Свободу попугаям!

Глава 1

КРЫЛО ПЕР-Р-РВОЕ

Кошмар в свою жизнь Фунтик принёс сам, добровольно. Да ещё выложил за него немаленькую сумму. Кошмар под видом волнистого попугайчика бил крыльями, балансируя на пляшущей жёрдочке.

– Вот! – Фунтик грохнул клетку на подоконник. – Глянь, какая цаца! Говорящая!

Я отошла от витрины с фарфоровыми напёрстками. Цаца скакала по жёрдочкам. Перо, лихо торчащее на макушке, превращало попугайчика в записного бретёра.

– И что говорит?

– Р-р-руки пр-р-рочь! – выдал забияка.

Глотка у цацы оказалась лужёной. Я поморщилась.

– Ну и зачем тебе эта… морока?

Фунтик состроил попугайчику «козу». Тот в ужасе замолотил крыльями.

– Ну как, как это зачем? Он будет чирикать, народ завлекать. Народ, понимаешь, охотнее в магазин идёт, если там какое-нибудь животное. Которое и глаз радует, и палец не откусит…

С отрадой для глаз не поспоришь. Комок зелёных перьев оживил свалку, замаскированную под антикварный магазин. Изумруды вспыхнули в створках подслеповатого дореволюционного трюмо – будто рыбки за стеклом аквариума. Заиграла бликами шеренга аптекарских пузырьков. Зашёлся от радости маятник старинных часов. Свет витража над входом коснулся гобелена, на котором Ричард I вёл солдат в битву при Яффе. Даже радио откашлялось шлягером.

Я пожала плечами. В этот пропитанный шоколадным запахом фолиантов мирок, где столовое серебро уживалось с пушечными ядрами, а германский фарфор – с бюстами советской эпохи, лучше всего вписалась бы престарелая кошка. Попугайчик же…

Попугайчик клюнул пустую кормушку. Подождал манну небесную. Клюнул ещё раз. Взлетел на жёрдочку и распушил перья.

– Скупер-р-рдяй! – заверещал он. – Бр-р-раво!

Ругань пернатого адресовалась не мне. Посмеиваясь, я вернулась к напёрсткам. Не то чтобы они поражали воображение, но раз уж я здесь оказалась…

Проследив мой взгляд, Фунтик сделал стойку. Он был из породы торговцев, которым не так страшна атомная война, как упущенный покупатель. Бросив говорящую цацу, он принялся расхваливать товар, да куда там! Чем сильнее он повышал голос, тем громче заливался попугай.

– В таком тельце – и такая мощь! – проиграв, приятель разлёгся на подоконнике. – Кеша мой хор-р-роший, Кеша мой кр-р-расивый, Кеша ла-а-апочка… Эти, волнистые, сообразительные чертяки. Я буду с ним разговаривать, по имени называть…

Запустив руку в клетку, он изловил птичку. Забыв, что хоть попугайчик совсем не ара, и даже ни разу не какаду, клюв его не просто украшение. Извернувшись, попугай тяпнул мучителя между большим и указательным пальцами. Фунтик ойкнул и разжал кулак.

«Кеша-лапочка» воспарил и, сделав круг почёта, уселся на люстру. И уже с безопасного расстояния завершил очередной пассаж пожеланием якор-р-ря в кор-р-рму.

– Как думаешь, сколько он там просидит? – горе-орнитолог посмотрел на хрустальный насест.

Мне вспомнилась шутка времён сопливого детства.

– Сколько верблюд может прожить без воды?

– Ну при чём, при чём тут верблюд? – обиделся приятель, но тут же спросил: – И сколько? Месяц? Два?

– Пока не сдохнет.

– Бр-р-раво! – согласился Кеша, распушив крылья.

Что-то бормоча, Фунтик принёс из подсобки тряпку и замахал ею, как одичавший робинзон – плывущему мимо острова кораблю.

Перепуганный Кеша взмыл под потолок.

– Кар-р-раул! – заорал он. – Тр-р-равят! Тр-р-равят! Безобр-р-разие!

Наоравшись, попугайчик перебрался на трюмо.

