Снегопад

Коктейль

Алексей Живой

рассказ

-1-

Вечеринка закончилась поздно. Все друзья и коллеги электромонтера высоковольтных линий Евстигней Кузьмичева, собравшиеся по весьма редкому случаю выплаты зарплаты, разошлись едва ли не к рассвету. Сам Евстигней, вконец обессиленный продолжительным банкетом, рухнул на обитый дерматином диван, и тут же провалился в глубокий хмельной сон.

Его богатырский храп, вобравший в себя все существующие ноты, разнесся над маленьким и тихим Зеленогорском, — городом домохозяек, добрых мафиози и бродячих музыкантов.

Всю ночь Евстигней до упаду отплясывал аргентинское танго с бледнолицыми и краснокожими мулатками, потягивая заморские напитки, пенившиеся в высоких бокалах и переливавшиеся всеми цветами радуги под палящими лучами тропиков.

Вокруг электромонтера лениво текла южная жизнь. Смуглолицые джентльмены в белоснежных костюмах, шляпах и с тросточками, неспешно прохаживались по пляжу под ручку с дамами. Дамы прятались от солнца под огромными зонтами и морщили носики, сетуя на столь жаркую погоду.

Абсолютно не белые туземцы околачивались рядом с прибрежной пальмовой аллеей, с надеждой взирая на кроны высоких тропических деревьев. Уже долгое время они находились в ожидании случайного падения какого-нибудь потерявшего бдительность банана или кокосового ореха. Поскольку никто из аборигенов уже давно не лазил по деревьям, а есть очень хотелось, то идея принести из местного зоопарка обезьяну и натаскать ее на сбор недоступных плодов, поданная находчивым Евстигнеем, вызвала всеобщий ажиотаж. Тотчас из зоопарка был украден здоровый самец-гамадрил, который, однако, не проявили, должного энтузиазма. Вместо того, чтобы лезть на пальму, он загнал туда одного из аборигенов, и, схватив собранные фрукты, скрылся в неизвестном направлении.

После неудачи с гамадрилом голодные туземцы стали бросать на Евстигнея многозначительные взгляды, загадочно при этом облизываясь. Электромонтер не мог сообразить, в чем тут дело, однако, почел за благо удалиться к менее кровожадным мулаткам. Те уже вовсю отплясывали «Ламбаду», позвякивая продетыми через нос и уши блестящими кольцами и потряхивая висевшими на шее бусами из крокодильих зубов. Вместе с ними Евстигней и веселился до тех пор, пока заглянувший к нему с утра сосед-кочегар Марыч не дернул его за прокуренный ус и не разбудил.

Евстигней Кузьмичев раздвинул заскорузлые веки, и осоловело, взглянул на кочегара.

— Эх, Марыч, — сказал он, потягиваясь, — мне сейчас такой шикарный сон приснился!

Евстигней перевернулся на другой бок и добавил:

— Всю ночь с мулатками развлекался и бананы с кокосами кушал.

О туземцах он скромно умолчал.

— Это что, бананы с кокосами, — откликнулся Марыч, — Я вот вместе с мексиканскими бандитами поезд с золотом грабил. Сам крутой такой ходил, — в дырявом сомбреро и босиком. Текилу прямо из горлышка пил, не закусывая. Только вот эти мексиканцы, — народ слабый. Как напились, так и заснули сразу. А людишки с поезда, не будь дураки, все золото обратно погрузили и деру. Утром проснулись, — а денег ищи как ветра в прерии. Только голова раскалывается, от жары, наверное.

— А ты куда смотрел? — спросил Евстигней.

— А я что? — оправдывался Марыч, — Я лицо иностранное, можно сказать «Интернационал».

Тут в квартиру к Евстигнею ввалился еще один участник вчерашнего банкета, — Муркетон Сазонов.

— Здорово мужики, — приветствовал он с порога всех собравшихся, — Щас чего расскажу, — не поверите! Мне такое приснилось…

— Да ладно тебе, — оборвал его Кузьмичев, — лучше чего б опохмелится принес.

— Нет проблем, — ответил Муркетон, и вынул из широких штанин бутылку водки «Кутузофф», пятизвездочный «Наполеон» и необъятный сосуд с надписью CinZano.

