Про людей и медведéй
Про людей и медведéй
Автор – Оскар Мацерат
Медведи шли свиньёй. Десять здоровенных, отборных зверей не по-звериному чётко держали строй, похожий на мохнатую, бурую V. В середине клина под охраной боевых товарищей семенил вожак – Шрам. Так люди его называли за толстый, не зарастающий волосом розовый рубец во всю шею. Сам шрам Сергей не разглядел, да и не мог – далеко. Ещё далеко. Пока далеко. Но сомнений, что это вожак не было – только он среди зверей носил примитивный доспех: железные пластины на спине и груди, шлем.
Сергей отложил бинокль – маленький звериный клинышек закопошился под холмом. Светился синим Байкал. Небо не осеннее совсем – яркое, голубое. Слева и справа теряли жёлтые листья берёзы. Сергей невольно залюбовался. Его, прожившего здесь жизнь, этот вид никогда не оставлял равнодушным. Не прикрытое ничем солнце баловалось лучами, те скакали по рельсам Кругобайкальской железной дороги. Две блестящие стальные нитки тянулись сколько хватало глаз, сшивали в целое деревеньки, турбазы, посёлки, а дальше города и всю Россию вообще. Сесть бы сейчас в поезд, да в Иркутск, да в Питер, да… Эх, да чего теперь…
Красота, пастораль… Только вместо пастушек по свободной от деревьев проплешине поднималась к Сергею смерть. Звери. Медведя́, как называл их Сергеев дед, медведя́…
«Иду, – рассказывал дед, – по железке в Шарыжалгай, иду, гляжу – глядять. Они, то есть, медведя́. Сидят сверху, на холме и того, глядять. С дюжину всяких. Не шело́хнутся. Я в прибежку, украдкой посматриваю, а они только морды поворачивают – глядять.»
Ага. Над дедом смеялись, пока медведя́ не стали на людей нападать. То на туристов, то на местных, то на путевых рабочих – мало ли тут ходит. Мужики в ружьё и на охоту, да только куда там. Сколько-то зверей положили, конечно, но в основном сами полегли, что ни день – то мертвяк. Дальше вовсе непостижимое началось: медведи рельсы в тоннеле разворотили, поезд сошел, люди выбежали и лучше бы не выбегали – конец им. То же в другом тоннеле проделали и всё. Всё. Остались люди без транспорта, ни туда, ни сюда, кроме поезда не проехать ни на чём – холмы да горы, да Байкал. Отрезали от мира. Да и миру уже не до медведей было, новый пингвиний грипп тысячами косил, тут всем самим до себя.
А медведи пошли по посёлкам убивать. Вроде освобождают место для себя, вроде тесно им с людьми. Организовались как-то, сбились в стаю, жизнь вели простую, но уже не звериную, а будто древние, изначальные люди. И вождь у них, и разделение труда, от каждого по способностям, как говорится. Кто воин, кто собиратель, кто малышей и подростков обучает, кто больной лежит – за ним уход. Даже огонь освоили, не боятся его уже, огня-то. Это поняли быстро, ведь мертвые деревни стая сжигала в угли, чтобы ни следа, ни запаха человеческого не осталось.
Вздрогнул Сергей, как всё вспомнил, вдохнул-выдохнул – не время красотами любоваться. Присел за укрепление – одинокую каменную стенку, от камнепада строили. Была раньше такая проблема – камнепад, ха. Проблема, тоже. Оглядел арсенал: ручной пулемёт Калашникова, старый, но надёжный, четыре полных удлинённых магазина. Должно хватить. Хватит. Хватит, конечно. Всё равно больше нету.
Высунулся с биноклем – идут, вроде как даже ускорились. Почуяли человека наверху, скоро побегут. Оглядел шлем и пластины на Шраме – похоже Костика с Ангасолки работа. Предатель, сука. И дурак – всё равно Ангасолку звери сожгли. Злился Сергей недолго, вспомнил, что Костик не только кузнец, но и отец. Отец на всё пойдёт ради сына, ради шанса жизни. На всё, как, собственно, и сам Сергей.
(Вжжжжжжух – флешбек.)
– Папа, – окликнул Сергея белобрысый мальчик, – подожди, подожди пока. Хочу ещё с тобой побыть.
– Это можно, Серёжа, можно. Только недолго, медведь ждать не будет.
– А ты их всех побьёшь, правда?
– Конечно, Серёж, мне куда деваться, всех постреляю. Смотри, – Сергей показал на пулемёт за спиной, – видишь, ружьё какое? Большое, да?
– Ага!
– Ну вот.
– Только, – маленький Серёжа очень по-взрослому заглянул Сергею в глаза, – другие наши дяди и тёти тоже обещали, что побьют, а сами не вернулись…
– Они просто знали, что если не справятся, то в деревне я останусь с пулемётом, понимаешь? Защищу вас. А мне уже деваться некуда, получается, кроме меня никого – старики, да дети. Поэтому я всех медведей и перебью, по-другому ведь никак. Никак по-другому. В общем, пока я там – ты за старшего в доме, за взрослого. Ты теперь не Серёжа, а Сергей. За дедом присмотри, слыш?
Сергей ссадил Серёжу с колен, собрался на пост. Серёжа умильно о чём-то – бровки домиком – задумался.
– Папа, я бы хотел знать ещё кое-что…
– Да, сынок?
– Почему и тебя и меня зовут Сергей?
– Потому, сынок, что фамилия наша – Сергеев, – многозначительно ответил папа.
Сергей ушел, а Серёжа, теперь уже маленький взрослый Сергей, долго смотрел ему вслед. Так и стоял, пока не зашебуршало в кусте. Серёжа-Сергей схватил палку и саданул по веткам:
– Вылазь! Ты кто там?!
Из куста вывалился медвежонок, совсем кроха. Серёжа-Сергей ошарашено разглядывал его и не понимал, что делать.
– То ли палкой прибить, то ли молока дать, – размышлял мальчик вслух. – Маленький, ми-и-илый…
(Вжжжжжжух – конец флешбека.)
Медведи побежали, Сергей прицелился. РПК лежал цевьём на стенке, сошки болтались в воздухе, запасные магазины рядом. Руки немного тряслись, но не сильно, не сильно, работать можно, хоть и волнительно, чёрт. Своя жизнь не так была дорога, хотя и пожить бы, конечно, ещё неплохо. Но за спиной то, что важнее жизни, там всё, там весь его мир. Мир стариков со слезящимися, моргающими глазами. Мир детей, доверчивых, и ласковых, как домашние собаки. Сами, собственно, собаки тоже.
Первый выстрел оглушил, потом попривык уже, не дёргался.
Короткими, на выдохе, как учили – раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Каждой тваре – по паре, переиначил Сергей систему патриарха Ноя. По свинцовой паре в мохнатую жопу. Раз, два. Раз, два…
Медведи задёргались, зарычали что-то воодушевлённо-боевое, ринулись быстрее. Им было сложно бежать на холм, бежали не быстро, какими-то скачками. Были бы на равнине – конец Сергею. А так шанс есть, есть шанс.
Раз, два. Раз, два. На выдохе. Раз, два…
До противника метров сто, попадать с непривычки сложно. То слева, то справа от зверя выбьет дура земляной фонтанчик, полетит щепка с берёзы. Сергей сосредоточился на первом медведе в клине, и вот попал, ещё попал, ещё. Да чего он не валится, зараза! Защёлкал впустую спусковым – магазин закончился. Как тупо растратил, корил себя Сергей, вставил второй. Раз, два, и три, и четыре – всё в первого. Секунды тянутся, длинные. Первый замедлился, остановился, замотал башкой, упал. Божечки, девять ещё осталось! Чего ж они сразу не валятся, сколько ж им надо!
Отряд притормозил. Вожак перепрыгнул павшего бойца, на пару секунд открылся Сергею, потом строй сомкнулся вновь – спрятали Шрама.
Ага.
