Раз-два, красота придет за тобой!

Глава 1

Вчера Иван Грозный убил своего сына. Наутро сын ожил и потребовал денег на комиксы.

– Какой же ты утомительный, Кощеюшка, – вкрадчиво проговорил Иван и будто бы невзначай сделал шаг в направлении фонтана с живой водой.

Но Кощея такими маневрами давно уже было не провести, он мигом сиганул в окно и, судя по мявкающему звону снизу, вступил там в бой с кототой. Кототы в это время года частенько приходили страдать в кусты битого стекла под теремом.

Кощей уже почти одолел кототу, когда небо над ними задрожало и в обморок упало, хотя был не сезон. Сначала показалось – показалось, но потом в подвалах взвыли желейные мишки, и всё вокруг замерло, даже мама Мура перестала воспевать котлеты из морского окуня с капустой.

Земля задрожала не в такт с небом, но падать ей было некуда, потому земля подпрыгнула, и из недр появилась она: радужная поляна с сумрачной жертвенной плитой, источающей запах ванильного зефира.

Кощей, оставив в покое основательно обглоданную кототу, поспешил убраться подальше, чтобы всё хорошенько рассмотреть, а котота со звенящим мявом оседлала подвернувшуюся хохотучу и взмыла на высоту бреющегося самолёта, судорожно отращивая новые уши.

На жертвенник рухнуло нечто мясистое, в волосах и с тощими ногтями. Горизонт окрасился в цвет оскаленных зубов невероятной красоты.

– Это что? – рявкнул прекраснейший голос, от которого осыпались капустные листья в ближайших огородах. – Бронзат? Пересадка жопы на лицо? Оранжевый нос и розовые щечки?

С алтаря раздался визг.

– Ну и фифа, – с одобрением выругалась мама Мура и оперлась руками на бока.

Ветер цвета свежей соли рванулся, подхватил неведомую Фифу, и та, обвязавшись блестящими лентами из собственного крика, исчезла в очаровательной раззявленной пасти.

– Определенно, это была моя жертва, – одобрительно прохрипел чарующий голос, и гигантская пасть изящным веером выплюнула ногтевую шелуху.

Желейные мишки взвыли, радужная поляна хрюкнула и стала понемногу отползать.

– Ты гля, – со значением протянула ноги мама Мура, – что-то новенькое. Такого еще не было. Новый мир притянула, сталбыть. Теперь мы насмотримся на всякое, глаза б мои не глядели!

И мама Мура опустила на нос розовые очки.

Из ниотвсюду разнесся лязг расстроенных струн, и в город на роялях вплыли викинги-букмекеры под предводительством Харальда Блютуза. Кощей присвистнул, схватил подвернувшуюся хохотучу и полетел в терем за дебильником.

***

Танк родился из стены под считалочку «Раз-два, Красота придет за тобой» – игравшие на улице дети еще не до конца переварили восторг от предыдущего жертвоприношения. Да и Красота еще не успела проголодаться: Фифа была гламуристая, нажор с нее знатный, а тут – танк. И не абы какой, а грозное франкенштейновое оружие будущего, слепленное из деталей других танков, самых лучших.

– Изучить вероятного противника! – неслось из закрывающегося проема стены. – Определить места гнездования вида! Проанализировать уязвимые точки!

Танк тяжело перевалился вперед и оказался в городе, стена за ним схлопнулась, и его потянуло на невидимом тросе прямо к сытой Красоте, которая озадаченно облизывалась.

В танке было тесно, грязно и душно. Пахло гарью. В воздухе, надежно закрепленный смрадом недоброжелательности, висел топор войны. Прямо перед ним находилась орудийная система, которой он кланялся на каждой колдобине.

Ваня Раскольников выглянул наружу и увидел, как прямо перед танком в воздухе проплыл рояль, на котором восседал огромный мужик, укутанный меховым плащом, с рогатым шлемом на башке и большим рогом в руках, из которого он регулярно отхлебывал.

Позади Вани раздался громкий возглас:

- Банзай! – и танк резко рванул вперед, через мгновение захлебнулся и встал, чтобы опять тут же прыгнуть вперед.

