Противовес

Противовес

«Бумага говорит, что груза нет. Весы с бумагой не согласны.»

— Инструкция девятого дока, статья первая, единственная

Правый двигатель чихнул на третьей вахте. Суток на «Не везёт» не было, как не было и вахт по расписанию, но Пеленг вёл журнал по собственному внутреннему распорядку, и распорядок утверждал: вахта была третья. Двигатель чихнул, помолчал и продолжил работать так, будто ничего не произошло.

Пеленг записал чих с точностью до секунды и отнёс журнал капитану.

— Слышал? — спросил он. — Чихнул.

— Живой! — обрадовался Фарт. — Мёртвые не чихают.

— Мёртвые как раз чихают. Один раз, перед самым концом. Дальше будет кашель, потом тишина, потом мы.

Фарт отложил декларацию, которую читал вверх ногами, и соизволил взглянуть на строчку.

— Один чих за десять лет — это не диагноз. Это манера.

— Манера бывает у людей. У машин манера называется ресурс. — Пеленг положил рядом с журналом расчёт. — Ресурс кончается. По моим прикидкам, у правого осталось от года до двух.

— У тебя прикидки или у машины?

— У меня. Машина скромничает.

Фарт взял расчёт, прочитал его правильно, что случалось с ним редко, и спросил:

— А если кончится?

— Тогда мы встанем. Судно, которое встало, в Торге перестаёт быть твоим: не заплатил за стоянку — и оно уже торгское.

— Хорошо, что мы не в Торге!

— По курсу — Торг. Четыре суток, если лечь на него сейчас.

Фарт перечитал расчёт вверх ногами, остался доволен и вынес решение:

— Ложимся! Подберём нашему красавцу пару. Судно с одним двигателем — это уже надежда.

— Надежда топлива не требует, — сказал Пеленг и вписал в журнал новую графу: «курс — Торг, причина — ресурс».

Десять лет он не возвращался в порт, где похоронил капитана в трёх экземплярах. Если возвращаться, то по делу.

Торг занял полнеба на четвёртые сутки и всё ещё рос, как рос всегда: ось, доки, купола, четыреста вывесок и одна церковь. Менялось здесь только одно — очереди. Очереди менялись постоянно. Ось медленно поворачивалась, и от этого поворота вело в сторону, как на палубе после шторма. Пеленга больше не вело: десять лет поправки на невезение приучили вестибулярный аппарат к худшему, и худшее перестало удивлять.

Лоцман поднялся на борт с буксира, не спросив разрешения: разрешения здесь по-прежнему никого не интересовали.

— Крен. Лоцман. Спорить со мной бессмысленно, я всё равно поведу.

— Я помню. Десять лет как помню.

Крен повернулся на голос и сверился с Пеленгом, как сверяются с описью: по строкам.

— Юнга с описью! Твоя опись до сих пор в Конторском колене. По праздникам её перевешивают.

— Зачем её перевешивать?

— Традиция. Она до сих пор сходится, и это всех беспокоит. Люди твоего сорта обычно отсюда уходят. Что ты забыл на Торге?

— За двигателем.

Крен протянул так протяжно, что стало ясно: слово это он слышал уже в десятый раз за сутки.

— За час очереди сейчас дают двигатель! Проверено: сам продал два и один раз пожалел.

— Дают?

— Дают тому, у кого час приёмный, вне графика. Курс военный: по соседнему маршруту война, до нас три перегрузки, и все хотят успеть, пока не началось. Очередь — единственная валюта, а валюту сейчас уважают.

— А складской час?

— Складской до приёмного не дорос. Он идёт за четверть. Вам ли не знать — вы в Складском начинали.

В Приёмном пошлину считал писарь, у которого на лице не оставалось ничего, кроме обязанности.

— Вход. Перегрузка. Содействие.

— Мы ничего не перегружали!

— Вы причалили. Причаливание — та же перегрузка, только медленная.

Пошлина была одна и та же для всех, и этого здесь по-прежнему было достаточно.

— Дальше сам, — сказал Крен, сходя на буксир. — Лоцмана здесь не задерживают: следующее судно всё равно придёт. И, юнга, не покупай двигатель на кладбище. Кладбище разорит вас по всем правилам.

Кладбище списанных корпусов лежало в Мокром колене. Двигатели стояли там рядами, как брёвна: каждому — номер, бумажка «списан» и цена, переписанная свежим мелом.

— Сорок приёмных, — сказал продавец.

— Крен говорит: за час очереди дают двигатель!

— Дают. Тому, кто продаёт час. Вы час продаёте?

— Нет.

— Тогда вы покупаете двигатель. Сорок приёмных. На прошлой неделе было тридцать восемь, завтра будет сорок два.

— Почему вверх? Война же!

