Стеклянные бусы

Стеклянные бусы

Циферки и буковки, таблицы и диаграммы все ползли и ползли по сгустившемуся в плоский экран воздуху. По кругу. Раз уже, наверно, в пятнадцатый. Но останавливать круговерть информации и Корусу, и Редилу было лень. Не хотелось ничего делать ни тому, ни другому. Разочарование, апатия, досада и еще десятка два подобных определений висело в рубке маленького кораблика с диссонирующим моменту названием «Счастливчик».

– Ну что? – полусонно спросил Корус.

– Я так и знал, – поморщился Редил. – Я так и знал, что ты скажешь свое дурацкое «ну что».

– Такое же мое, как и твое, – буркнул Корус. – Или ты можешь сказать что-то более конструктивное?

– Могу. – Редил наконец-то щелкнул пальцами, выключая информаторий. – Убираться отсюда надо.

– А можешь сказать – куда? – Корус пошевелил бровями, похожими на двух мохнатых гусениц, пытаясь изобразить любопытство. Получилось плохо. Потому что он и сам знал ответ. Даже два его варианта: один непристойный, а второй – «домой».

Редил выбрал непристойный. Корус поморщился:

– А на меня фыркаешь за безобидное «ну что»!

– Все, хватит! – Редил выполз из кресла, превратившегося тут же в искрящуюся пыль, и поплелся к мембране. Мембрана чпокнула, открывая овал в переборке. – Я собираюсь сейчас напиться, затем отоспаться, а потом лететь домой. Ты как?

– Найти альтернативу первым двум пунктам я еще могу, а вот насчет третьего – сложновато…

– Оставайся здесь, – плечи Редила устало качнулись. – Планета – просто рай!

– Не надо ерничать. – Корус тоже поднялся. Атомная пыль дематериализовавшегося кресла обволокла его радужным коконом. – Что там у тебя первым пунктом?..

После пятой банки пива Корусу стало немного легче. Редил же, допив шестую, принялся задумчиво мурлыкать. Тональность мелодии была минорной, но сам факт пения уже дарил некоторые надежды. За восемь лет сотрудничества с Редилом, Корус определил для себя эту нехитрую примету. Если напарник поет – в его мозгах что-то зреет. Не всегда удобоваримое, но почти всегда – оригинальное.

– И-инфо! – икнув, сказал Редил и щелкнул пальцами. Воздух перед ним загустел и превратился в экран. – Кодекс мировых законов, закон о колонизации населенных планет! – Пальцы щелкнули снова. – Читай! – это уже относилось к Корусу. – Внимательно. Можно вслух. И-ик!

– Включи доктора, – поморщился Корус. – Разыкался тут…

– Не хочу трезветь, – снова икнул Редил. – Читай!

– С начала?

– Пункты пять, шесть, семь… И-ик! – Редил открыл новую банку и принялся ожесточенно глотать пиво, надеясь побороть икоту.

– Пункт пять, – вздохнул Корус, фокусируя взгляд на экране. – Категорически запрещается колонизация планет, имеющих негуманоидные формы разумной жизни. Пункт шесть. Колонизация планет, имеющих гуманоидные формы разумной жизни допустима только при безоговорочном согласии на то руководителей правительств всех государств и (или) глав других общественно-социальных формаций, наличествующих на колонизируемой планете. При этом категорически исключается силовое, психологическое или иное давление на означенные выше лица. Пункт семь. В случае выполнения пункта шесть настоящего закона, колонизация планеты не должна включать в себя вмешательство во внутренние дела имеющихся на планете государств и (или) других общественно-социальных формаций, кроме случаев, несущих непосредственную угрозу существованию цивилизации планеты.

– Ну что? – спросил Редил. Икать он наконец-то перестал.

– Ага! – злорадно трепыхнулись точеные ноздри Коруса. – Тебе «нучтокать», значит, можно!

– Мое «ну что» – по делу! – припечатал Редил пустой банкой о стол. И стал открывать следующую.

Корус воздержался от комментариев и тоже открыл новую банку. А еще распечатал пакетик с солеными орешками и аппетитно захрустел, сплевывая скорлупки в клубящееся облачко поглотителя.

– Что ты молчишь? – спросил, вытирая с губ пену, Редил.

– Что тут говорить? – Две мохнатые гусеницы над глазами Коруса непристойно склеились. – Пункты шесть и семь можно было не читать.

– Ха-ха-ха! – откинулся в кресле Редил и забарабанил тонкими пальцами по раздувшемуся брюху. – Я так и знал, что ты это скажешь!

– Все-то ты знаешь наперед, – колыхнулся Корус, и в животе его булькнуло. – Ты просто ясновидящий у нас. Но ты, наверное, забыл, кто там, внизу? Может быть, братья наши по образу и подобию? Правда, с хоботами, веником глаз, кенгурячьими ногами и клешнявыми ручками в три ряда!

* * * * *

Похожую на рай планету возле заброшенного на самые задворки Галактики желтого карлика, Редил с Корусом нашли на самой, что называется, точке возврата. Энергии хватало как раз на прыжок к Земле. Не улыбнись в последний момент удача, колонизаторскую деятельность напарников можно было признавать несостоявшейся. Тем более и срок лицензии через четыре года заканчивался. Прыжок к Земле отнимал половину этого времени (для самих путешественников – мгновение, но по земным часам именно два года, а срок лицензии считали как раз на Земле). Даже найдя сразу деньги для полной заправки «Счастливчика», что само по себе выглядело крайне сомнительным, оставшихся двух лет никак не хватило бы на полноценный поиск! А уж найти средства для покупки новой лицензии… Только на гашение кредитов за первую, по самым скромным подсчетам, при условии, что повезет устроиться работать хотя бы простыми пилотами в компанию среднего класса, уйдет лет тридцать-тридцать пять. Как раз успеет осточертеть и космос, и сама непутевая жизнь.

И вот он – шанс! Как на блюдечке! Замечательная планета земного типа возле похожей на Солнце звезды. Масса – девяносто процентов земной, кислородная атмосфера (восемьдесят процентов азота, полтора – углекислого газа, один – прочих газов, не доставляющих неудобств человеческому организму), умеренный климат на всей территории за исключением полюсов, богатая растительность, животный мир не блещет разнообразием, зато полностью отсутствуют хищники и, что не менее приятно, насекомые. Разумная раса – одна, строй – первобытнообщинный, но достаточно развито сельское хозяйство, особенно животноводство, численность населения – порядка полумиллиона особей. Не имея естественных врагов, не испытывая капризов погоды и прочих природных катаклизмов, аборигены нежились на райской планете в полное свое удовольствие. Они приручили единственное на планете крупное млекопитающее – аналог земных овец, – и жили теперь припеваючи, не утруждая себя даже охотой. Выращивали несколько видов фруктовых растений, несколько – злаковых, в прибрежных районах – изредка ловили рыбу. И то больше ради спортивного интереса, поскольку еды и без того хватало вдоволь.

И лишь один минус числился в пассиве этой благословенной идиллии… Жирный такой минус, сочный, перечеркивающий все надежды и мечты новоиспеченных колонизаторов напрочь. Не являлись разумные обитатели планеты гуманоидами, даже в самом смелом приближении. А значит, согласно пункту пять «Закона о колонизации населенных планет», следовало поворачивать не оправдавшему имени «Счастливчику» восвояси. Категорически и безапелляционно!

* * * * *

Пиво уже не лезло. Не приносящее более легкости опьянение начинало раздражать. Корус включил личного доктора. Невидимые глазу нанороботы принялись за грязную работу по очистке организма. Через пару минут в голове прояснилось. Еще через пять Корус почувствовал себя заново рожденным. Жаль, что нельзя было с помощью нанотехнологий так же легко и быстро избавиться от главной проблемы.

Оказывается, Редил думал иначе. Он ткнул изящным пальцем в сторону напарника, когда тот закончил «лечение».

– Вот! – сказал он. – Вот именно!

Мохнатые гусеницы Коруса расползлись в стороны.

– Что? – спросил он. – Что «вот»? И что «именно»?

– Ты можешь запрограммировать доктора так, чтобы он перестроил геном нечеловека в человеческий? Или как это там у вас называется…

– У кого – у нас? – не сразу въехал в суть вопроса Корус.