-2-

— Баста, сеньоры! — сказал Наполеон, обращаясь к своим генералам, — Уно моменто и победа у нас в кармане!

— Си, сеньор, — отвечали генералы, поглядывая на теснивший французские полки русский авангард. Командовал им светлейший князь Муркетон ди Сазонов, размахивал палашом направо и налево, срубая волосатые французские головы и осыпая проклятиями еще оставшихся в живых солдат: «Донна, минорэ, ризаррэ, попортэ, сьяно-котти, макекузо-макварти!!!»

— Дьяболо меня разбери, если я что-нибудь понимаю в этой войне! — хрипел себе под нос главнокомандующий русскими войсками князь Кутузофф, сидя на белом коне наблюдавший с холма в подзорную трубу за всей этой катавасией, — еще одна такая атака и всем моим резервам настанет Гитлер Капут!

— Не стоит так волноваться, сеньор, — успокаивал его предводитель конного полка граф Евстигней Кузьмичефф, — позвольте мне прэсто оттузитти франтутто кобелинос и дело в сомбреро!

— Нетутто-было! — сказал Кутузофф, — и, обернувшись к артиллерийским редутам, крикнул, — Канониры, банзай!

Старый службист капитано Марычетто поджег фитиль и послал французам свой привет вместе с залпом картечи, скосившим остатки вражеских легионов.

— Брависсимо мучачес! — заорал князь Кутузофф, — и, рухнув с коня, приказал представить капитано Марычетто к награде.

— Баста, баста, сеньоры, — подытожил происходящее Наполеон, — Их бин капут! Финита ля комедия! И, похоже, пора делать ноги.

Потерпев полнейшее поражение на Бородинском поле, разрозненные остатки французских кабальерос отступили по направлению к Парижу.

-3-

На следующее утро три товарища сидели на кухне у Евстигнея и пытались постичь происходящее. Первым тишину нарушил Марыч.

— Ну, не могли мы все трое один и тот же сон видеть… А то и массовый глюк!

— Черт его знает, — промолвил Евстигней, и, покосившись на Марыча, добавил, — а здорово ты французов взгрел, прямо герой.

Меткий канонир Марыч скромно потупил глаза.

— А может, мы машину времени изобрели? — подал идею Муркетон, — Может, мы рецепт открыли перемещения во времени и пространстве, а мужики? Нам ведь за это нобелевскую премию могут дать!

— Любая теория нуждается в подтверждении, — высказался меткий канонир, — придется поставить эксперимент, — добавил он и зашарил по карманам в поисках денег.

Через полчаса на столе красовались литровая бутылка водки «Горбачев», несколько засушенных рыбешек, пять банок марочного пива и невесть откуда взявшаяся бутыль украинской горилки.

После непродолжительных переговоров роль первопроходца от науки решил взять на себя все тот же бесстрашный канонир.

— Ну, ты там не зазнавайся очень, — напутствовал его Евстигней.

— Да на политическую обстановку повлияй, если успеешь, — добавил Муркетон.

Марыч наполнил две трети стакана водкой «Горбачев», затем добавил пятьдесят грамм горилки. Выпил все залпом, а сверху отлакировал пивом. Через пятнадцать минут он уже спал как убитый.

Просидев в течение часа около мирно спящего друга, Муркетон и Евстигней заскучали. Ничего особенного не происходило, а потому они решили пока посмотреть телевизор. Когда экран засветился, их удивленным взорам предстал изрядно располневший Михаил Сергеевич, произносивший речь об аграрном секторе.

— Вот многие депутаты тут гуторят, что, мол, денег нету на сельское хозяйство, — сказал Горбачев, аккуратно отрезая кусочек сала от лежавшего перед ним на тарелке огромного шмата, — И правильно гуторят! Их и взаправду нет!

С этими словами он почесал свой длинный чуб.

— Я вам так скажу, дорогие мои колхозники, — их и дальше не будет!

Закончив речь под аплодисменты, Горбачев доел оставшееся сало, с чувством вытер руки о широкие штаны с лампасами и широко улыбнулся в камеру. Увидев это, Муркетон с Евстигнеем в ужасе переглянулись и в один голос заорали на мирно спящего Марыча:

— Просыпайся, морда!

