Собака из Землетунска

Глава 1

I

Во множестве миллионов шагов, или даже прыжков от того места,где вы есть сейчас (совершенно не важно где), лежит земля.

«-Ничего удивительного!»-Скажете вы, и будете совершенно правы, нынешнюю молодежь трудно удивить землей, ведь прогресс не остановим и земли нынче развелось как грязи.

Имя этой ничем ничем не примечательной местности-Земля Большого Ульриха, причем ни один человек, населяющий означенный регион не имеет ни малейшего понятия о том,кто таков этот Ульрих и от чего он такой большой. Восточное побережье этой самой земли вгрызается в океан каскадом великолепных фьордов из алого, словно кровь, камня. Там лежит, затерянный среди скал город-Землетунск, крупнейший на Земле Большого Ульриха и удостоенный чести именоваться столицей одноименной страны. Страна, как ей и полагается, имеет вполне четкие границы: На Севере,Востоке, как впрочем и на Юге она омывается слезливыми водами океана, а на западе граничит с пустыней, где тянется за пределы государственных столбов еще несколько километров, а затем упирается в свой край. За краем этим мерно сияют звезды, солнце лениво заходит за совершенную плоскость означенной земли и теряется под левым ластом гигантской черепахи. Однако, при желании, геоид, на котором лежит Земля, вполне можно обогнуть. Буде придет таковая блажь, достаточно просто сесть на ближайший пароход, идущий из Землетунска на восток и наслаждаясь морской болезнью и матросскими сухарями-единственной вещью от которой ваш организм не станет воротить нос, пересечь указанные в маршруте моря и океаны.

По завершении вашей «кругосветки» вы будете совершенно убеждены,что живете на шарообразном геоиде, и что дураки из западной земли перед поездкой в пустыню не надели панамки.

Ни для кого не секрет,что такие различия во взглядах на мир нередко приводили к войне. Жители западной Земли Большого Ульриха и восточной. Веками люди гибли на кровопролитных войнах, истязая свой народ во имя истины, пока наконец не сошлись в едином мнении,что свое существование они волочат на плоском шаре и ничего с этим уже не поделаешь.

Так вот, в этом ничем не примечательном мире, в городе,архитектуру которого можно было-бы назвать колониальной (естественно не в присутствии Землетунцев), если не брать во внимание тот факт,что Земля Большого Ульриха никогда колоний не имела и уж тем-более ею не была, жил на улице имени Бруно V (того самого короля, положившего конец землетунским войнам), жил некто Собака. Естественно, собакой он не был и являл собой такой-же образ и подобие человека,что и мы с вами, однако родители нарекли его таким странным именем, хотя собак, насколько известно от самого Собаки, не любили,впрочем,похоже, как и своего сына.

Об этом насквозь обыденном и непримечательном человеке, родом из аналогичного ему города и страны, мы и ведем рассказ...

II

Собака сидел на крыше своего дома, свесив ноги и, едва касаясь крытого балкона соседа, барабанил по его кровле. Она, как и весь балкон,была окрашена в невообразимо яркий оттенок зеленого, от одного взгляда на который уже через считанные секунды глаза начинали болеть. Собака давно знал о пагубном свойстве этого коварного балкона, а от того даже не пытался опустить взгляд вниз, где каскад разноцветных балконов вырастал из аккуратных, гладких домиков, с окнами в виде причудливых арок эти несуразные сооружения, порой настолько продвигаясь в завоевании неосвоенного пространства узеньких улочек,что едва не соприкасались друг с другом. Однако, ближе к первому этажу эта жестокая битва за место между домами обрывалась, переходя в мощеную булыжником улочку, по которой ветер ненавязчиво гонял столбики пыли и по которой то-и дело проходил какой-нибудь презентабельный человек в фетровой шляпе.

Собаку не очень привлекали ровные ряды крыш четырехэтажных зданий, какими и был наводнен Землетунск, не забавлял его и океан,чьи волны бились в дали о скалы с неистовством свирепых дикарей,что он когда-то видел издалека во время своего кругосветного плавания. Туземцы, с ослиным упорством посылающие вдогонку уходящему пароходу свои стрелы,понравились Собаке не больше чем грозные раскаты бушующей водной стихии.

Он смотрел в закатное небо, которое с каждой секундой, по капле, теряла немного света и наполнялась манящей синевой. Глядя в пропасть неба Собака не ощущал земного притяжения, и,казалось, проваливался в эту бескрайнюю и чистую синеву.

«Когда небо посинеет настолько, что сроднится цветом с моей шляпой я упаду в небо и растворившись в нем, пропаду в этой красоте»-Заключил Собака, и сняв шляпу начал примерять ее на небо, со страхом и даже некоторым вожделением ожидая условленного момента.

Однако момента не последовало, небо покончило со своей закатной церемонией и устало подрагивая, отправилось на покой, затянув свои бескрайние просторы мутной коркой мрака, оставив Собаку наедине с шляпой цвета вечернего неба. Он в очередной, уже третий раз, начал выстукивать «гвардейский марш» под который войска восточной Земли когда-то шли умирать за шарообразность земли, когда сосед, очевидно не способный более вынести это чудо патриотической музыки, вышел на балкон и, выбравшись через окно во влажный мрак ночного Землетунска, укоризненно водрузил голову на еще теплую кровлю, на которую теперь хотя-бы можно было смотреть без риска получить какое-нибудь замысловатое глазное заболевание.

-Чего-же вам дома не сидится,сосед?-Сказал он, сам, покидая свое жилище, кряхтя взобравшись на кровлю и преодолев ее на брюхе, показав Собаке впечатляющие умения и грацию морского слона. После всех проделанных операций и затраченного труда, сосед все-же оказался рядом с ним.

-Здравствуй Максим.-Произнес Собака, не глядя на новоявленного собеседника, после чего водрузил отвергнутую небом шляпу себе на голову.

-Здравствуй,здравствуй сосед.-Пыхтя ответил Максим, водружая свое одутловатое тело на карниз. По примеру Собаки свесив ноги, он утер свое золотисто-коричневое, по-восковому поблескивающее от пота лицо, после чего, после чего вынул трубку, возникшую словно из ниоткуда, не спеша набил ее табаком и закурил.

-Приятный вечер, не считаешь?-Начал он,как он понимал, светскую беседу.

-Приятный.-В тон ему ответил Собака. Он по природе своей не был особо разговорчив, не от высокомерия или нелюбви к беседе, а просто от того,что красиво говорить он обучен не был, а невпопад рассуждать на бытовые темы ему,банально, не хотелось. К тому-же этим с усердием уже несколько минут занимался Максим, неустанно дымя, шмыгая и издавая целый оркестр неприятных звуков, отвлекающих от приятных звуков засыпающего города.

Оторвав взгляд от неба, Собака обнаружил,что сосед более не ведет пространных речей, не стремится заговорить о политике Земли касательно северных территорий и поддержать любое его, Собаки, о ней мнение и даже взгляд его крохотных глазок,почти неразличимых на фоне густых маслянисто-черных бровей, вдруг стал сосредоточенным и потерянным одновременно, словно у бегуна, который за три шага до финишной черты позабыл как ходить.

Будь у Собаки должное настроение он бы посмотрел как этот коротышка-толстячок, исчерпавший все свои запасы красноречия в пятиминутной беседе, будет выкручиваться,чтобы перевести начатый им-же тон беседы на тот,что ему нужен на самом деле.

Но сосед всегда был к нему доброжелателен и смеялся над его именем только раз в пару недель,что уже значительно реже,чем,скажем,его коллеги или любовница. По-этому выждав, пока сосед не вытряхнет табак прямо на отвратительную зеленую кровлю, Собака начал:

-Вы что-то хотите узнать?-Рассеяно осведомился он, ожидая просьбы занять денег или кормить его кошку, такую-же толстую как и он сам, пока он ездит гостить к матушке в Айленбург.

Однако толстяк, напрягшись до предела вскочил и дрожащим от волнения голоса вопросил:

-Вы ведь работаете путейцем на нашей железной дороге?-Вопрос был риторическим, ибо сосед Собаки давно осведомился обо всем,что ему нужно было знать,однако протокол беседы,который Максим свято чтил обязывал его к этой преамбуле.

Собака понял это и, не став утруждать себя ответом или какими-то уточнениями насчет номера дороги, на которой он работает, ее направления и тем более названия,по этому коротко кивнул. Ситуация начинала забавлять путейца и, оживившись, он сел по удобнее, дабы воспринимать информацию,которой с ним жаждет поделиться Максим, в подходящей для торжественного момента позе: лежа.

Максим, поглощенный важностью своей просьбы оставил без комментариев передислокацию путейца и сказал, приняв самую помпезную позу, на которую только и было способно его пухлое тельце:

-Я имею все основания полагать,что знаю, как найти ответ на главный вопрос человечества.

-Почему бутерброд всегда падает маслом вниз?-с интересом спросил Собака.

-Ну нет-же!-Взвизгнул пухлый собственник тайного знания. - «В чем смысл жизни?»-Изрек он заикаясь.

Откинувшись на спину путеец участка номер 13 западного направления размышлял, хочет ли он узнать смысл жизни. Холодные звезды глядели на него не без любопытства, ведь и впрямь, Собака стоял не много-не мало, перед самым важным выбором за всю историю своего существования в Землетунске, да и вообще в мире.

-Итнересно.-Наконец протянул он, не найдя более красноречивого описания своих чувств.-А для чего вам нужен я?

При этих словах Максим опустил глаза, и переступив с ноги на ногу буркнул себе под нос,проглатывая буквы, чтобы хоть как-то скрыть свой позор:

-Как вы знаете, сосед, я несколько стеснен в средствах, а вы, насколько я знаю, обладаете некоторыми привилегиями не только на вашем участке, но и на всей западной дороге.-Он протянул Собаке кусок старой, приятной на ощупь ткани.