– Ты же учился на микробиолога? Нет? – Излучающий самодовольство Редил сцепил холеные пальцы и подался вперед.

– Да, – машинально ответил Корус, взявшись за кончик тонкого носа. – Погоди, ты хочешь… Редил, ты спятил! Это пахнет для нас стиранием личности! – Корус вытянул руки, словно намереваясь схватить напарника за грудки.

Редил задвигал широкими ноздрями:

– Пахнет… пивом, хвойным ароматизатором… Стиранием личности… нет, не пахнет. Но вот от кого-то из нас пахнет глупостью!

– Вот-вот! – опустил руки Корус. – Я даже знаю, от кого.

Редил повернулся к экрану, на котором висели строки «Закона о колонизации населенных планет». Прокрутил текст к началу, картинно выпучил глаза, пробегая ими строчку за строчкой, дошел до конца, вновь вернулся к началу…

– Я не могу найти! – развел он руки театральным жестом, должным, видимо, изображать недоумение. – Помоги мне, Корус! Я не могу найти пункта, по которому нам грозит стирание личности. Я даже не могу найти ничего, за что бы нам полагался хоть малюсенький штраф. Может, ты найдешь? Прошу!

– Да хотя бы пункт шесть, – даже не стал смотреть на экран Корус. – …категорически исключается силовое, психологическое или иное давление…

– Давление?! – очень натурально сыграл удивленного Редил. – Я что-нибудь говорил о давлении?

– Перестройка генома, по-твоему, не давление?

– Нет. Мы никому ничего не будем навязывать. Мы даже встречаться ни с кем не будем; не будем вступать в контакт, не будем грозить, уговаривать, плакать, валяться в ногах. Мы не нарушим ни одного крохотного пунктика, ни одной буковки, ни одной запятой или точки закона. И пусть моя шкура пойдет на барабан этим милым туземцам, если я в чем-то не прав! Если никто не додумался до этого раньше, мы-то здесь чем виноваты? – Музыкальные пальцы Редила легли на стол, словно на клавиатуру рояля. Еще немного – и зазвучат торжествующие аккорды.

Гусеницы Коруса сошлись на переносице, неприязненно обнюхивая друг друга. Он начал сдаваться:

– И… как же ты собираешься осуществить это на практике?

– Посылка. Подарок. Хочешь – бери, не хочешь – выбрасывай. Все исключительно добровольно.

– Вряд ли их заинтересует доктор. Да и не умеют они с ним обращаться.

– Все проще простого! – видя, что напарник почти на его стороне, Редил воодушевился. – Что больше всего ценили земные дикари, не считая, разумеется, огненной воды?

– Яркие тряпки, ножи, стеклянные бусы… – начал перечислять Корус, полностью уже подпавший под влияние напарника, почти гипнотическое в своей убежденности.

– Вот именно, бусы! Стеклянные бусы! О, как ты прав, Корус! – непонятно было, издевается Редил или радуется искренне. – Доктора мы создадим в виде бус! И он будет уже включен. Самое главное – запрограммировать нанороботов на постоянное воспроизводство самих себя и на поиск новых объектов для «лечения». Они будут передаваться от аборигена к аборигену через слюну, сперму, даже через рукопожатие, если таковое у них практикуется. И каждого дикаря они будут превращать в человека! Разве это не благородно, мой друг? – Глаза Редила заблестели. Казалось, еще немного, и из них покатятся скупые мужские слезы.

– Сколько же нам понадобится этих… э-э… бус? – Корус перестал сомневаться. Гусеницы заняли свое обычное положение и лишь слегка подрагивали.

– Давай посчитаем, что получится, если их будет, скажем, пять тысяч… – Редил потер руки. Тонкие пальцы затрепетали.

Воздух сгустился и затвердел в форме небольшого октаэдра – Корус вызвал вычислитель. Редил продолжал разминать пальцы, словно готовясь к исполнению сложной партитуры, пока напарник пичкал вычислитель данными, обрамлял их вводными, расчленял условиями, шинковал циклами и формовал процедурами.

– Год, – оторвался наконец Корус от вычислителя. – Почти год, плюс-минус месяц.

– Прекрасно! – пальцы Редила сыграли в воздухе долгожданную мелодию, слышимую только им. – Для полной гарантии мы подождем два года. В случае неудачи у нас как раз останется время для возвращения и сдачи лицензии. Но я уверен, что это нам не потребуется. Да, и вот еще что! – Редил понюхал зачем-то пивную банку. – Надо не просто превратить аборигенов в людей, надо сделать так, чтобы они нас любили. Обожали! Чтобы они согласились на колонизацию с радостью. Зачем нам лишние проблемы?

* * * * *

Посылок было пять. В каждой – по тысяче бус. Можно было бы сделать и больше, но дублирование сжирало очень много драгоценной энергии. Да и зачем больше, когда и этого хватало за глаза!

Пять беспилотных зондов подобно хищным торпедам вылетели из «Счастливчика» и нырнули в атмосферу, прочертив ее бурыми рыхлыми лентами.

Единственный материк планеты желто-зеленой пятиконечной кляксой купался в теплом, темно-синем океане. К каждому из пяти «отростков» этой кляксы и направились зонды, красиво разойдясь звездой в стратосфере.

Старый пастух Тохун мирно дремал, свесив хобот до самой земли. Запах трав и цветов делал его сон сладким и спокойным. Тохуну не стоило беспокоиться о стаде – внучка Афана помогала деду. Для нее удовольствием было прыгать по бескрайнему лугу, так похожему на океан, о котором часто рассказывал дед. Овцы вели себя смирно, и не думая разбегаться. В основном, сытые и ленивые, они лежали в густой траве, изредка ее пощипывая, иногда, столь же лениво и неспешно поднимались, делали пару десятков шагов и снова ложились. Чтобы немножко развлечься, Афана порой специально пугала овец, прыгая в их сторону и трубя хоботом. Не очень громко, впрочем, чтобы не разбудить деда. Овцы пугались, но тоже лениво, словно делая одолжение Афане. Не подскакивали, а медленно вставали и, грузно покачивая жирными телесами, трусили в сторонку, где шагов через десять снова падали в траву.

Афане становилось скучно. Она собралась уже разбудить деда, когда услышала тихий свист, идущий, казалось, с самого неба. Афана замотала глазами и шире расправила перепонки ушей. Свист нарастал, превращаясь в рокочущий гул камнепада. Афана увидела, как белая полоса вырастает на ярко-синем небосводе. И направлялась эта полоса прямо к ней! Афана вобрала глаза в складки кожи и рухнула на траву, выставив к небу клешни.

Овцы тоже забеспокоились: завозились, запряли ушами, тревожно захрюкали. Теперь они испугались по-настоящему. Лень уступила место инстинкту самосохранения. Страх победил сонливость. Животные вскочили, задирая морды; побежали неуклюже, толкаясь и падая.

Проснулся Тохун и кинулся было за овцами, но, глянув вверх, замер. Хобот непроизвольно скрутился спиралью, но пастух поспешил развернуть его снова, устыдившись трусливого жеста. Он поднял живой горн навстречу опасности, и затрубил, как ему казалось, грозно и гневно, а на самом деле – тревожно и жалобно. И грохот смолк, покатившись над лугом отголосками эха. Тохун торжествующе поднял все шесть рук и победно защелкал клешнями. Он все еще смотрел в небо, не замечая, как в трехстах шагах позади тает радужной пылью обугленный шар.

Когда наступила тишина, Афана, боясь пошевелиться, осторожно вытянула над травой стебелек одного глаза. Казалось, вырос еще один цветок среди миллионов собратьев, но, в отличие от них, настороженный и любопытный. Он увидел, как искрится над лугом, разрываемое ветерком, маленькое облако. Совсем не опасное и даже красивое. Афана вынула из складок остальные глаза, подняла их как можно выше. Увидела грузно прыгающего к ней деда и только тогда встала.

– Я думал, тебя уже нет, – спокойно сказал Тохун. Это спокойствие далось ему с трудом, но негоже выставлять напоказ эмоции перед юнцами.

– Я есть! – Афана хоботом обвила шею деда. Юнцам не возбранялось выказывать чувства.

– Будь здесь, я посмотрю, что там, – сказал дед, излишне нежно, на его взгляд, сбрасывая хобот внучки. И вперевалку заковылял к месту, где еще недавно лежал черный шар.