Едва они успели растолкать друга, как вернулась с работы жена Евстигнея Пелагия Ильинична, пробежавшаяся перед тем по окрестным магазинам.

— Вы все дрыхнете, лентяи, — отчитала она мужиков, — лучше б в магазин сбегали. Там галушек завезли украинских видимо-невидимо, и водка вдвое подешевела.

— Успел-таки, — подивились Муркетон с Евстигнеем.

Эпилог

— Ну, что ж, — сказал Евстигней Кузьмичев, обращаясь к сидевшим за столом друзьям, — Пора налаживать международные связи.

С этими словами он поставил на стол пузатую бутылку водки «Финляндия».

Письмо капитана

Алексей Живой

Товарищу Маркесу посвящается.

В тот вечер, когда на кухне небольшого кирпичного дома по Привокзальной улице дома №7 зажегся свет, капитану гвардии его императорского величества Антуану дэ Гриз стало невыносимо скучно. Он сел на табуретку и, вытряхнув из пачки на стол последнюю папиросу, размял ее пальцами и безразлично закурил. Маслянистый взгляд капитана упирался сквозь прозрачную занавеску в темноту наступавшей ночи, не ожидая от нее ничего. Когда папироса догорела, и пепел упал на рукав синего с золотом камзола, капитан созрел. Он расстегнул две верхние пуговицы камзола, вытащил из кармана обгрызенный карандаш и, придвинув к себе валявшийся на столе обрывок бумажного листа, стал писать. Он писал письмо своему старому другу, с которым судьба разлучила его почти полгода назад.

Под кухонным столом стоял потрепанный походный барабан зеленого цвета, в углу валялась толстая дохлая крыса, но уже ничто в мире не могло отвлечь капитана от письма: «Дорогой друг, - писал он, - сегодня утром был дождь. Такого ливня я не видел уже три года. Мне показалось, что он никогда не кончится, и я не смогу выйти из дома, чтобы купить еды и бумаги для писем. Ем я теперь мало, зато много пишу — это не так скучно, и быстрее летит время…»

Капитан на секунду прервался, отстегнул саблю и положил ее на табуретку.

«В нашем городе сейчас царит тоска, - продолжал капитан, - все куда-то исчезли, словно растворились, и мне даже кажется, что я остался один. Почему-то ко мне никто не ходит в гости. А сам я выходил на улицу прошлой весной и застал там снег, под которым прятались цветы. Ты не помнишь, как они называются? Я тоже. Странно. Я нарвал букет и подарил их девушке в белом, проходившей мимо. Она улыбнулась мне, а я убежал домой…»

Капитан бросил взгляд на валявшуюся на полу дохлую крысу и снова заскрипел карандашом:

«… С тех пор она зачем-то каждый день приходит под мое окно и стоит там подолгу. Вот и сейчас, - капитан привстал из-за стола и выглянул на улицу: сквозь темноту ночи нелепо проступал белый силуэт, - она чего-то ждет. Интересно чего? Может быть, она хочет есть? Но есть у меня нечего, и она, вероятно, скоро умрет от голода…»

Капитан снова взглянул на дохлую крысу, та лежала без движений. Его вдруг начала мучить совесть.

«Надо спросить у нее, чего ей нужно?» — подумал капитан, отрываясь от письма. Он взял стоявший на холодильнике керосиновый фонарь, зажег его и, пройдя по коридору, открыл дверь на улицу. Там, большой и белый, словно хлопья ваты, медленно падал снег. Невдалеке стояла, завернувшись в одеяло, красивая темноволосая девушка. Ей было семнадцать лет. Она совсем ребенок — подумал Антуан, разглядывая слегка смазанные ночным воздухом приятные черты лица.

Как он одинок, - подумала девушка.

— Ты кто? — спросил Антуан, не отрывая взгляда от ее лица. В нем было что-то от мечты.

— Мне холодно, — сказала девушка. — Я замерзла. Этот снег пошел так неожиданно…

… Спустя пять лет, когда вернулся друг, у Антуана было трое детей и счастливее его не было человека на свете.

Прекрасный учитель

Алексей Живой

-рассказ-

В ту ночь бездомный звездный ветер залетел на окраину Вселенной, в непонятную ему систему планеты Церцея, и попытался задуть свечу, горевшую на столе наставника Высшей Снежной Академии Бенджамена Боха.