Потом Фунтик божился, что всё именно тогда и началось. Но с тем же успехом можно было винить открытие в 1805 году вида Melopsittacus undulatus, покупку Фунтиком конкретного представителя этого вида, или шутку зеркальных дел мастера… А также многое другое, заставившее Кешу-лапочку сделать выбор между люстрой и трюмо в пользу последнего.

Фунтик выбор попугая не одобрил. Он трепетно любил этот трёхстворчатый антик, что ни капельки не мешало мечтать о его продаже. Время от времени любители старины приценивались к трюмо. Но, разглядев товар, покупатели умеряли энтузиазм, а то и вовсе крутили пальцем у виска. Мало того, что древесина жучками трачена, так ещё неведомый шутник полтораста лет назад вставил в боковые створки кривые зеркала – левое уменьшало, правое, соответственно, увеличивало. Деньги на ветер, одним словом.

Солнце заглянуло в окна, превращая свалку рухляди в пещеру Али-Бабы. По кривым зеркалам прошла рябь отражений. На миг почудилось, что засиженная мухами преграда между «тут» и «там» растаяла.

Среди деревянной резьбы и проплешин амальгамы один попугайчик обернулся тремя. Одним вполне себе ничего, и двумя причудливо изогнутыми – большим и маленьким.

Кеша онемел, увидев забияк из ниоткуда, с торчащими на макушках перьями. Здороваясь – мы, лапочки, вежливые! – стукнулся клювом с ближайшим двойником. Боковые отражения засуетились и подёрнулись зыбью.

– Ну ты мне попорть трюмо, попорть! – Фунтик снова схватил тряпку. – Оно же денег стоит! У меня на него покупатель есть!

Чихвостя Фунтика со всеми его гешефтами, не стоящими и одного оброненного пера, Кеша трепыхался под потолком. За полчаса в этом бедламе попугайчик натерпелся больше, чем за всю свою жизнь и уже готовился считать год за пять.

Свежеиспечённый любитель пернатых замер внизу с тряпкой наготове.

Налюбовавшись картиной, я ушла.

Ночью мне снились напёрстки. Особенно досаждал один, Ломоносовского фарфорового завода. Напёрсток был расписан бабочками, листьями и, ни дать ни взять, почтовыми конвертиками. Я тянулась к нему, а он клевался и верещал дурным голосом: «Р-р-руки пр-р-рочь!» и «Выр-р-ручайте, бр-р-ратцы!»

Утром, поразмыслив, я отказалась покупать фарфоровые пылесборники. Однако ноги сами понесли меня к Фунтику.

Интересно же, кто кого.

Я ставила на попугая.

КРЫЛО ВТОР-Р-РОЕ

Ночь сохранила статус-кво.

Трюмо таращило бельма из глубины магазина. Поблёскивали пузырьки с двуглавыми орлами. Будто спросонок, всхрапывало радио. Бился в конвульсиях старинный маятник. Леденцовый свет витража заливал гобелен, на котором рубил сарацинов Ричард Львиное Сердце.

Клетка с распахнутой дверцей стояла на подоконнике. Сидя на трюмо, Кеша-лапочка искался под крылом, то и дело окидывая витрины хозяйским взором. Было видно – он сроднился с магазином в целом и одним дореволюционным насестом в частности.

– Ты его кормил?

– А зачем? – Фунтик был настроен философски. – Он всю ночь аспарагус потреблял. И гобелен мочалил.

Я всегда признавала очевидное.

– Минус расходы на корм – это плюс.

У Фунтика с очевидностью не складывалось. Очищая измочаленный гобелен от потреблённого аспарагуса, он поморщился.

– Ну где же, где же тут плюс? Одни убытки. Пока я его ловил, тарелку со стены увели. Ту, с чеканкой…

– Та-р-релка! Бр-р-раво! – подтвердил попугайчик.

Фунтика передёрнуло.

Радуясь хлынувшему в окна свету, Кеша проверил раму трюмо на прочность. Или на съедобность. Засиженный мухами визави повторил его действия. Неужели нашёл что-то вкусное? Вор-р-р! Пр-р-рохиндей!

