Сказ о деде, плюшевом медведе и кукле Барби

Глава 1

***

Ночь выдалась ясная. Настоящий подарок лета. Полная луна зависла над деревней, как магическое белое блюдо, того и гляди, закроет собой бескрайнее небо. Щебетали наперебой переливными своими песнями птицы, вторили им из травы кузнечики, и будто басом, с ближайшего пруда, добавляли антуража утробным кваканьем жабы, да лягушки. Мир не спал, жил он своей жизнью, и в такие моменты казалось, что нет ничего важнее, чем просто не нарушать эту странную идиллию природы. Не спал и дед, весь в своих мыслях. Все, как говорится, “свои”, уехали в город, не забыв прихватить с собой и его бабку, мол показать новую квартирку, да с внучкой погуляет не только в их деревне, но и в городе. Впрочем, гостил сын с семьёй у них недели две, тем самым нарушив его, деда, мирное и ему одному понятное, течение его же счастливо-старческой жизни; почти всегда одинаковой и давным-давно размеренной, расписанной чуть ли не по часам, вмешаться в которую могла разве что погода, или что похуже (о вещах похуже дед предпочитал не думать, и правильно делал - нервные клетки, как известно из рекламы, не восстанавливаются).

Бабка, как полагал дед, сама также хотела свалить ненадолго и тому имелось несколько причин. Во-первых, проверить, что будет жрать привыкший к полному довольствию дед. Во-вторых, поругались они недавно на почве совсем уж ребяческой ревности деда – отчего-то ему показалось, что бабка строила глазки кривому Дмитричу с двадцать третьего дома по центральной улице, когда тот хвастался, что сам по хозяйству всё делает, а Марфа его уж давно на заслуженном всей своей жизнью и любовью к нему, отдыхе. Ещё деду казалось, что Дмитрич и сам по-своему флиртовал с его бабкой, но на кой чёрт ему это надо на старости лет, понять принципиально не мог. Марфа, тоже бабка хорошая. Чего ему на своей волосатой жопе ровно не сидится? Ну и в-третьих, буквально за пару дней до приезда сына, он лишку бахнул спрятанной на чердаке самогонки, что, вполне возможно, наговорил бабке чего лишнего (чего конкретно, она естественно не разглашала, ловко его шантажируя, сам же он ничегошеньки не помнил). С тех пор не пил, ровно до сегодняшнего вечера, то есть не так и много времени прошло. Совсем почти не прошло.

По отъезду семейных, дед достал ещё заначки и снова бахнул. На этот раз наговорить никому ничего он не мог, ибо дома никого и не было. Заснуть, правда, у деда тоже не вышло. Может, запасы перебродили, а может (что наврятли), чувствовал он некую ответственность после предыдущего небольшого дебоша. Так и не спал он вместе с орущей из каждого угла природой. Вроде и идиллия, вроде и ночь хороша, но когда обилие мегатонн звуков ввинчивались в поддатый дедов мозг, ворочаясь, он тихо матерился на всех и вся, будь то природа или даже невинные воспоминания дней давно минувших. Дошло до того, что досталось любимому пауку Пете. Это дед так звал безобидного, уже почти родного черного паука под потолочной балкой, что раз за разом плел там новую паутину, после того, как бабка, крехтя и ругаясь, снимала веником старую. За то дед и любил Петю – что тот умел вовремя свалить, избежав смерти и, как сам дед, порой бесил своими действиями его древнюю вторую половину. Сейчас же пауку досталось совсем уж не по делу. Тот мило сидел по центру паутины, ожидая, что какая-то невнимательная муха залетит к нему в гости, как дед обласкал его "пятиэтажным", мол чего он вообще пялится во все шесть глаз и нечего так громко молчать. Умный паук-Петя, судя по всему осознав дедово настроение, решил от греха спрятаться за балкой, чтобы не тревожить ликом своим и без того нервного сегодня ночью деда.