На ней схематично был вышит западный регион Земли большого Ульриха, и примерно на том самом месте, где ныне лежит город Трофов, был вышит аккуратный, красный крестик. Ткнув в означенную метку на карте Максим облизнув губы прошептал:

-Тут!

-Что тут? Смысл жизни?-Осведомился Собака.

-Да! Вернее нет…-Почесав затылок, нос и уши, оправив усы он наконец нашелся и продолжил:

-Там хранитель смысла. Мы с вами можем отправиться к нему и узнать, зачем были рождены на свет! И не только мы с вами, но и все,что бегает,прыгает, плавает и бог знает еще только чего не делает на всей плоскости шара!

Собака долго обдумывал масштаб сказанного, представляя всех означенных тварей по очереди, в толпе, в профиль и анфас, а от того, когда не осталось больше сил, на то чтобы думать повторил,словно бездарный попугай,выучивший одно единственное слово:

-Интересно.

III

Утренний перрон был наполнен звуками, которые не смотря на свое невероятное разнообразие описывались одной фразой: привокзальной суетой. Однородные потоки человеческой массы рекой рук, ног и всего остального перетекали от перрона к перрону, забирались с вагоны, разбрызгивались, разбивались на праздно шатающихся одиночек с поклажей разной тяжести на руках. Утренние паровозы, исполненные чувства собственной важности с шумом выдыхали столбы черного дыма, возвещая о своей готовности не медля пуститься в путь. Возгласы похожего содержания выкрикивали проводники, впрочем без особого энтузиазма. Рассвет еще только занимался, и раздосадованным столь ранним подъемом служащим Центрального вокзала приходилось мириться с существованием столь рано отъезжающих поездов и прилагающихся к ним пассажиров, что естественно давалось работникам железной дороги с большим усилием. Однако превозмогая желание тут-же лечь спать, подле локомотива, укутавшись в серую шинель дорожного служащего и натянув фуражку на лоб, прикрыв козырьком глаза.

Собака стоял на перроне номер два, неустанно зевая и потирая глаза, однако в целом сложившейся ситуацией был вполне удовлетворен. Уже третий день он прибывал в отпуске, и с интересом наблюдал, как его коллеги копошатся, с натужным усердием выполняя очередной ритуал рабочего дня.

В правой руке путеец держал две широких полоски бумаги-билеты на поезд, отходящий через четверть часа со второго перрона, на котором сейчас и пребывал Собака. В левой руке он держал карманные часы с бронзовой крышкой, то и дело ловким движением большого пальца отбрасывая ее, с тревогой глядел на бегущие стрелки после чего столь-же виртуозным и быстрым движением захлопывал. Не то,чтобы он куда-то спешил, билеты он вчера выпросил в кассе за символическую чашку кофе с симпатичной кассиршей, имени которой он не помнил и называл ее уважительно- «вы», просто Собаке нравилось то и дело смотреть на ход времени, наслаждаться круговоротом стрелок, а затем резко прекращать концерт, воспроизводимый механизмом специально по его заказу. К тому-же глухой звук, с которым крышка часов захлопывалась,словно гроб, укрывая циферблат, так сильно выбивался из общего привокзального оркестра звуков,что все словно замирало при каждом поползновении Собаки снова воспроизвести этот звук, напряженно смотрело на него, молясь,чтобы этот полоумный вновь не решился нарушить работу столь отлаженного механизма, и когда он все-же закрывал ее, окружение с укором помолчав еще с пол-секунды снова принималось за дело.

Намереваясь повторить трюк с крышкой Собака уже в пятый раз выудил часы из кармана, однако заметив спешащего в его сторону коротконогого толстячка, решил повременить со своей забавой.

Максим несся к нему на всех парах, натужно пыхтя и выпуская облачка пара в пространство морозного утра, лицо его раскраснелось и сам он сейчас более всего походил на усатый локомотив, однако вместо вагонов он катил огромный серый чемодан, к низу которого было прикручено два крохотных колеса.

-Доброе утро, сосед.-выдохнул Максим и обмяк, опираясь на свой чемодан, в который, казалось, поместилось бы еще два-два с половиной таких-же пузатых карлика, как и он сам.

-Поторопитесь пожалуйста, Максим.-Начал Собака, опустив все фразы, которые обычно присутствуют при встрече старых знакомцев, после чего добавил:

-Ресторан, а вместе с ним и бар открывается через три минуты после отправки поезда, однако на утренние рейсы выпивки берется крайне мало, так-что если вы хотите отведать до следующей станции что-то покрепче кофе с баранками, то поторапливайтесь.

-Вообще-то я не пью! Я убежденный трезвенник!-Гордо парировал Максим, при этом в его глазах засверкали те самые огоньки безумия, что мельком можно заметить у идейных последователей любого течения всякой области человеческой мысли.

Собака смерил соседа оценивающим взглядом, после чего безразлично пожал плечами и всучив ему билет бросил, поворачиваясь спиной к соседу:

-Не пьющий человек-уже подозрительно. Но трезвенник, тем более идейный, не достоин даже рукопожатия.-После чего бодро зашагал к вагону, еще раз захлопнув крышку, для пущего эффекта.

***

Максим и впрямь заказал кофе с баранками, и теперь демонстративно отрешившись от всего происходящего вокруг с видом великомученика уплетал одно колечко за другим, то и дело давясь маком, который всю свою сознательную жизнь ненавидел. Смотря на бегущие редкие деревья, бескрайние прерии и редкие деревеньки, он, то и дело, поглядывал на Собаку, который самозабвенно смаковал кружку холодного пива, превратившуюся здесь, в людном вагоне, который под разгорающимися лучами бодрого весеннего солнца все больше напоминал печь, или баню, казалась самым вожделенным объектом на земле.

-Ну, будет вам.-Примирительно сказал путеец, поймав очередной взгляд соседа, теперь уже не только по лестничной клетке, но и по купе, после чего протянул огромную кружку Максиму.

-Всяко лучше горячего кофе в такой-то день.-Сказал он тоном знатока.

Максим, чья убежденность в полезности трезвого образа жизни, вероятнее всего, не выдержав жары, испарилась, от того он довольно резво припал к кружке и лишь сделав несколько длинных глотков, со стуком обрушил почти опустевший стакан на стол.

-Мерзость.-Заявил он.-Пагубная, но холодная-Закончил Максим свою фразу явно посвежевшим голосом.

Собака, обрадованный переменой в настроении соседа, решил укрепить его хорошее настроение и достав, припасенную на такой случай карту, сложенную в шестеро, начал медленно расправлять и оглаживать драгоценную бумажку.

-Взгляните сюда, сосед.-начал он лекторским тоном, указывая на карту железнодорожного сообщения Земли Большого Ульриха, после чего ткнул на то место, где они, по его мнению, в данный момент находились.

-Сейчас мы будем двигаться строго на север, вплоть до самого Айленбурга.-Продолжил он, водя пальцем по вьющейся черной ленте, похожей на зашитый шрам.

-К матушке вашей наведаться не получится, ведь стоянка всего три минуты.-Уточнил Собака, а когда не встретил на этот счет никакого огорчения, снова начал водить своим длинным пальцем по карте.

-Далее мы будем двигаться почти без остановок вплоть до самого центра.-Палец его и впрямь встал на жирной точке, над которой не менее вызывающим шрифтом было выведено «Центр».

-Здесь мы совершим пересадку.-Он замялся, но пересилив минутное смущение продолжил.

-Мои… «Привилегии» распространяются только здесь, в восточной Земле, там,-он обвел пивной кружкой все западные железнодорожные ветки, после чего отхлебнул то,что осталось на дне кружки и крякнув докончил.-Там я такой-же пассажир как и вы, и платить мне, как собственно и вам, придется полную сумму.

-А в Центре мы надолго?-Осведомился Максим, с неподдельным интересом наблюдавший до этого за картой железных дорог и его,Максима, намеченных на ней передвижений.

-От пары часов, до пары суток.-Почесав лоб решил Собака.

-Это хорошо.-Удовлетворенно, обрисовывая в своей голове картину Центра сказал Максим.

Ему еще никогда не доводилось путешествовать далее Айленбурга. Он не соврал Собаке, в средствах толстяк был стеснен более, чем кто-либо в этом вагоне, однако тем-не менее, Максима с легкостью можно было причислить и к самым богатым людям Землетунска, а может и окрестностей.

Дело в том,что покойный папенька Максимилиана Бретзадта был самым крупным торговцем носков в Земле Большого Ульриха. Его фабрики выскакивали по всей поверхности страны, каждодневно производя сотни пар самых качественных в государстве чулок, гольфов и прочего, подобного ему товара.

Оставив бизнес на своего сына, усопший явно прогадал с выбором наследника, так как через год все,что осталось от великолепного наследия папеньки-это скромный капитал, на который ему и его матушке, по расчетам Максима можно прожить еще около двадцати лет, живя где-то по середине между абсолютной нищетой и неслыханным богатством. Неумеху-коротышку это вполне устраивало, ибо работать он не любил, да и не умел, однако прожив уже десять из означенных двадцати лет на дивиденды своего отца, так и не побывал ни на одном Пароходе, ни съездил на край света и даже не сходил в синематограф, на какой-то фильм, уже в четвертый раз прокручиваемый в кинозалах Землетунска и о котором даже самые закостенелые и черствые критики отзываются как о бесспорном шедевре этого молодого жанра искусства.

-Как вы думаете, сосед,каково оно сейчас там, в Центре?-благоговейно осведомился Максим, смотря на путейца как на заядлого путешественника, которым,впрочем, тот и был, в некотором смысле этого слова.

-Жарко…-Протянул Собака, после чего встал из-за столика направился вымогать у бармена еще хотя-бы одну чашечку холодного пива.