Измученный аспарагусовой диетой лапочка заспешил к вожделенному лакомству. Двойник ринулся наперерез. Столкновение вышло громким. Клацнув клювом, Кеша отпрянул от зеркала и забил крыльями, отпугивая нахала. Нахал тоже оказался не из робких.

Какое-то время попугаи, разделённые мутным серебром, порхали друг против друга. Затем вернулись к исходным позициям и заворковали, прижимаясь щекой к щеке. Кривые отражения в боковых створках тоже угомонились.

Фунтик, искоса наблюдавший эту идиллию, канул в подсобку. Обратно он вышел с ломтём хлеба в одной руке и уже знакомой мне тряпкой в другой.

– Ну никаких, никаких сил больше нет! – пожаловался он, на корточках подбираясь к трюмо. – Ты рядом стоишь, закрой-ка ставни. А когда я скажу «Вырубай!», то ты свет того…

Судя по хищной гримасе, с какой приятель крошил хлеб на подзеркальник, он решил любой ценой водворить Кешу-лапочку в клетку. Излохмаченный гобелен и украденная тарелка взывали к отмщению.

– Зачем такие сложности? Накрой его ведром и все дела.

– Ну каким, каким ведром! – возмутился Фунтик. – Он же поранится! Проще свет выключить. Кешенька подумает, что уже ночь и пора спать... Тут-то я его и схвачу!

Заинтригованный манипуляциями на подзеркальнике, Кешенька совершил разведывательный полёт.

– Бр-р-раво! Жр-р-ратва! – заорал он, и вместе с отражениями спикировал на корм.

– Вырубай! – рявкнул Фунтик.

Я вырубила. Поначалу сплошная, темнота рассеялась проникающим между ставнями и отражённым в зеркалах светом. Если Кеша и удивился скоротечности дня, то ничем этого не показал. Спать он не собирался. Во всяком случае, пока не прикончит угощение.

Фунтик набросил на попугая тряпку и ойкнул, задев коленом трюмо.

Кеша молча дёрнулся и затих. Видимо, от неожиданности утратил голос. Или спешил проглотить кусок, с которым его застала высшая нелетающая справедливость.

Я включила свет.

Вытряхнув попугая в клетку вместе с крошками, Фунтик потёр ушиб.

Взъерошенный Кеша расправил крылья. Заметался, словно разыскивая что-то важное. Такое важное, что без него свет не мил и кормушка не полна. Сдавленно чирикнул и наклонил головку, будто ожидая ответ.

Ответ? Я расслышала свист. Показалось, что свистят в глубине магазина, и я едва не покрутила пальцем у виска. Там, в глубине, было только обрастающее пылью и надеждами трюмо. А за окном летали воробьи.

Кеша от щебета обезумел. Забыв все слова, он орал и трясся, повиснув на прутьях вниз головой. Клетка тряслась вместе с ним.

– Ну успокойся, Кешенька! Успокойся, мой хороший… – забормотал Фунтик. – Я тебе зёрнышек насыпал… И яблочко… Смотри, какое красивое, какое вкусное!

Попугай плевал на яблочко и зёрнышки. Он рвался наружу. Туда, где беззаботно порхали птицы. Туда, где томились его двойники с лихо заломленными перьями – один обычный, один большой и один маленький.

Кеша вцепился клювом в прутья и, пытаясь не то погнуть их, не то перекусить, затряс головой.

Мы зачарованно наблюдали за пернатым берсеркером. Радио всхрапнуло и разразилось бодрой песенкой. Обрадованный поддержкой, попугай с боевым кличем атаковал клетку. Закружились перья. Клетка не выдержала, пошатнулась. Кеша удвоил натиск. Металлическая тюрьма опрокинулась на подоконник. Беснующегося Кешу окатило водой и зерном.

– Бр-р-раво! – совершенно по-человечески поздравил он себя.

Затем встряхнулся и защёлкал приставшие к перьям зёрна.

Я распахнула ставни.

– Твой Кешенька – птица социальная. Может, ещё одного попугайчика возьмёшь? Чтобы он не скучал? Я тебе даже аспарагус найду.

– Ну опять, опять ты со своими шуточками! – обиделся Фунтик. – А тарелку ты мне тоже найдёшь? А гобелен? Тоже починишь?