Деду стало легче, но не сильно. Обуяло его некое внутреннее ощущение, что должна произойти странная херня. Вот должна и всё. Неспроста же он не может пьяный заснуть, да и луна такая яркая и полная – определенно, к херне. Ещё и в глаз, сука, светит. Ну а как иначе? Не к деньгам же она на него вылупилась с этого неба, на котором ни облачка и видна бесконечная россыпь звёзд самой разной степени яркости и удаленности. Там половина взорвались давно, наверное, а всё равно светят и светить будут ещё долгие и долгие годы, а может и тысячелетия, кто их разберет, эти звезды взорвавшиеся.

Чего таить и оттягивать неизбежное – херня случилась. Нет, дело вовсе не в состоянии деда, ведь не так много он бахнул, чтобы увидеть то, что увидел. Вначале было, конечно, "услышать", но он предположил, что ему показалось, и новые звуки лишь очередная часть ночной природной симфонии, да оказалось не все так просто. Не может казаться так много раз. Что-то, определенно, копалось на чердаке, и чуть погодя дед отчётливо услышал звон. Чоканье, сука, подумал он.Две рюмки чистым звуком сошлись в неизвестном ему тосте и раздалось стеклянное дзинь. На первый раз это можно было отнести к игре воображения, но второй и третий, а затем и четвертый с пятым, заставили его старческое сердце биться чаще, а это вовсе не способствовало улучшению здоровья. Кто-то шарахался на чердаке — и это было не столь нерешаемой проблемой, а вот, что этот «кто-то» пил его заначку, являлось проблемой невосполнимой, в прямом и переносном смысле. Мысленно дед покорил себя за то, что ранее пошёл на поводу у бабки и унес ружьё из дома в старенький гараж, ведь с мухобойкой на столе не шибко-то и повоюешь, не то что с неведомым, но даже с самым захудалым грабителем. Ещё имелось предположение, что всё-таки, он, свихнулся, но дед откинул его до момента выяснения причин. Нечего заранее списывать себя со счетов. Он ещё «огого», как говорил он себе сам. Далее, нечто на чердаке зашумело сильнее и, как можно было предположить, пару раз знатно упало (ну, не упало, конечно, шибанулось сильно и больно, о чем свидетельствовало бормотание явно матершинного толку). Слышались два голоса, один какой-то пропитый и грубый, второй– почти, как у его внучки, только более звонкий, мультяшный что-ли. Спустя некоторое время, дед услышал шаги, тихие-тихие, что вообще не понял, как он их отличил от других звуков, которые окружали дом за стенами. Он скинул лёгкое одеяло, медленно и тихо встал и, всё-таки схватился за единственное оружие под рукой – избитую временем и ударами мухобойку; попутно воскликнув гордое "Петя, вылазь блять, сейчас будем драться!". Петя, конечно, не вылез, ибо вовсе не понятно пауку было, с ним дед собрался драться, мол дуэль, или же зовёт его на подмогу. Оба варианта для не шибко-то и больших размеров паука не сулили ничего хорошего, а потому он и не вылез, за деревянной и крепкой балкой оно как-то надежнее с точки зрения выживания, независимо от объектов, с которыми дед решил драться.

Два силуэта ширились в свете луны и на стене казались огромными. Благо, дед понимал (чай мозгом не тупой, а всего лишь старый), что это игра света и тени, да и просто не могут быть столь огромными обладатели таких тихих шажочков, но к озвученной выше херне мысленно уже приготовился.

– Деда, отложи мухобойку, ик, мы пришли с миром, – прохрипел плюшевый медведь, показавшись в дверном проёме вместе с пластиковой разукрашенной куклой.

– Да-да, с миром, с любовью, – прощебетала кукла, неумело держа в маленьких ручках рюмку с остатками самогона и пошатываясь, – и немножечко бухлом.

