канала РенТиВи, что я быстро потерял нить рассуждений. А ещё меня отвлёк непонятый шум, лязгающие, позвякивающие ритмичные звуки, будто калёный металл пел свою песенку. Точнее – будто кто-то точил топор.

Обернувшись, я увидел, что посреди двора стоит точильный аппарат на ножной тяге, а за ним расположился палач – высокий широкоплечий мужчина, с накачанными руками и пивным животиком. Выглядел он как типичный палач из фильмов про Средневековье. Но, если чёрные обтягивающие штаны и стильный красный колпак могли быть киношным реквизитом, то огромный топор на длинном древке, покрытый бурыми пятнами крови на бутафорию не походил.

– Это – Тихосамсо-3000, персонификация № 004 «Подавленная агрессия», в простонародии – Моняк, – упавшим голосом сообщил Адик.

- Можно просто Моня! – крикнул палач, отсалютовав топором. – Приятно познакомиться!

- А уж мне то, как приятно, - пробормотал я, представив, как за мной теперь повсюду будет таскаться еще и Моня с топором. – Адик, – совсем потеряно спросил я - А, сколько вас вообще?

- Во «времянке»? – прикинул Адик. – Полтыщи персонификаций, ну и еще сотенки две тренинговых программ. А что?

– Да ничего. А этот Моня, он человека убить может?

– Могу! – крикнул мне радостно палач. – Ща! Топор доточу и смогу! Ты только скажи кого надо, а то я сам выберу. Гы-гы! – неприятно пошутил он, а может, и не шутил.

Жаличка, вон, даже и не улыбнулась, а, достав из кармана блокнотик, принялась скоренько строчить список. Имена мамы, тёти Любы, Мишки Загоркина шли в нём под первыми номерами, даже папа там был, правда, не в первой десятке.

– О-о! – нахмурился вдруг Адик. – Началось! Патрулеры идут!

– Кто? Где? – замер я, завертев головой по сторонам.

В трёх шагах от меня пространство вдруг раздвинулось, будто невидимая рука расстегнула застёжку «молнию» на одежде. Из образовавшейся «прогалины» вышли крепкие ребята, одетые в грубые коричневые сарафаны и темно-синие кокошники. Я понимаю, что это может и смешно звучит, но вы бы их видели, вам бы смеяться сразу перехотелось, настолько парни были суровы. Впереди себя они вели Феофу Юания, что шёл, понурив голову, держа руки за спиной. Увидев меня, он оживился. Думал, обрадовался, но нет:

– Ты зачем рассказ написал, Берёзкин? – заголосил он. – Зачем рассказ написал, я тебя спрашиваю?!

– Хео рассказ, Юаний?! – попятился я от него.

– Тихосамсо-3000!

– Не писал я ничего!

– Напишите! – твердым тоном сказал мне один из патрулеров.

– Да не хочу я ничего писать!

– Напишите, если не хотите...

Тут патрулер перечислил статьи законов, по которым мне придется отвечать в случае, если рассказ не будет написан. Якобы, это помешает поимке и аресту опасного контрабандиста.

Дальнейшие события развивались быстро и стремительно. Один из патрулеров опустил свой «кокошник» на глаза и, как я догадался, ему стали видны мои персонификации. Он подозвал к себе Товарищ Память, и она пошла, понурив голову и заложив руки за спину, совсем как Феофа.

– Нас сейчас отключат, – с грустью констатировал Адик. – Приятно было пообщаться. Но учти, хоть мы и исчезнем, но никуда не денемся. Береги себя, Юлий Березкин, и никому в обиду не давай, иначе это плохо закончится и для тебя, и для окружающих.

– Юлииий… – позвал меня приятный, будто воркующий, девичий голосок.

Я обернулся, и увидел, как ко мне уверенно и быстро приближается невероятно красивая и удивительно знакомая девушка. Её красное шёлковое платье разрывало зелень травы и черноту земли своей яркостью. Прекрасная блондинка не шла – парила над землёй, едва касаясь шпильками красных туфелек выбоин каменной дорожки. Кто же она такая?! Кассирша? Контролерша? Травести-дива, которую видел на концерте, куда меня затащили мама и тетка?

– Ты что за гадости подумал, Юлий?!

Девушка выхватила из-под полы платья штурмовую винтовку и открыла огонь. Тра-та-та-та-та грохотали выстрелы, и в меня полетели застывшие свинцовые капли. Боли я не чувствовал, но с каждой секундой мне становилось всё хуже и хуже. Я стал задыхаться, и вдруг с ужасом понял, что держу в каждой руке по помидору и с наслаждением их жую.

– Ты кто? – прохрипел я, теряя последние силы.

– Я – Тихосамсо-3000, персонификация № 005, – с гордостью произнесла девушка. – Твоя аллергия на томаты. Можно просто Аля.

Очнулся я, лёжа на земле. Рядом со мной валялись покусанные помидоры. Последнее, что помнил – это виноватые глаза Товарища Памяти, которая заставила меня забыть, что нельзя есть томаты, и патрулера, достающего из минилоки аптечку. Также я вспомнил, наконец, где мой самокат. Он на вокзале в камере хранения, а ключ от ячейки прилеплен скотчем под столом.

А теперь нужно садиться и писать рассказ «Тихосамсо-3000», чтобы не иметь в будущем проблем с законом.

Понятия не имею, о чём писать?..