КРЫЛО ТР-Р-РЕТЬЕ

Фунтик позвонил через день.

– Ну очень смешно! – сказал он. – Ха-ха три раза!

И отключился.

Решив, что шалит связь, я подождала. Потом ещё. И ещё. Затем перезвонила.

«В данный момент абонент не может принять ваш звонок. Пожалуйста, позвоните позже…»

Мой звонок абонент не смог принять ни через час, ни через два. Спустя четыре я только и думала, что о тайном смысле сообщения. Наконец, плюнув на принципы, я набрала жену Фунтика.

– Ксень, да не будет он с тобой говорить! – заверила она. – Он думает, что это ты. Это ведь ты, да?

Не умея однозначно отвечать на неоднозначные вопросы, я молчала.

– Попугая в магазин подкинула. Ты?

Я задумалась, как тактично сказать, что у Фунтика обвал чердака. Ну как, как можно забыть, когда и откуда ты приволок горластый комок перьев?

– Чего молчишь-то? Два у него попугая сейчас, два! Он говорит, с тебя станется подкинуть. Чтобы птичка не скучала!

Вопреки опасениям, магазин от удвоения попугаев не пострадал. По крайней мере, катастрофически. По крайней мере, на беглый взгляд.

Трюмо по-прежнему иллюзорно расширяло захламлённый зал. Бодренько хрипело радио. Из последних сил цеплялся за жизнь маятник, а леденцовый витраж пятнал гобелен, на котором рубил сарацинов Ричард Львиное Сердце.

Усмирённый Кеша рылся в кормушке. Фунтик устроил ему шведский стол, просунув между прутьями кусочки хлеба и фруктов. Не забыл Фунтик и про досуг любимца, прикрутив изнутри клетки зеркальце. Кеша зеркальце игнорировал.

Сам Фунтик, несколько взвинченный, гипнотизировал клиентку аляповатой соусницей. У соусницы была отбита ручка.

– Ну кто же, кто же, если не ты? – отмахнулся он от моего вопроса. – От тебя ведь так и жди подвоха. Что, не выдержала, полюбоваться пришла?.. Нет-нет, это я не вам! Вы любуйтесь, любуйтесь! А надумаете брать, я вам скидочку сделаю…

– Бр-р-раво, – проскрипел Кеша и, подумав, добавил: – Скупер-р-рдяй!

Фокусируя внимание покупательницы на достоинствах товара и избегая его недостатков, Фунтик ткнул пальцем в трюмо.

Трюмо жило позавчерашним днём. Два попугайчика, согласованности движений которых обзавидовались бы мастера синхронного плавания, танцевали друг против друга. Лапа к лапе. Крыло к крылу. Клюв к клюву. Засиженная мухами поверхность ничуть им не мешала. Слева и справа кривлялись отражения группы поддержки.

Я глянула на подоконник. Кеша-лапочка, закончив инвентаризацию кормушки, чистил клюв о жёрдочку.

Видя моё недоумение, Фунтик оттаял. Оттаяв, он сделался разговорчивым. Его история про пекаря Фарринера, спасшего во время Великого лондонского пожара некую соусницу – да-да, есть основания считать, что именно эту! – заиграла пикантными подробностями. Клиентка проглотила наживку. Пальцы её вожделенно ласкали остатки фарфоровой ручки.

На басни Фунтика у меня давно выработался иммунитет. Ожидая завершения сделки, я разглядывала попугаев. Не сойти мне с места, кто-то из знакомых осчастливил Фунтика пернатым антуражем! Ловкость проделки восхищала. Жаль, что осенило не меня.

Но разыгрывать трагедию не из-за чего. У Фунтика есть опыт ловли попугаев на хлебный мякиш. Поймал одного, поймает и второго.

Я щёлкнула пальцами перед клеткой.

– Р-р-руки пр-р-рочь! – возмутился Кеша.

– Бр-р-раво! – поддержали собрата с трюмо.

Не поспоришь, затейник подготовился основательно. Найти зелёного попугая нетрудно, но чтобы он тоже говорил… да те же слова…

– Кошмар-р-р! – проскрипел третий голосок.