Бенджамен Бох сидел, облаченный в белые одежды, в своем кабинете и готовил речь, которую собирался произнести на выпускном вечере Академии. Наступал праздничный час. Бенджамен торопился окончить речь в срок, и поэтому налетевший вдруг ветер поверг его в изумление.

– Как? — поразился он. — Ты хочешь задуть мою свечу?

– Да, – ответил тот. — Ведь я же ветер. Я всегда задуваю свечи.

– Но ведь если свеча погаснет, – огорчился Бенджамен, – я не успею закончить речь. И мои ученики меня осудят. Я всегда читаю им напутственную речь в этот вечер. Уже триста лет подряд.

– В самом деле? — в свою очередь призадумался ветер. — Ну что ж, пожалуй, я подожду. Только пообещай мне; что как только вечер окончится, ты разрешишь ее задуть?

– Конечно! — с радостью согласился Бенджамен. — Я даже впущу тебя в зал после праздника — там горят пять тысяч свечей — можешь задуть все.

Успокоенный ветер улетел искать приключений в соседнюю Галактику, а Бенджамен дописал речь и отправился искать ручного дракона, который жил тут же, при Академии.

Дракону шел уже второй миллион лет. За это время пыл его несколько поутих, но зажигать свечи он еще мог. Бенджамен помнил его совсем молодым. О! В те времена это был страшный зверь. Чудовище, свирепее которого в Цирцее не было никого. Он постоянно крал молодых красавиц и палил дворцы. Но однажды, забравшись в замок царя Импарфа, он увидел в саду его дочь, прекрасную Бланес, и влюбился в нее без памяти. От неожиданности он даже забыл сжечь замок и предложил ей руку и сердце. Бланес отказала. Огорченный змей вернулся к себе в пещеру и впал в глубокую тоску, Он больше не грабил и не убивал. Замуровал себя в скале и стал разводить орхидеи. Так прошло полтора миллиона лет. Бланес вышла замуж, нарожала двадцать детей и скоро умерла. А дракон продолжал горевать в своей пещере, не подозревая о смерти возлюбленной и питаясь исключительно ароматом цветов. Он так бы и зачах молодым, если бы не взрывные работы, которые проводила в горах Снежная Академия. Она испытывала там новые приборы, превращая сходившие при взрывах лавины в сыпучее детское мороженое, и случайно наткнулась на пещеру. Дракон уже еле дышал. Триста шестьдесят две головы почти не шевелились, и только у пяти еще открывались глаза. Воспитанники Академии вытащили его на воздух и влили в каждую пасть по ведру раскаленной лавы, излюбленного кушанья драконов, и вскоре тот ожил. В благодарность он остался в Академии и стал отапливать ее здание в лютые зимы, а иногда поджигал что-нибудь, если его просили, или давал прикурить.

Бенджамен нашел его спящим под лестницей, разбудил и послал зажигать свечи. Дракон запомнил, на чем прервался его сон, чтобы потом досмотреть, и отправился выполнить поручение.

Неожиданно с лестницы донесся громкий шум, и вниз скатилась веселая ватага учеников Академии. Они были разодеты в карнавальные одежды и толпились в счастливом ожидании. Один из них подошел к Бенджамену и спросил:

– Прекрасный учитель, когда же мы начнем праздник?

В Академии всегда преувеличивали достоинство, но Бенджамен действительно был прекрасным учителем, и поэтому не обиделся на эту искреннюю лесть.

– Скоро, – ответил он, – как только зажгут свечи.

И тут свечи вспыхнули. Это дракон, устав зажигать их по одной, дыхнул изо всех сил и осветил весь зал в одно мгновенье.

– Ну вот, – сказал Бенджамен, – можете идти в зал. Я скоро приду к вам.

Он вернулся к себе в кабинет и взял со стола праздничную речь.

– Надеюсь, дети будут довольны, – подумал он, свернул свиток в трубочку, положил его в карман и пошел в зал.

Началом праздника был торжественный ужин. Накрытые в сводчатом зале столы ломились от яств и шампанского. (В Академии детям разрешали выпить немного шампанского по праздникам. В обычные дни они пили только лимонад). Дети уже расселись за столами. Учителя тоже. Все ждали только Бенджамена.