То, что увидел Тохун, поразило его в оба сердца. Посреди выжженного в траве круга румянилась спелая тапта! Большая, в пол его роста. Такой огромной тапты Тохун не видывал за всю свою долгую жизнь! И уж того, чтобы тапты падали с неба не видел вообще никто, никогда.

Тохун осторожно коснулся тапты клешней. Слегка ударил. Ударил еще, сильнее. Раздраженно мотнул хоботом. Никакая это была не тапта! У настоящей тапты кожура жесткая, но не как камень. А у этой, с неба, каменная, не иначе. От ударов клешни не осталось даже царапин! Что теперь делать с каменной таптой?

Тохун с досадой шлепнул хоботом по бесполезному фрукту. Тапта загудела. Тохун отпрыгнул. Хобот его вновь стал загибаться спиралью, но старик быстро опомнился. Завел назад пару глаз. Вроде бы внучка не видела…

Тапта продолжала гудеть. Вверху, по кругу, пробежала трещина. Верхняя часть тапты съехала, словно крышка с горшка, и упала в траву. Стало тихо.

Пастух подошел ближе. Протянул один глаз к срезу. Осторожно глянул вовнутрь. Переливчатый блеск, полоснувший по глазу, заставил Тохуна отпрянуть. Но в то же время сердца его учащенно забились от восторга. Подобную красоту Тохун видел лишь на ночном небе, но до звезд никто не мог дотянуться, а теперь они лежали здесь, рядом! Кто же сбросил им с неба звезды?!

Тохун погрузил хобот в тапту. Прохладные гладкие шарики приятно щекотали кожу. Пастух вынул хобот и увидел, что кольцо сверкающих звездочек повисло на самом его кончике.

– Это бусы! Это бусы из звезд! – затрубил Тохун, водружая небесный подарок на шею. – Афана, скачи скорее сюда! Ты только посмотри, как это прекрасно!

Старик никогда еще не был столь многословен. Сейчас он не думал о том, что нужно скрывать перед внучкой эмоции. Они кипели в нем, клокотали и бурлили, выплескиваясь через край. Ведь он держал звезды! И скоро он – он, Тохун! – сможет подарить звезды всему племени!

Прискакала Афана и завизжала так, что дед свернул перепонки ушей. Благо это не являлось позором. Он смотрел, не пряча нежности, как пляшет вокруг открытой тапты внучка; он радовался за ее радость, он наслаждался ее восторгом.

Афана надела на себя сразу трое бус, еще одни нацепила на шею деда. Ей хотелось сейчас поделиться еще с кем-нибудь невиданной радостью и красотой. И тогда, зачерпнув хоботом сразу с пару десятков бус, Афана запрыгала к овцам, уже оклемавшимся от недавнего испуга и по-прежнему сонно жующим траву. Как всегда, лениво и неохотно поднимались животные на ноги, а скачущая между ними внучка пастуха украшала шеи любимцев звездными подарками.

* * * * *

В камерах воспроизведения сгущались радужные облака атомов, формируя тела Редила и Коруса. Запоминающее устройство скачивало в воссозданные мозги сознание. Нанотехнологии, освоенные землянами полтора века назад, не знали ошибок и сбоев.

Первым из камеры выскочил Редил. Подбежал к камере Коруса и нетерпеливо задубасил в мембрану:

– Копаешься, как всегда! Не выспался за два года?

Корус и правда казался сонным.

– Не люблю умирать, – сказал он, раскрыв мембрану. – Даже временно.

– Теперь мы будем жить долго и счастливо, – пообещал Редил.

– И умрем в один день… – буркнул Корус.

– По-моему, тебе не все мозги закачали, – скривился Редил.

Корус не отреагировал на остроту напарника. Потрепал шерстку гусеницам и произнес:

– У меня плохое предчувствие.

– Скажи еще, приснился дурной сон, – хихикнул Редил.

Напарник вновь проигнорировал шутку. Гусеницы нерешительно чмокнули друг дружку.

– Пойдем-ка, посмотрим, что мы натворили, – вздохнул Корус.

Редил поморщился:

– Поменьше траура, мой друг. Планета – у наших ног!

Вновь бежали по экрану буковки и циферки, схемы и графики…

Не дожидаясь окончания сводки, Корус и Редил мотанулись друг к другу, едва не треснувшись лбами.

– Там люди! – рявкнул, оскалившись, Редил.

– Получилось!.. – Гусеницы Коруса доползли до середины лба. – Но их на треть меньше, чем было аборигенов…

– Ерунда! – рокотал Редил. – Плевать! Быть человеком непросто! Кто не справился – я не виноват!

– Раз, два, три, четыре, пять – мы идем искать! – наконец-то и Корус заразился оптимизмом напарника.

Завтракали молча и быстро, мысленно находясь уже на своей – своей, черт возьми! – планете. Запрыгнули в шлюпку, салютовали «Счастливчику» и отбыли. Атмосфера планеты мягко приняла их в объятия. Напарники витали в облаках, во всех смыслах.

– Как мы ее назовем? – томно зажмурился Редил.

– Рекор… Коред… – начал прикидывать Корус.

– Фу! – замахал Редил изящными пальчиками. – Так даже собак не называют. Давай назовем ее Счастливая Бусина!

– Неплохо, – согласился напарник. – Тут и «Счастливчик» наш будто бы причем.

Шлюпка мягко качнулась. Редил возложил тонкую ладонь на плечо Коруса:

– Как сказал кто-то из пионеров космоса: «Приехали!»

К шлюпке бежали вооруженные копьями люди – шесть человек в набедренных повязках, с разрисованными красным и черным лицами.

– Смотри, как колоритно, – обернулся к Корусу Редил. – Просто настоящий вестерн!

– По-моему, они нам не рады, – попятился к шлюпке Корус.

Аборигены и впрямь вели себя если не воинственно, то настороженно. Не добежав метров тридцать до шлюпки, они сбавили шаг, растянулись редкой цепью и, выставив копья, стали окружать колонизаторов.

– Наверное, они нас не узнали, – предположил Редил и шагнул вперед, размахивая высоко поднятыми руками: – Эй-ей! Мы свои! Мы друзья!

– Хм… – задумчиво молвил Корус. – А откуда бы здесь взяться чужим? И тем более врагам? Мы с тобой ничего не проспали?

– Просто они стали людьми, – шепнул Редил. – А люди по натуре своей существа недоверчивые.

Туземцы приближались. Их пристально-цепкие глаза сверкали уже так рядом, что Корус при желании мог бы произвести иридодиагностику. Но вот взгляды Коруса и аборигена встретились, и дикарь повалился на колени, распластав руки по траве.

– Стойте! – закричал он соплеменникам, не поднимая головы. – Это они! Те, кого мы любим!

Со всех сторон послышался стук падающих копий, колен, рук и лбов. Отовсюду раздалось протяжное:

– Мы вас лю-у-у-бим! Мы вас лю-у-у-бим!..

– Ого! – удивился Редил. – Они говорят по-нашему?

– Ну уж об этом-то я позаботился, – сказал Корус. – Сам же говорил: зачем нам лишние проблемы?

– Не будет ли у нас проблем с излишней любовью? – почесал Редил затылок.

– Лишней любовь никогда не бывает, – философски изрек Корус. Он вышел вперед и крикнул: – Приветствуем вас, свободный народ Счастливой Бусины! Мы, люди Земли, пришли к вам с миром! Поднимитесь с колен, мы – ваши братья!

– Ну ты даешь, – зааплодировал Редил. – Аж мурашки по коже.

– Здесь нет насекомых, – буркнул Корус, а туземцам сказал, отбросив пафос: – Ведите-ка нас, ребята, к вождю.

Открывшийся с лесистого пригорка вид на стойбище аборигенов заставил напарников присвистнуть. Пять-шесть десятков низеньких хижин окружал сплошной частокол наклоненных наружу острых бревен.

– Ну вы даете! – сказал Редил. – На планете же нет никого, кроме вас. Или уже между собой успели поцапаться? Во, люди! На пару лет вас нельзя оставить.

Шестерка дикарей залопотала что-то, оправдываясь, но Редил устало отмахнулся:

– Ничего, скоро мы наведем здесь порядок.

Аборигены счастливо заулыбались.