IV

К концу дня Собака твердо убедился, что его соседа ожидает бессонная ночь, полная ожидания и предвкушения великого знания. Если оставшаяся часть утра,как,впрочем и день, пролетели мимо, оставив лишь приятное послевкусие от дорожных бесед, неожиданно вкусного супа и пополнения запаса выпивки ближе к вечеру. Однако, вместе с сумерками на Максима обрушилось невнятное ощущение приключения, в которое он самолично себя записал. Важность его задачи захлестнула его с головой.

Он не мог на мягкой койке более минуты, его существо распирала скорая близость знакомство с тем, кто знает СМЫСЛ.

-Подумать только!-То и дело восклицал он, обращаясь не то к собаке, не то к очередной чашки кофе, к которым он пристрастился еще в первые часы пути.

Резко подпрыгивая с места, он принимался мерить шагами купе, то и дело садясь вновь и вновь повторяя означенный цикл.

Собака не без любопытства наблюдал за этим заводным болванчиком, развалившись в своем ложе с максимальным удобством, он курил одну сигарету за другой, незаметно опустошая портсигар своего товарища.

«Он слишком занят чтобы курить, к тому-же он все-равно предпочитает курить трубку»-здраво рассудил Собака, успокаивая свою совесть, которая неожиданно дала о себе знать из каких-то глубин сознания путейца.

Когда ему надоело наблюдать за этим пузатым маятником, он надвинул шляпу на глаза,чтобы не видеть мозолящего глаза Максима, однако и теперь не нашел успокоения в тихом и мерном звуке движущегося поезда. Сосед, будто бы с усиленным старанием начал топать своими коваными сапогами, которые он,похоже, хранил еще с тех далеких военных лет, когда, он, по его словам, воевал за западную Землю. Сапоги действительно были хорошими, и, не смотря на свой преклонный возраст поблескивали новизной даже в таком тусклом свете серых сумерек, причем так вызывающе и настойчиво,что Собака боялся, как бы этот блеск не просочился сквозь шляпу.

-Вы блестяще вошли в ритм, сосед. Могу биться об заклад, на фронте вы были чудесным барабанщиком.-Съязвил Собака, зная о кавалерийском прошлом Максима, и о том, как он им дорожит. Путеец надеялся, что такая бестактность отобьет у соседа охоту и дальше пребывать в тягостных раздумьях и вернет его от высоких материй к мыслям насквозь бытовым.

-Что за бред вы несете?-Искренне удивившись взвизгнул Максим, ни чем не обманув ожидания путейца. От такого неожиданного и масштабного невежества у кавалериста подкосило ноги, и он плюхнулся на кушетку всей массой своей невеликой, но крайне увесистой тушей.

В резком порыве Максим покопался в чемодане, и исполненный чувства благоговения и какой-то материнской нежности достал оттуда плоскоармейскую капу-низенький, сплюснутый цилиндрик цвета слоновой кости, олицетворяющий саму по себе плоскость мира, покрытую замысловатым красным узором-кровью, пролитой за плоскость. На задней стороне капы была пришита кисточка, изначально никакого определенного значения не имевшая, а от того получившая множество трактовок: кто-то утверждал, что кисточка-символ края света, кто-то, что это мудрость западного народа, которая охраняет их пустынные земли от восточных захватчиков, однако сам Максим был твердо убежден, что на кисточке был изображен кавалерийский полк.

Водрузив на свою черепушку, черные волосы на которой уже ощутимо начинали редеть, он исполнился уверенности и желания поведать истину нерадивому юнцу, который, на удачу, оказался еще и западником.

-Я всегда говорил,что нынешнее поколение совершенно потеряно и глупо,-заявил он тоном снисходительного взрослого, поучающего напроказившего гимназиста.

-Впрочем, как и все восточные.-Продолжал он, ехидно сверкнув глазами на Собаку. Впрочем это не произвело на путейца должного впечатления, так как он уже давно дремал, надвинув шляпу на лицо и подперев рукой голову, а снилось ему вечернее небо, и шляпа, которая в нем растворяется.

Максим еще около часа читал нотации своему соседу, сопровождая их рассказом об азах тактики и стратегии, которых он нахватался на фронте, о самом фронте, забавных и трагических случаях, пока сам не уснул, улегшись на свой чемодан, который и впрямь пришелся карлику почти в пору.

***

Примерно в четвертом часу Максим, а вместе с ним и Собака были разбужены резкой остановкой поезда. Старый кавалерист, все-еще безмятежно возлежащий на чемодане резко вылетел, как ему спросонья показалось из седла, а потому поднял такой вой, что весь вагон сбежался посмотреть на полоумного, который все-еще не отойдя от грозных баталий,что навеяли ему разговоры о службе перед сном, кричал,что у него,дескать украли саблю и коня.

Когда Максима привели в чувство парой пощечин и чашечкой кофе, он раскрасневшись тупо уставился в окно, пытаясь прочесть название станции, на которую занесло его, скитальца и искателя смысла жизни.

-Бу…-Бормотал он, пытаясь прочесть длинное название, которое даже не умещалось в один ряд широких, подсвеченных букв.

-Бу..Буг…-Никак не мог он справиться с непосильной задачей, пока Собака услужливо не сунул ему карту, ткнув в крохотный квадратик, почти у самого Центра.

-Бугайвилльбург.-По слогам протянул он названия городишки, в котором сейчас прибывал. Ни единого окна не горело, город спал, и не гложили его ни Максим, ни Собака, ни все пассажиры вагона вместе взятые.

-Именно.-Сказал путеец, роясь в карманах пиджака.

-Приготовьте документы, сосед. Здесь проверяют подорожные и паспортные книги, будьте так любезны, поторопитесь, иначе нас снимут с поезда, а то и упекут на пару суток.

Максим поспешно засуетился, потроша свой чемодан, в поисках подорожных, вновь предоставив Собаке наблюдать за чудесами,что хранил коротышка в своем «гробу на колесиках». Он и впрямь поехал с саблей, причем не своей и даже не Землетунской. Это была какая-то дольманьская сабля, которую носят военные и верноподданные, собственно Республики Дольмань, что находится в непримиримой вражде с Землей Большого Ульриха, так как не разделяет ни одну из концепций происхождения мира, рожденных на Земле. Дольманьцы также граничат с краем света, однако их взгляд на плоскость своего обиталища крайне уникален и, можно даже сказать, неповторим. Они искренне убеждены,что живут на ногте великана, который милостиво их не стрижет, в обмен на то,что в его славу каждый год совершается кровавое жертвоприношение, после чего вся дольманьская нация сокращается примерно на четверть. Такими темпами они истребили уже большую половину своего населения и не столь далек тот день, когда последние последователи этой веры перегрызут друг другу глотки, во славу великана.

Впрочем, их это не особенно тревожит, так как согласно их убеждениям, великан тут-же сострижет ноготь, как только ему перестанут возносить кровавые молитвы, тем самым положив конец всему живому.

Однако не будем о грустном, ведь помимо означенной сабли с золотым пальцем на эфесе Максим вытащил три баночки с ваксой, корбку сигарет, в которой их было, навскидку, около полусотни, портсигар, а вернее два портсигара, запасное белье, перо, чернила и многое,многое другое, одним словом- все, кроме документов.

Методично перебрав все свои вещи еще раз, он недоуменно повернулся к собаке и картинно развел руками.

И именно в этот момент, словно по заказу в купе вошли двое, на вид, западника, ибо только им удается сохранять такой завидный загар даже весной. Служащие железнодорожного сообщения Земли Большого Ульриха и искатели смысла жизни оценивающе глядели друг на друга, пока здоровенный детина не проревел жутким басом:

-Прошу ваши документы, господа.

V

Полицмейстер Бугайвилльбурга, Гуго фон Клингенцоллерн, был человеком тонкой душевной организации. Он во множестве скупал философские трактаты в красивых обложках с длинными и умными названиями, складывал их в свой книжный шкаф, что держал в кабинете, и, то и дело выставлял напоказ свою образованность случайным гостям, заключенным, которых под конвоем приводили к нему, а порой и своему референту. Для последнего эти демонстрации были в тягость, так как даже заключенный имел право покинуть кабинет и избавить себя от общества интеллектуала-полицмейстера и преспокойно отправиться на каторгу, и если очень повезет, на смертную казнь.

Под полками выставленных на показ трудов величайших мыслителей человечества, в маленьком шкафчике, он хранил свое истинное увлечение: бульварные истории с детективным уклоном. Сотни журналов с цветастой обложкой хранил в себе шкафчик, столь горячо любимый полицмейстером. В любое время суток он мог открыть этот шкафчик, выудить наугад какие-нибудь «Невероятные приключения сыщика Коннона при дворе герцогини», после чего медленно, словно ребенок, почти по слогам читать невероятную сагу, полную темных дворцовых коридоров, за каждым поворотом которого притаился, по меньшей мере один шпион, тайн и загадок, которые способен разгадать лишь господин Коннон, увидев какую-то маленькую и незначительную деталь, и умолчавший о ней,чтобы поймать герцогиню (или кого еще) на краже собственных бриллиантов.

Подобное чтиво доставляло полицмейстеру такое великое удовольствие,что он то и дело повизгивал, словно молодой поросенок, настаивающий на том,чтоб его зарезали.

-Живут же люди…-Жаловался он референту, в выражении лица которого явно читалась вся скорбь человечества вперемешку с поистине буддистскими мыслями: «Все уже было сотни раз и столько же еще будет.» и «никогда не остановить этот порочный круг». Увы, на Земле Большого Ульриха, как впрочем и в любом другом месте плоскости шара не встречалось подобной религии, от чего референт держал язык за зубами, рискуя быть непонятым.