Лишь только он появился в дверях в мерцании своих белых одежд, как все смолкло и обратилось в слух.

Бенджамен вышел на середину зала и остановился. Пять тысяч теней легли на пол вокруг него. Он торжественно развернул свиток и произнес:

– Дети, живите счастливо!

И гром оваций грянул со всех сторон, сразу оглушив его. Весь зал рукоплескал стоя. Речь явно удалась, и Бенджамен Бох был счастлив. Начавшийся, наконец, праздник подхватил Бенджамена и бросил в гущу веселья.

После ужина все выпили еще немного шампанского. Причем ученики пили на брудершафт с учителями, и никто этому не удивлялся: в Академии так было заведено. И Бенджамен тоже пил и целовался с учениками. Он желал им прожить счастливо тысячу лет, а может и больше. И не верить тому, что от долгого счастья можно устать. Потому что никому еще не удавалось прожить в счастье и ста лет: жизнь слишком трудна. Но, может быть, это получится у детей. И дети обещали ему так жить. Они любили Бенджамена…

… Отшумел Выпускной Бал, и воспитанники разошлись по своим комнатам. Этой ночью им снились чудесные сны.

Счастливый Бенджамен Бох открыл окна и впустил в залы ветер. Ветер задул все свечи, пролетел по длинным коридорам дворца и снова вырвался наружу. А Бенджамен стоял у открытого окна и смотрел в предрассветное небо. Он действительно был прекрасным учителем.

Утро командора

Алексей Живой

Темно-синие сумерки съели оранжевое солнце, и кончился день. Он исчез, словно легкий запах, событие, не стоившее и капли внимания, сгорел, как прошлогодняя листва.

Когда Антуан де Гриз понял это, он накинул на плечи шинель и, растворив дверь, вышел на крыльцо дома.

Острые, похожие на иглы, верхушки сосен еще вырисовывались на фоне темнеющего с каждой минутой неба. Антуан проводил взглядом последние всполохи умирающего заката и закурил. Ему было хорошо. Спокойно и умиротворенно стучало привычное сердце. Легкий, прохладный ветерок теребил копну черных волос, ниспадавших на плечи.

На яркий огонь его индийской трубки слетелось множество насекомых, мешая командору целиком отдаться наслаждению. Он стал отмахиваться от надоедливых существ и, поймав одно из них, раздавил между пальцев. Хрупкий панцирь щелкнул, как пустая скорлупка, заставив командора вспомнить про жизнь, о которой он так старался сейчас забыть…

Он вспомнил о том, что завтра предстоит бой. Быть может, его последний бой в этой, уже не имеющей значения, жизни. Его полки измотаны и плохо вооружены. Люди голодны и усталы. Они не верят уже ни во что, кроме своего командора. Одна лишь она, эта вера, и держит его еще вместе со своими людьми. Не будь ее, Антуан уже давно ушел бы туда, где ждала его Элизабет. Ждала уже четыре года. В маленьком сосновом гробу.

Командор затянулся и выпустил облачко едкого дыма, заставив рассеяться кружившую над ним стайку насекомых. Он заметил несколько слабых огоньков вдали меж деревьев. Там горели костры его армии, некогда огромной и непобедимой, как ему казалось. Армия эта брала для него города и покоряла страны. Крушила вражеские полки и ставила на колени гордых королей. Да. Так было, было… И вот теперь непобедимый командор загнан в болота соединенной армией королей Сэметрийской равнины и сам должен встать на колени или умереть.

Встать на колени… Гордый император Антуан де Гриз презрительно усмехнулся в темноте и сплюнул сквозь зубы. Встать на колени… Жизнь не такая уж ценная вещь, чтобы оставить ее себе в обмен на честь. К тому же жизнь командора уже не интересовала.

Последние четыре года без Элизабет он не жил — спал. И сон этот был кошмарным. Война, смерть, лживые короли и такие же женщины, многие из которых отдали бы все за одну ночь с ним, но они были слишком пусты внутри, и командор отвергал их. Даже мстил иногда за ложь. Лжи он простить не мог. В конце концов женщины его стали бояться, но в страхе хотели его еще больше.