– Мы вас лю-у-у-бим! – завели они старую песню.

– Очень хорошо, очень, – сказал Редил. – Мы вас тоже любим. Правда, Корус?

Корус кивнул. Но мохнатые гусеницы как сцепились на его переносице, так и не думали расползаться. Им все это не нравилось. Очень.

Зато вождь Корусу понравился. Редилу – тоже. Симпатичный, мускулистый парень лет двадцати пяти сам вышел навстречу из невысокой, но самой крупной в стойбище бревенчатой хижины. Двое из тех, кто первыми встретил землян, оставили группу перед селением и успели сообщить вождю радостную весть. Поэтому он еще издали крикнул:

– Мы вас любим! – И по-хозяйски добавил: – Наши жилища – ваши жилища!

Подошел, с почтением, но без подобострастия поклонился, прижав к груди руки. На шее его блеснула тройная ниточка стеклянных бус.

Редил удовлетворенно хмыкнул и огляделся. Из неуклюжих халуп выползали туземцы и подходили к хижине вождя. На некоторых поблескивали бусы. И все монотонно тянули: «Мы вас лю-у-у-бим!»

– Давай, говорун, – подтолкнул Коруса Редил. – Ответное слово.

– Уважаемый вождь! – не заставил себя упрашивать Корус. – Вот мы и прилетели. Ура!

– Мое имя – Урпур, – вновь поклонился вождь. – Прошу вас в мое жилище. Мое жилище – ваше жилище!

Отведав местных плодов и вяленой рыбы, запив нехитрую снедь перебродившим соком тапты, новоявленные колонизаторы перешли к делу.

– Дорогой Урпур, – начал Редил. – Все было очень вкусно, спасибо.

– Мне жаль, что не я не смог угостить вас подобающим образом, – опустил голову вождь. – Вот раньше…

– Не надо извиняться! – перебил аборигена Корус. – Нам и правда все очень понравилось.

– А теперь мы хотим спросить тебя, вождь великого племени, – придал голосу значительности Редил, – не против ли ты, чтобы мы поселились на вашей планете? Чтобы, как ты говоришь, ваша планета стала нашей планетой?

– Что такое планета, великий Редил? – поднял голову вождь. – Я не против отдать ее вам, если только вы мне ее покажете.

– Планета, это то, где вы живете, – принялся объяснять Корус. – Не только это стойбище, эти луга, этот лес, – развел руками Корус, – а все, еще дальше, то, что за этим лесом, за этой рекой…

– Там очень плохо, – насупился вождь. – Очень опасно. Там живут…

– Да неважно, кто там живет! – перебил Редил. – С ними мы тоже договоримся. Ты за нас не переживай. Скажи, вот ты, именно ты, согласен, чтобы все это стало нашим? Ты только не бойся, мы вас не тронем, не обидим. Наоборот, помогать будем, всему научим…

– Неужели великие Редил и Корус думают, что мне для них чего-нибудь жалко?! – аж затрясся от обиды Урпур. – Ведь мы же так вас любим!

– Прекрасно! – Редил вынул из нагрудного нанопланшета два экземпляра типового договора. – Кстати, мы назвали вашу планету Счастливая Бусина. Вы не против?

– Прекрасное имя! – воздел руки вождь.

– Замечательно, – Редил вписал в текст название, поставил внизу размашистую подпись, дал расписаться Корусу. – А великий вождь умеет писать?

Урпур стыдливо потупился.

– Ничего, – похлопал его по плечу Редил. – Достаточно отпечатка пальца. Спасибо… И на втором экземплярчике тоже… Ага! Благодарю. Этот – вам… Предлагаю отметить! Сок этой… как ее… тапки не так уж плох.

Хлопнув еще по кружке сока, напарники заметно повеселели и засобирались в дорогу.

– Ну, нам пора, – сказал Редил, крепко пожимая руку вождя. – Надо облететь все племена. Что поделаешь – закон. Мы чтим его до последней буквы.

– Но там так опасно!.. – закатил глаза вождь.

– Да не переживай ты за нас, Ур! – улыбнулся Редил, а Корус отчего-то поежился.

Прежняя шестерка аборигенов проводила колонизаторов до пригорка. Впереди, в полукилометре, не дальше, поблескивала в лучах местного солнца шлюпка.

– Ладно, ребята, идите домой, – сказал Редил. – Что вы будете ноги стаптывать? Мы и сами теперь доберемся.

Туземцы, до сей поры напряженно озиравшиеся по сторонам, облегченно вздохнули. Так, по крайней мере, показалось Корусу.

– А чего вы так боитесь-то, кстати? – Редил тоже заметил реакцию аборигенов.

Дикари переглянулись.

– Овцы, – сказал один с дрожью в голосе.

– Страшные овцы! – добавил другой, округляя глаза.

– Ням-ням! – щелкнул зубами третий.

– У-уу, ребята, – протянул Редил. – С вами все ясно. До свидания, не болейте, слушайтесь вождя!

Дикари низко поклонились, провыли: «Мы вас любим!» и быстренько скатились с пригорка. Только пятки засверкали.

– Слушай, ты чей геном взял за основу? – повернулся к напарнику Редил. – Свой, что ли? Чего они трусливые-то такие? Если уже и овец боятся…

Корус не стал отвечать. Давешнее дурное предчувствие накатило с новой силой. А затем буквально накрыло волной. Ударной. Потому что впереди – там, где полторы секунды назад стояла шлюпка, сверкнуло, полыхнуло до небес, и черно-бурый гриб-великан вырос над полем.

Напарников сразу смело с пригорка. Это-то их и спасло, поскольку основная волна прошла поверху, направляясь к стойбищу. Деревянные халупы дикарей подпрыгнули, половина из них раскатилась по бревнышку, частокол завалился набок, но выстоял. Аборигены, как муравьи, заметались между руин, издалека были слышны их причитания и стоны.

– Ничего себе! – затряс головой Редил. – Что это?

Корус уже поднялся на ноги и пристально всматривался вдаль, туда, где за заброшенным полем начинался лес.

– Не что, а кто, – спокойно сказал он. Преувеличенно спокойно. Потому что предчувствия его оправдались, и никаких неожиданностей можно было уже не бояться.

От леса, через поле, стремительно приближалась туча. Серая туча, топочущая и ревущая. У Коруса подломились ноги. Он сел рядом с Редилом, спиной к спине. Бежать куда-либо все равно было бессмысленно.

Туча перестала быть тучей, и смотреть на нее расхотелось сразу. Более уродливых существ, составлявших ее массу, ни Корус, ни Редил не видели ни наяву, ни во сне.

Сначала Корус подумал, что их просто затопчут, и закрыл глаза, приготовившись к быстрой и легкой смерти. Но рев и топот стали вдруг затихать и затихли очень скоро; стало слышно лишь разгоряченное дыхание тысячи глоток да клацанье зубов Редила, ходившая ходуном спина которого сотрясала Коруса из стороны в сторону. С неохотой Корус разлепил веки. В трех шагах от него замерла живая стена тварей. Овцами их назвать можно было лишь с большой натяжкой, да и то лишь за грязные клочья витой шерсти, уродливыми кустами покрывающие розоватые бока и спины. Все четыре ноги каждой овцы были человеческими, а из передней части туловища свешивались маленькие рудиментарные ручки. Но самой отвратительной частью существ была голова. Мерзкий морщинистый череп украшали рожки, совсем маленькие, какими их часто рисуют у чертей. Под широким выпуклым лбом слезились блеклые, старческие глазки. Широкий, но вполне человеческий нос плавно переходил в вытянутые губастые челюсти. И запах! Тошнотворный запах мочи, пота, фекалий и чего-то еще, не менее мерзкого, шел от овец равномерным потоком. Корус почувствовал, как трясущаяся спина напарника содрогнулась в рвотных спазмах. Сам он сдерживался из последних сил. И, наверное, не удержался бы, но тут он увидел такое, отчего забыл и про запах, и про внешний вид тварей – обо всем на свете забыл!

Корус отчаянно застучал локтями по спине напарника. Редил обессилено повернулся. Корус молча ткнул пальцем на ближайшее к ним существо. Редил вздрогнул и показал на вторую тварь, стоявшую рядом. Напарники замерли, вперив взгляды на шеи животных. На шеях блестели бусы. Стеклянные бусы стеклянной надежды. Такой же прозрачной и хрупкой.