Сергей сосредоточился на новом первом, всадил в него несколько коротких, но зверь будто пуль не чувствовал.
Под грибами же! – догадался Сергей. – Все они! Вот гадство!
Рассказывали, что медведи-воины ели какие-то грибы, как будто у берсерков научились. После них боли не знали, страха не знали, только ярость чувствовали, только мощь. Черти мохнатые! Ладно, патронов на всех хватит.
Звери подбежали ближе, Сергею стало попроще. Добил первого, тот упал, открылся вожак, ему тоже досталось – одна в пластину железную, вторая в лапу. Шрам потряс лапой, перепрыгнул товарища и дальше поскакал, будто и не было ничего. Держался теперь внутри строя левее. Сергей тоже сместился левее, в четыре очереди завалил медвежьего бойца, Шрам метнулся правее, Сергей за ним правее, завалил ещё одного, но долго валил, слева уже сомкнули строй, Шрам скакнул туда, под защиту. Сергей срубил левого, быстро, он может уже ранен был, быстро упал, другой метнулся на его место, строй притормозил, как чувствовали, как чувствовали, гады, вожак уходит в сторону, но не до конца, не весь – на в бок, ещё на! Ха! Ой, патроны, патроны… Перебросил магазин.
Строй замедлился. Раненый вожак не мог двигаться быстро, но и отступать не желал. Грибы мозг отрубили, вот что. Сергей тоже будто голову выключил, не думал о деле, стрелял какими-то рефлексами, а мысли лезли разные, о чём угодно мысли. Ещё одного вальнул, а осталось-то и не так много! Не много так осталось, совсем как-бы чуть. Считать некогда, но понятно же, что мало их уже. Споткнулся и упал следующий, за ним Шрам, вожак за ним, прячется, но не спрячешься, сука, секунда есть – на, между шлемом и железкой – на, в морду, клыки твои, здоровые клыки, в них – на, один выбил, отлетел клык, в морду, сука, в морду на, в нос, ещё на, раз-два, раз-два, раз-два-три-четыре-пять, вышел мишка погулять, глаз вылетел у мишки, что, как без глаза, мудень, кабзда тебе, хана тебе, Шрам, Грамм, Трам-Тарарам, патроны, патроны, блин, патроны…
Защёлкал спусковой, магазин пустой, вожак остановился, встал, все встали, морда в крови, каша там, а не морда, железки в крови, ноги в крови. Упал, умер, всё. Всё…
Медведи окружили мёртвого вождя. Радостный Сергей смотрел из-за укрытия, из-за стеночки своей, дальше-то что? Оставшиеся воины неожиданно обернулись на него, уставились. Глядять, – вспомнился дед с этим его «глядять». И чего глядять? И на кого?
Страх подступил к горлу, кадык сходил вверх-вниз, но страх не отогнал. Сергей обернулся – за его спиной стоял на задних лапах здоровенный медведь. На шее толстый, безволосый и розовый рубец – шрам. Шрам.
Сергей пощёлкал в него из пулемёта, так, для проформы, понимал уже, что патроны в другом магазине остались, магазин сразу не сменил – отвлёкся, засмотрелся. Медведь ударом выбил пулемёт, другим отбросил на стенку, переломал какие-то важные для Сергея кости – ни встать, ни пошевелиться. Шрам подошёл ближе, пристально посмотрел Сергею в глаза – большие, зелёные, влажные от слёз. Шрам вспомнил.
(Вжжжжух – снова флешбек.)
Был страшный, непонятный зимний гром. Миша проснулся и испугался. Бабушки не было. Миша вылез из берлоги. Бабушка почему-то не просыпалась, хотя трое людей тащили её, дёргали её, укладывали грузное тело на тонкие стволы. Не как Мишину бабушку – как свою вещь. Поволокли. Остановились. Один из людей увидел Мишу и что-то сказал остальным. Миша, конечно, не знал, о чём стрекочут люди, понял только, что его пожалели. По интонации, по запаху. Понял, что ему не хотят зла. Человек, который не хотел Мише зла, подошел. Он поможет. Миша лизнул его руку. Что-то сверкнуло, обожгло болью шею, полилась кровь. Мишина кровь. Последнее, что видел удивлённый Миша, перед тем, как потерять сознание – большие, зелёные, влажные от слёз глаза человека.
(Вжжжжух – конец флешбека, возвращаемся.)
Сергей тихо умирал. Медведи уже не обращали на него внимания. Он слышал, как грубо выражались эти звери на каком-то самодельном языке. Надо же – разговаривают, – пронеслась мысль. Может не такие и звери. Может… Он не успел додумать, но умер с надеждой.
Деревню Сергея уничтожили быстро: горстку людей, людоженщин и людодетей за каких-то полчаса. Дома горели намного дольше. Победа далась непросто – лучшие бойцы убиты и ранены зеленоглазым человеком из прошлого. Одному воину воткнул нож в ногу беспокойный дикий старик. За это его дом подожгли последним и долго не позволяли умереть.
Когда стариковская крыша и стены разгорелись как следует, изнутри раздались смешные визги людоребёнка и …медвежонка? Что? Как? Медведи заметались вокруг. Они знали только как отдавать дома огню, но как забрать их обратно не понимали. Пламя жгло – не сунуться. Крики детёнышей резко оборвались, никто не смог помочь им. Шрам, показывая стае пример бесстрашия, сам полез в горящий ещё дом, в чёрном тумане разглядел на полу людоребёнка с белыми волосами и медвежонка. Огонь почти не тронул их, они умерли, надышавшись вонючим дымом. Шрам схватил медвежонка, выскочил наружу, покатался по земле, сбивая с шерсти жар. Подошёл к малышу, понюхал и признал своего сына. Это его ласковый, слишком любознательный, непоседливый медвежонок лежал теперь опалённым комком.
Нахлынуло горе, и Шрам утонул в нём, будто в Великом Озере. Закричал, заревел, побрёл, шатаясь, прочь. Боец-лекарь протянул ему три гриба, что давали силы. Шрам съел их жадно, отобрал сумку с остальными грибами, вытряхнул себе в пасть и сожрал тоже.
– Ргыыыг, – взволновано предупредил своего вождя боевой товарищ. Да, это много. Да, слишком много. Но и сил надо много, чтобы перенести в себе неподъёмное горе.
Раздался страшный, непонятный гром – это взорвалась и загорелась стоящая возле пылающего дома людопомощница. Раньше она на круглых, чёрных лапах быстро перемещала людей в себе. Шрам вгляделся в неё и увидел на переднем сиденье бабушку. Рядом с ней сидел его сын. Они звали, махали лапами. Они поняли, как работает людопомощница и на ней собрались перемещаться в самое лучшее место, где никто не умер и всем хорошо. Они звали Шрама с собой. Шрам сел в объятую огнём людомашину. Он не чувствовал боли и никогда больше не почувствует. С семьёй он едет к предкам.
***
Редактор Сергеев отложил рукопись, вздохнул и подошёл к окну. Там дарил спокойствие старый Иркутск. Там всё ниже и ниже увязали в асфальте деревянные пенсионеры-дома. В последнее время Сергеев учился у них терпению. Он досчитал мысленно до десяти, повернулся к журналисту:
– Абсурд, – веско произнёс. – Вся эта ситуация – невозможный абсурд. – Ты год у нас работаешь, ты не понял ещё, что мы не какой-то литературный журнал?
– Понял.
– Мы региональная информационная газета.
– Знаю.
– Ты, может, не понял задание?
– Понял.
– А по-моему нет. И вот эта распечатка тебе противоречит. Надо было просто проехать от Листвянки до Слюдянки…
– Да.
– Собрать на станциях информацию о медведях…
– Так и есть.
– Расспросить людей, рабочих РЖД, сотрудников турбаз…
– Да.
– Узнать, как у них там с мишками дела…
– Ну, да.
– Часто ли встречаются, не мешают ли друг-другу…
– Конечно.
– Написать интересный, весёлый материал. Позитивный. Про людей и животных. Занимательные истории, байки…
– Так и есть.