Вождь команчей Джек Воронье Гнездо, сидевший на месте старшего мехвода, вцепился в руль, как в гриву мустанга, и усиленно давил на педаль тормоза, а второй мехвод, Изаму Оно, чертов камикадзе, в черном традиционном кимоно японутых на всю голову самураев, с повязкой на голове цвета белого и с красным кругом по центру, наподобие мишени (стреляй сюда, не промажешь!) изо всех сил топил педаль газа, отчего даже покраснел. Части лица индейца, не покрытые боевой раскраской, жутко багровели под венцом из орлиных перьев на голове, он всё порывался выхватить из-за пояса томагавк, но не мог отпустить руль.

- Банзай! На таран! Смерть Страшилищу! Погибнем во славу Императора! – вопил Изаму.

- Уймите кто-нибудь этого жалкого поца, - послышался голос Изи Кацмана, героя-танкиста, бывшего таксиста из Жмеринки, который сидел на месте радиста, скрестив руки на груди, словно вся эта мичпуха его не касалась. – Иначе, мы все разобьемся, и наши мамы очень расстроятся.

Танк продолжало усиленно тащить вперед. Страшилище, которое Ваня снимал на смартфон в бронещель, продолжало плотоядно улыбаться. Вокруг витали белые тучки, усыпанные улыбками без лиц.

– Красота спасёт мир! – скандировали снаружи звеняще-мявкучими голосами. – Спасёт мир прежде, чем вы, уроды, погубите его! Красота спасла наш мир, спасёт и ваш!

По танку застучал град. Броня надежно берегла экипаж от любых неожиданностей, в том числе и от обстрела котами, которые вдруг взвились над зрителями и осыпались на танк.

– Заряжай! По Страшилищу бронебойным! Пли! Не будь я Уильям Галош, если мы не укопаем эту курву до файв-о-клока! - чопорно визжал британец, то и дело поправляя на носу пенсне. Он был командиром танка и имел о себе очень большое мнение.

Наводчик-американец Гарри Джонсон тоже имел на этот счёт мнение, ещё какое, и теперь показывал его всей своей огромной квадратной челюстью. И не собирался он ничего заряжать по указке этого сушеного чайника.

– Вилька Галоша, – привычно переиначил имя англичанина Ваня и привычно заржал в полный голос, очень уж придурочно это звучало.

А чего еще прикажете делать, сидеть и бояться? Противника он уже изучает, вот, на видео всё будет записано: и жуткие зубы, и красные губищи, и глаза-бородавки по всей морде и плечам, торчащим над домами.

Уильям Галош не понял, чем был вызван идиотский смех Вани, но на всякий случай решил обидеться на этого проклятого шотландца с труднопроизносимой фамилией Рас Кольников. Как же он ненавидел этих юбочников! Они все на свете портили: английскую историю испортили, карту географическую и политическую испортили, даже отличный фильм «Храброе сердце» испортили своим появлением. Хуже них только эти ирландишки, вон один сидит в американской форме. Думал, фамилию поменял на «Джонсона» и сразу спрятал свою подлую ирландскую сущность! Пьянчуга проклятый, вон у него даже нос красный!

– Товарищи, я предлагаю сдаться. Зачем нам этот геморрой? Мы что, хотим воевать с этими людьми? Зачем нам это надо, когда вокруг столько девушек и запах рибных котлет? Пусть Страшилище покусает наш танк, если ему так хочется! Танк железный, ему не больно! – продолжал увещевать Изя Кацман, поправляя на голове ермолку, которая от тряски все время норовила свалиться.

– Не сопротивляйтесь своему спасению! – звеняще мурчали вслед танку кототы. – Это бесполезно, Красота всё равно спасёт ваш мир!

Джек Воронье Гнездо выпустил руль, выхватил томагавк и попытался дотянуться до камикадзе, который бешено сверкал глазами и брезгливо фыркал на всех. Изаму Оно считал, что погибнуть за благое дело – святая обязанность каждого настоящего мужчины, но томагавк ему эстетически не нравился. Он выхватил ритуальный клинок для сеппуку, и отразил удар индейца.

Уильям Галош отметил, что среди экипажа намечались легкие волнения, которые могут помешать приему вечернего чая. Его это обеспокоило и даже слегка обескуражило.