Было бы у деда ружье, он бы стрелял, стрелял даже без патронов, голосом изображая громкие выстрелы, дабы хотя бы напугать вошедших. Ружья, к сожалению, в руках не оказалось, паук Петя на помощь тоже не явился, трусливо спрятавшись за балкой и наблюдая за происходящей шизой, а потому дед орал, будто режут его по живому, и в какой-то момент голос превратился в писк. Уж кого-кого он думал увидеть, от всевозможных грабителей, до монстров, описываемых в книжках, но точно не плюшевого, мать его, медведя и куклу, как её, барби, чтоб их растарабанило на части! Сказать, что дед ошалел, ничего не сказать. Грабителям он бы дал отпор, с монстрами нашёл бы способ бороться до последней капли горькой старческой крови, но игрушки... Сука, что делать с игрушками, кроме как играть? Самое главное он их знал, знал эти игрушки. Нет, не то чтобы они являлись закадычными друзьями, вместе ходили на рыбалку, пололи сорняки или, наконец, пили бражку. Он даже не спал с ними в обнимку в одной кровати. Это были игрушки его внучки. Точно и без вариантов. Он отдал бы последние зубы, если бы нужно было доказать, что это именно они говорили чуть опьяневшими человеческими голосами и были уверены, что он, дед, поможет им решить их проблемы. Понимание настигло и дед, под хриплый комментарий медведя «ну и на кой хер ты так орёшь, старый?», рухнул на пол, потеряв сознание.

Очнулся дед от плеска воды в лицо. Ледяной и неожиданно вкусной она казалась, когда потекла по дряблой коже, частями попадая на губы. Он еле открыл глаза и наблюдал престранную картину: взору его открылись уже знакомые медведь, кукла и позади них, на тоненькой паутинке свисал Петя – видать решил тоже проверить, не помер ли дед.

– Аккуратней, старый, – проговорил медведь и мягкими, отчасти в крови, лапами, похлопал его по груди, – ты знатно мордой приложился, мы тебя кое-как перевернули, но нос не трогай, ты его походу сломал. Наша пластиковая подруга тебя подлатала. Забавно было наблюдать, как она вытирает кровь, я даже немного испугался, хотя меня сложно напугать, я очень многое видал. Скажу тебе, старый, что детская комната маленькой девочки — не место для слабонервных, поверь мне.

К обсуждению присоединилась кукла, а Петя, казалось, машет головой, словно подтверждая слова медведя, мол, да, мы пауки, такое видим, что нам тоже нелегко, как и этим ребятам.

Я почти ничего не сделала, только остановила кровотечение и ваткой протерла носик. Там бы подстричь внутри, а то, как кактус терла, теперь всё чешется.Да не гони! Ты из пластика, чего у тебя там чешется? – ответил ей медведь, – вот у меня шерсть так шерсть. Насчет «чешется», знаешь, когда меня последний раз, хм, стирали? Не морду об пол, а мыли, с мылом там, гелем для душа, я вот о чём.Барби помотала головой.

Вот и не говори тогда про чешется. У тебя шерсть только на голове.Волосы это!Оукей, – протяжно подразнил он, – волосы. Только на голове и те тоже из пластика. Как ты ожила вообще, твердопластиковая наша?Дед смотрел непонимающе и с изумлением. Он чуть приподнялся на локтях, отмечая, что голова немного кружится. От выпитого ли ранее, или от падения, оставалось неясным, скорее всего оба фактора одновременно. Правый глаз немного дергался. Говорили ему врачи, что жить нужно без стресса, да кто же мог предположить такую херню? Правильно! Никто не мог, и он тоже. Он вообще до сих пор не осознал, что происходит, и как разруливать странную ситуацию. Собравшись с силами и всем своим мужеством, дед спросил, пытаясь унять дрожь в голосе.

Вы как, мать вашу...что...кто...?Мы, как что? – спросил плюшевый, – мы нормально, живы и здоровы. Это ты как, старый?Я, я имею в виду, – дед подбирал слова, – вы почему живые?Барби и медведь заржали в голос, им потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и спокойно ответить. И ответили они тоже вместе.