Антуан закрыл глаза и прислонился к стене. Элизабет…

Она стояла перед ним, как живая. Маленькая и хрупкая, словно хризантема под дождем. И он рванулся к ней всем телом, всем существом, со всей силой, на которую был способен, но… она исчезла, растворилась, словно дым, удалившись в небытие, которое, казалось, покинула лишь на мгновение.

— Элизабет! — простонал Антуан, пытаясь задержать призрак.

И она вновь возникла перед ним: молодое создание, одетое в голубое платье. Фея. Она протянула руку и позвала его за собой.

— Я иду, — прошептал командор, нащупав рукоять пистолета, мертвым холодом кольнувшую ладонь.

И вдруг он понял, что стоит на коленях и смотрит в черное бездонное небо.

— Подожди. Я приду, скоро. Но не сейчас.

Он встал с колен, огляделся. На ступенях крыльца валялась выпавшая изо рта трубка. Антуан поднял ее, снова закурил и посмотрел на восток.

Там, растаскивая темноту по кускам, размывая ее, словно ненужную краску, рождалось новое утро. Иглы сосен затупились, слившись в одну ломаную линию. Свежий ветер гнал по небу рваные клочья облаков…

Антуан снял шинель и накинул на плечи свой серебристый, простреленный в двух местах плащ. Прицепил к поясу шпагу и зарядил пистолеты. Подозвав знаком возникшего из-за спины адъютанта, командор сказал:

— Жан, играйте сбор, мы выступаем…

А когда затихли звуки трубы, еле слышно добавил:

— Скоро, но не сейчас.

5 мая 1992 года, г. Гатчина

С Н Е Г О П А Д

А.Я.Живой

рассказ

Ивану Кузьмичу, как и всем пенсионерам, спалось плохо. Он ворочался с боку на бок, о чем-то мычал во сне, кого-то ловил, хватал, а потом начинали ловить его.

Проснувшись после очередной погони, где его преследовала какая-то кошмарная лошадь с белоснежными зубами и «Беломором» во рту, Кузьмич неожиданно поразился необычайному сходству этой кобылы с его покойной женой Клавдией Ивановной. Разница состояла лишь в том, что у Клавдии Ивановны зубов почти не было, в остальном же все совпадало. Лошадь даже откуда-то узнала любимую поговорку Клавдии Ивановны «Ох, Ванюша, чтобы ты без меня делал?» и повторяла ее все время, ласково прижимаясь своей волосатой губой то к левой, то к правой щеке Ивана Кузьмича.

Пенсионер сел на кровать и обхватил голову руками. Захотелось курить. Он пошарил на тумбочке, но пачка оказалась пустой. Вторая лежала на кухонном подоконнике. Пришлось идти курить на кухню. По дороге Кузьмич вспомнил дельный совет: если сняться всякие гадости, надо посмотреть в окно. Он взял пачку, открыл дверь и вышел на балкон.

Ночь была не особо холодной, но звезд на небе оказалось довольно много. Они рассыпались в полном беспорядке и перемигивались между собой, как старые знакомые. В этой звездной мешанине Иван Кузьмич решился отыскать Большую Медведицу. Но, как не старался, не мог ее найти. Попадались какие-то Лебеди, Утки, Зайцы, даже созвездие Маленького Бегемота отыскал он, но вот Медведицы все не было.

Иван Кузьмич вздохнул и медленно затянулся. Сложив из губ почти ровную окружность, он выпустил пару колец густого дыма. Кольца далеко не полетели, а застыли тут же в морозном воздухе, и распадаться явно не собирались. Нисколько не удивившись этому, Иван Кузьмич снова обратил свой взор в звездную даль.

Неожиданно неподалеку послышалось тихое сопение, после чего низкий прокуренный голос вкрадчиво произнес:

— Да ты не горюй Кузьмич, она сейчас спит. Ты ведь знаешь, медведи спать любят.

Рядом с пенсионером стояла и улыбалась та самая кошмарная лошадь. Только теперь по причине прохладной погоды на голове у нее красовалась ушанка, а шея была замотана белым пуховым платком. Иван Кузьмич робко перевел взгляд пониже. Ноги благородного животного красовались в огромных валенках воронежского пошива. Выдержав паузу, лошадь посмотрела куда-то в сторону и спросила:

— Хочешь, Ванюша, свожу тебя к ней?