В тот самый момент, когда Полицмейстер в свой юбилейный, тысячный, по подсчетам референта, раз, начал рассказывать о том, как нынче все опротивело в мире, без войн и стремления вперед, как топчется на месте не только наше королевство, но и весь остальной мир, что необходима встряска, причем нешуточная. Именно в этот момент, к несказанной радости обоих обитателей девятнадцатого кабинета полицейского управления Бугайвилльбурга, к ним под конвоем железнодорожников, с одной винтовкой на двоих, вошли искатели смысла жизни.

Пустое лицо Собаки не выражало скорби о том, что их сняли с давно ушедшего поезда, его болезненный и отрешенный вид наводил тоску на полицмейстера, от того на мгновение задержав взгляд на синей фетровой шляпе, он посмотрел на меднолицего толстяка. Увиденное ему настолько понравилось,что от предвкушения грядущего он потер руки, словно муха, нашедшая весенним утром оттаявшее...Ну, не важно.

Вид у Максима был помятый. Целый букет неприятных чувств обуревал все его существо. Чувство вины, страх перед законом, чувство утраты приключения, начавшего было набирать обороты и неизбывную скорбь о потере возможности добраться до смысла жизни. Периодически одна из эмоций брала верх над остальными и Максим корчил гримасу, ее обозначающую, однако, в считанные минуты одна рожица перетекала в другую, в результате чего старому кавалеристу приходилось постоянно морщить свое лицо, дабы нагляднее изобразить весь спектр, обуревающих его мук, ибо недостаточная мимика лица в подобной ситуации-полумера, а полумер он не любил.

Так они и стояли, классическим дуэтом. Низенький толстячок и высокий, тощий Собака.

Железнодорожники отчитались о происшествии, приложив и приложив к составленному протоколу документы Собаки, саблю Максима и их совокупный багаж, откланялись.

-Ну-с.-Протянул Полицмейстер, не без интереса рассматривая саблю и золоченый перст на ней. Остальные вещи он тут-же передал референту, для учета их, в соответствии с протоколом.

-Сразу будете признаваться или…-Тут в его голосе зазвенел металл, он всю жизнь мечтал однажды обратиться к преступникам таким тоном.

-Или вам не поздоровится.-Докончил он.

Собака, явно разочарованный столь пошлой и избитой фразой просто пожал плечами и, поправив шляпу, спросил:

-А в чем мы должны сознаться?

-То есть как это в чем?!-Сказал полицмейстер, как бы подыгрывая ему в этой комедии. Актерским искусством он овладел мастерски, примерно на том же уровне, что и Готя, крестьянин, по четвергам играющий в местном театре ведущие роли, такие как: Человек из толпы, Камень и, конечно-же его блистательный солдат восточной армии, который целых три минуты проносит победный флаг над декорациями Центра.

-То есть как?-Повторил он.

-В шпионаже разумеется, господин э-э-э…- Полицмейстер глянул на референта и тот, поддерживая атмосферу, которую нагнетал блюститель порядка, шепетом заправского суфлера проговорил:

-Господин Собака.

Полицмейстер крякнул и от удивления сел, обдумывая услышанное, после чего снисходительно изрек:

-Я всегда знал,что шпионское ремесло в других странах отстает от нашего, но чтобы так очевидно и в лоб…

От души посмеявшись, он взглянул на спутника господина X, именующего себя Собакой, пристально вглядевшись предположил:

-А вас, я полагаю, зовут Жабой? Или может Кошка?-После чего загоготал, однако не встретив одобрения ни у шпионов, ни у референта, умолк.

-Осмелюсь доложить, господин полицмейстер, меня зовут Максим. Максимилиан Бретзадт.-Робко вставил кавалерист, когда убедился,что полицмейстер устал от своей шутки и не взорвется очередным приступом хохота, пока тот не договорит.

-Максим?Что-же, это уже прогресс. Поучились бы у своего коллеги, господин Собака. Максимов в нашем королевстве хоть отбавляй. Удачно придумано, но больно внешность вас запоминающаяся, не годитесь вы в шпионы.-Заключил полицмейстер.

-Осмелюсь доложить,-снова пробормотал Максим, робко и тихо.

-Мы никакие не шпионы. Он вот путеец.-кавалерист показал на Собаку.

-А я…-Тут он замешкался, так как специальности не имел, а род занятий у него заключался в том,чтобы пить кофе и навещать матушку раз в месяц.

-Мы едем в центр.-наконец решился он.

-А вот вы и попались!-Радостно воскликнул полицмейстер.

-Вы ведете запись, Молох?-Обратился он к референту.

-Так точно, господин полицмейстер, веду.

-Так вот, задокументируйте, как я ловко подловил этих негодяев! Очевидно же, кто поедет в центр с дольманьской саблей? Только тот, у кого на душе явно что-то не чисто.

-Нет, нет! Я уроженец западной Земли!-Взмолился Максим, едва ли не падая на колени.

-Ага! Какая удача, у нас не только шпионы, но и государственные изменники! Теперь вам, голубчики светит только одно…-зловеще констатировал он, под бряцанье печатной машинки, на которой референт Молох записывал все,что происходило в этот судьбоносный момент.

-Казнь на краю света.-Закончил он свою эффектную фразу и приказал отослать их обоих ближайшим поездом в Краев.

Когда искателей смысла увели референт вдруг напомнил своему начальнику:

-Для протокола еще портрет нужно. Словесный.

-Ну так пиши, чего там, первый был.. Низкий… Э-э-э-э…

-Толстый.-Продолжил референт, после чего самозабвенно побрякивая кнопками пишущей машинки стал описывать максима:

-Западной национальности, на вид лет пятьдесят, густые черные усы, лицо круглое, одутловатое.

-Превосходно, Молох, теперь давайте вписывайте второго и отпразднуем столь важное для сохранности отчизны событие.

-Так точно, господин полицмейстер, но как выглядел тот, второй?

Полицмейстер задумчиво прокручивал свои воспоминание в прошлое, пока не дошел до ранних лет и не решил, что восстановить образ Собаки восстановить сейчас ему будет так-же сложно, как вспомнить то,что он ел на завтрак шесть с половиной лет назад.

-Кажется у него была шляпа, синяя.-Наконец нашелся референт, после чего вслух прочитал, то, что его пальцы отбарабанили на машинке:

-Подозрительного вида человек в синей шляпе.

-Блестяще Молох, бегите за шампанским, будем праздновать победу над шпионажем.

Конфискованную саблю полицмейстер позднее водрузил на стену и еще долго рассказывал своим гостям, а иногда и референту, по забывчивости, историю о том, как он с битве не на жизнь а насмерть отнял эту саблю у огромного меднолицего дольманьца, что мог одним взмахом этой «безделки» разрубать человека напополам.

VI

-Ну как, долго там еще?-С надеждой спросил собаку Максим. Не то,чтобы он жаждал скорейшего прибытия к месту своей казни, или надеялся на амнистию. Просто ему уже до жути надоел арестантский вагон. Это сооружение более всего напоминало гроб. Темное, душное, оно и впрямь становилось последним приютом множества арестантов, которыми под завязку был набит поезд, идущий для них в один конец. Тут были все, кому в христианском аду были бы отведены специальные круги. Этот мир отнесся гуманнее к самым отвратительным представителям человеческого рода, решив просто выкинуть их со своей поверхности,выбрасывают с корабля дохлых крыс. От мертвых арестантов все-же избавлялись на остановках, там же заключенным-смертникам давали немного еды и поезд пускали дальше, на запад, до самого Краева.

Собака смотрел на барханы. Пустые, или может быть, голые, они тянулись вдаль, упираясь не-то в небосвод, не то уже не в такой далекий отсюда, край света.

-Видимо скоро.-Наконец ответил он.-Ни единого кустика, ни травинки, ни души. Думаю мы близко, так, по крайней мере описывали крайний запад те, кто тут бывали.

Место у окна-лучшее в этом царстве мрака, вони и затхлости. Искателям смысла оно досталось совершенно случайно. Даже при том,что сидели тут сплошь воры, насильники и убийцы, все арестанты сторонились «шпионов», отшатываясь от них, как от прокаженных. Таким образом Собака обнаружил, что если он подойдет к окну, никто не станет оспаривать его право смотреть на желтые горбы пустыни и давиться от залетающего в вагон песка.

Максим робко сидел рядом с ним, понуро положив голову на прижатые колени. Живот карлика был столь объемен,что для того, чтобы возложить голову, полную скорбных мыслей на колени, ему пришлось пропустить между ними свое пузо. Комичное положения Максима вызвало смех лишь у диссидента, который то и дело пытался завязать разговор с товарищами по несчастью, однако встречая неодобрительный взгляд Собаки и ругань кавалериста, быстро отставал, на время понимая, как низко он пал не только в глазах общественности, но и в их тоже.

Вагон остановили ровно в полночь. Перерыкивающиеся троица в левом углу не спала. Убийца, насильник и человек, отправленный на смерть за то,что сбил на автомашине одну из королевских собак, которую фрейлина вывела на прогулку по городу, резались в карты. Они сидели прямо на против двери и когда она распахнулась первыми-же получили дубинками от полицейских, которые вместо того,чтобы дремать и видеть во снах блестяще сработанные операции, пойманных преступников и медали, за отличное выполнение долга перед отечеством и королем лично, должны были исполнять этот самый долг менее лицеприятными методами, от того каждый заключенный получил свою долю тумаков, которыми щедро осыпали их, особенно усердно выполняя свои служебные обязанности в столь поздний час.

Кое-как их разбросали по камерам, где хоть и было так-же душно и отвратительно смердело, однако, по крайней мере, поворачиваясь на месте, шансы что ты наступишь кому-нибудь на ногу и будешь забит до смерти на глазах у толпы, крайне мал, а в сравнении с арестантским вагоном и вовсе стремится к нулю.

В камеру к ним, как назло, затесался уже приевшийся искателем диссидент. Он все-время тараторил что-то про то,что потомки не забудут наш вклад в освобождение родины от кровавого тирана Бруно VII.