Да если бы мы знали, стали бы идти у тебя спрашивать?Дед тоже понятия не имел, как игрушки ожили. Но мысли летели бронепоездом по рельсам сознания, сбивая всё на пути и оставляя лишь несколько туповатых, но нормальных вариантов. Первый — так кому-то было надо. Второй — заначка была «огонь». Третий — магия существует и решила себя проявить подобным образом. Причины? А нет их. Так надо, так бывает. Пообщались. Подумали.

И что мне с вами делать? – спросил дед после долгой паузы, в которую его лицо перекосило от раздумий, что барби на всякий случай отошла на пять шажков подальше. Хрен его знает, что за муть может взбрести в голову старого человека, который недавно ещё и башкой шандарахнулся.Медведь развернулся на паука, посмотреть во все шесть глаз и тот словно пожал плечами.

А нам почем знать, это твой мир, ты и думай, старый. Ясно одно, шибко палиться нам нельзя, а уж если все такие нежные, как ты, то вообще противопоказано. Авось кто и приступ схватит — не откачаем, плюшевыми-то лапами.Пить больше не буду, – ответил дед на умозаключение медведя.Будем-будем, – улыбаясь добавила барби, – Как насчет коктейлей?***

Дед чувствовал себя не в своей тарелке. А она у него была большая и глубокая — супер суповая, половников так на восемь, не меньше. Таким шкодством он последний раз занимался, когда ему было лет четырнадцать — следили за девчонками в летнем лагере и тогда, своеобразная охота за женской красотой, ознаменовалась поначалу успехом, а потом знатными пиздюлями от вожатого и условным выговором, с пиздюлями повторными, чтобы лучше запомнилось. Сообщать официально о подробностях инцидента в лагере не стали, но всеобщего порицания до конца смены он глотнул в лихвой. Не по-пионерски вышло.

Сидели они, словно партизаны в логове врага. Дед, плюшевый медведь, и кукла Барби. Усугубляло ситуацию то, что плюшевый по дороге успел наступить в коровью лепешку, и как не вытирал о траву мохнатую лапу, вонь никуда не уходила, а лишь втиралась глубже, впиваясь насмерть в искусственную шесть. Надо будет помыть его, подумал дед, ведь, когда внучка приедет в гости, то историй о том, как медведь оказался за время её отсутствия в коровьем дерьме, он не придумает. Барби тоже была хороша. В смысле, что ничего хорошего. Разукрасилась аки Рембо, блять, в густых Вьетнамских кущах. А ещё, пластиковая девка взвалила себе на плечи игрушечный рюкзачок, не забыв запихнуть в него часть косметики, которую нашла в доме (хорошо хоть не додумалась опоясаться ножами, ну или ложками с вилками). Этот момент тоже предстоит пояснить бабке, ибо вопросы «на кой черт тебе понадобилась моя красная помада?» или «а куда ты дел блестки?», точно будут ему заданы. Пока он не придумал ничего лучше, чем сказать, что решил их выкинуть, ведь ценит естественную красоту окружающих его женщин. Понятное дело — получит веником, но в данном случае, всё лучше правды.

Самому же деду вручили новый топор, подаренный сыном, а также бутыль с остатками заначки, обосновав ему это тем, что «а вдруг нам захочется, а у него не найдем?». Довод казался логичным лишь в части заначки, увесистый топор, был явно лишним.

Все трое были довольно пьяны, но полны решимости совершить задуманную ими пакость. Знать бы последствия, да кто же о них думает в подобные моменты. Решено разумом, что алкоголем одурманен — значит нужно делать и ни шагу назад. А удумали они полный «холи щщит», как сказали бы где-нибудь в америке, собственно, Барби так и сказала. Дед идею куклы не разделял, считая не менее чем ересью, но плюшевый убедил, что будет жестко и смешно. И вообще, не ради ли веселья что-то или кто-то сделал их, таких классных и замечательных, живыми? А уж то, что они оказались забытыми внучкой в доме деда, точно говорило о том, что веселиться они обязаны вместе. Логически вообще не сходилось, но кому нужна логика после выпитого. И тем более, о какой логике речь, когда он идёт, как барби выразилась, «пранковать Дмитрича» с ожившими игрушками. Сейчас дед не понимал, что лучше — чтобы это был лишь забавный сон, чертова шутка его иссякающего с годами разума, или правда с реальностью.

