Спиридуш Никиперчя

Глава 1 Бабка Мэртушка

Stăpâne, stăpâne, ce-mi dai de lucru?

(Хозяин, хозяин, какую работу ты мне дашь?)

Просьба Спиридуша

Меня вывела бабка. Бабка как бабка, старая, в платке, только глаза бешеные и руки дрожат. Она меня девять недель под мышкой носила. Яйцо было. Черная курица снесла, бабка то яйцо взяла и сунула под мышку. И не мылась. Девять недель не мылась, представляете? Я там сидел, в яйце, и думал: «Чем так воняет, то ли я тухну, то ли бабка?»

Вылупился я маленький, мокренький. Бабка обрадовалась, на руки взяла и говорит:

— Нарекаю тебя Никиперчею. Будешь мне служить, спиридушуле. Делать все, что скажу. Я тебя высидела, теперь ты мой.

Я спрашиваю:

— А чего делать-то?

— Помалкивай, — говорит, — пока. Вот обсохнешь — тогда и скажу.

Я обсох. Она меня на лавку посадила, сама села напротив, смотрит. Долго смотрит. Потом говорит:

— Охраняй ворота так, чтоб ни одна живая душа не проскочила.

Ну, надо значит надо.

Бабка жила в деревне. Дом старый, забор высокий, ворота скрипучие. Я встал у ворот. Стою. Жду.

Идут люди — я их не пускаю. Толкаю взашей. Они удивляются, кричат, а я строго так объясняю:

— Не велено пущать.

Они говорят:

— Так мы ж соседи, нам к бабке Мэртушке надо!

— А вы живые?

— Ну, живые.

— Значит, не пройдете.

И все. Стоят за воротами, ругаются. А я стою, охраняю.

Ночью приходят другие. Я сначала не понял. Идут прямо через ворота, а ворота-то не открытые. Я к ним:

— Вы кто такие?

— Мы местные, — говорят, — духи. Тут раньше жили.

Я проверил: пульса нет, не дышат, холодные. Землей сырой пахнет. Я обрадовался:

— Проходите, пожалуйста! Для вас проход открыт!

И они пошли. Много их было. Дедки, бабки, мужики какие-то. Кто с косой, кто с ведром, кто просто так, прозрачный.

К утру во дворе было не протолкнуться. У колодца очередь из призраков. В хлеву мычат тени коров. На крыльце сидят три покойника в исподнем и курят. Я стою довольный — ни одна живая душа не пролезла.

Бабка вышла утром. Посмотрела на двор, где толпятся призраки, на меня, на ворота. Помолчала. Потом говорит:

— А где куры?

А кур нет. Куры-то живые были. Вот и ушли. Куда — не знаю.

Бабка за голову схватилась:

— Ты что ж наделал, ирод?! Кто ж просил нечисть сюда пущать?! Я ж тебе сказала — живых не пускай, а про энтих ничего не говорила!

Я говорю:

— Так они ж не живые. Я все правильно сделал.

— А ну убирайся! — закричала бабка. — Проваливай, откуда взялся!

И кинула в меня тряпкой. Я отошел в угол, а она побежала кур искать. Только куда там — куры, поди, уже за три села убегли.

К вечеру пришел дядька какой-то, бабкин племянник. Бабка ему говорит:

— Забирай этого поганца. Куда хошь забирай. Я так больше не могу. Куры сбежали, соседи не здороваются.

Дядька посмотрел на меня, почесал затылок и сунул в мешок. Понес.

А я из мешка крикнул бабке:

— Сами не знают, чего хочут! Сказала «не пускай живых» — я не пускал. Чего не так-то?

Глава 2 Дядька Мирча

Дядьку звали Мирча. Он меня принес к себе домой. Жил один, в маленькой хате, жена то ли сбежала, то ли померла, я не понял. Но главное — у него волосы торчали в разные стороны. Жутко торчали. Как у старого веника, которым год мели — и выкинуть жалко, и мести уже нельзя.

Мирча поставил меня на пол, налил себе самогонки, выпил и говорит: — Слышь, мелкий. Ты теперь мой, понял? Будешь делать, что скажу. — А чего делать? — спрашиваю.

— Погоди, — говорит, — дай похмелюсь.

Похмелился. Потом еще. Потом еще. Сидит, смотрит в стенку. Я стою, жду. Ну не могу я просто так стоять! Мне дело надо!

Я подошел: — Дядь Мирча, а может, воды принести? — Не. — А может, пол подмести? — Не. — А может, печь затопить? — Отвянь, — говорит, — дай подумать.

Я отошел. Минуту постоял. Опять подошел: — А может, картошки начистить? — Да что ж ты пристал?! — заорал он. — Видишь, человек мучается? Голова болит! И волосы эти... торчат!