Я глянула на Кешу, потом на трюмо. Один попугай и один попугай будет два попугая. Откуда третий? Может, радио?

Разумеется, возмутитель спокойствия обосновался под потолком. В этом году люстра стала вторым по удобству насестом для волнистых попугайчиков. Особенно после потребления аспарагуса.

Чем чёрт не шутит, может, это Фунтик развлекается? Кто-то разыграл его, а он в отместку – всех знакомых?

Проследив мой взгляд, Фунтик спал с лица.

– Ты! – закричал он, наставляя на меня палец. – Это всё, это всё ты!

Клиентка втянула голову в плечи. Соусница, нечувствительно пережившая Лондонский пожар, оказалась на полу антикварного магазина. Готова спорить, она совершила самоубийство.

Фунтик бросился ко мне. Прижимая к груди сумочку, клиентка вылетела на улицу. На двери хохотнул колокольчик. Троица пернатых лапочек издевательски бр-р-равировала ему в унисон.

– Ну где же это я? Как бы я его пронесла?

Подняв руки, я показала отсутствие не только сумки, но и мало-мальски вместительных карманов.

– А если за пазухой? – тяжело дыша, спросил Фунтик.

Мне захотелось припустить за несбывшейся покупательницей.

Приятель ещё раз оглядел меня, изучая каждый элемент одежды – майку, шорты, сандалии. Сандалии его добили.

– Его не было! Не было, понимаешь? – почему-то зашептал он, вцепившись мне в руку. Хрустнули осколки соусницы. – Я пришёл утром и увидел этого... второго. Гонялся, гонялся, не поймал. Не было третьего, веришь?

Пальцы Фунтика дрожали, а в глазах плескалось безумие. Я похлопала его по руке.

– Допустим. Но не сам собой же он размножился? Вспоминай, кто к тебе приходил. И когда.

– Кто приходил? – повторил Фунтик, не вникая. Потом оживился: – Кто приходил… Люди приходили. Разные. Ничего не покупали, только смотрели. Но ни у кого… Точно говорю! Он бы сразу, сразу взлетел, верно?

Да уж не пополз бы! Я посмотрела на трюмо. Кеша-2 и Кеша-3 множились среди проплешин амальгамы. Кривизна отражений подчёркивала сходство птиц. Их словно создали по одному шаблону. Жёлтый клюв под синевой восковицы, тёмно-коричневая окантовка крыльев, лихо заломленное перо на макушке…

– Бр-р-раво! – рявкнул какой-то из клонов.

И, самое невероятное – одинаковый словарный запас. Это должно было меня удивить, но не удивило. Скорее, насторожило. Меня, но не Фунтика. Он-то считал, что попугайчики начинают говорить, едва вылупившись из яйца. А встав на крыло, сбиваются в стаи и покушаются на его любимое трюмо.

Трюмо…

Фунтик нарезал круги по магазину, бормоча под нос: «А может, может, Сашка? Сашка может… Или Колян? Слышь, Колян может?..»

Я поймала его за рукав.

– А может, не Сашка и не Колян? Может, дело в другом?

– А в ком, в ком тогда? – вытаращился на меня Фунтик.

Ответить я не успела. Что-то приключилось с моим зрением. То ли свет лёг на трюмо под особым углом, то ли островки амальгамы создали необычный эффект, то ли глаза утомило мельтешение крыльев…

Только показалось, что из недр зеркала вынырнула голова попугайчика. Осмотрелась, чирикнула и юркнула обратно.

Фунтик сдавленно охнул.

– Ты видела? Нет, ну скажи, скажи, ты видела?

Видеть-то я видела, но стоило ли этому верить... Я подошла к трюмо и протянула руку. Попугайчики, прихватив отражения, сорвались с насиженных мест.

Бросившись к трёхстворчатому антику, Фунтик ощупал его знакомую до последнего скола поверхность. Подозревая какой-то трюк, он отодвинул зеркало от стены и запустил руку в затянутый паутиной проём. Возмущённые попугайчики кружили над его головой. Задвинув трюмо на место, Фунтик молча ушёл в подсобку – сполоснуть руки.

Вернулся он с коньяком под мышкой – сполоснуть душу.