Они наблюдали. Марфа давно ушла спать, а Дмитрич уселся в старом, но мягком кресле напротив телевизора и смотрел очередной новостной репортаж. На сей раз крутили про то, как в каком-то городе, ревнивица подожгла целый склад с надувными куклами. Зачем об этом нужен репортаж старый не понимал, но удивился, что надувных баб так много, и они также многим необходимы. Даже тем, у кого дома своя мадам имеется, уж это в его голове не укладывалось тем более. Не то чтобы он был «готов» прямо здесь и сейчас (но был бы, будь ему хоть годков на двадцать поменьше), просто не логично всё это. Чуть позже он услышал слова героя репортажа, мол «молчит и не пилит, когда надо, то всегда готова, а пожрать я и сам могу себе сварганить», и тут-то всё встало на свои места, на часть своих вопросов дед получил ответ одной фразой.

Смотрите, он засыпает. Пора начать веселье! – почти восторженно прощебетала Барби, нервно поглаживая красную бабкину помаду, которую невесть когда успела достать из мини рюкзачка.Я на дело с говном на лапе не пойду, – парировал плюшевый. Барби тут же достала какой-то флакон и брызнула на ему на лапу.Ну вот те на! Теперь я пахну и дерьмом, и духами. Ты сделала ещё хуже, пластиковая твоя голова. Я же вполне четко сказал, что «с говном на лапе не пойду», а не то, что мне запах мешает!Деду очень сильно захотелось их ударить. И он ударил. Раздался тихий «тук» и... от головы медведя ответило тишиной, но тот пошатнулся и зло зыркнул на деда.

А ну молчать, игрушки! Мы на задании, блять! – прошептал дед, а после добавил, – и нам надо его завершить, пока я не передумал.Согласна. Какашки на лапе этому не должны помешать, как и отчаянно странный и едкий запах этих древних, – Барби подбирала слово, – прямо-таки туалетных вод. Точно не духов, не смотря на то, что это написано на флаконе.Следили, казалось, вечность. Время почти остановилось, а колени и спина умоляли распрямиться. Дед был злой, как на ситуацию, так и на соседа, ибо во время слежки услышал страшное — Дмитрич бормотал себе под нос, словно сумасшедший, отчего-то придумал, сука, будто сам дед ему рассказывал, словно бабку свою не любит, что, будь его, деда, воля, он бы уехал. Что пьёт много, что кричит по ночам на свою старуху, что... Много другого «что», но главное, дед не понимал, а собственно, почему Дмитрич так говорит, ничего ведь дурного дед ему никогда не делал и даже не желал. Внутри играла обида и злость. Боролись два чувства между собой за главенство решать — жестить или не очень, ведь изначально дед обдумывал лишь маленькую шалость, но сейчас дал добро плюшевому и пластиковой почти на любые маневры. В рамках условных приличий естественно.