-В нашу честь когда-нибудь явно поставят мемориал, где укажут все имена, невинных жертв диктата этого морального урода.-Распинался он. Диссидент еще долго распалялся о том, какая вечная память ждет их всех, когда правда во главе сил добра восторжествует, однако его увели на допрос.

-Если больше не вернется,-Со знанием дела пояснил вор-рецидивист доселе молчавший.-То значит все.- При этих словах он многозначительно показал в сторону, где, по его представлению, и находился край света.

Спустя пол-час диссидент так и не появился, однако пришел полицейский, хриплым, едва различимый на фоне шорохов ночи, он назвал имена искателей, и те обреченно поплелись по коридору, слабо освещенному единственной лампочкой.

В кабинете полковника Оберстера царила обычная рабочая атмосфера. Пропахшая насквозь смесью курева и бензина освещалась керосиновой лампой, свет от которой полковник прикрывал бумагами, создавая равномерно рассеянный, закатно-оранжевый свет, исходящий от пишущего стола, под нагруженного кипами дел и утопающего во всевозможных отчетах.

Вошедших искателей смысла он не удостоил и взгляда. Попросив назвать их фамилии, он лениво стал копаться сначала в одной кипе бумажек, затем в другой, и, наконец найдя нужные документы, раскрыл дело Максима. Прочитав его пару раз полковник задумчиво поглядел на имя, затем на фамилию.

-Вам доводилось воевать?-Спросил он дело Максима, так как глаз от фамилии все-еще не отрывал.

-Так точно-с.-Браво вытянулся кавалерист во весь свой невеликий рост.

-Девятая Землетунская, двадцать шестой полк плоскоземельной армии.-С вызовом отрапортовал Максим.

Пока кавалерист ждал смертного приговора, зажмурив глаза, собака увидел, как полковник вздрогнул от слов искателя смысла, не спеша, словно боясь развеять этот призрак прошлого, поднял голову и узнал в одутловатом медном лице своего старого знакомого и сослуживца-Максима Бретзадта.

VII

Максим наконец-то оказался в своей стихии. Он то и дело пускал коня в галоп, отрывался от колонны грузовых автомашин, которые с трудом волочили свои металлические туши по зыбким пескам пустыни, упорно прокладывая дорогу туда, где дорог нет и вовеки не будет. Сейчас он был по-настоящему счастлив. После встречи со старым другом, мгновенного освобождения от смертной казни он получил возможность вновь оказаться в седле.

Когда Максим в двух предложениях описал полковнику все, что с ними происходило за последнюю неделю, тот решил немедленно покончить со своими делами, и отметить встречу с однополчанином в знаковом месте-на краю света.

Подписав еще штук двадцать смертных приговоров он приказал готовить грузовики к отправке на запад. После того как кавалерист отошел от эйфории и смирился с тем, что придется еще немного пожить на этом свете, он стал рассказывать полковнику о тяжкой утрате сабли. Едва не рыдая он, гораздо подробнее, можно даже сказать, в деталях, описал саблю и процесс ее отъема. Растроганный полковник в порыве невероятной щедрости вынул из нижнего ящика стола лакированный квадратик- вместилище револьвера. С трепетом раскрыв коробку он гордо вручил Максиму это великолепное орудие убийства себеподобных. Орнамент украшал всю поверхность револьвера, крохотные зубастые ящерки переходили в цветы, папоротники, они уже становились не-то птицами, не-то рыбами а затем цикл повторялся и опять, и опять. В придачу полковник вручил растроганному сослуживцу два запасных барабана, столь же искусной выделки, а один даже был украшен позолотой в некоторых местах.

Собаке полковник, за компанию, подарил простой охотничий нож, и судя по виду путейца он и этим подарком остался вполне доволен.

Так последний день в жизни искателей смысла превратился по мановению волшебной палочки старушки-судьбы, в пожалуй лучший день в жизни Максима и вполне приятный, для Собаки.

Кавалерист то и дело озарял ночь всполохами своей игрушки, выкрикивал что-то не очень членораздельное и видом своим сейчас напоминал более не человека в летах, каковым и являлся, а скорее подростка, не старше четырнадцати.

Примерно к трем часам ночи колонна арестантских грузовиков, как и конные сопровождающие, замерли, с восхищением и благоговейным ужасом устремив глаза в черную пустоту.

Конечно, тьма не была такой-уж всепоглощающей, луна висела так низко над землей, что казалось, стоит только подобрать нужную стремянку, и это небесное тело можно спокойно унести с неба к себе домой, чтобы не тратить деньги на керосин для лампы. Звезды тоже робко давали о себе знать, то и дело подмигивая смертникам в их последний час.

Как ни странно здесь пустыня не была такой уж безжизненной. Буквально в десятке шагов от грузовиков возвышался старенький, незаметно подгнивающий в свое удовольствие, эшафот.

-Разве на краю света сам край не используется для казни?-Удивленно спросил Собака. От неподдельного удивления сигарета, которую он только-только раскурил, улетела в песок, откуда услужливый ветерок отнес ее прямо к обрыву, где папироса наглядно продемонстрировала заключенным их ближайшее будущее.

-Раньше можно было выбрать между повешением и прыжком с края.-Виновато начал объяснять полковник.-Но потом нам урезали бюджет. Сбрасывать выходит дешевле.-Докончил он эту щекотливую фразу. Эта ситуация ущемляла самолюбие старого вояки и он стыдился ее, сам не понимая, отчего.

Лошадей они привязали у эшафота, и взобравшись по скрипучим ступенькам расположились в наименее гнилом месте, надеясь что шаткая конструкция еще способна выдержать двух искателей и полковника.

-По крайней мере, если эшафот провалится под нами, съезжать по песку в пропасть мы будем в более комфортных условиях, чем они.-Сказал Собака, указывая на сталкиваемых заключенных, которые извиваясь катились по бархану виз, старались уцепиться хоть за что-нибудь и не находя ничего срывались в бездну.

Первое время путеец с сожалением поглядывал на своих недавних соседей по вагону, однако полковник, заметив это, стал называть преступления, за которые эти люди заслужили такое обращение:

-Вон тот, вишь, рыжий, купил себе карабин. Добротный такой, стоил дороже,чем его дом. И решил,что называется, опробовать пушку в деле. Результат-три трупа: сосед по лестничной клетке и двое,что жили снизу и выбежали посмотреть что стряслось. Бонусом раненный полицейский из бригады, которую направили обезвредить этого маньяка.

Собака даже с некоторым одобрением посмотрел, как хозяин карабина цепляется за барханы, извивается в надежде зарыться в стекающий водопадом песок и наконец срывается в пропасть.

От его предсмертного крика, затихающего в дали путейца передернуло.

-Чего вы их по одному скидываете, смотреть на этот край не возможно под такие вот звуки.-Сказал он, отхлебнув из фляги, которую полковник наполнил шнапсом.

-И то верно.-Согласился заведующий делами края вояка. После чего подозвал подпоручика, который командовал казнью и в коротком приказе: «кинь всех разом», изложил мысль собаки.

Его команда была исполнена блестяще. Три грузовика остановились прямо перед склоном в пропасть, а солдаты со штыками на винтовках толкали целую толпу смертников, заставляя отступать под таким напором. Рано или поздно кто-нибудь оступался и хватая все,за что мог уцепиться утаскивал значительную группку убийц, насильников и воров за собой. Так продолжалось около пяти минут. И все это время заключенные вопили, ругались и проклинали все, на чем свет стоит. Наконец, когда последний заключенный улетел в бесконечную пустоту, а грузовики уехали друзья смогли с особым удовлетворением напиться. После опустошения фляги Максим начал стрелять в луну, пока не израсходовал весь барабан. Тогда полковникуслужливо достал еще одну бутылку и коробок с патронами, что привез про запас как раз на подобный случай. После пополнения боеприпасов все началось с начала.

-Этак брат у тебя ничего не выйдет.-Объяснял ему полковник, свесив ноги с эшафота. Он старался не уснуть, ведь стоило ему только закрыть глаза и он кубарем покатился бы вниз, составить компанию смертникам. Разговоры не давали ему уснуть, в то время как выстрелы наоборот были лучше всякого снотворного для души старого кавалериста, которому давно не доводилось слышать ничего подобного.

-Там вишь какое-то вещество витает. Не-то эфир...Не-то этот. Вак...Ваку….

-Вакуоли.-Подсказал собака, занимавшийся когда-то саморазвитием.

-Вот ими самыми.-Подтвердил полковник. -И эта вакуоля она словно бы вообще и ничего. Пустышка на постном масле. Отправляли мы туда шары. Только перелетят порог земли, так сразу БАЦ! И летят себе вниз. Мы веревку к ним привязывать стали, так все-равно толку ноль. Люди,что шаром управляли умерли. Врачи говорят, от недостатка кислорода. О как!-Он отпил шнапса из горла в память о героях-первопроходцах внеземного пространства, после чего продолжил:

-Посылали мы туды этот новомодный аэроплан. Так он дольше всего держался, а потом все равно в пике ушел, словно коршун косоглазый. Больше нам таких аппаратов не присылали, да и денег видимо на такое, вишь, уже тоже не осталось, думается мне.

Они пили за мир и военный бюджет, когда под утро их нашел подпоручик, которому было приказано доставить полковника на внеплановое совещание.

VIII

К вечеру следующего дня искатели смысла пошатываясь покинули поезд из Краева, не до конца понимая где находятся. Осведомившись о своем местоположении у ближайшего кондуктора они получили лишь проповедь о вреде алкоголизма.

Впрочем, их скитания продолжались недолго, ведь даже при условии, что человек, страдающий от последствий злоупотребления горячительными напитками теряет значительную часть своих навыков и умений, каковыми владеет в трезвом состоянии, однако умение читать, как правило сохраняется. Так-что когда путники, покидая вокзал посмотрели наверх, им не составило большого труда прочесть значительных размеров табличку, на которой белыми буквами на красной поверхности женским, полным завитушек и каллиграфических излишек, почерком, была выведена надпись: «Центр».