Мы накатили по первой. Не говоря ни слова, не глядя друг на друга, и не чокаясь. Янтарная волна смыла всю шелуху, очищая восприятие. И то, что осталось, засияло в своём неприкрытом трёхстворчатом кошмаре?.. великолепии?..

Потеснив прародителя антикварных лапочек, мы сели на подоконник. Отсюда было удобно наблюдать за обхаживающими трюмо птицами.

Час и пол-литра спустя два отражения освободились от зеркального плена. Попугайчиков стало пять. Пять забияк с жёлтыми клювами, тёмно-коричневыми крыльями и торчащими перьями на макушках.

– Безобр-р-разие! – хором представились забияки.

Фунтик сказал, что у нас двоится в глазах, и что это ерунда.

Я согласилась. Но спросила, как быть с ушами.

Фунтик сказал, что в ушах тоже двоится, и что это тоже ерунда.

Я согласилась. Хорошо, когда ерундится у обоих. Если у кого-то одного, появляются вопросы.

Фунтик сказал, что не любит вопросы. И, осушив пластиковый стакан, добавил, что ответы на вопросы, которые он не любит, он не любит ещё больше.

Я согласилась. Хорошо, когда мнения совпадают. Если у каждого своё, появляется непонимание.

Фунтик сказал, что его мутит от непонимания. И отправился искать средство для борьбы с оным.

– Бр-р-раво! – похвалил Кеша.

Спустя ещё час попугайчиков стало восемь. Фунтик прикинул что-то на пальцах одной руки. Результат ему не понравился, и он добавил вторую руку. Результат понравился ему ещё меньше.

Сжалившись, я сказала, что всё просто. Сейчас двоится то, что раздвоилось раньше. А потом раздвоится то, что раздвоилось сейчас. Может, и не сразу, но непременно.

Фунтик согласился.

Через пару часов уследить за попугаями стало невозможно. Мы сбились со счёта. Потом заспорили. Сначала – о влиянии кривизны зеркала на материализацию отражения и о том, нужен ли свет для этого процесса, или процесс, начавшись, только набирает обороты. Затем – о частоте прикосновений к зеркалу и о том, должен ли прикасающийся объект быть живым.

Ни к чему не придя, мы сошлись на том, что теперь в магазине тридцать восемь попугаев.

«И одно паршивое попугайское крылышко», – добавил Фунтик.

Я согласилась.

ДА КТО ТАМ ЭТИ КР-Р-РЫЛЬЯ СЧИТАЕТ…

Мужичка, сгорбившегося на ступеньках антикварного магазина, я приметила издалека. Запустив руки в шевелюру, он раскачивался из стороны в сторону. У его ног стояла бутылка воды.

Шагов с десяти я опознала в этом кадре Фунтика. И не особо удивилась. Когда истерические выкрики будят в пять утра, ожидаешь чего угодно.

Ещё вчера бодрячок с заметным брюшком и пухлыми щёчками, сегодня приятель побледнел и осунулся. Сказалось промывание души? Одни души от этого расправляются и наливаются светом, а другие усыхают и скукоживаются.

Но причина могла таиться в другом. В том, о чём я сохранила противоречивые воспоминания. В том, чего просто быть не могло, но что, тем не менее, легко и изящно укладывало на лопатки мои представления о мире.

Присев рядом, я похлопала Фунтика по плечу.

– Ну, что на этот раз?

Приятель вздрогнул, поднял голову. Ощупью нашёл бутылку, глотнул воды и вылил остатки себе за шиворот.

– Таити, Таити… – сказал он. – Не были мы ни в какой Таити…

Похолодев, я молчала.

– Там, – Фунтик указал себе за спину и хихикнул. – Они все, все там. Я ночью проснулся, решил, умом тронулся. Еле до утра дотерпел. Дай, думаю, приеду, посмотрю… Жена не верит, говорит – допился. До зелёных попугаев, ага…

Если бы меня спросили, я бы ответила, что в магазин приятель поехал ни свет, ни заря не для любования попугаями. Точно, решил проверить, удастся ли размножить пару-тройку дорогостоящих вещиц.

– Ты зайди, зайди, полюбуйся! – не унимался Фунтик.