Дмитрич, наконец, уснул в кресле напротив телевизора. Новости закончились и теперь показывали некий малобюджетный боевик. Вырубился сосед, как говорят, мертвецким сном, хер разбудишь. Дед тоже желал бы сегодня спать подобным образом. Храпел Дмитрич знатно. Быть точнее, так он хрюкал, но не как свинья, конечно, но как та сука, что ржет без умолку над удачной шуткой, разбрызгивая вокруг себя слюни и сопли, вылетающие изо рта и носа в порыве дьявольского хохота. Звуки напоминали ужасное «хрюююпхипхи» и вызывали отвращение, особо, когда Дмитрич давился и кряхтел. В эти секунды казалось, что ещё чуть-чуть и он умрет, задохнется, но обходилось. В свете от старого экрана рожа его (именно рожа — не лицо), казалась синюшной и явно требовала доработки. Почти маниакальная улыбка барби говорила о том, что уж она к художествам была готова и ждала лишь команды «фас», когда в действо пойдет весь её косметический арсенал. Кукла почти дрожала в предвкушении, дед даже испугался, почему-то дорисовав в голове, что пластиковая барышня с криками «ух, блять» кинется на лицо Дмитрича и исполосует его к хуям какой-нибудь пилкой для ногтей. Он помотал головой и видение прошло, заменившись реальностью, в которой барби достала ало-краснющую бабкину помаду и аккуратно, с абсолютным знанием дела, обвела соседу губы, мило улыбнувшись результату.

Такой забавный стал, – прошептала она, и принялась красить веки и ресницы.Деду примерно стало понятно, во что они превратят Дмитрича, через пол часа, это будет даже не клоун, а нечто из современных телепередач про... про таких ребят. Старый надеялся, что старые добрые шутки с наволочкой и шоколадом применяться не будут. Как-то сын ему о таком рассказывал, мол завернули одного, так тот испугался и выпал со второго этажа лагерного корпуса, благо жив остался. Тут этаж один, но Дмитричу до инфаркта хватит.

Медведь с тупым смехом упорно вытирал лапы о ковер на полу, а потом измазал носки и тапки Дмитрича, ароматы потихоньку обволакивали комнату.

Держи, – кукла протянула деду помаду.На кой черт она мне? – спросил он с удивлением, краем глаза приметив, как плюшевый надевает на Дмитрича измазанные носки и опустил вниз топор, что до сих пор не выпускал из рук.Придумай что-нибудь веселое, не мне же одной делать из твоего друга пестрого красавца, – барби посмотрела на Дмитрича и как-то странно захихикала, а потом полезла в рюкзачок, – я вот сейчас блестками из него звезду сделаю.Дед некоторые время посматривал на соседа и даже вздохнул с горечью, с сожалением, что купился на уговоры оживших игрушек о продолжении пьянки и веселья. С сожалением, что вообще услышал, как сосед к нему относится и, что наврал Марфе про него полный короб гадостей. Помада в руке стала тяжелой и тянула вниз. Это ли не совесть? Он увидел, как кукла с застывшим взглядом косметолога-маньяка, подправляет Дмитричу глаза и мажет блестками веки, нос, рисует фигурки на лбу, вытирает свои маленькие ручонки о сальные волосы. Миша откуда-то притащил Марфины бусы и нежно закрепил их на шее. Тут дед решил, что он всё-таки обязан внести свою лепту...и внес. Старый не придумал ничего более веселого и странного, как (верно, мои дорогие друзья), как нарисовать на правой и левой щеке его по огромному херу, контурами яркой красной помады, да с большими (ага, яйцами), что словно серьги оказались аж под самыми ушами, как бы задорно щекотали мочки на каждом вздохе. Вроде смешного ничего не было, но дед был удовлетворен содеянным и в глазах его на десяток секунд засиял азарт мести. Медведь взял в лапы топор.

Ого! Как настоящий! И я не про топор. Не ожидал от тебя такого художественного поворота, дедуля, но поддерживаю, – хохотнул плюшевый и хотел было дать деду «пять», но вспомнил, что звука-то всё равно не будет и лапу одернул. – Ты рисуй-рисуй, не сдерживай себя. Вывали всё, что на душе. И под вывали я не имею в виду то, во что я вляпался лапой.Дед считал, что уже вывалил, ибо и хрена на щеках по его разумению, должно быть достаточно, а барби сама ещё многое нарисует на храпящем Дмитриче.

Спустя какие-то полчаса Дмитрич стал похож на настоящий кошмар гетеросексуального мужчины-семьянина с классически-образцовыми взглядами на жизнь. Словом, тандем с Веркой Сердючной на голубом огоньке, вышел бы на пять баллов. Не то чтобы дед был против, но воспитан просто иначе, а потому его такое одновременно и веселило, и пугало.