Максим моментально сбросил с себя дурман, что прошлой ночью навел на него искуситель-зеленый змий и вновь затрясшись от нетерпения припустил к ближайшей кассе.

-Почти на месте, сосед!-Бормотал он, перебирая своими жирными ляжками с великим усердием.

-Не понимаю вашего оптимизма, Максим.-Выдохнул собака, на бегу нагоняя не на шутку разогнавшегося коротышку. Поровнявшись с соседом по вагону, лестничной клетке и камере в Краевской тюрьме, он продолжил:

-С чего вы взяли,что смысл жизни будет чем-то хорошим для вас. Или для кого-либо вообще.

От столь внезапно нахлынувшей мысли кавалерист встал на месте, причем настолько резко, что Собака, не ожидавший подобной реакции, по инерции продолжил бежать еще секунды три. Возвратившись к усердно шевелящему мозгами Максим путеец развил свою теорию дальше:

-Что, если смысл,скажем, будет в том, что нужно как можно быстрее умереть? Вы спрыгнете с ближайшего утеса, в надежде на то, что ваша редеющая черепушка на огромной скорости шмякнется о камни именно так, как завещали высшие силы?

Максим и не думал смотреть на эту проблему под таким углом, да и Собака в последнее время стал раздражать толстяка, однако ругательств, не относящихся к будням кавалериста он не знал и использовать не мог, от чего ограничился простым восклицанием:

-Вечно у вас все ТАК, сосед!

-Как это так?-Осведомился Собака.

-А вот так. Словно даже и никак. На все вы смотрите как на серое пятно, в лучшем случае просто скучное, а в худшем даже зловредное, однако и в этом случае заслуживающее лишь презрения! Вы, Собака-Щенок!- Сказав это,он засмеялся. Грозные раскаты хохота запрыгали по стенам вокзала.

-Это называется критическим мышлением! Вы, да что там Вы, Ты! Ты просто не можешь смотреть на вещи трезво!

-Ах, трезво?!-Развел руками низкорослый человечек. Все его существо дрожало от внезапной вспышки похмельного гнева, его живот, усы и национальная шляпа дрожали от желания выругаться.

-Мне порой кажется, что если бы даже перед вами разверзлась земля и в огромной трещине вы узрели бы все, что только не носил когда-либо белый свет, вы бы в лучшем случае, потянулись к бутылке,чтобы как следует налакаться!-Выпалил он и еще долго кричал не совсем ясные по смыслу ругательства. Собака попытался впитать наиболее интересные, на его взгляд словечки, и, когда понял,что Максим выдохся, отправился прочь, не то чтобы куда глаза глядят, а скорее на главную площадь города, где и располагался центр всей Земли Большого Ульриха.

Кавалерист отправился в противоположном направлении, однако упершись в перрон, решил последовать примеру Собаки, нарочно избрав другой путь для достижения единой цели.

***

Центр в помпезной своей красоте был неповторим. Тучные, пузатые здания, притирающиеся друг к другу едва-ли не плотнее чем в Землетунске, были заполнены людьми, словно огромных размеров муравейник, или скорее термитник.

Сходство с последним подчеркивал вездесущий красный цвет. Красными были дома, бессчетные арки, по форме своей напоминающие еловую шику;Красным было вечернее небо, на такое шляпу никак не примерить; Красными были и лица людей, коими кишел весь этот город. Стоял он, вдобавок на холме, чем добивал любые сомнения о том, что Центр представлял собой кишащий людьми…

«Людиник»? «Человекник»? Никак не мог решить Собака, стараясь отрешиться от насущных проблем. Быть выше земных забот в данный момент помогал путейцу рост. Карликовость западных жителей делала его великаном в этих краях. Блуждая по улочкам он словно ходил по грядкам, на которых не особо дальновидный фермер в обилии выращивал не хлеб и не кукурузу, а эти проклятые капы, которые тут носил едва-ли не каждый.

Наконец, собака вышел на грязную, под завязку забитую головами и прилегающему к ним. Не уточняя и не интересуясь он понял-это центральная улица. От нее можно попасть к резиденции короля,что и являет собой географический центр, можно попасть к Стинге-древней твердыне, от которой, если верить легендам, и пошло градостроение всей Западной Земли. Если пройти чуть далее, можно найти старый центр, который потерял популярность после обнаружения ошибки в расчетах. Теперь там тюрьма для особого рода преступников — коррупционеров. Нечистые на руку жулики содержались в башне, где практически каждые пару суток меняли камеры, поднимаясь все выше по этажам. Достигая верхнего они попадали на крышу, где и оставлялись без еды и воды на пару суток. У подножия башни стоптанная земля была заботливо вымощена добротной брусчаткой, чтобы гарантировать расхитителю государственной казны смерть при падении. Впрочем, мера была излишняя так как башня, в которой содержались мошенники высотою была примерно в тридцать человеческих ростов.

Оценив свое настроение Собака решил,что ни королей, ни древних сооружений сейчас видеть не желает, к тому-же он избегал случайной встречи с максимом, и, рассудив,что кавалерист определенно пойдет к центру, сменил направление и направился к Тюремной площади.

Ровные рядки шляп песочного цвета превратились в море, и казалось,что площадь занесло песком и что старый центр безвозвратно поглотила пустыня, однако, если бы Собака мог бывать одновременно в двух местах, то он тут-же увидел бы насколько полна площадь Тюремная, в сравнении с Королевской. Единственным песочным пятном в географическом центре сейчас был Максим. Оставшиеся люди, что жили или находились в Центре, сейчас собрались посмотреть на особо нелюбимого в народе лихоимца. Его жабье лицо сейчас тупо смотрело своими крохотными глазенками на беснующуюся толпу. Он не то искал сострадания в глазах народа, не то ждал прямого приказа прыгнуть.

Протолкавшись поближе Собака, даже здесь не выделяющийся из толпы тихонько спросил у ближайшего центровчанина:

-А чего он молчит? Я бы на его месте давно нас тут всех проклинал или хотя-бы молил о пощаде.

-Не местный, что с вас….-Протянул человек, едва доходящий Собаке до локтя.

-Язык-то ему отрезали сразу, как этот хрыч загремел в башню. Чтоб когда приведут его, тушу эдакую, на солнышко, он не орал,да народ не пужал воплями-то своими.

Задрав голову путеец и казнокрад встретились глазами. Эта жаба смотрела на него пару секунд, будто признавая в нем себеподобного, словно не видя в этих серых, пустых глазах ничего человеческого, однако не заметя ничего и от жабы, он отвел взгляд. Сейчас ему предпочтительнее была ненависть,чем тупое, всепоглощающее безразличие.

Почесав затылок Собака развернулся и пошел прочь, обтекая пустыню из шляп, ему вдруг захотелось побыть одному.

«Максим-кавалерист. Это состояние души.»-Рассуждал путеец.

«Вся его жизнь в этом слове. Тот человек-жаба. Полковник более всего видом напоминает грушу, хотя характером он все-же схож с соседом. А что я за зверь? Собака? Серое пятно?»- Он шел прочь и старался не думать, тем самым все глубже погружаясь в пучину самокопания и странных, доселе ни единожды не обмозгованных мыслей.

Вывел его из этого кризиса личности человек, по местным меркам довольно высокий, так как был ниже Собаки всего на пол-головы. В темном переулке, куда не ведая дороги забрел путеец поджидал жертву разбойник. В полном одиночестве он стоял на этой пустынной улице, где нет ни единой, даже самой захудалой лавки, где ни живет ни единая душа. И разумеется, согласно всем законам жанра, первым, кто попался на глаза этой ранней пташке от братии «ночных рыцарей», был искатель смысла жизни. Алое небо уже начинало чернеть, но нож, что держал центровчанин блистал в угасающих лучах зловеще и недвусмысленно.

Собака когда-то посетил лекцию по физике, да и вообще человеком был образованным и знал,что сила действия равна силе противодействия.

Вытащив из внутреннего кармана пиджака нож полковника, путеец и знаток законов физики обнажил свой клинок…

IX

В сложившемся равновесии сил собака нашел некоторое успокоение. Его сознание мгновенно вышибло из пучины старых мыслей, а новые он еще думать не начинал. Наслаждаясь абсолютной пустотой своей головы, он крутил в руках нож, не особо стремясь выглядеть угрожающе.

Разбойник, же, оказался в крайне неловком положении и не знал как выпутаться из такой щепетильной ситуации. При всей его жадности и низости души, бандиту все-же были свойственны некоторые первичные инстинкты, объединяющие его с остальным миром. Инстинкт самосохранение входил в их число, и, не смотря на то,что все его преступное существо желало о содержимом карманов Собаки, его природные позывы, которые в его тупой голове, как правило, занимали доминантную позицию, призывали немедленно бросить все и бежать.

Сложившийся паритет был нарушен возгласом:

-Бросай свою зубочистку, верблюд кривоногий.

Вздрогнув от неожиданности поворота событий разбойник выронил нож. Собака, немного погодя,тоже отбросил свой, так ни разу и невостребованный предмет самообороны от возжелавших чужих кошельков горожан. Голос он узнал, оттого когда из темноты возник револьвер, а затем и его хозяин, лишь вяло приподнял шляпу над головой, приветствуя Кавалериста. Окончательно запутавшись в происходящем вокруг него бандит отбросил потуги хоть как-то прояснить для себя ситуацию, и, привычно руководствуясь природными позывами инстинктов, рванул куда глаза глядят.

Проводив взглядом беглеца Максим по-хозяйски медленной поступью. Его жизнеутверждающая физиономия растеклась в снисходительной улыбке, долженствующей, вероятнее всего, стремление кавалериста замять нахлынувшие с утреннего похмелья обиды и довести приключение до конца.