– Что так и есть? Что так и есть?! Ты что написал? Медведи шли свиньёй у него! Война, истребление, пулемёт, мёртвые дети, сумасшедшие звери! Что это? Что, я тебя спрашиваю, это за дрянь?!
– Как просили. Про людей и медведéй.
– А-а-а! – схватился за голову Сергеев. Он обошёл круг по кабинету, потом ещё один.
– Значит, так. Так! Деньги за билеты и на проживание ты, конечно же…
– Потратил.
– …вернёшь.
– Потратил.
Редактор отошёл к окну и долго в него смотрел.
– Скажи, во всей этой белиберде есть хоть что-то полезное для газеты? То, что не является плодом твоего больного воображения?
– Да.
– И что же?
– Грибы. Грибы – настоящие.
===
Страница автора ВК: https://vk.com/oscar_mat
Колобок
Автор – Антон Александров
Жили-были старик со старухой. Просит старик:
— Испеки, старуха, колобок!
— Из чего печь-то? Муки нету.
— А ты, старуха, по коробу поскреби, по сусеку помети, авось и наберется.
Взяла старуха гусиное перо, по коробу поскребла, по сусеку помела, набралось муки пригоршни с две. Замесила старуха тесто, испекла колобок, да и положила его на окно остудить.
Колобок полежал-полежал, да вдруг и покатился — с окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор, со двора за ворота, дальше и дальше.
Катится Колобок через поля хлебные, пробирается через леса дремучие, катится через горы высокие, переправляется через реки быстрые, вот и добрался, наконец, до солнечной Италии.
Идёт Колобку навстречу Галилео Галилей, обливается горючими слезами. Подкатился к нему Колобок и спрашивает:
— Отчего ты плачешь, дедушка Галилей? Отчего седую бороду солёными слезами поливаешь?
Отвечает Колобку Галилео Галилей:
— Да всё проклятые попы! Заставили меня при всем честном народе сказать, что Земля плоская, а я уверен, что она круглая.
— Конечно же круглая! И наверняка еще и вертится! Я — идеальный Колобок, и то верчусь, а уж такая неидеальная вещь, как Земля — и подавно!
Снова разрыдался Галилей, но уже слезами радости, потому что обрел он, наконец, верного друга и соратника. Обнялись Колобок и Галилео Галилей и стали с тех пор лучшими друзьями, сошлись на почве любви к науке.
И пошли друзья в славный город Пизу, чтобы полюбоваться закатом со знаменитой падающей башни, а ещё чтобы поплевать сверху на головы глупым туристам, которые, как дураки, фоткаются всегда в одинаковых позах.
Плюнет Галилей — прямо на парик францзскому графу, плюнет Колобок — прямо на шляпу немецкому генералу. Плюнули вместе — и аккурат одновременно на лысину испанского посла угодили.
— Ты смотри, друг Колобок, как оно получается. Плюем мы, плюем, а плевки наши всегда до низу за одинаковое время долетают! Не иначе из-за силы земного тяготения все предметы, брошенные вниз, будут лететь с одинаковым ускорением.
— Прекрасная догадка, друг Галилей! Наверняка ее лет через пятьдесят повторит какой-нибудь англичанин. Но разве мы сможем назвать себя настоящими учеными, если хотя бы не попытаемся величину этого ускорения измерить? Доставай же скорее из левого кармана свои наиточнейшие песочные часы, а из правого кармана — свои свинцовые шарики, и займемся опытами!
Стали друзья кидать вниз свинцовые шарики, да только Колобок так увлёкся, что и сам полетел вниз. Наука — ужасно увлекательное дело.
Вот летит Колобок вниз и высчитывает величину ускорения свободного падения. Взял он поправку на ветер, да на сопротивление воздуха, пораскинул мозгами, да и аккурат в момент столкновения с землёй высчитал — 9,8 метров в секунду.
Галилей покидал ещё шарики, записал расчёты, да и побежал вниз, смотреть, что там с его другом Колобком.
А с Колобком, надо признать, случилась беда. Расплющило его от удара о землю в лепёшку, мозги вытекли наружу, плавают на этой лепёшке вместе с глазами в колобковой крови.
— Как это ужасно! — воскликнул Галилей. — Ах, отчего же ты, друг Колобок, не был внутри полым, то есть пустым! Вот тогда бы ты наверняка отскочил от земли невредимым, и мы могли бы и дальше с тобой ставить научные опыты и плевать на прохожих!
Прохожие, однако, Галилею не поверили.
— Нет, — говорят прохожие, — даже будь Колобок пустым внутри, а всё равно бы от удара об землю разбился.
— Да что вы, дураки, понимаете? — разозлился на них Галилей.
Достал он из левого кармана кусок парусины два на полтора метра, а из правого — портновские ножницы да иглу, выкроил много одинаковых шестиугольников да сшил их в шар. Потом надул его, зашил дыру, чтобы воздух не выходил, да как пнёт получившийся мячик!
Полетел тот сперва вверх, а потом, под действием силы тяжести, вниз. Ударился о землю, да не разбился, а отскочил и покатился в ворота городской арки, целёхонек.
Как же обрадовались этому итальянцы, стали пинать мячик друг другу да пытаться запинать в ворота. Что за веселье началось!
Только к вечеру наигрались весёлые итальянцы. А наигравшись, решили устроить большой праздник в честь науки и игры. Испекли они на праздничный стол новое блюдо, очень похожее на расплющенного Колобка. Только вместо крови и мозгов стали они сверху на лепёшку класть всякие вкусные вещи: мясо, помидоры, грибы, сыр. Кто-то даже ананасы положил — тоже хорошо получилось.
А в благодарность учёным вежливые итальянцы решили назвать новое блюдо в честь Колобка — пиццей, а новую игру в честь Галилео Галилея — футболом.
На том и сказке конец. Занимайтесь наукой, и тогда вам хорошо и приятно будет работать, и, может быть, в вашу честь тоже что-нибудь назовут.
===
Страница автора ВК: vk.com/tohalexandrov
ТГ: t.me/tohalexandrov
Вечное противостояние нулей и единиц
Автор – Оскар Мацерат
… Воспитатели с юмором попались, помнишь? Ты Семёнова, я Семёнов – уложили нас на смежные кровати. Вот вам, дети, спите вместе. Это шуточки у них такие, будто мы муж и жена. Посмеивались, наверное, охраняя наш сон. Но вдруг эти ведьмочки чувствовали наше будущее, кто знает?
Ты можешь решить, что я виню их в чём-то, этих молодых глупышек – нет. Не подумай, что я не был рад твоему соседству. Даже сейчас, спустя время, после всех этих десятков пустых лет, воспоминания о твоих касаниях покрыты патиной лёгкого счастья. Твоя нога задевала мою, будто бы случайно, будто бы во сне, но глаза выдавали тебя – кружились под веками.
Но это потом, потом. Помнишь, сначала мы были чужаки из разных миров? С разных планет мальчишек и девчонок. Ты – стесняшка – заворачивалась в одеяло рулетиком, только по краям торчали носик и пальчики ног – этакая шаверма с девочкой. (У вас, я слышал, не говорят “шаверма”, но ты ведь понимаешь меня, правда?) А тогдашнего себя я вспоминаю с улыбкой, не могу по-другому. Разлёгся, развалился – руки в стороны, подбородок в потолок, трусы в цветочек. Настоящий маленький мужик. Сейчас бы мне эту уверенность…
Ты смирилась с вынужденным соседством уже через неделю. Мы привыкли, притёрлись друг к другу. Подружились? Может быть… Это не была обычная детсадовская дружба, конечно нет. В любое другое время, кроме сон-часа, я был для тебя призраком. Ты не замечала меня, когда я приносил игрушки. Смотрела сквозь меня, когда я пытался заговорить. Шмыгала носом и убегала, когда я, осмелев, пробовал взять тебя за руку, чтобы образовать пару для прогулки. При свете я был persona non grata.