Я оглянулась. В закрытые ставни магазина протискивался рассвет. Любоваться тем, что могло довести до нервного срыва, не хотелось. Но торчать на ступеньках рядом с раскачивающимся в луже воды Фунтиком хотелось ещё меньше.

Встав, я приоткрыла дверь. Из антикварного полумрака выпорхнул Кеша-лапочка и с криком «Бр-р-раво!» уселся на акацию. Фунтик затрясся от смеха, хлопая себя по коленям. Задетая локтем бутылка покатилась по асфальту.

Потоптавшись, как рыцарь перед пещерой дракона, я вошла внутрь.

Постепенно глаза привыкли к полутьме. Ощущение перемен нахлынуло, накрыло и отступило, волоча за собой.

Сглотнув, я огляделась. Вроде, всё как обычно. Всё так же наливаются рассветом осколки-леденцы витража. Всё так же рубит в капусту недругов старина Львиное Сердце, всё так же агонизирует маятник и всё так же орёт радио. Разве что помех на этой волне больше обычного. Ну, и следы обмывания разнообразят интерьер.

Я потянулась выключить приёмник, и что-то мягкое задело мою руку. Музыка смолкла. Ничем больше не заглушаемые помехи заполнили магазин. Сумрак вокруг кипел и пузырился, будто паром, исходя шелестом крыльев и птичьими криками.

От лёгкого дежавю голова шла кругом. Я включила свет.

Периферийное зрение не обмануло. Эти… эти комки перьев были повсюду. Одни побольше, другие поменьше, они весенним ковром устилали витрины, стулья и товары… то, что осталось от товаров. Они лохматили гобелен, доедали аспарагус, усеивали настенные тарелки, кружили под потолком и порхали по люстре. А один с видимым удовольствием оседлал еле живой маятник.

Добрая сотня Кеш-лапочек с лихо заломленными перьями оккупировала раму трюмо, долбя засиженную мухами поверхность. Птички освобождали томящихся в зазеркалье двойников. Да и те, со своей стороны, помогали, как могли. На моих глазах зеркало набухало то птичьей головкой, то встопорщенным крылом, то маленькой, но когтистой лапой.

Синхронное порхание множилось в геометрической прогрессии. В геометрической? С точными науками я была предельно вежлива, но огрехи мысленного счёта восполняла фантазия.

Дореволюционная шутка зеркальных дел мастера никогда не казалась мне особенно большой.

Выраженная в попугаях, она стала необъятной.

Бережно притворив дверь, я вывалилась на улицу. Фунтик уже не раскачивался, а сидел, хмуро глядя под ноги. Я села рядом.

Из магазина неслись голоса джунглей.

– Сотни… – сказал Фунтик, не поднимая головы. – Их там сотни. А днём будут тысячи… Думаешь, они когда-нибудь закончатся?

Я думала о другом. О неистребимой тяге живого существа к себе подобным. О том, на что шло это существо, лишь бы не остаться в одиночестве. О неведомом мастере, который пошёл ещё дальше, за грань возможного. О сработанных им кривых зеркалах. О размерах заполнивших магазин птиц…

Поколебавшись, я поделилась мыслями с Фунтиком.

– Там полно лапочек обычных и лапочек маленьких. А ведь есть ещё створка. В которой лапочка отражается… фрагментами. Клювом, например.

Фунтик пожал плечами, будто собираясь отделаться извечным «Ну что, что с того?», но вместо этого спросил:

– Может, трюмо занавесить?

– Лучше разбить.

– Ну какое, какое разбить! – возмутился Фунтик. – Оно же денег стоит! Оно же…

За нашими спинами, посреди сюрреалистических джунглей, сочно лопнуло зеркало. В магазине хватало стекла, но мы сразу поняли – зеркало! Потом звякнуло ещё, но тише. Будто из рамы выпали мелкие осколки.

Фунтик схватил меня за руку. Тишина после звона оглушала. Даже попугаи смолкли.

Мы переглянулись – всего лишь два человека на ступенях магазина.

Затем поднялись, встречая то, что протискивалось в этот мир.

8 сентября 2010 – 29 декабря 2013 гг.