Позади всех неподвижно сидел в позе лотоса полуголый Чандра Индус, настоящей фамилии которого не мог выговорить даже он сам, и то ли молился, то ли проклинал всех и вся. Воевать он не хотел. Ему Махабхарата не позволяла. К тому же в танке было грязно и пахло потом. А позавтракать горсткой риса и свежими стеблями бамбука он не успел. Отчего у него сильно болело в животе и во лбу, где он уже пятый год подряд при помощи тайной йогинской практики растил третий глаз.

Танк резко встал, словно налетел на невидимую преграду, и его тут же потащило назад в стену.

– Заряжай! – орал Уильям и для равновесия оттопыривал мизинец.

Мустафа аль Юсуф, простой стоматолог из Детройта в белой чалме и полосатом халате, перетянутом крест-накрест пулеметными лентами, был заряжающим главного орудия, но американец Гарри Джонсон, увидев его, побледнел, перекрестился и встал на защиту своей прелести.

Изя Кацман взирал на это с ехидной ухмылкой, на которую Мустафа аль Юсуф выкатил глаза и вскричал:

– Палестина – палестинцам!

Он никогда не был в Палестине, но ему почему-то это казалось справедливым.

– Я не отдам родную Хайфу! – рванул тельняшку на груди Кацман.

Уильям Галош проявил чудеса британской дипломатии: взял слово и, клацая зубами, заявил:

– От лица королевы даю вам мандат на совместное пользование!

– Чем? – изумленно выдохнули Изя и Мустафа.

– Детройтом, – мудро решил Уильям Галош.

Мустафа побледнел. Ему в Детройте только Кацмана не хватало. И принял верное решение – объявить миру Джихад.

Вытянув снаряд, он взвалил его себе на спину и стал карабкаться наверх, на броню. Его никто не остановил, Кацман даже подсаживал, от волнения больше мешая и стукаясь плечом об топор войны. С криком «Аллах акбар!» Мустафа кинулся навстречу Страшилищу. Камера в руках Вани подрагивала.

Громыхнул взрыв.

– С перчиком, – улыбнулось Страшилище, облизнувшись.

Ваня Раскольников и опомниться не успел, как стена жилого дома втянула их танк с жадным чавканьем.

***

Синезуб, сведя глаза в кучу, отхлебывал из кубка, кубок перенастраивался на все дебильники одновременно и пьяно орал:

– Драккар идёт в депо! Следует со всеми остановками, кроме твоей! Стоя у края платформы, держи детей за руку или на поводке!

За роялем с хрюкотом и лязгом, то и дело падая в воду, отставало водопадающее, протягивало дебильник.

Харальд орал, пел и выл, как дитя:

– Ставки свершены и завернуты! Выхлоп танка через пять, две, раз ромашка!

Танк выпал из стены городской кунсткамеры, разорвав плакат «Красота спасла твой мир, спасёт и другие!». Настоящая Красота вдали громогласно захихикала. Кощей направил свою хохотучу к танку, ему хотелось рассмотреть потроха до того, как сделать ставку.

Потому именно Кощей первым увидел, как лючок танка откинулся, и оттуда на ходу выскочил носатый человек, очень похожий на покойного мужа мамы Муры, чтоб он был здоров.

– Не делайте мою голову больной больше, чем она уже заболела от вас! – проорал человек в лючок. – Я не упущу такой гешефт и котлеты с рибой!

Танк тянуло к раззявленной во всё небо пасти, Кощей неосторожно глянул прямо на неё и едва не ослеп от красоты Красоты, и перед глазами принялись плавать круги.

– Это тут я могу сделать ставку на все мои жалкие сбережения? – слышал Кощей голос носатого человека.

Харальд в ответ хохотал.

– Банзай! – орало снизу, и до Кощея долетал запах горелых надежд.

– Я делаю ставку на то, шо этот драндулет сейчас лишится одного из членов, простите за выражение, экипажа! Моя ставка принимается?

– Лево руля!

– Держи прямее, рукожоп, у меня камера скачет!

– Эти бородачи на роялях – все как один коммунисты или шотландцы! Не будь я Уильям Галош! Куда вы дели свои балалайки? Куда завёл меня мой долг? За королеву!

– Галоша, заткнись! Лево руля! Поднять якорь!

– Ты не смеешь тут командовать, проклятый юбочник!

– Ом-м…

– Банзай!

– Гарри, твою пиндосскую душу, уйми этого придурка!