Я посмотрел на волосы. Точно, торчат. Я говорю: — Я приглажу. — Чем пригладишь? — спрашивает. — Бриолину нет, расчески нет. — А я чем-нибудь, — говорю. — Найду.

Он махнул рукой: — Делай что хошь. Только отстань.

Я побежал искать. Нашел во дворе ведро с дегтем. Дед им колеса мазал. Думаю, деготь липкий, волосы прилипнут и не будут торчать. Набрал дегтя, вернулся. Мирча уже спал, уронив голову на стол.

Я ему на голову деготь — шмяк! Размазал, пригладил тщательно. Волосы лежат чин-чинарем — поблескивают.

Проснулся Мирча утром. Пощупал голову — твердо. Подошел к зеркалу — молчит. Долго молчит. Потом спрашивает: — Ты это чем? — Дегтем, — говорю. — Чтоб не торчали.

Он дернул волосы. Они не дергаются. Еще дернул — с места не сдвинулись. Он как дернет — волосы остались у него в руке. Целиком. Как шапка. Мирча стоит лысый, гладкий, как колено, и держит этот дегтярный колтун. Смотрит на меня. Я говорю:

— Зато не торчат.

Он молчит. Долго молчит. Потом надевает этот колтун обратно на голову — как шапку. И сидит так.

Потом вдруг как заорет. Прибежали соседи. Увидели Мирчу, увидели меня, деготь. Один старый дед сказал:

— Это ж спиридуш. От него токмо вред.

— А чего делать?

— Отдай кому другому. Пущай теперь у них вредит.

Мирча схватил меня, сунул опять в мешок и понес. Я из мешка крикнул: — Сами не знают, чего хочут! Сказал «чтоб не торчали» — я пригладил… Чего не так-то?

Глава 3 Тишины хочу

Сестра евонная, Таня, жила в городе, в тесной каменной соте. Кошмарный был дом: трое детей завывают на разные лады, собака брешет, а мужик ейный прирос к стене и не сводит глаз с деревяннного короба. В том коробе крохотные мужички в исподнем бегают по лугу и до смерти избивают ногами несчастный кожаный колобок. А он, как бесноватый ревет на них прямо в стекло, колобок, что ль жалко? Короб орет на него в ответ, а сама Таня мечется между ними и тоже кричит. Меня принесли, поставили в сенях — калидор по-ихнему. Таня глянула мельком:

— Еще один, — говорит, — только ртов не хватало. Ладно, стой пока.

Я стою. Дети бегают, орут. Собака под ногами вертится, лает. Муж с коробом разговаривает, тоже орет. Таня на кухне кастрюлями гремит, тоже орет. Шум стоит — уши закладывает. И пахнет мудрено. В деревне так не пахло. Пахнет едой, только еда та незнакомая, на тесте, с колбасой, как у городских. Они это, кажется, писой называют.

Я подошел к Тане:

— Чего сделать?

Она даже не обернулась:

— Отстань, не до тебя!

Я отошел. Через минуту опять:

— Может, с детями помочь?

— Не мешай!

— Может, собаку выгулять?

— Замолчи!

Я затих на десять минут. Потом не выдержал — подошел к мужу. Он на диване, перед коробом все так и орет:

— Бей! Да что ж ты не бьешь-то?! Козел!

Я говорю:

— Я не козел, я спиридуш, сейчас сделаю, хозяин.

Он даже не глянул, опять орет на короб, а я развернулся, да как треснул ему по лбу. Он с дивана слетел, глаза вытаращил:

— Ты чего?!

— Ты сказал «бей» — я ударил. Все как велели.

Сами не знают, чего хочут. Сказал «бей» — я ударил. Я пошел к Тане:

— Еще чего сделать?

У нее глаз задергался. Она сказала:

— Слушай. Ты хочешь помочь?

— Да! — говорю. — Очень хочу!

— Тогда сделай так, чтобы я ничего этого не слышала. Устала я. Тишины хочу! Понял? Ти-ши-ны!

Понял. Тишина — это просто. Я взял воск, залепил ей уши. Лучшим воском, какой нашел. Потом подумал: «Тишина — это же не только уши. Взял, да и замкнул им голоса внутри. Собаке, мужику, детям — всем сразу. Пока воск в ушах тетки тает, будут как немые. Благодать!

Вернулся к Тане. Она сидит в полной тишине и улыбается. Впервые я видел, чтоб она улыбалась.

— Хорошо? — спрашиваю.

Она кивает.

Наконец-то я все сделал правильно!

Вечером пришел врач. Таня не слышала, как он стучал. Ей записку показали: «Почему дети не говорят?» Она написала в ответ: «Какое счастье!»