— Хочу, — почему-то сразу согласился Кузьмич, а сам подумал: «Сплю я, что ли?».

Он снова осторожно взглянул на лошадь. Та стояла на месте, переминаясь с ноги на ногу. Пенсионер перевел взгляд на далекие холодные звезды.

— А может и правда, тряхнуть стариной? — заколебался Иван Кузьмич.

— Слушай дедушка, — вежливо попросила лошадь, — шевели извилинами побыстрее, я ведь и околеть могу.

И Кузьмич пошевелил. Он схватил лошадь за гриву и с третьей попытки лихо взобрался на нее. Причем под ним сразу же образовалось роскошное расшитое золотом детское одеяло, заменившее ему седло. Одеялом всадник остался доволен.

По старой кавалерийской привычке Кузьмич поддал лошадь пятками по впалым бокам. Лошадь упала. Вывернув шею назад, она посмотрела на Ивана Кузьмича и вопросила:

— Что же ты, Уважаемый, над животным и измываешься?

Кузьмич ужасно сконфузился, попросил прощения и пообещал больше так не делать.

…Неожиданно повалил мокрый снег. Небо вокруг приобрело туманный оттенок и размокло. Кузьмич пожалел, что не взял с собой теплый ватник: теперь ему все время приходилось прятаться от встречного ветра за шею благородного животного.

Лошадь шла неторопливым аллюром. Ночной воздух немного оттаял, и теперь ее подкованные валенки не вышибали из него стайки льдинок.

Сидя на широкой лошадиной спине и прижав ладонь ко лбу наподобие бинокля, Кузьмич обозревал окрестности. Мимо неторопливо проплывали отдельные звездочки и целые звездные скопления. Правда, из-за налетевшей непогоды видимость намного ухудшилась, но на расстоянии нескольких десятков световых лет все различалось довольно ясно. А посмотреть было на что.

Казалось, что пространство вокруг Ивана Кузьмича наполнено движением. Везде что-то летало, кружилось, прыгало, чавкало, сопело и чихало. «Врут ученые, — подумал мимоходом пенсионер, — космос не пустыня».

Сверху донеслась какая-то возня. И, Кузьмич, подняв голову, увидел двух ангелочков, постигавших искусство воздушного боя. Один из них прикинулся аэропланом и задирал другого, отдаленно напоминавшего тяжелый бомбардировщик. Последнему надоели навязчивые приставания наглой этажерки и он, сделав петлю Нестерова, попытался уйти от преследования. Но, не успев выйти из глубокого пике, врезался в торчавший неподалеку телеграфный столб, рухнув где-то в пустынном районе черных дыр, между пятой и шестой звездой галактики лесорубов.

Иван Кузьмич продолжал свой путь и через полчаса был уже на подходе к Сатурну, когда впереди показалась пышная кавалькада.

Впереди ехал конный авангард, а за ним, погромыхивая деревянными колесами, тащилась раззолоченная карета, из глубин которой доносилось нестройное пение. На крыше, свесив ноги в начищенных до блеска сапогах, сидел гусар в синем ментике и передергивал струны гитары в такт песне.

«Наш паровоз вперед летит…» — пел гусар хриплым басом, и, время от времени, прикладывался к бутылке венгерского. «Родина моя, Белоруссия», — подтягивали ему из кареты.

Кузьмич попытался проехать мимо незамеченным, но гусар окликнул его, предложив выпить. К тому времени звездный странник уже окончательно замерз и от выпивки отказаться не смог. Всадник медленно приблизился к карете и залез на крышу, сев рядом с гусаром. Оставшись без седока, лошадь Ивана Кузьмича сразу положила свою морду гусару на колени, закрыла глаза и подхалимски помурлыкала, после чего попросила у него закурить. Гусар достал из кармана штанов мятую пачку «Стюардессы» и угостил.

— Надолго вы сюда? — поинтересовался он у Ивана Кузьмича, давая лошади прикурить.

— Как бог на душу положит, — прокашлял тот.

— Да, этот может, — посочувствовал ему гусар и стал снимать сапоги. Но в этот момент его окликнули из кареты нежным женским голосом.

— Поручик, идите к нам!!!

Гусар извинился, залпом осушил бутылку и полез внутрь.