– Ты не смеешь указывать мне, представитель вероятного противника!

Кощей наконец уговорил плавающие перед глазами круги влиться в круговорот воды и увидел, как Харальд бьет распиской чело носатому человеку, а тот с восторгом кричит:

– Очень хорошо! Теперь дайте сюда мой выигрыш, потому как я покидаю баранку этого драндулета!

Его голос прокатился, прогремел, судьбоносно взвился над городом, и вдали от удивления очаровательно икнула во всю пасть Красота, а восторженные девушки принялись забрасывать носатого человека смрадными пушистиками.

– Кацман! Предатель!

– Я доберусь до тебя! Я из тебя бисквит сделаю!

– У-у, сдался проклятым шотландским коммунистам!

– Банзай!

Стена с хлюпаньем втянула танк обратно.

Красота воодушевленно чихнула.

**

Это ерзанье из стороны в сторону уже изрядно достало весь экипаж.

– Изучить вблизи уязвимые точки вероятного противника! Найти следы представителей вида! – напутственно надрывалась стена.

Стена тоже всех достала. И миссия всех достала. До того, что экипаж уже ненавидел вышестоящее руководство больше, чем друг друга, даже топор войны то и дело клевал носом, всё ниже опускаясь в разреженной атмосфере взаимной ненависти.

Ваню Раскольникова начало подташнивать. Укачали его американские горки, отчего он все больше с недоверием косился на Гарри Джонсона, который, похоже, не вкуривал, кто тут главное зло на Земле. Если, конечно, не считать вышестоящее руководство.

Гарри же тем временем заряжал орудие, насвистывая под нос родной гимн. Джек Воронье Гнездо смотрел на него зловеще, поглаживал нежно рычаги управления танком и нашептывал: «Ух ты, мой стальной жеребец. Приедем в крааль – я задам тебе овса».

Уильям Галош то и дело доставал часы-луковицу из кармана френча, открывал крышку и томно смотрел на портрет королевы. С трудом сдерживал себя, чтобы не затянуть «God Save the Queen», вытянувшись во весь рост. От нервного напряжения он подпрыгивал и бился головой о броню.

– Залп из всех орудий! – неожиданно рявкнул он.

Гарри Джонсон не подвел. С криком:

– Смерть мировому коммунизму! – он произвел выстрел в сторону разверстой на полнеба оскаленной пасти с аккуратно накрашенными красным губами.

Страшилище в небе проглотило снаряд, даже не поперхнувшись. На небе появились фиолетовые тучки, из которых пролился чернильный дождь. Танк тут же покрылся лишайными пятнами, из которых проросли грибы.

– Миру – мир! Мяву – мяв! – звеняще пели снаружи.

Чандро Индус раскачивался из стороны в сторону и утробно гудел. В промежутках между гортанным пением он победно заявлял:

- Мы все погибнем. Все тщетно. Мир это прах. Навстречу абсолютной Нирване. Мама лама кей банану!

В танке отчаянно не хватало храбрости Изи Кацмана. Раскольников чувствовал это желудком.

- Не отступать и не сдаваться! Не будь я Уильям Галош! – рявкнул британец и выхватил из нагрудного кармана кителя, словно саблю, кубинскую сигару.

- Галоша, бвя, - привычно разразился смехом Ваня Раскольников.

Уильям Галош побагровел, но решил, что нервы дороже и однажды он отомстит за все свои обиды всей Шотландии целиком. Успокоился и закурил.

Ваня даже расстроился. Ему отчего-то разонравилось злить командира.

Танк упорно полз вперед, влекомый неведомой силой. Джек Воронье Гнездо усиленно давил на тормоз. Ваня Раскольников молился богу и ядреной матери. Выглянув в бронещель, он обнаружил, что до бездонной пасти Страшилища осталось всего ничего, и скоро их туда засосет.

Пока все совершали ритуальные молитвы, коварный камикадзе очнулся от спячки и с криком «Банзай!» опять стал топить газ и рвать на себе кимоно.

Танк резво помчал вперед, на нижний правый клык Страшилища.

Джеку Воронье Гнездо удалось на минуту вырубить Изаму Оно прицельным ударом томагавка в голову, и индеец тут же закурил трубку мира. По танку пополз аромат подвальной плесени.