Посмотрите мальчики, каков красавец. Я бы его хоть сейчас на подиум пустила, но он, наверное, не умеет правильно ходить, – и бабри попыталась показать, как надо, правда, подвели (странно звучит) малоподвижные пластиковые части её тела — вышло неуклюже.Надо закрепить, – сказал довольно медведь.Что закрепить? – прошептал дед.Ну не результат же! Он уже есть...на лицо, как говорится. Его закрепим, чтобы хоть, как её? Чтобы Марфа увидела, –плюшевый махнул в сторону двери.Закрепили. Время уходить или «сваливать», как подытожил плюшевый. Последний штрих их злодейства подкинула сама судьба — старый полароид на тумбе у выхода, да ещё и с заряженным картриджем, есть находка, стоящая немалых сокровищ. И тут всё началось заново. Бабри настояла, что фотосессия обязана состояться здесь и сейчас, ибо люди также обязаны о ней узнать.

Ещё парочку фото, ребята, пожалуйста, – мурлыкала кукла, – держите его, а сами прячьтесь за ним. Вот так, правильно, ага. Вы мои хорошие.Давай быстрее пластиковая твоя голова, он тяжелый, как … как старый здоровенный дед, блять! – пропыхтел медведь.Он же и есть старый здоровенный дед, – ответил старый.Я знаю! Не могу подобрать других слов. Я вообще первый день живой, чего ты до меня докопался?Самым сложным было сфотографировать Дмитрича так, словно фото делает он сам. Долго, но они справились. Пришлось сузить ему глаза, сложить губки бантиком и вытянуть руку к полароиду, дабы хоть как-то имитировать, как выразилась барби, селфи. Фото странное, но композиция вышла интересная. Дед сам почти поверил, в реальность такого фото.

И тут случилось страшное. Сонные глаза Дмитрича разлепились, изо рта донеслось гаркающее «чёзахуна». Барби, с успугу щёлкнула полароидом ещё раз, тем самым ослепив Дмитрича. Тот, опешив и испугавшись, рванулся от источника, вспыхнувшего в ночном сумраке света. С грохотом упав на кресло, а затем и вместе с креслом опрокинувшись назад, он обнаружил с двух сторон от себя, от неожиданности присевшего деда, который быстро закрыл лицо руками, а с другой стороны, правильно, плюшевого медведя.

Ну всё, пиздец, – сказал умиротворенно медведь, смотря на бескрайне удивленного Дмитрича и опуская лапы в жесте «попались нахуй, операция провалена».Госпади помилуй, – хрипло прокричал Дмитрич, начиная перебирать руками и ногами, словно запутавшийся в сети человек, – бесовщина, блять!Валим-валим-валим, – пищала барби, спрыгивая со стола. Она быстро перебирала ножками и собирала доказательства присутствия так быстро, что была похожа на фею, которая не успела прибраться до прихода хозяев дома, – быстрее, мальчики, быстрее.Дмитрич остановился, помотал головой и уставился на барби, что показалась в его фокусе зрения. Она тоже на него посмотрела и улыбнулась, помахав маленькой ручонкой, словно извиняясь за происходящее. И он заорал. Громко и надрывно, как орал бы деревенский кот в период случки, даже голос стал похож. Первым сориентировался плюшевый. Подхватив лежащий у кресла топор, он прыгнул на грудь Дмитрича и грозно занес его над головой. Дед и барби в голос заорали «Миша, не надо!». Дмитрич, вторя мучителям, прокричал эту же фразу, а в следующий момент отключился.

О, вырубило. Максимальный испуг сработал, – отрапортовал плюшевый.Валим, мальчики, – повторила свое предложение кукла.Уходим, – кивнул опомнившийся дед и с кряхтением поднялся на ноги.Раздался скрип двери и далекий возбужденный голос Марфы.