Для меня ты была ночным цветком – раскрывалась только в искусственном полумраке общей спальни. В прямом смысле раскрывалась – откидывала одеяло, чтобы наши ноги будто бы случайно, но не случайно, соприкасались. Чтобы одеяльная шерстяная синева не могла скрыть твоих глаз, и я бы вечность не моргая тонул в их глубине. Чтобы твоей ладошке было негде спрятаться от моей.
Интересно, помнишь ли ты, почему закончилась наша недолгая идиллия? Я бы хотел забыть, но не могу. Воспоминание об этом на всю жизнь поймало меня в капкан вины, от которого я не в силах избавиться. Пожалуйста, прости за то, как я повёл себя тогда! За то, что не сделал для тебя, не смог сделать. За глупость, гордыню, детскую неразвитость эмпатии. За то, что вмиг разломал наш союз, как пластиковую игрушку.
Я – тебе, ты – мне…
Да, дети любознательны. Подобный детсадовский опыт есть у многих, чуть ли не у всех. Стесняться тут нечего. Обычно это происходит в спальне или в туалете. Я покажу тебе, ты покажешь мне... Ну, ты понимаешь о чём речь. Я не посмел бы предложить тебе такое, но ты была главной в наших отношениях, ты определяла дозволенное и устанавливала рамки. И ты предложила это сама. У меня от волнения дыхание спёрло, я даже ответить не смог, просто закивал болванчиком. Да, да, да, да, святые черепашки ниндзя, конечно да!
В прямом смысле, я ожидал какого-то волшебства! Увидеть то запретное, что вечно скрыто. Узнать великую тайну. Стать самым просвещённым на своей планете мальчишек. Представь, я ждал чуда сильнее, чем в Новый год! Теперь, когда ты знаешь, в каком я был лихорадочном состоянии, как накрутил себя ожиданиями – может ты поймешь причины моего поступка…
Когда дети в спальне наконец притихли и наши ведьмочки-воспитательницы ушли пить чай, ты прошептала “смотри” и выполнила свою часть невинной детской сделки “я – тебе, ты – мне”. Я смотрел и не мог понять, в голове не укладывалось. Ведь “там” ничего не было! Полный ноль! Всё моё волнение, вызванное ожиданием чуда, перетекло в раздражение, а затем в обиду. Это же явный обман, понимаешь? Ведь у меня там не пусто, у меня там есть хоть что-то! И ты хотела, чтобы я показал тебе своё “что-то” в обмен на твое “ничего”? Обменял свою единицу на твой ноль? Послушай, принцесса, ты серьезно? Я мог бы ожидать обмана от кого угодно – от друзей, воспитателей, родителей, но только не от тебя. Полились горячие слёзы. Шмыгая носом я сказал что-то резкое, обидное, наверное, “дура”, отвернулся, свернулся в рулет из одеяла и замер так до конца тихого часа.
На следующий день я видел, как твоя мама резко говорила с воспитательницей, после чего мы больше не спали вместе. Мы больше не обмолвились ни словом, мы старались не смотреть друг на друга. Не было больше никаких “мы”. Я и ты, по раздельности, попали в разные школы, после ты переехала в другой город, в котором не говорят “шаверма”. Может быть, если бы не это письмо, ты и не вспомнила никогда о каком-то там мне. Но, слава соцсетям, я нашел твою страничку!
Теперь, пусть поздно, пусть с опозданием в тридцать лет, я могу сказать тебе то, чего не знал тот разочарованный маленький мальчик: всё познаётся в сравнении. Как добра не бывает без зла, как тени нет без света, так и единица ничего не значит без нуля. Простые банальности, но тогда я не понимал этого. Тогда я обиделся, обидел тебя, мы отвернулись друг от друга, и вся жизнь моя пошла наперекосяк. Я не был счастлив с женщинами, так как в каждой из них искал тебя, но разве это возможно? Они считали меня странным, не понимали “игры” в детский сад, называли извращенцем. Не желали спать на маленьких кроватках. Одну я чуть не задушил, укутывая в синее шерстяное одеяло. Неудачи на личном фронте вылились в неуверенность в себе, в результате я плохо учился, устроился на плохую малооплачиваемую работу, где работаю из рук вон плохо, надо это признать. Я одинок – кому я нужен, такой?
Понимаешь? Все мои беды липнут одна к другой, как снег липнет на катящийся с горы снежный ком, но если разломать этот шар из горестей и поражений, то внутри, в самом сердце его отыщется та неприятность, с которой всё началось – наш с тобой разрыв и его причина. Любой психолог тебе скажет, что все мы родом из детства, но разве это честно, что из-за одной детской ошибки я должен всю жизнь страдать?
Получается, наши ведьмочки-воспитательницы знали наперёд мою судьбу, когда связали её с тобой – уложили нас на сдвинутые кровати. Знали, что мы должны были прожить жизнь вместе, чтобы быть счастливыми. Но я Семёнов, а ты уже нет – у тебя муж, дети. Тут не до шуток. Я не жду, что ты по моему зову бросишь всё и всех, переедешь обратно из своего города, где не говорят “шаверма”, будешь жить со мной и моей матерью в однушке. Хотя надеюсь на это. Надеюсь, что фото на твоей странице врут, и ты так же несчастна, как и я.
Умоляю, приезжай! Я не верю больше в чудо, даже на Новый год, но пусть оно случится! Когда ещё ждать его, если не сейчас – в век соцсетей, роботов, цифровых технологий, в век нулей и единиц? Когда кажется, что живёшь в будущем, в котором возможно всё.
Отдельным архивом посылаю тебе свои фотографии. Я готовился: подстригся, побрился, съел много морепродуктов и думал о тебе всё то время, что снимал себя. Ты увидишь, что я давно не юноша, кое-где седой волос лезет, но ведь и ты не молодеешь, правда? Эти цифровые кадры, состоящие по сути из нулей и единиц, хотя по большей части из единиц, если ты понимаешь, о чём я, так вот, эти фото – возврат тебе долга с опозданием в тридцать лет. Зато с большими процентами, если ты понимаешь, о чём я. Когда ты увидишь их – можно будет считать мою часть сделки, той самой невинной сделки между маленькими нами, выполненной. Кто знает, может теперь жизнь моя наладится. Только пожалуйста, не заноси меня в “чёрный список”, не будь как все – ведь я верю, что ты особенная, единственная, смелая девочка из моих воспоминаний. Ответь, прошу тебя!
===
Страница автора ВК: vk.com/oscar_mat
Обнимаю
Автор – Натали Исупова
Соня начала разговор издалека:
– Котик, мы так давно ничего не праздновали! Вот девочки с работы в прошлую пятницу в ресторан ходили на вечеринку. Красный дресс-код. Оказывается, был день красной одежды! А мы даже новый год дома просидели.
Костик почувствовал подвох и промолчал.
– Ты меня не любишь!
– Да люблю, с чего ты взяла, – вышло немного невнятно, он торопился дожевать слегка подгорелую яичницу. Но совсем игнорировать Соню за завтраком было опасно.
– Даже не обнимешь просто так, без повода.
– А что, сейчас какой-то повод? – насторожился Костя.
«Вроде день рождения полгода назад был. Или нет? Восьмое марта еще точно не скоро», – задумался он.
– Да если верить календарю, в любой день можно найти себе праздник по душе! – воскликнула Соня. Она откусила от порядком зачерствевшей булочки с кремом и решила развить мысль для непонятливых.
– Завтра пятница! – Опустевшая кофейная чашка звякнула жалобным колокольцем, – И… – Соня сделала многозначительную паузу, чтобы дать Костику шанс понять: не каждый день так удобно выходит – и праздник, и пятница. Ну нельзя же быть таким чурбаном бесчувственным.
– Хватит булки уплетать, растолстеешь, – раздраженно заметил Костик.
Намек он не догнал. Костик терпеть не мог провинциальную привычку пить чай, придерживая ложку оттопыренным указательным пальцем. И на работу он уже опаздывал. Катастрофически.