Ваня Раскольников распахнул люк и с криком «Русские не сдаются! Я сдам тебе японца!» вышвырнул надоевшего всем самурая из танка.

Из бездонной пасти Страшилища вырвался стремительный язык, в полете слизнул матерящегося по-японски Изаму Оно и втянул в себя, отчего Ване на минуту даже показалось, что Страшилище – очень даже симпатичное. Через мгновение оно довольно рыгнуло.

- Вот это я понимаю – демократия! - потряс кулаком в воздухе Гарри Джонсон. – Это вам за Перл Харбор!

Уильям Галош сообразил, что если сейчас они не надерут задницу этой пасти, то можно будет забыть и о чае, и о королеве, и об имперском стауте навсегда. А главное, эта страхомордина потом полезет вперед, и чего страшнее, может добраться до их родного мира, где очень даже есть чем поживиться. Он, как истинный подданный королевы, и защитник всей Земли, поскольку только на Британию вся надежда, не мог этого допустить:

- Заряжай! – рявкнул он.

И в этот момент танк, имитируя жужжание нерестящейся пчелы, задом рванул назад, к стенке.

Ваня не удержался и блювнул в углу.

А Чандра Индус неожиданно раскрыл глаза и заявил с блаженной улыбкой:

- Самадха, мать ее. Сладкая самадха.

После чего с хлюпаньем взорвавшегося мыльного пузыря исчез бесследно.

***

Танк, покрытый пятнами незалеченных грибов, выползал из стены медленно и неохотно. Страшилище двигалось навстречу, раздвигая взглядом хохотуч и стада рыбных котлеток. Рояли усталыми тряпками качались на волнах, над ними разносился храп до-мажор, неосторожно пролетающие поблизости хохотучи вжабривались ниц в состоянии опьянения, несовместимого с полетами.

– Взять меня вместо японца, – сокрушался китаец Ба Бай, быстро-быстро наворачивая рис из гигантской миски. – Японцы всюду должны приходить после китайцев! После!

– То есть это тебя надо было скормить Страшилищу? – бросил через плечо Ваня.

Ба Бай замахал руками и предложил всем выпить «вкюсной рисовой водки». Выпили. Переглянулись.

Танк полз на Страшилище, Страшилище ползло на танк, снаружи мявкуче плакали. Топор войны лежал на полу, печально погромыхивая от осознания своей профнепригодности.

– Разрывным заряжай, – скомандовал Уильям, кривясь так, словно в его чай забыли добавить молока. – Трансляцию начинай. Отход через десять, девять…

– Да ну вас! – Ваня вскочил и принялся расколупывать люк. – Пошли они все! Не хочу я! Что такого! Не страшное оно вовсе!

Его сбивчивые причитания неожиданно поддержал Ба Бай, умудрявшийся говорить с одновременным метанием себе в лицо рисовых шариков:

– Правда! Зачем драться, когда можно торговаться и ходить друг к другу в гости на вкюсную рисовую водку?

Уильям жалобно посмотрел на индейца. Тот перевел тяжелый взгляд на Джонсона и проговорил:

– Я бы вам за Сэнд-Крик… – и медленно провел рукавом по лицу, размазывая боевую раскраску.

До Красоты оставалось совсем чуть.

– Выпустить разведывательные дроны! – надрывался не до конца закрывшийся разлом в стене. – Начать трансляцию! Трансляцию!

Джонсон, сложив руки на груди, смотрел на Уильяма и пережевывал жвачку, сверкая безупречными зубами. Ваня и Ба Бай расковыряли наконец люк, над танком пронесся тощий мальчишка на ухахатывающемся облаке и проорал кому-то:

– Эй, а до них начинает доходить!

***

Танк было жалко. Это был красивый, бронеустойчивый танк, который сейчас стремительно исчезал в пасти Страши… нет, Ваня не мог ее теперь так назвать. Только оказавшись снаружи и вдохнув здешний воздух, он увидел всю ее красоту. Она являлась вселенским воплощением красоты. Какие у нее красивые ровные зубки, с такой очаровательной кровавой подводкой губной помадой. Какой у нее дерзкий раздвоенный язычок. Какая у нее завораживающая улыбка. Он готов был смотреть на Красоту столетиями, а потом еще сто раз по столько же. А этот ее пикантный акцент, когда она рыгнула, поглотив последний трак от танка. И как ее очаровательный ротик, в котором только что исчез ствол пушки, освещал бронзовый закат двух солнц.