Свалили. Задание выполнено. Фото подкинуты соседям под двери. Одно, последнее, оставлено на память. Дед, несмотря на усталость, испуг и желание спать, наконец, чувствовал некое удовлетворение содеянным. Перед сном опять бахнули, совсем чуть, за здоровье, магию, веселье, справедливость и, пусть и не без огрехов, но выполненное задание.

***

Утро встретило пением птиц и смеющимся небом. И утро это было замечательным, почти идеальным. Кристально чистая голова, после половины ночи без сна, понимание, что старость не конец и есть ещё место приключениям в его жизни, невероятно хорошее настроение – всё соединилось воедино. Он прошёлся от крыльца к калитке, не надевая ничего на ноги, как когда-то давно бегал в детстве. Вышел за калитку, а затем и к дороге. И только там взглянул вверх на Солнце, что уже в столь ранний час нежно, чуть прикасаясь, грело его старческую кожу. Он потянулся всем телом, и крикнул под похрустывание костей и суставов.

Ох тыж, как хорошо-то! – и с наслаждением крякнул в конце от удовольствия. Ничего не болело.Со стороны доносился шум и в нем он отчетливо различил причитания Марфы.

Да что же происходит-то? Как же ты так? Милый мой, родной? Спать-то ложился здоровым человеком, – говорила она, прикрывая ладонями рот и почти плакала.Напротив стояли соседи, и что-то рассказывали участковому. Дед примерно додумал что. Ему было жалко кривого и размалеванного Дмитрича, но в то же время он считал, что тот заслужил, как говориться, ибо нехуй. Наказание за клевету, ложь, и вообще за мнение, которое Дмитрич труханул сказать ему в лицо, один на один. Соперника вели под руки, уже заточенного в белую рубаху. Грим, видимо, смыть не успели (или не стали, засранцы). Вели два дивно здоровенных молодца, прямо к машине, не обращая внимания на его слова и выкрики. А кричал кривой много и протяжно, примерно, как природа в предыдущую ночь, когда всё началось. Брыкался не меньше, но крепкие руки санитаров держали стальными тисками.

Почему мне не верите? Ну почему? Жизнью своей клянусь, игрушечный медведь говорящий с топором наперевес , и кукла с помадой и блестками этими ебаными, - Дмитрич заморгал ресницами, показывая, где налеплена основная часть блесток, - они это со мной сделали! Истинно говорю вам, медведь, кукла, и какой-то старый хрыч с ними! Не стал бы я сам мужики! Марфа, скажи же им, я Советский человек, не гоже мне такой херней заниматься!Мужики, соседи, да и участковый, уже подошедший к Марфе и успокаивающе хлопающий её по плечу, на отмазки Дмитрича не реагировали. Под непрекращающиеся оправдания, того погрузили в старенький УАЗик и закрыли ржавую дверь с зарешёченным окном. Получилось не сразу, пришлось пару раз хлопнуть.

Дед улыбнулся, пусть и немного с грустью — вот он как нашкодил, но отчего-то вовсе не чувствовал за собой большой вины. Ничего, курс таблеток, и скоро кривого вернут домой в Марфины объятия. Снова будет ценить её любовь. Ещё раз взглянул дед на солнце, а потом, развернувшись, на их с бабкой дом. Если расскажет ей ночную историю — не поверит, и поедет дед тем же маршрутом, что и Дмитрич, причем с тем же диагнозом. Такого расклада совсем не хотелось, ему и тут хорошо.

В окне дернулась занавеска, а за ней показались его игрушечные подельники. Виделось, они, как и он сам, улыбаются. А может, просто показалось? Миг, и две игрушки, застывшие во всей своей искусственности (не навсегда, надеялся старый), сидели на подоконнике за стеклом, словно так их оставила его внучка, когда уезжала.

Да, утро было замечательным. Как и прошлая ночь. В этот дивный момент дед не только верил в волшебство, но и точно знал, что магия, пусть и такая своеобразная, всё же существует.