Обе овцы, словно польщенные вниманием, сделали шаг вперед. Зловонная масса за ними качнулась и приблизилась тоже, замыкая кольцо вокруг колонизаторов.

Четыре пары глаз встретились.

– Мы вас любим, – ощерила первая овца крупные желтые зубы.

– Мы вас просто обожаем! – облизнулась вторая.

Свобьи выборы

По правде говоря, хоть Коляныч меня и подставил, но и предупредить поспешил сразу. Совсем чуть-чуть не успел. Он влетел в нашу конуру таким на себя непохожим, что я почти испугался. Но тоже не успел. Потому что пугаться пришлось другого: с потолка – а мне показалось, что прямо с небес, – грянуло вдруг:

– Потапов, ко мне!

Коляныч схватился за сердце и лишь замотал головой. Говорить он уже не мог. Признаться, мне тоже захотелось за что-нибудь схватиться, но вместо этого я возвел глаза к потолку, где скрывались динамики, и пролепетал:

– Уже бегу!..

Я и впрямь побежал. Еще бы! «Сам» меня еще никогда не вызывал. Обычно он дает указания Колянычу – то бишь Сане Николаеву, начальнику нашего отдела, – а тот уже непосредственно нам оплеух навешивает. Или пряники раздает. Что реже.

«Сам» был зол. Очень. Очень-очень! Теперь мне по-настоящему стало страшно. Хорошо, что шеф кивнул все же на стул, а то бы я, наверное, рухнул. Аки березка под топором дровосека. Тем более дровосек… то бишь шеф наш любимый, Павел Дмитриевич Котошаров, прожег меня таким взглядом, что на мне едва береста не задымилась. Образно выражаясь.

– Ты знаешь, что меня сейчас в МИД вызывали?! – гаркнул шеф. – Сам министр меня причесывал!

– Российский? – брякнул я, уставившись на лысину Котошарова. Причесывать там было нечего.

– Нет, гваделупский! – рыкнул шеф.

– Почему?.. – отвесил я челюсть, но быстро сообразил: – А! Это у вас идиома!..

– Это у меня идиоты! – Котошаров вскочил с кресла и принялся метаться вдоль стола, хватаясь за «свежерасчесанную» голову. – Я им плачу такие деньги, а они!.. Это подумать только: скандал не международного даже – межпланетного масштаба! Межцили… межвици…

– Межцивилизационного, – не без труда подсказал я.

– Ага!.. – Шеф замер, оперся мощными волосатыми лапами о столешницу и уставился на меня взглядом голодного хищника. – Передразнивать начальство мы умеем, – прошипел он, но потом опять зарычал: – А вот прррогррраммы писать – нет!

– Почему?.. – вновь хлопнул я челюстью.

– А это уж я не знаю, почему, – развел Котошаров лапищами. – Мозгов, видимо, не хватает. Все на умничанье уходят. На гонор. – Он помолчал, подвигал бровями под насупленным лбом, а потом чуть разгладил морщины: – На Свобью полетишь. С программой своей разбираться будешь. Это ведь ты для Свобьих выборов ПО майстрячил?

– Для Свобьянских, – машинально поправил я, но Котошаров так свирепо зарычал, что я отпрянул и часто-часто закивал: – Для Свобьих! Да. Я. Дык... – подался я снова вперед, – а что не так? Это ведь стандартная программулина, древняя, обкатанная. Чуток лишь подрихтовать пришлось.

– Не знаю, что ты там нарихтовал, – продолжал рычать шеф, – а только на Свобье сейчас из-за твоей программулины предвере... предреве… – Котошаров раздраженно мотнул лысиной: – Революция там скоро начнется! Тюрьмы переполнены! Главари тамошние власть поделить не могут.

– А я-то тут при чем?! – искренне возмутился я и даже вскочил со стула. – При чем тут моя программа, если эти свобияне дикари! Им еще по пальмам скакать, а туда же – выборы им подавай! С электронной системой голосования!..

– Ну-ну, ты полегче с выражениями, – нахмурился шеф, но рычать, вопреки моим ожиданиям, перестал. Даже понизил голос. И огляделся зачем-то. – Видишь ли, Юрий… Тебя ведь Юрой зовут, как Гагарина?.. Вот и полетаешь скоро, ага. Так вот, Юра, я ведь и сам к этим свобиянам не того… Ну, не то чтобы расизм там, ксенофобия или что подобное – упаси боже! Но ведь и правда, рановато им еще в демократию играть. Насмотрелись, понимаешь, у нас – и дай им такое же! А сами еще из феодализма не вылезли, между нами-то…

– Так и я о чем! – вскинулся я.

– И тем не менее! – прихлопнул по столу шеф. – Министр иностранных дел приказал с этим делом разобраться. И как можно скорее! Так что, лети, Юра, лети, сокол.

Котошаров вышел вдруг из-за стола, подошел ко мне и по-отечески обнял, похлопывая по спине тяжеленной ладонищей.

– Ты уж постарайся там, – пробубнил он мне в ухо. Жалостно так пробубнил, у меня аж горло перехватило. – Выручай, браток. Не то плохо нам с тобой придется.

А потом он добавил еще что-то, вроде как совет дал какой-то насчет свобиян этих… Но тот мне таким малозначимым показался на фоне рухнувших на мою голову проблем, что тут же из этой ушибленной головы и вылетел. Тем более что в нее, несчастную мою, как раз новая мысль шмякнулась, которую я сразу и озвучил, одновременно пытаясь выбраться из крепких шефовых объятий:

– Постойте, Павел Дмитриевич! Но ведь программу я сдавал года два уж назад… В первые выборы они ведь не жаловались?

Котошаров слегка отстранился, но ладони на моих плечах оставил, будто сдерживая меня от необдуманных действий.

– Не жаловались, – подтвердил он. – Ни в первые, ни в десятые. А в двадцатые вот, юбилейные, так сказать…

– В двадцатые?! – завопил я. – У них что там, выборы – любимая национальная забава?!

– Не надо так орать, – наконец-то снял с моих плеч руки Котошаров и принялся демонстративно трепыхать мизинцами в ушах. Затем он снова огляделся и горячо зашептал: – Не наше это дело, Юра! Пусть хоть каждый день свои выборы устраивают. Наша задача – обеспечить техническую сторону. Ты знаешь, чем они нам за это платят?.. Впрочем, тебе и не надо об этом знать. Твое дело – программное обеспечение этой треклятой системы голосования наладить. А уж на премиальные и все такое я не поскуплюсь. Короче, дуй в космопорт, там тебя представитель МИДа встретит, с документами, инструкциями и всем прочим.

– А деньги?.. – набравшись храбрости, выдохнул я.

– Не надо никаких денег, – отмахнулся шеф. – Жить будешь при нашем консульстве, там тебя накормят, напоят… – тут он споткнулся и погрозил пальчиком-дубинкой: – Исключительно в прямом, хорошем, так сказать, смысле. А то знаю я вас, программистов…

Полет не принес ничего интересного. Я-то думал: космос, звезды, романтика!.. Не знаю, не впечатлило. Многие современные игры куда круче по видеоряду. А уж во время гиперпрыжка и подавно скука меня одолела: почти целый час лабуду по визору крутили, а за бортом тоже смотреть было не на что, поскольку вне пространства, по определению, и нет ничего. В прямом смысле. Буквально.

И я решил этот час провести с пользой, стал обдумывать стоявшую передо мной задачу. Для начала вспомнил, что же именно мне пришлось поменять в стандартном древнем ПО электронной системы голосования. Не так уж и много. Во-первых, было поставлено строгое условие: кандидатов должно быть всего два, ни больше, ни меньше. Во-вторых, за каждого из них предусматривалось два варианта голосования: «За» и «Против»; никаких «Воздержался», «Против всех», «Пошли вы на…» и тому подобного быть не могло. Причем, голосовать нужно было обязательно за обоих кандидатов – только за одного «За», а за другого «Против». Если будет лишь один голос, или два, но одинаковых, то такое голосование не должно засчитываться. Короче говоря, условия элементарные, для программиста моего уровня наипростейшие. Тут я лажануться ну никак не мог! А где же тогда мог? Больше я ничего и не делал. Так что своей вины во всем этом безобразии определенно не усматривал. Но задание-то именно мне дано, и разбираться, где там собака порылась, все равно мне было нужно.