Красота спасала мир.

Раскольников был настолько очарован увиденным, что, не задумываясь, обнял Джонсона. Гарри смеялся сквозь слезы и тут же побратался с Ваней. Потому что русские могут быть и варварами с ядерной бомбой, но с Ваней они не один снаряд вместе сгрызли, пока зачем-то боролись с этой Красотой.

Рядом стоял Уильям Галош, коренной британец, аристократическая косточка, и он был готов изменить присяге Королеве. Потому что перед красотой Красоты меркло все, даже фотография в его часах пожелтела и пошла трещинами. Он хотел только одного: посидеть за чашечкой чая с Красотой, незаметно подливая бренди для остроты момента.

Джек Воронье Гнездо потрясал над головой томагавком и танцевал пляску Счастья. Теперь он знал, как выглядит Маниту, что бы про это ни думали проплаченные шаманы. На душе царила радость. В глазах царил азарт. Хотелось огненной воды и белой скво. А еще было жалко танк, он сроднился с этим строптивым жеребцом. Но такова жизнь. Кто-то уходит, кто-то приходит.

Ба Бай держал в левой руке миску с рисом. Правой орудовал палочками со скоростью чемпиона мира по пинг-понгу. Он смотрел на Красоту одним глазом. Вторым искал в толпе потенциальных клиентов. Там, на Родине, у него осталось два контейнера нераспроданной новогодней мишуры, которая сейчас, по случаю очередного триумфа Красоты, очень была бы в строку. Ба Бай тут же вспомнил, что надо сказать родственникам с цеха по пошиву Дольчи Габаны, что молнию надо все-таки строчить на груди, а не на рукавах куртки. Так эстетичнее.

Ваня Раскольников чувствовал такой прилив феерического счастья, что и сам не заметил, как выпил и передал другу Гарри Джонсону бутылку с крымским портвейном. Откуда она у него появилась, он не заметил. Хотя какой русский да хоть в пустыне не найдет, чего, как и с кем выпить.

Джонсон отхлебнул, помянул матерным словом коммунистов, извинился тут же перед Ваней и передал эстафетную палочку Уильяму Галошу.

Умный британец осмотрел придирчиво бутылку, нашел знакомое слово «портвейн», одобрительно кивнул (любимый напиток Черчилля, а Черчилль любил королеву!) и тут же выпил во славу Ее Величества, мира во всем мире и торжества над всем Красоты.

Джек Воронье Гнездо принял пузырь с недоверием. Белые и раньше спаивали их племя офигительной огненной водой. Но то белые, а то бледнолицые братья. Он выпил, тут же курнул и протянул Уильяму Галошу трубку мира, а китайцу Ба Баю – бутылку с портвейном.

Китаец очень обрадовался. Он хотел пить. От риса сушит. В особенности если это голый рис. Он спрятал миску в штаны. Воткнул палочки за уши. И выпил из горла за вселенскую Красоту, которая однажды спасет все миры, как спасла этот мир.

Ваня Раскольников принял обратно пустую бутылку с чувством, что он не зря прожил свою жизнь. Что если вот сейчас придет кердык, и пора будет готовить чемоданы на вынос, он сделал все, что должен был сделать. Он спас мир от агрессии и произвола, и сохранил Красоту, которая сейчас в закатных лучах довольно облизывалась.

В плечо сильно, но дружелюбно ударили:

- И шо вы застыли, как не родные? – послышался голос Изи Кацмана. – Я таки уже накрыл поляну и успел опрокинуть полтинничек! А вы отчаянно напрашиваетесь на штрафную! Пойдемте уже-таки сделаем лехайм! Я же говорил: нет войне, даешь, рок-н-ролл. Красота – это страшная сила! Зачем с ней бороться?

***

Все деньги, честно приманенные из отцовского кошеля, Кощей поставил на то, что Красота спасёт мир не только от танка, но и от экипажа, но все эти люди, к счастью и несчастью, оказались не такими уж уродами.

Иван Грозный, узнав о проигрыше сына, отлупил его посохом до полусмерти, но через час Кощей уже пришел в себя и требовал денег на огненное мороженое.