Соня хотела отложить невкусную булочку, но решила доесть из принципа. Еще не хватало, чтобы он догадался, как она боится растолстеть.
Вечером Костя пришел поздно и долго шебуршал в прихожей, стараясь незаметно припрятать в кладовке большой пакет. Соня едва сдерживала радость – ясное дело, Костик вину осознал и приготовил сюрприз. После завтрака она все же не удержалась и послала ему яндекс-ссылку по поисковому запросу «какой праздник четырнадцатого февраля». Теперь Соня изо всех сил делала вид, что занята разговором с мамой по телефону и в упор не замечает его неуклюжей конспирации.
«Тедди там, что ли, такой большой», – разбирало любопытство Соню.
Правильно ее подруга ругала – нельзя с мужчиной намеками, надо было ясно сказать: «Хочу колечко и в ресторан». Однако приятно, что позаботился о подарке с вечера, а не прибежал с работы в мыле с подмороженными розами в газетке.
Когда будильник надрывно разразился арией Воланда, Костик успел убежать на работу. Она протянула руку за смартфоном, чтобы отключить уже разонравившуюся ей мелодию, но мобильник был погребен под огромным и тяжелым «нечто», расположившимся на другой половине кровати. В полутьме зашторенной комнаты, да еще и спросонья, видовая принадлежность «сюрприза» определялась не сразу. Соня подцепила заливающийся бархатным баритоном телефон, и экран наконец-то затихшего смартфона осветил плюшевый пятнистый бок. Соня потянулась к вшитой этикетке:
«Игрушка мягконабивная, для детей от трех лет и старше. Корова Манюня»
На одном роге Манюни в виде плюшевого полумесяца был завязан бант с колокольчиком, а на шее, на подозрительно знакомом оранжевом шнурке, висела зазубренная бирка, вырезанная из белого вощеного картона. Соня и хотела бы назвать картонку, подвешенную за острый верх, открыткой или, на худой конец, перевернутым сердечком, но уж больно полукружия были размашистые. Надпись на бирке «Обнимаю!» была такая кривая, что ее видимо создавали впотьмах, а то и вовсе в полусне.
Соня погладила Манюню по кудрявой челке меж рогов и задумалась: начинать уже радоваться подарку или пока не стоит. Корова задорно гармонировала с расцветкой Сониной безразмерной пижамки и занимала почти четверть одеяла.
В вацап прилетел обнимающийся смайлик и скупое «поздравляю». Соня автоматически нажала на сердечко. Подумала и убрала лайк.
В обед подруга Сони задумчиво разглядывала фотографию загадочного подарка и другие детали обстановки, случайно попавшие в кадр.
– Ой, а это же твоя нога на фото? Что это на тебе надето такое? – живо заинтересовалась Ксюша.
– Кигуруми, – мрачно пояснила Соня.
– В виде коровы? Бесформенный необъятный мешок? – в словах Ксюши явственно прозвучал ужас.
– Я хотела белого тигра, но пришла корова, не возвращать же? – возмутилась Соня, – Хорошая пижамка. И спать в ней удобно.Тепло, даже если одеяло сползет.
– И ты еще спрашиваешь, на что он намекает?
Ксюша ели сдерживала хихиканье.
– Что, думаешь все же, худеть пора? – помрачнела Соня.
– Ну, смотри на эту открытку. Никаких ассоциаций?
– Это сердечко, – неуверенно сказала Соня.
– Оно похоже на незагорелую жопу, причем довольно обвисшую. «Обнимаю», – фыркнула Ксюша, – Почему не «целую», «люблю»?
Соня вздохнула. И с надеждой возразила:
– А может это сиськи…
– Как же, да тут тогда не меньше шестого размера, у тебя и половины такого богатства под пижамкой нет.
Соня посмотрела на корявое «обнимаю», огибающее то ли белое полужопие, то ли соблазнительное декольте и была вынуждена согласиться.
Телефон пискнул смской: «Плюшечка, прости, я сегодня на работе до ночи застрял. Обнимаю». Ксюша стрельнула глазом на смартфон подруги.
– Ладно, не унывай, тушь размажется. Завтра погуляете, – это она так поддержать хотела, но получилось как всегда – иронично и обидно.
Соня шмыгнула носом и потянулась за утешением в сумочку. Шоколад всегда поднимал ей настроение. Но не в этот раз. Счастливая голубая корова на упаковке, казалось, ехидно подмигнула. Остывающее капучино подернулось морщинистой молочной пенкой с коричневым налетом корицы, начисто отбивая аппетит.
Но слезам Соня дала волю только дома, когда пришла новая смс: «Ты там дуешься что ли? Обнимаю вас с Манюней! Раз уж сегодня ваш праздник».
Соня обхватила внушительные бока Манюни, уткнулась носом в плюшевый зад и зарыдала в голос.
А через несколько минут рыдания перешли в истерический смех: ее вчерашняя ссылка на праздники открывалась с фразы «14 февраля – день обнимания коров».
===
Страница автора ВК: vk.com/tilvitteg
Преступление и наказание и пингвины
Автор – Оскар Мацерат
Это не телефон. Разбудил мерзкими звуками — не телефон. Непонятно, почему я на него спросонья подумал, он вообще на вибрации всегда. Низкий визг доносился откуда-то справа, может, автосигналка за окном детской? Их специально противными делают.
Я встал к звуку лицом и замер: в темноте, в проёме двери покачивался чёрный человек в белой рубашке. Ноги его немного не доставали до пола, голова не доставала до наличника. Её вообще не было, головы. Человек левитировал, перекрыв собой выход из спальни. Я медленно, чтобы не вызвать агрессию этого, поднял руку с телефоном, включил фонарик и…
О ужас, господи, нет! Это же… Это же… Ладно, шучу. На вешалке висел с вечера подготовленный концертный фрак, напугал. Новогодние каникулы — горячая пора для симфонического оркестра, уставший от возлияний народ так и тянется к Моцарту. Сегодня, хоть и первое января, а два выступления — рано вечером и поздно вечером. Ещё за окном эти вёдра на колёсах будят мерзким кряканьем! Вот опять. Звук — будто со стороны детской визжат и рыгают одновременно.
К воплям добавился крик Люды, этот ни с чем не спутаю. Помчался к ней, дверь с пингвинчиком чуть не вырвал, вбежал, по сторонам оглядываюсь. Темно, запах странный. Люда в обнимку с Пином выглядывает из кроватки-домика под потолком и пальцем мне на что-то показывает. Я включил свет.
Стоит посреди детской пингвин и орёт.
Выключил свет и снова включил, перезагрузил комнату.
Пингвин не пропал, но замолчал и с интересом уставился.
Настоящий. Живой. Вонючий. Императорский — узнал по оранжевым пятнам.
Я понимаю плюшевого пингвина на диване, стульчик-пингвин понимаю, постеры и календарь с пингвинами, рисунки с ними же разбросаны — всё это понимаю. Живого пингвина не понимаю. Как?!
— Папа, смотри, пингвинчик! Это мне Дед Мороз подарил! — визжала Люда, но вылезать из своего домика пока опасалась.
Я тупо переспросил:
— Какой Дед Мороз?
— Обычный, какой! Я ему под ёлкой письмо оставила!
Ладно. Птица вроде не агрессивная.
— Пока не слезай! — погрозил я Люде и бегом в гостиную.
Под ёлкой лежало распечатанное письмо от дочки Деду Морозу. В письме корявым почерком шестилетки:
«Дорогой Дедушка Мороз! Подари мне пожалуйста живого пингвина спасибо вела себя хорошо».
Кто же это так меня подставил? Елена Васильевна если только, от тёщи всего можно ожидать. Ключи у неё есть, да, но откуда у неё пингвин?
Письмо я нёс перед собой, будто оно что-то объясняло, будто справку о том, что не сошёл с ума,
— Видишь, — прокричала сверху дочь, — Дед Мороз прочитал и выполнил!