Врач посмотрел на меня, на детей с открытыми беззвучными ртами, на мужа, который бился головой о стену в тишине, и говорит:

— Это спиридуш. Надо священника вызывать.

Таня прочитала по губам и замахала руками. Написала:

— Не надо священника! Просто заберите эту тварь отсюда!

Меня сунули в мешок и отнесли обратно Мирче. Он вздохнул:

— Ладно, знакомому отвезу. Он программист. Может, придумает чего.

Я из мешка:

— Сами не знают, чего хочут. Просила тишины — я сделал тишину. Полную. Чего не так?

Глава 4 Программист Андрей

Парнишку звали Андрей. Жил один, в соте, где везде тенёта кикие-то. Пахло чудно́, но я уже знал этот запах — опять еда на тесте, с колбасой — все как с ума посходили. Меня принесли, поставили на стол. Андрей долго смотрел на меня, щупал, крутил. Потом говорит:

— Так, понял. Ты типа демон-исполнитель. Без фильтров, да?

— Чего? — не понял я.

— Ладно, — говорит. — Сейчас тестировать будем.

Он сел за светящийся короб, пощелкал, потом повернулся:

— Слушай, следи, чтобы я не перерабатывал. Как только продуктивность упадет — отправляй меня отдыхать.

— Это как? — спрашиваю.

— Ну, сам разберешься.

Ну, надо значит надо. Сижу, слежу. Андрей работает. Стукает по костяшкам квадратным, смотрит в светящийся короб. Я смотрю на него. Через два часа он на секунду затих. Просто сидит и смотрит в одну точку. Я думаю: «Все, эта, как ее, продуктивность упала. Надо отдыхать».

Я как прижгу его молнией из дырок в стене! Он аж подпрыгнул. Я его за шкирку — и в кровать. Матрасом сверху придавил, тяжелым. Встал рядом, будильник завел.

— Спи, хозяин, пока не отоспишься.

Он орал, вырывался. Я не пускал. Три часа продержал. Потом отпустил. Он вылез, трясущимися руками налил воды, выпил и говорит:

— Так. Понял. С тобой по-другому надо.

Я говорю:

— Сами не знают, чего хочут. Я ж следил. Продуктивность упала — я отправил отдыхать.

Он махнул рукой и сказал новое задание:

— Иди на берег реки и вей веревки из песка. Пока не сделаешь — не возвращайся.

Я пошел. Думаю: «Веревки из песка? Как это?» Но задание есть задание. Нашел реку, песок. Начал вить. Песок сыплется, не вьется. Я не сдаюсь. Сижу на коленях в грязи, тру песчинки ладошками. Тру, тру, тру — песок плавится. Я тру дальше. Плавлю каждую песчинку, слепляю в нить.

Сутки просидел. Пообжегся весь, страшный стал, но сделал. Сплел веревку из песка. Трехметровую, прозрачную, красивую.

Пришел к Андрею, положил на стол, смотрю преданно:

— Готово, хозяин.

Он на веревку посмотрел. Долго глядел. Потом закрыл лицо руками и засмеялся. Будто понял чего-то.

— Садись, — говорит. — Разговор есть.

Я сел.

— Слушай, Ник, так он меня назвал, ты не тупой, ты просто абсолютный исполнитель. По-другому не умеешь. Тебе нельзя говорить «сделай красиво» или «помоги».

— Не понял.

— Смотри, — говорит. — Я сейчас скажу: принеси ровно пять бананов. Положи их в белую тарелку. Больше ничего не делай. Понял?

— Понял!

— Выполняй.

Я метнулся. Нашел бананы, оторвал ровно пять штук. Нашел белую тарелку. Положил. Вернулся.

— Все? — спрашиваю.

— Все, — говорит. — Молодец. Сиди теперь.

Я сел. Сижу. Минуту сижу, две, три. И ничего не происходит. Никто не орет, дом не горит, бананы лежат ровно. Я спрашиваю:

— А дальше чего?

— Ничего, — говорит. — Ты сделал. Отдыхай.

— Я не умею отдыхать, — говорю. — Мне б еще задание.

— Будет тебе задание. Иди на рынок, — говорит. — Купи яблок. Ровно 400 граммов. Ни граммом больше, ни граммом меньше.

— А если будет 405? — спрашиваю.

— Значит, ищи другие, пока не наберешь ровно.

Я пошел. Долго искал. У одной бабки яблоки красивые, красные. Начал подбирать на весах. Кладу одни — 395. Мало. Меняю на другое — 418. Много. Убираю это, беру другое — 402. Близко уже.

И тут я замечаю: на одном яблоке, сбоку, крохотная дырочка. А из дырочки хвостик червячий торчит. Я прикинул: если червяк внутри, он вес дает. Если его вынуть, яблоко полегчает. На сколько — не знаю. Может, как раз на два грамма.