Я стал рассматривать проблему с другого конца. На Земле эта программа работала очень долго и более чем надежно. Даже в той самой пресловутой Гваделупе работала. А чем Гваделупа отличается от Свобьи? Ну, планеты разные, но это на работоспособность программы никак не влияет. Не помню точно, но вроде как у свобиян то ли по четыре, то ли, наоборот, по шесть пальцев на руках, но это софтине тоже без разницы: пусть они хоть носом в кнопку тычут – или что у них там есть еще выпирающее…

Оставалось одно различие: в Гваделупе… ну, то есть, в любом земном государстве выборы проводятся никак уж не ежемесячно, разве что второй тур когда случится, или в один и тот же год и президента, и парламент выбирать подвалит. Допустим даже, что и то и другое на три тура затянется, что совсем уж маловероятно. Но и тогда выйдет шесть раз в год, раз в пару месяцев. А у свобиян – двадцать раз за каких-то два года! Может, в этом и скрывается баг? Может, система сдуру считает этот бесконечный праздник торжества демократии одним затянувшимся туром?.. Ага, в этом что-то есть! Нужно будет эту версию первым делом проверить.

Больше я за время полета ни о чем покумекать не успел, как-то неожиданно быстро он закончился, словно и не за триста световых лет меня занесло, а за триста кэмэ, к Колянычу на дачу. Классная, кстати, дача! Баня, бассейн, то, се…

Впрочем, на Свобье меня тоже баня дожидалась. Консул так на меня наехал, что я даже, несмотря на свой безмятежный характер, начал огрызаться, стучать себя кулаком в грудь: нету тут моей вины, дескать; вы сначала разберитесь, куда там ваши свобуасы своими дубинами тычут!.. Короче, понесло меня. Консул еще сильнее обиделся. И вот как тут можно было Павла Дмитриевича, шефа дорогого-любезного не ослушаться? Да и в гости я все ж, как-никак, прибыл. В общем, выкатил я консулу обе фляги текилы, за которые в космопортовском «дьюти-фри» заначку от получки оставил, – а на что она мне теперь? – и он пообмяк сразу, подобрел, а после первой банки и вовсе меня за плечи обнял:

– Ты пойми, – говорит, жалостно так, с надрывом, – каково мне тут!.. И так-то почти один-одинешенек на чужбине чужбинной, а тут еще это… Живьем ведь меня едят дикари тутошние. Вот разразится, орут, всесвобья революция, поднимется бунт народный, так ведь и вам, дескать, мало не покажется; вытурят вас бунтари со Свобьи, никаких вам больше… этих… не будет…

Тут консул дернулся вдруг, закашлялся и протрезвел даже. Видать, и впрямь чем-то дюже интересным свобияне с Землей расплачиваются. Но я парень не любопытный, выпытывать у консула гостайны не собирался. Так что откупорил я молча вторую банку, разлил по стаканам и сказал:

– Давай за знакомство, что ли?

– Давай! – обрадовался консул, чокнулся со мной, проглотил залпом текилу, соль с тыльной стороны ладони слизнул и снова в прежнюю кондицию вернулся. Обнял меня опять за плечи и говорит: – И ведь какое у нас с тобой знакомство-то славное! Ты Юра, и я Юра! Так что мы с тобой эти… два Юры… как это там?..

– Двоюродные, – подсказал я. – Братья.

– Точно! – вскинулся тезка (не это ли слово он вспоминал?). – Братья! Россияне! Земляне!..

Консул заплакал. Я налил ему еще текилы. Он выпил, сыпанул щепоть соли прямо в рот, а потом уронил голову носом в солонку и захрапел. Знать, и впрямь туземцы всю силушку у человека выпили, ненадолго его хватило.

Стал я вынимать у Юры соль из-под носа – надышится еще, потом вообще сушняк замучает, – а он вдруг глаз приоткрыл, и пробубнил невнятно:

– Бы, ббат, быбобда им бобко буку не бми… – И захрапел снова, вольготно и славно.

Хоть и не понял я, что мне брат названный пробыбыкал, но кольнуло меня вдруг нехорошо так, вспомнилось отчему-то, что и Котошаров меня о чем-то предупреждал… О чем-то, связанным с особенностями свобиян. Но у меня как сразу тогда это из башки вылетело, так назад и не вернулось. Вот и теперь что-то… Да и ладно. Решил я, что завтра у Юры спрошу, что его «бу-бу-бу» означало. Если вспомнит, конечно.

Но наутро я ничего у Юры спрашивать не стал. Судя по его виду, вряд ли он помнил подоплеку своих бубнений. Он и меня-то едва вспомнил. Смотреть на него было жалко.

К тому же, Юра очень сухо, подчеркнуто официально извинился и, сославшись на дела, смылся, не забыв, впрочем, напомнить, что меня тоже ждут дела. Но я о них и так не забывал.

Подкрепившись вполне неплохим кофе с обворожительно вкусными бутербродами не-пойми-с-чем, я направился в серверную центрального информатория, благо она находилась непосредственно в здании консульства. Подключился к серверу электронной системы голосования в тестовом режиме и стал насиловать свою провинившуюся прогу. Я измывался над ней, как мог: запускал процесс голосования в ускоренном режиме, как если бы несколько миллионов избирателей проголосовали в течение пары секунд; не закончив одни выборы, начинал другие, причем, с теми же кандидатами; подсовывал вместо двух сразу пачку претендентов; от имени одного избирателя пытался проголосовать сразу на всех избирательных пунктах... Короче говоря, я делал все, на что хватало моей извращенной фантазии, чтобы подвесить систему или хотя бы заставить ее ошибиться. Ничего у меня из этой затеи не вышло! Программа безупречно распознавала накладки и нестыковки входных данных и, где могла, сама разруливала ситуацию, где-то блокировала несанкционированные попытки ввода, где-то вежливо посылала непутевого юзера – с указанием, куда именно и как быстро и долго ему идти. В общем, я мог в очередной раз собой погордиться: программу я в свое время отрихтовал идеально. Но толку мне сейчас от этой гордости было немного, к разгадке непонятных сбоев я не приблизился ни на шаг.

И вдруг меня словно по голове чем-то тяжелым стукнуло: а с чего я, собственно, взял, что в работе этой замечательной софтины были сбои? Потому что консул Юра так решил? А он как до подобной мысли додумался? Ах, ему местные юзеры нажаловались! С пальмы слезли и стали листингами с ошибками программного кода размахивать!..

Кстати, о листингах… Я довольно внушительно припечатал себя кулаком по лбу. Разумеется, идеально работающий код я не собирался вычитывать. А вот лог-файлы следовало посмотреть в первую очередь! Ведь все возможные ошибки и сбои, вообще вся статистика работы системы, строго фиксировались.

И вот тут наконец меня поджидало нечто интересненькое! Во-первых, как оказалось, кандидата за все двадцать выборов было всего два. Во-вторых, первые восемь выборов за кандидата номер один проголосовало примерно девяносто процентов избирателей, следующие восемь – столько же за второго, а вот потом началась бессмысленная чехарда. Мало того, что за обоих теперь голосовали примерно поровну, но, самое интересное, что количество легитимных голосов резко упало, число же некорректных вводов (оба «за» или «против», либо ввод только одного параметра) возросло с пятидесяти процентов на семнадцатых выборах до девяноста пяти на двадцатых!

Это что же такое получалось? То ли население Свобьи резко деградировало за два года, что, в общем-то, маловероятно, то ли народ настолько разочаровался в обоих кандидатах, что голосовать за них попросту не хотел. Этот вариант показался мне наиболее очевидным. Так при чем же тогда наша система в целом и моя программа в частности? На этот случай у нас, русских, неплохая пословица есть: дескать, на зеркало неча пенять, коли рожа крива. Или, как мы, программисты, сказали бы: девайс не стоит пинать, коль кривые дрова. Тут ведь, получается, не нашу, а ихнюю, свобьянскую систему лечить нужно. Не электронную, политическую. А лучше менять. А еще лучше отобрать у дикарей электронику, вернуть им дубины, и пусть голосуют ими, покуда у них силушки хватит, а у кандидатов – крепости черепов.