От её возгласа пингвин встрепенулся, опустил голову к груди, потом закинул её на спину, как капюшон, потом снова к груди, вытянул шею и заорал прямо на меня, обдав тёплой вонью дохлой рыбы из пасти. Крик не умещался в глотке, птицу прямо распирало — орал, орал, орал…
— Он кушать хочет, — подсказала Люда.
Кушать. Из рыбы только пара банок кильки в томате. Пингвин слопал всё за полминуты и завертел по сторонам томатной рожицей.
— Можно его погладить? — осторожно спросила Люда.
— Попробуй, — тихо разрешил ей.
Я не мог не разрешить. Люда любит пингвинов, самый большой их фанат, как не разрешить. Она осторожно его потрогала, провела ладонью от головы до хвоста, как с горки скатилась, и стало понятно, что это лучший день в её жизни.
— О майн гот… — шёпотом процитировала она Пина из «Смешариков». — Данке шон фантастиш!
Не поспоришь.
Это утро мы прожили с пингвином. Ходили за ним по квартире: он изучал жильё, Люда гостеприимно всё показывала, я собирал тряпкой его отходы. Искупали в холодной ванне, ему понравилось. Мне пришлось обойти три магазина, чтобы найти скромные остатки мойвы, первого января выбор небольшой. Разрешил Люде покормить птицу, но только в резиновых перчатках, у неё на рыбу аллергия. Снова убирал за ним. Вонь ужасная, конечно, зато дочь счастлива.
К обеду пришла Елена Васильевна. Она заглянула к внучке в комнату, в изумлении обнаружила там пингвина, поцокала, попричитала. После мы перешли на кухню.
— С ума сошёл? — Покрутила пальцем у виска.
— Я думал, это ваш…
— Мой?
— Нет?
— Откуда зверюга?!
Я пожал плечами, рассказал. Показал письмо. Помолчали.
— Тут такое дело, — начала тёща. Она замялась, не зная, как продолжить. — В общем, ты был на гастролях, как всегда, я у матери с Людкой жила, у прабабки её. Людка орала как резаная, ей года не было. Орала что-то, орала… Кормили, не подумай. И мать моя, она, помнишь, кур держала. Вот. Как бы… Она вспомнила, что дети если орут, то их надо курам под насест отнести.
— Куда?
— Под насест. Чтобы куры на них, это самое…
— Подождите, чего?
— Куры чтобы на ребёнка… покакали.
Я чаем поперхнулся.
— Чтобы не орала?
— Ну да…
— Куры обгадили младенца, чтобы не орала?! А если бы в рот попало?
— Есть такое народное средство, — уверенно заявила Елена Васильевна. — Ладно. Не суть. Да не смотри так, нормально же всё. Людка там час-два провела, потом отмыли и забыли.
— Зачем вы это сейчас рассказываете? — Я, может, правда с ума схожу?
— Так после этого её куры любят! Как ни приедет — к ней бегут. Даже петух не дерётся. У неё с курами особая связь теперь, понял? А пингвины, они ж как куры, по сути, только рыбные.
— Пингвины — рыбные куры…
— Вот он к ней и пришёл! Ментальная связь!
— Достаточно, — я отодвинул свою чашку и покинул кухню.
Мне и правда пора было одеваться — выступление через полтора часа.
Елена Васильевна с Людой и пингвином вышли меня провожать. Я стоял в коридоре, нарядный, во фраке, накрахмаленной рубашке и белой бабочке, с альтом в футляре.
Тёща посмотрела на меня, потом на пингвина, потом снова на меня, на него:
— Вам ещё музыкант не нужен там, нет? — прыснула. Люда подхватила, захихикала, потом неожиданно спросила:
— Пап, возьмёшь меня с собой?
У меня в горле комок. Присел к ней:
— Прости, мне там некогда, мы же обсуждали. Оставайся с бабушкой, с пингвином.
— Но я с тобой хотела… — Ушла к себе обиженная.
Когда я вернулся, дочь давно спала в детской, тёща в гостиной, пингвин в ванной. Пришлось немытым ложиться.
Утром я застал пингвина на кухне, он выдирал обивку из стульев. Вместо кофе пришлось доказывать птице, что я в стае главный. Недовольный, он ушлёпал в детскую, размазывая по коридору собственные отходы. Надо что-то с ним решать. Сегодня же.
Для поддержки я вызвал Елену Васильевну. Вместе мы зашли к Люде как двое ответственных взрослых. Дочь, почему-то в рубашке с длинными рукавами и штанах, обнимала лежащего на спине питомца.
— Люда! — начал я, и она сразу всё поняла. — Нельзя оставлять пингвина в квартире. Его надо отдать.
— В зоопарк, — поддержала тёща.
Дочь насупилась и зачесала сгиб локтя.
— Пингвину здесь плохо, — продолжил я, дочь зачесала под коленкой, — ему нужны условия. У нас нет ни… Подожди, а ты чего чешешься?
— Ничего.
— Покажи локти.
Она закатала рукава, там красные расчёсы.
— Видишь, ещё и аллергия. Тебе нельзя рядом с живым пингвином!
— Тогда отвезём его в Антарктиду! — заявила дочь. — На волю выпустим. В зоопарке плохо будет.
— Как раз в зоопарке хорошо, — уверила Елена Васильевна. — На воле только летом пингвинчикам жизнь улыбается, а зимой — ой, ой. Хищники, тьма, голод, ветер и пустота. Только представь.
— Бабушка, откуда ты знаешь, если там не была?
— «Смешарики».
Люда трясущиеся губки собрала в подобие улыбки, посмотрела на бабушку с уважением. Затем обняла пингвина и разревелась.
— Извини, — я обнял их обоих, — нам с живым пингвином в квартире никак.
— Тогда я знаю, что попрошу у Дедушки Мороза на следующий год, — всхлипнула дочь.
***
Да за что?!
Начинает казаться, что дочь встречает Новый год не со мной, а против меня!
Первого января я проснулся от чьего-то присутствия, открыл глаза, и рот открылся сам — на моей груди застыл пингвин, уставился. Этот был поменьше и не издавал никаких звуков. Он напоминал перебравшего хиппи: так взъерошились его длинные жёлтые брови, так налились красным его маленькие глаза.
С пингвином на вытянутых руках я зашёл в детскую. Люда не спала, перебирала что-то в ранце с Пином, моя маленькая первоклашка.
— Опять? — спросил вместо доброго утра.
Она кивнула.
— Мы же договаривались! Этого тоже придётся отдать, ты понимаешь?
Она кивнула.
— Я даже телефон девушки из зоопарка не сохранил… Нет, ну какая вероятность, что из ниоткуда появится ещё один пингвин? Так-то и первый раз вероятность — ноль, а чтобы второй…
— Он какой-то злой, — перебила недовольная Люда.
Пингвина я поставил на стул, он так и замер, поставленный, словно вещь. Заторможенный, да, но злой?
— Просто так выглядит, — успокоил я. — Другая порода.
— Думаешь?
— Конечно! — Я приобнял дочь. — Мы сегодня тоже звери, знаешь, какой породы? Сегодня мы оливьеды! Скорее на кухню, детёныш, кормиться! Бабушка целую кастрюлю оставила.
Пингвина на всякий закрыл пока в ванной.
Детёныш, взрослый и самостоятельный, взялся нарезать хлеб, но нож, хитрый и острый, скользнул по пальцу. Парой капель крови детёныша не напугать, только если её отца. Я рванул за перекисью и пластырем.
Прислушался. Насторожился…
Бам, бам. И опять — бам, бам.
Глухой стук в дверь ванной изнутри.
Приоткрыл её, оттуда как угорелый выскочил ещё недавно заторможенный пингвин. Он резкими движениями понюхал воздух и быстро попрыгал к кухне.
Когда я вбежал за ним, он уже повалил Люду и пытался клевать порезанный палец. Я схватил его, оттащил от ребёнка, со всей силы бросил в коридор, закрыл дверь. Но птица не думала останавливаться, возбудилась на кровь невероятно!