— Война! — обрадовался продавец. — Война — это когда все везут срочно. Срочно — это дорого. Приходите завтра, перепишу.

Честных способов поднять капитал на Торге имелось два: работать и не работать. Работа была в Складском, не работа — в Конторском. Начали с Конторского: Фарт предложил оценить собственную удачу.

Оценщика звали Тариф, и на всё у него был свой тариф. Он обошёл капитана кругом, постучал по нему, как постукивают по таре, и открыл книжечку, чтобы записать вид груза. У него сломалось перо. Он взял другое — сломалось и оно. На третьей попытке опрокинулась чернильница, и удалась она единственная на весь кабинет.

— Класс четыре-вэ, — сказал Тариф, промокая стол. — Не классифицировано, потому что при попытке классифицировать испортилось. Цены не называю. Тонкое не страхуют, тонкое не ценят, тонкое вообще не держится в таре: сочится наружу и улучшает или портит всё, что лежит рядом. Ступайте. И тара из вас скверная.

— А сколько оно всё-таки стоит? — не унимался Фарт.

— Столько, сколько вы с собой унесёте. Ступайте!

В Конторском их заодно узнали без бумаг.

— Судно «Не везёт», — сказал Итог из-за стопки бумаг. — Сто двадцать минус сорок. Сходится.

— Вы помните?

— Я помню массу. Остальное масса помнит вместо меня.

В Складском колене смены длились по девять часов, и за смену давали складской час. Гуж, узнав Пеленга, не удивился:

— Жетон при себе?

— При себе. Десять лет пролежал.

— Правильно. Жетон при себе, совесть в журнале, а тележка сама знает маршрут. Не спорьте, я тоже начинал.

Они возили тележки шесть смен. Воздух в Складском был понятно какой, ось давила так, что без тележки ничего не сдвигалось, и похлёбка из того, что не прошло по классу один, не изменилась ни капли. Это было единственное, что здесь не дорожало. За шесть смен они заработали шесть складских часов, а цена двигателя поднялась с сорока приёмных до сорока двух. Арифметика выходила простая и оттого безнадёжная: догонять цену по четверти часа за смену можно было до пенсии.

Вечером Фарт нашёл в Жилом колене бар «Мокрый» и объявил вечер надежды.

— За что пьём? — спросил он у стойки.

— За то, что обойдётся. У нас это основной тост.

Бар был тёплый, тесный, шумел на четыреста языков и пах тем, что здесь по другой причине называлось мокрым. Час очереди стоил половину кружки, кружка — два часа, и это всех устраивало. Десять лет назад Пеленг прошёл мимо этой двери: были дела поважнее. Дела остались те же, но Фарт распахнул её с решимостью, с какой берут штурмом.

— Пей, штурман! За правый двигатель!

— За левый.

— Левый ещё не куплен!

— Значит, за тот, что будет.

Твердь в портах не пил. Портовая выпивка, учил он, — это счёт, который потом всю дорогу везёшь в журнале. Пеленг выпил и посчитал: без двигателя.

— За Твердя. — Пеленг поднял кружку второй раз.

— Который Твердь?

— Мой первый капитан. Он умер здесь, в Приёмном, прямо при писаре.

— Вечная ему очередь! — сказал Фарт.

Мутного на карте не было десять лет назад, не было и теперь. Дорога к нему по-прежнему называлась складским проездом, что говорило о Дирекции больше, чем все семь подписей вместе.

Талон сидела на том же ящике. Ящик по-прежнему числился пустой возвратной тарой, что в Мутном колене означало «не ваше дело».

— Жетон, — сказала она, не поднимая головы. — Деревянный, с дыркой.

— Он у меня. — Пеленг вынул его из обложки журнала, где тот пролежал всю дорогу. — Один.

— Смена в Складском, судя по запаху. — Талон подняла глаза. — Гуж до сих пор моет котёл по праздникам?

— По праздникам в Складском пахнет как всегда.

— Значит, не моет. — Она повертела жетон и вернула. — Десять лет не приходил. Жетон, стало быть, берёг. Говори, зачем пришёл, я таких помню.

Пеленг рассказал про чих, про ресурс и про сорок два приёмных.

— Двигатель есть, — сказала Талон. — Два складских и три пошлины.

— За два?!

— За два. С бумагами у него плохо.

— Как плохо?

— Бумаг нет.

На другом конце склада кто-то играл на контрабасе — плохо, но с чувством, а в Мутном колене это считалось честной рекомендацией.

— Контрабас, — представился музыкант, когда доиграл. — Контрабандист. Играю на контрабасе, вожу контрабанду. Слово одно, статьи разные.

— Двигатель? — спросил Пеленг.

— Красавец! Такой же, как ваш правый, только левый. Чинен, обороты ровные…

— С бумагами?