Правда, я тут же слегка устыдился своих мыслей – и впрямь ведь ксенофобией они попахивали, но суть-то все равно была правильная. Так мне в тот момент казалось.

А потом в серверную вошел Бив. Ну, это я потом узнал, что его зовут Бив, а тогда, помню, подумал: куда это охранники смотрят, сумасшедших клоунов в консульство пускают!

Бив и впрямь был похож на клоуна: красный нос картошкой, широкий, ярко-алый толстогубый рот, огромные оттопыренные уши; да еще и сам длиннющий и худющий, как соломинка для коктейля. И одежда на нем была тоже клоунская: широченные штаны в красно-желтую полоску, что-то вроде кургузого фиолетового пиджака на голое тело и зеленый колпак над рыжими, разумеется, локонами. Правда, несмотря на веселую раскраску, ткань его одежды выглядела грубой и жесткой, вроде брезента.

В остальном вошедший полностью выглядел как человек. Даже пальцев у него на каждой ладони оказалось все-таки по пять. Но я ведь откуда-то помнил, что у свобиян что-то должно быть не так с руками! Странно…

А сумасшедшим он мне показался потому, что вел себя совершенно придурочно: приближался ко мне короткими прыжками, после каждого замирал, хлопал себя по щекам, выкрикивая нечто вроде «О-хро-хро!», и снова прыгал.

Я невольно попятился. И тогда клоун перестал дергаться и сказал по-русски, совершенно без акцента, разве что едва уловимо пришепетывая:

– Не пугайтесь, это наш ритуал приветствия особо уважаемых персон. Меня зовут Бив, я председатель Свобьего Избиркома.

– Свобьянского, – машинально поправил я, все еще находясь в некой прострации от происходящего.

– Лучше все-таки Свобьего, – сказал Бив, вежливо склонив голову.

– Да ладно, – сказал я. Что сказать еще, я никак не мог сообразить. К счастью, говорить, причем очень эмоционально, начал сам председатель Избиркома.

– Выручайте! – заломил он тонкие руки. – Мы погибаем! Да-да, наша цивилизация находится на краю гибели! Еще немного, и мы превратимся в орды необузданных дикарей. Тюрьмы переполнены, в народе зреет бунт, обе вершины правления – в жестокой конфронтации, готовой вылиться в братоубийственную войну…

– Но почему? – перебил я наконец Бива. – Почему переполнены тюрьмы? Почему зреет бунт? И при чем тут, ешкин кот, наша система голосования?!

– Как?.. – захлопал длинными клоунскими ресницами Бив. – Как при чем?.. Она же… Она перестала работать. Народ приходит на избирательные участки, явка у нас стопроцентная, за неявку наш справедливый закон предусматривает длительное тюремное заключение… Так вот, народ приходит, голосует, но количество непринятых системой голосов достигает уже чуть ли не девяноста процентов!

– Девяносто пять, – поправил я. – На двадцатых было девяносто пять.

– Тем более! – воскликнул Бив. – А ведь за некорректное голосование наш закон тоже предусматривает тюремное заключение. Небольшое, пять лет, но все же. Стены тюрем уже трещат! Я не верю в столь массовый саботаж. Отсюда вывод только один: неисправна система голосования.

– Она исправна, – обескураженно пожал я плечами. – Только что проверял.

– Но что тогда?! – вскинул к потолку руки председатель.

– Не знаю, – признался я. – Но может, я чего-то не понимаю в вашей, – я подчеркнул слово «вашей», – системе? Почему, например, выборы у вас проводятся так часто? Почему сначала большинство голосов отдавали первому кандидату, а потом стали отдавать второму? Почему, наконец, кандидатов всегда двое, причем, всегда те же самые?.. – Я остановился, чтобы перевести дух, но Бив тут же воспользовался паузой:

– Кандидатов двое, потому что их двое. Откуда взяться другим? Первый – наш глубокоуважаемый герцог Лэш, второй – народный выдвиженец Пум. Дело в том, – опередил мой новый вопрос председатель, – что когда мы установили с вами дипломатические отношения, наш справедливейший герцог, единовластно правящий Свобьей до этого, загорелся вашими идеями демократии и постановил устроить народные выборы. Народу было позволено выдвинуть свою кандидатуру. Но только одну, разумеется, ведь герцог тоже один. Поэтому кандидатов только двое: Лэш и Пум. Чтобы все было по-настоящему демократично и предельно честно, герцог заказал у вас электронную систему голосования, полностью, как вам известно, анонимную…

– Но сигнализирующую о неправильных вводах, – добавил я с легкой ухмылкой.

– А как же иначе? – расширил глаза Бив. – Если избиратели начнут мухлевать, сознательно срывать голосование, разве это будет честно?

– Нет, – признался я. – Но сажать за это в тюрьму – недемократично. Ведь выборы должны быть свободными.

– Свобьими, – поправил председатель. – А в новом законе Свобьи ясно сказано: за некорректное голосование – пять лет лишения свободы. Без права обжалования. Учитывая, что это прекрасно известно избирателям, все предельно честно и демократично.

– Ну-у… допустим, – кивнул я. – А почему…

– Сейчас я отвечу и на ваш первый вопрос, – замахал узкими ладошками Бив. – Выборы проводятся часто, потому что один из кандидатов всегда недоволен результатами. Первые восемь раз таким недовольным был наш демократичнейший герцог, другие восемь – соответственно, Пум, а последние четыре раза недовольны были оба. По закону же проигравший в выборах кандидат всегда имеет право на обжалование результата и проведение повторных выборов. По-моему, это очень демократично.

– Сколько раз? – нахмурился я.

– Сколько раз демократично? – переспросил председатель.

– Сколько раз он может обжаловать результат?

– Разумеется, один!

– Тогда почему они обжалуют результаты перманентно?! – не сдержавшись, выкрикнул я.

– Отчего ж?.. – заморгал и даже слегка задергал ушами Бив. – Позвольте!.. Но ведь обжалуются каждый раз последующие выборы, а не первые…

– Вот тут у вас явный баг в законе, – сказал я. – У вас эдакое зацикливание получается, образно выражаясь. Нужно обязательно выставлять граничные условия. Например, обжаловать результаты выборов можно только один раз. Или два. И это уже не новые выборы, а повторное голосование в тех же самых. А срок от одних выборов до других надо тоже лимитировать законом. Скажем, пять лет.

– Сколько?! – выкатил глаза Бив.

– Ну четыре, – разрешил я.

– Хотя бы год! – взмолился председатель.

– Хорошо, три. Впрочем, решать не мне. Но срок должен быть жестким. Ведь это логично!

Бив сконфуженно примолк, а потом медленно кивнул:

– Вы правы. Как же я сам… Но все равно это не объясняет результатов последних четырех выборов! Да и восемь до них, откровенно говоря, тоже, – понизив голос, пробормотал председатель. – Хотя и первые восемь ввели меня в некоторый ступор…

– Ну, с первыми восемью мне как раз стало более или менее понятно, – дипломатично улыбнулся я.

– Вы хотите сказать, что народ не любит своего герцога? – На чело председателя легла тень.

– Нет, что вы, – замотал я башкой, хотя сказать хотел именно это. – Просто к своему выдвиженцу по элементарнейшей логике должно быть больше доверия. Иначе зачем было его выдвигать?..

– Так-то оно так, – пожевал толстыми губы председатель и бросил на меня загадочный взгляд, – но вы ведь понимаете, что у герцога есть… эти… и о-го-го какие! А у Пума… тоже сами понимаете.

Я ни бельмеса не понимал, но признаваться в этом посчитал зазорным и активно закивал: как же, как же, дескать, чего тут не понять?

– Вот, – кивнул в ответ Бив. – Посему у справедливейшего герцога с самого первого голосования закралось сомнение в исправности системы... вашей системы, – ткнул председатель длинным пальцем на сервер информатория. – Но на девятый раз он успокоился. Зато возмутился вошедший уже во вкус государственного правления Пум. А ведь закон у нас равен для всех, поэтому…

– Понятно, – остановил я собеседника. – Закон у вас наичестнейший и наидемократичнейший. Его подрихтовать слегка – и хоть в Палату мер и весов, как эталон. Мне непонятно теперь только одно: почему ваш народ голосовал именно так вторые восемь раз и последние четыре?