Пингвин принялся прыгать, долбиться снаружи, стекло сначала хрустнуло, потом треснуло, Люда заорала. Неожиданно прыжки прекратились.
Мы прислушались.
Пингвин исчез.
Я осторожно выглянул за дверь. Пингвин исчез.
Что это вообще было?
— Ты как? — спросил зарёванную дочь. Она пока не могла ответить, только смотрела большими глазами и всхлипывала.
Краем глаза уловил какое-то шевеление, успел захлопнуть дверь, но не помогло — стекло лопнуло от сильного удара, тварь запрыгнула в кухню с разбега, вся в осколках, я посадил дочь на столешницу, она орёт, пингвин молча скачет, я его стулом, а он всё не уймётся, маленький красноглазый чёрт!
Тогда я решился на крайность и пырнул его ножом в пузо, оно оказалось рыхлое, нож ушёл по рукоять. Но и это не помогло! Нож в пузе вообще не мешал пингвину. Я пнул тварь в открытую дверь, как мяч в ворота, нелетающая птица пролетела весь коридор, отскочила от стены и понеслась обратно, уже на меня — я порезал ногу о стекло. Зато от ребёнка отстанет.
Я перепрыгнул его — и в гостиную. Пингвин заскользил, развернулся и за мной. Я споткнулся о банкетку — вечно тёща её оставляет посреди комнаты — упал. Тварь на меня, уже клюёт не разбирая: руки, шею. Я ухватился за книжный шкаф, встал, откинул пингвина ногой и свалил шкаф на него, книги разлетелись в стороны. Но откуда только силы! Он выполз из-под шкафа и снова бросился на меня! Я схватил первое, что под руку попалось, какую-то книгу, и вложился в удар по пингвиньей морде!
Его голова повернулась больше, чем на сто восемьдесят, со звуком «хрящ» лопнул в шее какой-то важный хрящ, пингвин упал. Лежит парализованный, только красными глазами вращает и беззвучно разевает пасть.
Я потыкал птицу ногой. Обездвижена.
Чем это я его? Ого, «Преступление и наказание» — хорошая книга, увесистая.
Я присел в кресло отдышаться. Оглядел комнату – ну и погром! Под ёлкой заметил детское письмо, оно снова было распечатано. Прочитал:
«Дорогой Дедушка Мороз! Оказалось, что мне нельзя держать в квартире живого пингвина, поэтому в этом году подари, пожалуйста, неживого. Люда».
Неживого… Это пингвин-зомби, получается? Вот спасибо, добрый и исполнительный Дедушка Мороз!
В гостиную прокралась зарёванная Люда. Обнял её, погладил хрупкие ручки и беззащитные детские позвонки. Успокоились. После обработали и залепили ранки с царапинами, вроде ничего серьёзного. Подмели стекло, подняли шкаф, собрали книги. Пингвин так и лежал, молча разевая рот, глазел. Его не трогали.
Я не удивился, когда вскоре обнаружил Люду с покалеченной зомби-тварью на коленях, она гладила его не раненной рукой. Всё-таки пингвины — её страсть.
— Папа, его надо полечить! Смотри, как ему плохо!
— Зато нам не плохо, живые остались.
— Папа! — И слёзы в глазах, но уже от жалости.
Я подошёл к зверюге.
— Будешь ещё беситься?
Непонятно. Всё так же рот разевает, глазами вращает. Тогда я вытащил с полки «Преступление и наказание», поднёс к красному птичьему глазу.
— Помнишь Фёдора Михалыча? Понравилось?
Удивительно, но он помнил! Испугался, головой завертел, попытался от книги подальше отодвинуться.
— Хороший автор Достоевский, тяжёлый, — резюмировал я.
Мы вынули из пингвина нож — лезвие в чём-то коричневом и вонючем — в мусорку его. Дыру в пузе заклеили пластырем. Развернули пингвину голову на место — внутри снова что-то хрустнуло. Чтобы она не болталась, зафиксировали толстым слоем скотча. Получился пингвин в блестящем шарфе, даже симпатично. Приставили его к стене возле ёлки.
Такая милая композиция получилась, что Люда тут же принялась рисовать эту красоту карандашами. Рисунков с пингвинами у неё миллион, а с натуры — первый. Она ещё ёлку раскрашивала, а пингвин уже отслонился от стены и сделал неуверенный шаг. Потом второй. Потом пошёл.
Он уже не был ни заторможенным, ни агрессивным, будто перезагрузился. Спокойный такой зомби-пингвин.
— Папа! Этого мы должны оставить! — уверенно произнесла дочь. — Неживой пингвин — он же как живая игрушка. В зоопарк его точно не возьмут!
— Ты что?! А если снова нападёт?
— Не нападёт! Мы его дрессировать будем! Ну по-жа-луй-ста!
Неожиданно позвонили в дверь. Тёща! Концерт! В суете чуть не забыл про выступление!
— Посмотрим… — бросил ребёнку на ходу и направился к открывать.
Елена Васильевна почти не удивилась, обнаружив пингвина в скотче, устало произнесла только:
— Опять… — И завздыхала: — Всё пингвины, пингвины…
Она отловила меня в ванной. Я уже надел фрак, но вспомнил, что не побрился, и спешно скоблил щёки.
— Я тут передачу одну смотрела, — говорит. — Психологическую…
— Давайте не сейчас! — торопился я.
— Сразу про этих Людкиных пингвинов поняла, — проигнорировала просьбу тёща.
— Любит и любит, что такого?
— Ты зять вроде умный, а на деле так, — махнула рукой. — Каждый пингвин в её комнате — это же ты, непонятно? В зеркало глянь! Скучает ребенок, ждет внимания!
Она вышла, я же оглядел себя в концертном фраке и понял, что в кои-то веки тёща права.
***
Интересно, все зомби гипоаллергенные? Наш Рико точно. Мы назвали его в честь отморозка из Мадагаскара. Месяц уже вместе, а у Люды ни единого красного пятнышка. Рыбу-то он не ест. Он вообще не ест, как оказалось. И не гадит поэтому. И не орёт — хрипит иногда жутко, но тихо. От неживых животных сплошные плюсы, в общем.
Правда, однажды он возбудился, когда Елена Васильевна фарш крутила. Снова начал принюхиваться, скакать, но я быстро пресёк: поднёс к морде том Достоевского — пингвин тут же успокоился. Понял, что за преступлением последует наказание. Я эту книгу и Люде показываю иной раз, когда разбалуется, на неё тоже действует.
Тёще не стали про особенности Рико рассказывать, она у нас впечатлительная. Да и приходит теперь на так часто, у неё своя жизнь есть, помимо нас. Чего приходить, если никаких больше гастролей и выступлений — ушёл из оркестра в преподаватели. Пусть платят меньше, зато с дочерью вижусь чаще. Пингвины, они хоть и прекрасные, даже Рико, но отца дочери не заменят.
===
Страница автора ВК: vk.com/oscar_mat
Бабушка особого назначения
Автор — Александра Хоменко
Если взять хлопчатую косынку, шаль, ситцевый цветастый халат, затертые на коленях и пятках колготки, калоши со свалявшимся подкладом и вязаную кофту на пуговицах, то получится типичная старушка.
Если у старушки будет выдающийся крючковатый нос с бородавкой, а вместо того, чтобы говорить, она будет кхекать и кашлять, то получится Зинаида Егоровна.
А если заглянуть Зинаиде Егоровне за платок, шаль, нос, халат, калоши, и если снять с ее лица морщины, под которыми всё жутко чешется, то получится секретный агент Джон Смит.
Но об этом — т-с-с-с, ведь он работает под прикрытием.