— С бумагами у него всё отлично: их нет! Он утрачен до погрузки. Официально его не грузили — и он официально не доехал. Всё сходится!

— Ничего не сходится.

— Именно! Поэтому дёшево. Двигатель без бумаг не купит никто, кроме судна, которому некуда спешить.

— Годен чем? — спросил Пеленг.

— Годен!

— «Годен» — это вера. Пишите цифры: чинен, обороты ровные, в работе не был.

— В работе не был?! Кто купит двигатель, который ни разу не работал?!

— Я. Мне нужен двигатель, который умеет молчать.

Контрабас засмеялся и записал: «чинен, обороты ровные, в работе не был». Массу оставил с прочерком.

— Учти. — Талон задвинула ящик, на котором сидела. — По эту сторону таможни его нет. По ту — уже не будет. Вывозить придётся то, чего нет.

— Это уже было, — сказал Пеленг. — Я вывозил капитана.

— Капитан — груз. Груз грузу рознь, но навык один: назвать.

В девятом доке по-прежнему стоял галеон — парусный, обгоревший по левому борту, с пушками, которые никто не снимал, потому что снимать их — работа, а работа стоит денег. Через два причала висела тарелка, и экипаж таскал из трюма в трюм чужое серебро. Никто не смотрел. Смотреть здесь некуда: все заняты.

Таможенный пост в девятом доке тоже был, и на нём сидел писарь с одной обязанностью: считать массу. Флаг, порт приписки и происхождение груза его не интересовали. Он не был ленивым и не был продажным. Он был поставлен на массу.

Ведомость у него была тонкая, одна строка: «Двигатель. Утрачен до погрузки». В графе массы стоял прочерк.

Тельфер натянулся, канат запел, и платформа просела под весом, которого в бумагах не было.

— Масса есть, — сказал писарь.

— В бумагах её нет.

— Бумага — это к оценщикам. Я при массе. Назовите груз.

— Двигатель.

— Двигателя нет. Есть груз неизвестного названия, масса — две тысячи двести. Назовёте название — поставлю класс и пропущу. Не назовёте — оно останется грузом, а груз без названия в Торге стоит. Стоянка, сами понимаете, идёт.

Пеленг считал в уме. Десять лет назад, в соседнем колене, он назвал капитана, и слово «утрачен» закрыло вопрос навсегда. Слова здесь не описывают груз — слова его назначают.

— Противовес.

Перо скрипнуло. Писарь вывел слово, перевесил дважды и посмотрел в ведомость с удовлетворением человека, у которого сошлось.

— Противовес классификации не подлежит. Идёт по массе. Масса есть. Годен.

Слово было редкое: одно «годно» на двадцать «негодно». Пеленг решил, что запомнит этот день не по двигателю.

— Содействие, — писарь положил перо.

— За что на этот раз?

— Противовес тёплый. Я не спрашиваю, почему противовес бывает тёплый. Экономия вопроса — тоже содействие.

Контрабас, дожидавшийся у пандуса, проводил их до поворота.

— Противовес — он как совесть, — сказал он напоследок. — Пока стоит на месте — держит. Пошевелишь — гляди.

— А если запустить?

— Противовес не запускают! Его ставят и забывают, как памятник.

— Забудем, — пообещал Фарт. — Немедленно и с удовольствием.

Десять лет назад Пеленг подумал, что девятый док — это Торг в одной сцене. Теперь сцена ехала с ним на платформе и весила две тысячи двести.

Регистратор в порту приписки принимал документы через окошко, и «невозможно» у него было написано на лице ещё до открытия окна.

— Двигатель без свидетельства о происхождении на судно не ставится!

— Он не двигатель. — Пеленг положил на стойку торговский коносамент. — Противовес.

Регистратор прочитал «противовес», затем «масса», затем «годно». С каждым словом лицо у него делалось потеряннее: бумага была торгская, печать стояла, и придраться было не к чему.

— Противовес регистрации не подлежит, — сказал он наконец. — Но в качестве движителя списывается.

— Списывайте.

— Совсем? А если пригодится?

— Его не жалеют. Его ставят.

В графу легло: «балласт противовесный, один; в качестве движителя списан».

Двигатель встал на левое место к вечеру. Крепления затянули, магистрали свели, и правый двигатель, как назло, заработал безупречно — без единого чиха, чего за ним не водилось годами.

— Теперь у нас стоит памятник, — сказал Фарт, когда щёлкнул последний ключ. — Чему?

— Выяснится. Памятники не спешат.

— А наш-то должен крутить вал!

— Этот — нет. Этот держит.

Пеленг открыл журнал и вписал в графу поправок строку: «поправка на противовес — курс не меняет, удерживает».

— Что пишешь? — спросил Фарт.

— Поправку.

— Какую?

— На равновесие.

Правый двигатель чихнул. Пеленг записал и это — с точностью до секунды.