Обменявшись приветствиями Собака все-же решил подыграть своему соседу:

-Ну что, Максим, забудем обиды? Кто старое помянет, тому это…

-Без проблем, сосед.-Спешно согласился коротышка, после чего почти полностью погрузился в свой походный чемодан. Пошарив там с пол-минуты он вынырнул, держа в руке два билета на места в плацкартном вагоне поезда Цетр-Трофов.

-Это хорошо,что вы про примирение заговорили.-Пропыхтел он, вручая Собаке оранжевый прямоугольник.-С вас сорок два франка и двадцать шесть рапенов.

Ничуть не удивившись тому, что сосед уже успел обзавестись билетами, путеец возмущенно вскрикнул, так,что у разбойника на другом конце улицы задрожали поджилки.

-Как ты смеешь мне впаривать эти несчастные бумажки по такой зверской цене?

-Как ты, собака безродная, смеешь сомневаться в моих словах, я, между прочим, спас твою шкуру, а ему, глядите-ка, хоть бы хны! Между прочим за это тоже с тебя причитается, койот холопский!

-Сибарит пучеглазый, твой папаша народ обдирал и ты туда-же?!-Нашелся собака, после чего решил, что пора выдвигаться. Максим купил билет на ночной поезд, отправляющийся через час.

Так, оглашая воплями свой отъезд из центра, друзья направились к вокзалу.

***

-Скажите,сосед,-Внезапно спросил максим, когда выходя из поезда он вновь застал компаньона за привычным занятием: Наблюдением за небом.-Вы и впрямь думаете,что смыслом жизни окажется нечто отвратное, или там опасным?-Он замялся, вспоминая вчерашний разговор.

Оторвав взгляд от тусклого утреннего небосвода, который сегодня злым предзнаменованием затянули свинцовые тучи, путеец увидел жалкое лицо своего товарища, в котором неумолимая решимость и любопытство держались из последних сил. Под этими благородными порывами души то и дело проступали на лице кавалериста страх и отчаяние. Решив не трепать лишний раз нервы соседа, Собака непринужденно соврал:

-Брехня. Неужели та причина, по которой нам с вами дана жизнь, может оказаться чем-то плохим?

Причина, по которой Трофов нагло смел озаглавить себя не иначе как «город» была довольно проста: Он находился в непосредственной близости от столицы и был ее поставщиком неких сырьевых ресурсов, транспортировка которых осуществлялась посредством перевозки на еле-живых паровозах, по слухам, одних их первых, введенных в эксплуатацию не только на западе, но и на всей Земле Большого Ульриха. При желании эти чудеса человеческой мысли можно было обогнать единственному всаднику и далее следовать перед вагоном в течение всего пути, даже не загнав своего коня.

Сам город представлял из себя пять, рядков глинобитных и саманных пирамидок-домов местных жителей. Форма, окрас песочного цвета и обилие дыр, в которые продевали деревянные балки при постройке, более всего напоминали сложенные рядками куски сыра и создавали впечатление, что искатели смысла давно сбились с пути и забрели на обед к великану.

Блуждая в этом царстве кисломолочных продуктов они не сговариваясь купили у ближайшего торговца головку «Эмменталя»-лучшего из сортов сыра во всей стране. К полудню им удалось кое-как изъяснить местным жителям свои цели не вдаваясь в подробности, и разузнать, где здесь можно взять в аренду лошадей и верблюдов.

Лошадьми торговал высокий, бородатый детина, который хоть и успел покрыться загаром среди местного зноя и очерстветь под пустынными ветрами, все-еще оставался выходцем с Восточной земли, от чего хоть и благосклонно отнесся к своему соплеменнику, однако цену заломил непосильную кошелькам искателей.

Второй-же, безногий плоскоземелец торговавший верблюдами на торг не шел ни в какую, отмахиваясь от всех предложений как чужеземца Собаки, которому он вовсе решил навязать наценку « за компенсацию моральных и физических травм ветерану девятой землетунской», так и своего соотечественника-Максима.

Впрочем, даже со всеми наценками предложение безного было едва-ли не вдвое дешевле лошадей, оттого, посовещавшись несколько минут искатели смысла остановили свой выбор на верблюдах.

Расплачиваясь с безногим, Собака вдруг овладел неподдельный интерес, и он непринужденно, как мог спрашивать об отсутствии конечностей лишь человек такого-же пошиба как и сам путеец, спросил:

-А как так получилось, что у вас обоих ног нет?-Выкатив глаза торговец злобно смерил взглядом собаку и мысленно отрезав ему руки, ноги, да и голову, на всякий случай, пробормотал:

-Для симметрии.

-Что?-удивился Максим, едва не свалившись в верблюда, на которого едва-едва сумел вскарабкаться.

-Левую ногу мне отрезали, когда в бедре застряла пуля.-злобно цедил продавец верблюдов, отрешенно глядя куда-то поверх Собаки.

-А правую мне отрезал один полоумный медбрат. Потому-что так я снова двусторонне симметричен и не нарушаю законов биологии, прописанных в его брошюре «Искусство хирургического ремесла на полях масштабной войны». Этим поступком он заслужил медаль «за усердие» и получил прибавку к жалованию.-Дойдя до этого момента торгаш,до селе остававшийся относительно спокойным, взбесился и продолжить свой рассказ смог лишь после хорошенькой порции отборных ругательств в сторону Собаки,Максима, ну, а за одно и всего остального.

Но когда он так оттяпал лапы сынку какого-то генерала…-Мечтательно вгляделся он в медленно выползающее из-за туч око солнца,-Тогда-то его и нашли в подворотне. Оскопленного, лишенного рук, ног и языка. Этот червяк еще долго извивался на больничной койке, прежде чем испустить дух и отдать свою безмозглую душонку дьяволу.

Торгаш наверняка выдумал эту историю, чтобы шокировать редких туристов эдакой небывальщиной, однако стоило отдать безногому должное, неприятный осадок на душе у обоих искателей остался.

Солнце окончательно покинуло свои хоромы и глядело своим немигающим взором на две крохотные точки, движимые нелепым желанием знать ответ на главный вопрос, куда-то к сердцу пустыни. Огромным спрутом небесное светило занимало небо. Тысячи тысяч незримых лучей щупальцами вились от его огромного тела к земной тверди, и соприкасаясь с нею стремились выжечь все, что в этой пустыне продолжает столь нагло и бестактно подавать признаки жизни.

Уже через пол-часа такой езды, на до отвращения тихоходном корабле пустыни, Собака, не привыкший к подобному солнцепеку, едва не шлепнулся головой в песок, однако на пол-пути, незадолго до встречи с землей, повис на поводьях, и неохотно, превозмогая желание лечь и более не вставать, выправился в седле. Серые глаза путейца окончательно потухли, его красное от жары лицо пожелтело, да и весь он как-то осунулся и представлял сейчас довольно жалкий, иссушенный вид. Было видно,что этому человеку абсолютно плевать на главные, да впрочем и на вспомогательные вопросы, ему сейчас хотелось лечь и отдохнуть, а может и утонуть,если подвернется такая возможность.

Максим, напротив, чувствовал себя прекрасно. Ясная погода рассеяла сомнения кавалериста, и даже сумела оттеснить собой россказни безного торгаша, оттеснив их необдуманными в какой-то далекий уголок памяти, заперев эту мрачную мысль к другим подобным ей и плотно задвинув пудовый засов. Он держался уверенно и нетерпеливо погоняя верблюда то и дело покрикивал на флегматично прущуюся вперед животину:

-Ну же, ишак ты песчаный, поживее, гиена пятнистая.

Когда небо окончательно избавилось от туч, разукрасив свою гладь в какой-то невообразимый оттенок бирюзового, пустыня резко осела, барханы схлынули безвозвратно, уступив место бессчетному множеству острых глыб, драконьими клыками вырывающимися из песка. От каждой такой громадины каскадами рассыпались камни поменьше, создавая не-то причудливый узор, не то челюсть какой-то каменной акулы, по иронии судьбы угодившей в эти засушливые места. Там, где глыбы кончались, обрывался и след песка. Голый камень и сотни карстовых ям, врезающихся в насыщенный бирюзовой краской горизонт.

Грузно спрыгнув с верблюда, Максим оглядел местность с гораздо более привычной ему точки зрения, и придя, наконец, к определенному выводу, уверенно заявил:

-Верблюдов придется оставить.

Пожав плечами, собака оставил насиженное место, словно осенний лист, покидающий дерево. Осев на земле он спросил, вложив в короткое предложение тоску по дому, апатию, нетерпимость к жаре и какую-то природную ненависть к верблюдам, песку и камням:

-Долго еще идти?

-Собственно, сосед, мы, некоторым образом, уже почти на месте.-Сказал кавалерист, сверяясь с данными клочка ткани.

Приободренный скорейшим завершением всего того, что вполне можно озаглавить как «путешествие к смыслу жизни», он встал, оправив фетровую шляпу, и, пошатываясь, поплелся за бодро семенящим соседом строго на восток.

Карстовая равнина навевала Максиму прифронтовые воспоминания. Жуткого вида воронки, абсолютно безжизненная местность и абсолютная, если не считать слабого дуновения ветра, тишина. Словно терзаемая грохотом артиллерийских орудий земля наконец улеглась, и зализывает теперь свои раны. Собака не смог выстроить подобный ассоциативный ряд, однако, подобные вещи путейца не беспокоили. По большому счету, сейчас его не беспокоило ровным счетом ничего. Он просто перебирал ноги одну за другой, в надежде на то,что смыслом жизни окажется какой-нибудь навес, за которым можно было-бы укрыться от палящего солнца.

Бездумно прошагав вперед еще около получаса он едва не упустил одну крайне значительную деталь: Земля в паре шагов исчезала из под ног и обнажала округлую щель, величиной примерно с дом.