– Вероятно, ошибалась ваша система, – развел руками, больше похожими на плети, Бив.

– Нет, – сказал я.

– Да. Во всяком случае другой версии у меня не имеется, – снова взмахнул «плетьми» председатель.

– А вы проводили наблюдение, – созрел у меня интересный вопрос, – как именно голосуют ваши избиратели? Как они конкретно, физически жмут на кнопки? Чем жмут? Жмут ли вообще? Знают ли они, что такое кнопки? Понимают, что на них написано и почему?

– Зачем же вы так-то?.. – явно обиделся за свой народ председатель Избиркома. – Мы перед каждыми выборами, на каждом участке проводим вводную лекцию, где все подробно разъясняем. А на кнопках вообще не буквы написаны, а знаки: плюс и минус. И что означает каждый из них, мы тоже говорим. Что же касается наблюдения за процессом голосования, то это антидемократично и грубо нарушает закон, – гордо вздернул подбородок Бив. – Разумеется, подобное в нашем государстве не может практиковаться ни при каких обстоятельствах.

– А если я посмотрю? – спросил вдруг я. – Ведь я-то под ваши законы не подпадаю.

– Ни в коем случае, – строго сказал председатель. – Иностранцы, а уж инопланетяне и подавно, на избирательные участки во время выборов вообще не допускаются.

– Это кто инопланетянин? – хотел было обидеться я, но быстро одумался, и чтобы прекратить потерявший смысл спор, протянул Биву руку: – Ну что ж, буду разбираться дальше. Как только что – сразу поставлю вас в известность. Приятно было познакомиться.

Председатель отчего-то вздрогнул, попятился и потащил руку за спину. Но поскольку она была у него длинная, а я – молод и проворен, перехватить я ее все же успел. И со всем полагающимся моменту чувством пожал. И тут же заорал. Завопил! Заблажил! Мою руку словно охватило пламя, словно я сунул ее в чан с кипящим маслом, словно с нее раскаленными щипцами сдернули кожу!..

Я продолжал вопить, тряся красной, с мгновенно вздувающимися волдырями ладонью, а Бив прыгал вокруг, тоже маша руками и заполошно приговаривая:

– Да как же?! Как же вы так? Неужели вы не знали? Неужели вас не предупредили?!..

У меня даже боль на мгновение утихла. Я сразу вспомнил, о чем именно предупреждал меня Котошаров: не жать свобиянам руки! И консул Юра наверняка бубнил мне вчера о том же… Ну конечно! «Быбобда им буку не бми» – это ведь значит: «Никогда им руку не жми!» Ну какая же я бестолочь! Всегда умудряюсь не учесть самое важное!.. Кстати, о важном… А что если…

Я совсем забыл про боль и про свою несчастную руку.

– Сейчас ведь нет выборов? – сквозь слезы спросил я у председателя.

– Нет, – опешил тот, тревожно глядя на меня. Подумал, видать, что я спятил от боли.

– Значит, мне можно посетить какой-нибудь избирательный участок?

– Думаю, да…

– В таком случае, срочно отведите меня на ближайший!

Моя догадка полностью подтвердилась: «плюсы» и «минусы» на кнопках в кабинках для голосования были полностью стерты! Мало того, сами пластиковые клавиши были настолько разъедены кислотой (или что там выделяла кожа свобиян?), что больше походили на бесформенные огрызки, а кое-где и вовсе отсутствовали. Картина прояснилась полностью: первые восемь раз свобияне жали на «плюсик» за своего избранника… как его?.. Пума, и на «минусики» против Лэша, полностью приведя эти клавиши в негодность. Чтобы не оказаться в тюрьме за бойкотирование голосования, следующие восемь раз им волей-неволей пришлось жать оставшиеся целыми клавиши, то есть «плюсы» напротив имени герцога и «минусы» – напротив Пума. А вот в оставшиеся четыре раза они жали уже наобум, а чаще – вообще не могли найти двух целых клавиш… Но тогда почему…

Я вынырнул из кабинки и бросился к замершему посреди зала Биву.

– Кто последний раз осматривал кабинки?!

– Что значит «осматривал»? – удивился председатель Избиркома.

– Я имею в виду, кто из обслуживающего персонала проверяет готовность кабинок к очередным выборам?

– Зачем?.. – вытаращил глаза Бив.

– Как это зачем?! – ахнул я. – Они что, вечные, по-вашему? Пойдемте, сами посмотрите! – я чуть было не схватил председателя за руку, но в последний момент успел отдернуть свою обожженную ладонь. Впрочем, Бив на сей раз тоже был более проворен, с хрустом в суставах заломив обе свои длинные руки за спину.

– Я не имею права заходить в кабинки! – высокомерно заявил он и вздернул подбородок.

– Это почему же?

– Я не могу даже приближаться к ним. Ведь я никоим образом не должен влиять на исход голосования! А вдруг я втихаря проголосую за кого-то, или сознательно испорчу оборудование, чтобы проголосовало меньшее количество избирателей?

– Но сейчас-то выборов нет! К тому же, оборудование уже испорчено. Еще бы узнать, какой умник не поменял пластик хотя бы на металл, а краску – на ту же гравировку… – последнее я пробормотал уже не для Бива.

– Испорчено?! – подпрыгнул председатель. – Саботаж?!

– Скорее, рас… разгильдяйство, – буркнул я.

– Наше? – насторожился свобиянин.

– Во всяком случае, не наше с вами, – дипломатично выкрутился я. – Но мне все-таки очень любопытно, почему никто из голосующих не поставил в известность администрацию о неисправностях?

Бив нервно задергался.

– Вообще-то, – выдавил он, – при арестах некоторые пытались оправдываться… Но кто будет слушать преступников?

– Действительно, – сказал я с сарказмом. – Слушать преступников – это же недемократично и даже, я бы сказал, беззаконно.

– Да-да! – закивал председатель, не уловив моей злобной иронии.

– Ну хорошо, – прищурился я, – простых избирателей вы не слушали. Но всяких там высокопоставленных особ? Самих Лэша с Пумом, в конце концов!..

– Перед законом все равны! – снова дернул Бив подбородком. – А высокоуважаемый герцог и его визави – как же они могут голосовать сами?

– Как все, – ехидно улыбнулся я. – Перед законом же все равны.

– Да, но это же будет нечестно! И так ведь понятно, что герцог проголосует за себя, и Пум тоже. В смысле, Пум тоже за себя…

– Я понял, – оборвал я председателя. – Короче говоря, причину вашей проблемы я выяснил. Сейчас я отправлюсь к нашему консулу, введу его в курс дела, и останутся лишь сугубо технические детали. Думаю, следующие выборы вы проведете как по маслу. Не забудьте только о лимитировании повторов!

– Да-да, конечно, я помню! – просиял председатель Избиркома. – Я могу пойти обрадовать герцога?

– Это нечестно, – не удержался я. – Обрадуйте и Пума тоже.

Бив слегка скривился, но ответил:

– Вы правы. Пойду обрадую обоих. – И тут же исчез.

На космодроме, кроме довольного консула Юры, постоянно пытающегося пожать мою забинтованную ладонь, маячила также и долговязая фигура Бива. Он дождался, пока консул отошел, шустро приблизился ко мне и опустил что-то в карман моей куртки.

– От имени свобьей демократии, – шепнул он. И успел испариться еще до того, как я договорил, поправляя:

– Свобьянской.

На Земле мне руку вылечили в два счета. Котошаров насчет премии не обманул – расщедрился ничего так. И то – как они все радовались, словно дети малые! Я недели две в героях ходил, пока все помаленьку не утихло.

Благодарность же «свобьей демократии» заключалась в малюсеньком пузырьке бесцветной жидкости. По правде говоря, я даже открывать его поостерегся. Да и то, ну открыл бы: и что дальше? Нюхать? Пить? Подмышки мазать?.. А если оно тоже – того?.. У меня отчаянно зачесалась правая ладонь.

И все-таки было обидно. У меня имелись небезосновательные подозрения, что эта жидкость и была той самой драгоценностью, которой свобияне расплачивались с Землей и с отдельными ее представителями. Но как узнать, в чем заключается таинственная суть этого вещества? Не у шефа же спрашивать! Может, как-нибудь потом, при случае, у консула Юры?.. Как-никак, мы с ним братья. Двоюродные. Образно выражаясь.