А Кузьмич остался сидеть на крыше в одиночестве. Свесив ноги, он посмотрел вниз и попытался разыскать там Землю. Разглядев, занялся поисками своего девятиэтажного дома и балкона, который он позабыл закрыть.

— Снегу за ночь наметет, — огорчился Кузьмич, но тут же вспомнил, что он, вероятнее всего спит, и поэтому снегу намести никак не может. Но на душе все равно было неспокойно.

Карета неожиданно громыхнула. Затем вообще остановилась, наклонившись на бок. От нее отвалилось колесо и покатившись куда-то к Юпитеру. Из распахнувшейся дверцы выскочил гусар и побежал его догонять, крича что-то на ходу и размахивая руками. Иван Кузьмич остался сидеть на покосившейся карете, а снег все падал и падал…

О многом задумался Иван Кузьмич, многое вспомнилось ему. Всплыла вдруг из памяти встала перед ним жена его, Клавдия Ивановна. Любил ли ее Иван Кузьмич? Не из-за него ли сошла в могилу так рано? А может оттого, что не любил, а притворялся и сошла? И вообще, любил ли Иван Кузьмич кого-нибудь? Хотя нет, лошадей любил. А не Клавдия ли Ивановна и явилась к нему теперь в образе лошади?

Кузьмич внимательно посмотрел на животное. Лошадь мирно посапывала в такт падающим снежинкам, прикрыв глаза и попыхивая тлеющей в зубах сигаретой. Снежинки, падая на ее морду, тут же таяли и, время от времени, стекали холодными ручейками. Иван Кузьмич отогнал от себя неприятные мысли и сказал кобыле:

— Ну, милая, поехали к дому, нагулялись мы с тобой.

Пенсионер снова перебрался в седло. Лошадь встрепенулась и с места взяла в галоп. Мимо замелькали звезды, а потом и вовсе слились в сплошные белые линии. От такой бешеной скачки у Ивана Кузьмича захватило дух, он закрыл глаза и вцепился в гриву мертвой хваткой.

Когда через час он снова открыл глаза, то обнаружил, что они уже пролетают мимо спящей Медведицы. Ни о чем, не догадываясь, Медведица лежала на боку и во сне сосала лапу. Видимо, ей снилось что-то хорошее, так как она время от времени время от времени улыбалась сновидениям. «Наверное, он снится себе маленьким медвежонком», — почему-то подумал Иван Кузьмич и еще крепче ухватился за гриву.

Впереди показались перистые облака, почти полностью укутавшие голубую планету. «Скоро дома будем», обрадовался пенсионер-кавалерист. На всем скаку они подлетели к балкону. Едва начинало светать.

Кузьмич слез с лошади, потоптался немного на балконе и толкнул дверь. На кухне снега не было.

— Ну, ты заходи еще, погуляем, — сказал он и вошел в квартиру.

* * *

Лошадь уже давно перебралась к Ивану Кузьмичу. В большой комнате он устроил для нее конюшню. Сам смастерил деревянные ясли и даже украсил их инкрустацией. Сено, правда, приходилось возить из-за города, но зато теперь вместо купания в широкой и чистой реке, лошадь охотно принимала ванну.

По вечерам они часто засиживались на кухне. На небо выбирались теперь довольно редко. Лишь когда дела по хозяйству немного отпускали Кузьмича. Да и звезды теперь стали не те, потускнели, поосыпались. Но, все-таки время от времени им удавалось проскакать по отдаленным системам лихим галопом, попугать ленивых ангелочков или погоняться за какой-нибудь одичавшей кометой. Однако, со временем, лошадь постарела, да и Иван Кузьмич разменял восьмой десяток, поэтому их стали чаще замечать просто на крышах.

Иван Кузьмич все больше любил прогуливать лошадь вдоль проспекта Просвещения, да изредка по Гражданке. Но бывали дни, когда они уходили на самую окраину и бродили там по тихим малоизвестным улицам.

Вдыхая звездный аромат длинных ночей, любили они сидеть на самом краю крыш, курить и наблюдать за проезжавшими внизу машинам. В такие минуты они не разговаривали друг с другом. Бог знает, о чем думала лошадь, тихо посапывая в сладкой полудреме, но Иван Кузьмич обретал душевный покой, ни с чем не сравнимый и ранее ему не ведомый.