Я к бабке:

— А если червяка вынуть, яблоко легче станет?

— Станет, — говорит. — А тебе зачем?

— Мне ровно 400 надо. А тут 402. Может, червяк два грамма весит?

Бабка плечами пожала:

— Может, и два. Только как ты его вынешь? Яблоко резать? Тогда оно не целое будет.

— А выманить можно? — спрашиваю.

— Чем?

— Дудочкой.

Бабка засмеялась:

— Ну, попробуй.

Я огляделся. Рынок, кругом трава, у забора одуванчики растут. Я сорвал одуванчик, сделал из него дудочку. Слышал я от старых духов, что змей так заклинают — дудят, и они выползают. А червяк — он же как змея, только маленький.

Подсел к яблоку, дудочку в дырочку сунул и давай дудеть. Дудка пищит тоненько, противно. Бабка животики надрывает. А я дую.

Червяк как высунет голову! Я его пальцами — хвать! И на травку положил.

Бабка глаза вытаращила:

— Ну ты, парень, артист! Давай яблоко взвешивай теперь.

Теперь в аккурат 400!

Я говорю бабке:

— Вот, теперь правильно. А червяка забирайте, если надо.

Она руками замахала:

— На кой он мне? Сам забирай, раз выманил.

Я червяка в авоську сунул, яблоки тоже. Заплатил и побежал к Андрею.

Принес, высыпал на стол. Андрей взвесил — 400. Посмотрел на яблоки. Одно с дырочкой.

— Это чего? — спрашивает.

— Червяк был, — говорю.

— Куда делся?

— Дудочкой из одуванчика выманил.

И достаю из пакета червяка. Червяк лежит, устал после концерта.

Андрей смотрит на меня. На червяка. На яблоко с дырочкой. И говорит тихо:

— Ты выманил червяка из яблока... дудочкой из одуванчика... чтобы скорректировать вес?

— Ну да, — говорю. — А что? Задание выполнено. Ровно 400.

Он закрыл глаза. Посидел так минуту. Потом открыл и улыбнулся:

— Знаешь, Спиридуш, ты не просто исполнитель. Ты инженер-изобретатель. Ладно, яблоки принимаются. А червяка... червяка надо отпустить.

— Куда? — спрашиваю.

— В землю. Он же червяк, ему в земле жить.

Мы вышли во двор, нашли клумбу с цветами. Я вытряхнул червяка на землю. Он пошевелился, понюхал воздух и сразу начал зарываться. Через минуту только маленькая ямка осталась.

P.S. Если однажды к вам в дом заселится спиридуш — формулируйте желания предельно четко. Прописывайте техническое задание. Не используйте иносказание. И никогда, слышите, никогда не говорите в сердцах «да иди ты к черту!»

Потому что он сходит. А потом вернется. С чертом. И будет искренне рад вас познакомить.

Досье SPIRIDUȘ (Спиридуш)

Классификация. Домашний дух-обогатитель, хтонический фамильяр (Aducător de noroc).

Низший бес, привязанный к материальному миру через магический контракт.

Ареал. Крестьянские хозяйства, запертые сундуки, стеклянные сосуды, укромные места за печью.

Происхождение. Выводится человеком ритуально из яйца, снесенного черной курицей. Требует многодневного высиживания под мышкой в полном молчании и абсолютном отчуждении от святынь.

Внешность. Маленькое антропоморфное существо, напоминающее сморщенного человечка или эльфа. Часто описывается в красной одежде или колпаке. Может принимать облик черного кота, петуха, козленка или оставаться невидимым.

Служение. Обязан исполнять волю «родителя» (хозяина), принося в дом чужое имущество, зерно и деньги.

Паразитизм. Питается подношениями (еда без соли) и со временем начинает претендовать на жизненную силу владельца.

Искушение. Провоцирует человека на стяжательство, постепенно заменяя земные привязанности служением материальному благу.

Способности. Телепортация предметов, знание местонахождения кладов, невидимость, предсказание будущего. Обладает переменчивым нравом — от преданности до злобного вредительства.

Обереги. Ладан, святая вода, колокольный звон (парализуют волю духа).

Расторжение контракта. Избавиться от него можно только через продажу за меньшую цену, чем та, за которую он был «приобретен» (символический расчет), либо через сложный обряд изгнания до истечения семилетнего цикла.

Примечание архивариуса: представленный в рассказе образ Спиридуша — авторская интерпретация, адаптированная под нужды сюжета. В канонической демонологии этот дух является безотказным, но гибельным союзником. Помните: любая выгода, полученная от Спиридуша при жизни, оборачивается неотвратимой деградацией духа и незавидной посмертной участью.