Остановившись на краю пропасти путеец увидел, что Максим, с любопытным прищуром вглядывается вниз. Поймав взгляд Собаки он пояснил:

-Мы пришли. Это где-то здесь.

Перегнувшись через границу карстовой ямы собака увидел плещущееся подземное озеро, и, всплеснув руками от столь неожиданного подарка судьбы, потерял равновесие полетел головой вниз прямиком на встречу с безукоризненно прозрачной гладью.

Со свистом влетев в озеро, придерживая чудом не слетевшую в момент падения шляпу, он в комплекте со своим главным атрибутом одежды вскоре всплыл на поверхность озерца, отфыркиваясь и пребывая в наилучшем расположении духа. Метрах в семи над поверхностью воды каменный свод разрезала округлая яма-окно в земной мир. Оттуда на водоплавающего путейца не без интереса поглядывала крохотная фигурка, отсюда казавшаяся абсолютно округлой.

Сверившись с кусочком ткани фигурка прошлась вокруг ямы, явно решаясь на что-то после чего, приняв наконец определенное решение отдалась воле случая и рухнула вниз, подняв волны брызг.

***

-В пустыне всегда так.-поскуливал Максим.

-То ты жаждешь избавления в манящей прохладе, то никак не можешь согреться.

Он очень неудачно упал в воду и теперь потирал всю левую часть своего тучного тельца. От удара о воду она жутко раскраснелась и припухла. Капу свою он потерял в полете и теперь головной убор, обернувшись корабликом горделиво бороздил воды подземного озера, используя оставшуюся в воде кисточку не-то как якорь, не то как руль.

Осмотр пещеры, в которой оказались путники показал,что это не конечный их пункт назначения. За грудой сталагмитов Собака нашел ступеньки, ведущие куда-то наверх. Кряхтя и тихонько ругаясь путеец тащил обессилевшего соседа, по, надо сказать, не такой уж крутой, однако тесной и темной лестнице. Змейкой эта конструкция вгрызалась в холодные, сырые камни, со стен робко стекали капельки воды, от чего то и дело возникал риск подскользнуться и кубарем покатиться вниз, доставив и Собаке, и тем более измученному кавалеристу сверхурочных мук.

Упали они,впрочем, всего один раз когда Максим, увидев конец их очередного испытания, хотел слезть со спины своего соседа и двигаться к выходу из тоннеля собственными усилиями, однако, поспешив, заставил Собаку второй раз за этот день потерять равновесие, тем самым свалив коротышку себе под ноги. Кеглей покатившийся вниз искатель смысла сбил своего товарища, и тот больно ударился челюстью о камень.

Наконец, лестница была позади. Перед взором искателей предстала крохотная пещерка, в трое, а то и больше, меньше,чем предыдущая. Дыра, выходящая наружу в ней тоже была, однако солнце не пробивалось через нее, так как она была занавешена какой-то грубой грязновато-белой тканью. В стене была выдолблена еще одна лестница, по спирали уходящая наверх. Возле каждой ступеньки, в проеме напоминающем круглую бойницу горела свеча, все пространство заполнял приятно пахнущий дым. Прямо посередине «комнаты», центральным предметом всего интерьера выделялся маленький пруд, более напоминающий глубокую лужу. В пляшущем мерцании свечей вода в пруду казалась абсолютно черной. В паре шагов от черной лужицы вальяжно возлежал на голом камне дряхлый старик, с неестественно длинной бородой, доходящей ему едва-ли не до стоп босых ног.

Подковыляв к старцу, Максим почтительно кашлянул, давая понять спящему, что он не один. Хранитель смысла никак не отреагировал ни на это, ни на эту ни на следующие попытки разбудить его, даже когда кашель Максима начал напоминать звуки умирающего от чахотки. Не выдержав, Собака зачерпнул воды из лужицы и плеснул в лицо человека, знающего ответ на главный вопрос.

Эта мера оказалась наиболее эффективной, ведь утерев бородой лицо Хранитель нехотя сел. Укутанный в мешковидную хламиду, такого-же грубого материала, что и навес над их головами, он сейчас более всего походил на приведение. Абсолютно голая черепушка, впалые, мутные глаза, едва выглядывающие из пучины старческого черепа и длинный крючковатый нос как нельзя кстати подходили ему.

-Чего надо?-Гневно прошамкал старик. Зубов у него, по всей видимости осталось мало, если они вообще были.

-Как-же?-Опешил Максим. -Вы же хранитель смысла жизни. Вы и только вы знаете ответ на вопрос: для чего каждый из нас в отдельности и мы все вместе были рождены на этот свет.

-А-а-а.-Протянул Хранитель.-Вот оно что. Уже три сотни лет не задавали мне этот вопрос.-Он огладил бороду и с видом, долженствующим означать важность своей роли в истории вселенной, а главное, ее абсолютную исключительность, старичок подполз к лужице, и указав на какой-то выбивающийся комочек гордо заявил:

-Вот он!

Для достижения пущего эффекта он взбежал по ступенькам и отодвинув полог навеса впустил в свою пещеру дневной свет.

Искатели с предвкушением наклонились над водоемом, который и при свете дня оставался абсолютно черным, в глубине его робкими огоньками сияло что-то напоминающее звезды. Солнце пролило свет на главную тайну всех поколений, вопрос над которым мучались сотни великих умов,так и не прийдя к единому мнению. Вопрос, не дающий спать по ночам, витающий в головах всех обитателей всех мыслимых и немыслимых миров открылся их глазам.

Это была мертвая жаба.

Буровато-зеленая она неестественно застыла в своей предсмертной агонии и теперь плавала кверху брюхом близ дальнего края лужи.

-Не давеча как вчера померла.-Грустно констатировал старик.

Максим рухнул на колени, ноги его подкосились, из горла вырвался тонкий стон. На собаке, по крайней мере внешне, знание смысла жизни никак не отразилось внешне.

Никаких сомнений не было, глядя на это существо можно с уверенностью клясться на любой лад, что оно и было тем, что называют «смыслом жизни».

-Можете ее потрогать.-Посоветовал Хранитель.

-Она исполняла желания. Это побочный эффект яда, который входит в состав ее слизи. Не бойтесь, для человека он не опасен.

Оглушенный Максим вдруг будто очнулся ото сна. Он понял,что лежит здесь, несчастный, продрогший, провонявший верблюжьим навозом и знает смысл жизни. И все бы на свете он отдал,чтобы не знать его снова, чтобы покончить с этим кошмаром.

Робко протянув руку к жабе кавалерист коснулся ее холодной, склизкой кожи, и, подержав так палец пару секунд отчаянно взвизгнул:

-Не работает!

-Значит не желаешь на самом деле. Жаба исполняет только то,что человек по-настоящему хочет.-Пояснил Хранитель тоном уставшего учителя. Посмотрев на Максима и по своему истолковав его выражение лица он утешающе добавил:

-Ничего. Желание-то осталось, как появится чего желать, так оно и исполнится. Не желаете кофе? Ручаюсь, лучший кофе в этой пустыне.

Однако толстяк-кавалерист не желал более ни кофе, ни чего бы то ни было еще. Оправив усы он побрел по лестнице наверх, и выйдя наружу побрел прямо, не задумываясь о том, куда это прямо ведет. Не боли у него так бок, да и не будь он таким толстяком, он бы припустил изо всех сил.

Коснувшись, на всякий случай, жабы, Собака откланялся и поспешил за соседом.

Эпилог

Прошло почти две недели, с тех самых пор, когда искатели отправились в свое путешествие за смыслом, и вот она, крыша дома на улице имени Бруно V, и вот он прохладный вечер поздней Землетунской весны. И снова путеец сидел на краю, свесив ноги на кровлю соседского балкона. Стучать по ней у Собаки настроения не было никакого, хотя теперь он бог беспрепятственно делать это в любое время суток. Некому больше высовывать свое одутловатое лицо и с немым вопросом таращится на высокого человека в синей шляпе.

Максим умер на пути в центр. Он долго смотрел в проносящиеся мимо барханы пустыни,что-то бормотал про себя, а потом неслышно лег на кровать,скрестив руки, и так-же тихо, не испустив ни звука расстался с душой.

Вещи его Собака передал матери в Айленбурге, утаив, сам не зная для чего, один лишь пистолет, который теперь вертел в руках. Крутить револьвер у него выходило столь искусно, что он начал подумывать о заработке подобным способом. В очередной раз прокручивая на пальце это изящное оружие, словно деревянный волчок, путеец уронил его. Прокатившись по кровле револьвер с шумом брякнул, ударившись о булыжную мостовую, чудом не задев какого-то прохожего.

Несчастный так перепугался, что побледнев чуть не рухнул рядом с револьвером, однако, по всей видимости оказался человеком стальных нервов, и оправившись, побрел дальше своей дорогой.

Безграничный простор небес снова готовился ко сну, он съеживался и темнел, готовясь погрузиться в абсолютный мрак.

И снова, как и тогда, Собака снял шляпу-единственную определенную черту его личности. То,чем он по-факту и был. Сняв ее он стал абсолютно серым. Его нельзя было-бы узнать ни в толпе, ни даже в группе людей. Никогда путейца еще так не страшила своя собственная серость.

В отчаянии Собака вскинул шляпу в небо и уверенно сказал:

-Когда небо посинеет настолько, что сроднится цветом с моей шляпой я упаду в небо и растворившись в нем, пропаду.

Никто не удосужился поднять в этот миг голову на тускнеющий небосвод. Никто не увидел, как в нем исчезает человек, о пропаже которого не вспомнят нигде и никогда. Никто не понял,что шепнуло Собаке небо перед тем как он пропал, растворившись в нем, сам наконец становясь чем-то определенным в этом безгранично неопределенном мире с умершим смыслом: Кусочком закатного неба.