И если кому-то покажется недостойным настоящего мужчины изображать из себя russian babushka, то поверьте, это далеко не самая яркая роль в его карьере. Агент Смит мог бы рассказать немало историй о своей работе: о том, как был сельской шлюхой, выслеживая наркобарона Пыжикова, как месяц носил овечью шкуру, проводя рекогносцировку местности, как сидел русалкой на ветвях в неоязыческой славянской секте, как две недели стоял памятником Ленина на центральной площади городка Н, вычисляя перебежчика, а потом столько же лежал в Мавзолее, пока коллеги исследовали оригинал. Агент Смит мог бы рассказать многое, но он, конечно, связан государственной тайной. Да и поболтать был не любитель.
Так что нынешнее задание казалось ему просто отпуском: сиди себе, скрючившись, да кряхти невпопад. Если бы не шаль да не колючая кофта — вообще Мальдивы. Но даже в тридцатиградусную июльскую жару бабки выходили на скамейку во всеодеждии.
Агент Смит трясущейся рукой отер пот, обильно орошавший грим на лбу, и одобрительно покашлял на замечание Марьи Никифоровны о том, что Динка из сто пятой на пейджер явно не сама заработала, а все мы знаем, откуда он, прости, Хоспади.
Агафья Робертовна тут же запыхтела сплетнями, и на какой-то миг агент Смит едва не позабыл об объекте, заслушавшись подробностями о заднем сидении чёрной машины, сразу видно — не нашенской, но вовремя опомнился и вернул внимание к серому неприметному дому напротив, а точнее, к ядрено-зеленой, явно свежеокрашенной двери второго подъезда, где, судя по наводке, скрывался сам Э. Агент Смит даже в мыслях не называл его фамилию, потому что с военной тайной такого уровня столкнулся впервые.
Как же удачно подвернулись эти бабки со своей скамейкой! Лучшего места для наблюдения не придумать. И лучшего повода — тоже. Люди скользят мимо, никто и внимания не обращает на трёх старух. Да и сам агент Смит за долгие годы работы в России только сейчас, на задании, осознал, что такие скамейки с такими старухами есть в каждом дворе! Да что во дворе — на любой улице, площади, в каждом парке — у любого стратегического объекта можно посадить бабку, и она мгновенно сольется с городским пейзажем. Агенту Смиту с его комплекцией, актёрским талантом и командой гримеров не составит труда перевоплотиться в любую из них так, что и внуки перепутают! Это ж какие перспективы! И никаких больше овец, Лениных, шлюх...
— ...шалава?
Он вздрогнул от крика в ухо и обернулся. Надо же, отвлёкся уже во второй раз — чёртова жара, разморило...
— Кхе-кхе? — прохрипел он выжидательно смотрящей Марье Никифоровне.
— Та вот грю, Егоровна, что Динка-то шалава.
Агент Смит потряс головой и сокрушенно похекал в ответ.
Марья Никифоровна медленно кивнула и отвернулась к Агафье Робертовне. До Смита донеслось сварливое ворчание, и он вновь вернулся к объекту. И к радостным мыслям.
Еще удачнее с Савкиной вышло, с Зинаидой Егоровной этой. Одинокая, месяц назад сожгла связки и теперь не говорит, а лишь сипит, целыми днями торчит на улице в компании таких же старух и как раз сейчас проходит курс капельниц. Усыпить ее и заменить на агента Смита не составило никакого труда — они с командой даже чай успели попить в крохотной кухоньке с дребезжащим холодильником и тараканьими следами на поцарапанной столовой клеенке. Сейчас в квартире остался только Бенджи, чтобы проверять состояние Савкиной и прикрывать тыл — мало ли что.
Но впервые Смит не верил, что «мало ли что» может произойти. Он сделал невероятное открытие с большими перспективами. В дальнейшем можно будет внедрять шпионов под видом бабок во все стратегические точки и беспрепятственно получать самую точную и актуальную информацию. А это (он задержал дыхание) как минимум медаль.
Его ткнули в бок, точнее, попытались, но натренированное тело поймало инерцию толчка и слегка качнулось в сторону. Движение было еле заметным, но настоящая Егоровна от него улетела бы. Зато, случись внезапный удар ножом, Смита бы максимум оцарапало. И все же он в третий раз позволил себе отвлечься и допустил оплошность. Конечно, Марья Никифоровна вряд ли успела что-то понять, но такие промахи недопустимы.
— Чой-та ты задумчивая сегодня, Егоровна, — ехидно сказала Марья Никифоровна, и агент Смит покхи-кхикал в ответ. — А у нас тут с Робертовной спор вышел за Дашку из восьмой. Хахаль-то ее женат чи нет, что думаешь?
Он промычал что-то осуждающее, Марья Никифоровна поджала губы, чуть наклонила голову, и линза ее очков поймала солнечный луч, и тот сверкнул по глазам резко и зловеще, совсем по-киношному, и враз пот, облепивший тело, стал холодным. Агент Смит настолько отвык от неконтролируемых реакций тела — а его тело сейчас, как бы дико это ни звучало, и с п у г а л о с ь, — что вскинул брови и дернул рукой. Благо Марья Никифоровна уже вовсю обсуждала с Агафьей Робертовной мужика в зеленом пиджаке, который только что вывалился пухлой задницей вперед из белого мерседеса.
Это ж надо было от простого солнечного зайчика растеряться. И чего старуха докопалась? Вдруг Савкина была болтушкой, может, кхекала по каждому поводу. Обсудить с ними что-нибудь? Дашку эту из восьмой… Стоп. Он нахмурился. Как и перед любым другим заданием, агент Смит изучил все подробности жизни Савкиной, чтобы не попасться, хотя в этот раз делал это скорее по привычке — лишние предосторожности, если учесть, что говорить не придется. И все же память у него была острая и цепкая. И он точно помнил, что в восьмой квартире жил Бойко Степан сорока трех лет. Старуха могла напутать, но в груди агента стало кисло. Еще одна осечка. Будь он суеверным, свернул бы наблюдение на сегодня. Может, и правда прогуляться до Бенджи?
В ухе, укутанном в хлопчатый платок и накрытом fucking шалью, затрещало. Раздался приглушенный голос Бенджи:
— Код десять, повторяю, код десять, барсук убежал в кусты... Нео, у нас проблема. Я потерял Савкину.
Агент Смит озадаченно кашлянул. Наушник затрещал сильнее:
— Я отошел отлить, вернулся, кровать пуста, не понимаю… Shit! Я что-то вижу. Оh, fuck!..
В наушнике хлопнуло и стихло. И в тот же миг обе старухи, бубневшие что-то о ценах, смолкли и застыли, глядя в одну точку. Марья Никифоровна кивнула, хмыкнула и, все так же глядя перед собой, протянула:
— Так о чем это мы?
Агент Смит медленно, почти не изображая тяжесть, поднялся со скамейки.
— Куды собралась, Егоровна?
Он сжал колени, выразительно показал на низ живота и поплелся к двери подъезда. А кстати, и правда, туалет. Он натренирован обходиться без него сутки, но бабки? Сколько часов они сидели, и ни одна даже не заикнулась.
Дверь подъезда открылась со стоном, и тут же тугая пружина врезала ее в косяк за его спиной. Грохот покатился по лестничным площадкам. Агент Смит поднимался на пятый этаж медленно, но гораздо быстрее, чем это могла бы сделать настоящая старуха.
Настоящая старуха…
Они. Просто. Мало. Пьют. А еще жарко, в жару не хочется… Конечно, не сидят же они весь день на улице, это нереально, правда? Тем более в таком обмундировании.
Обмундирование.
Шаль на голове, ситцевый халат, затертые колготки, калоши… В любом городе, в любом селе — всегда неизменный облик. Стандарт. Под шалью так удобно прятать любую технику.
И скамейки — повсюду. У каждого здания, на самых удобных точках, с которых открывается отличный обзор.
Он перегрелся. И знал, что дело не в этом.
Зинаида Егоровна стояла между третьим и четвертым этажом — всклокоченная, чуть шатающаяся, но удивительно прямая. Бородавка на носу отбрасывала на лицо зловещую тень.
— Куды спешишь, милок? — просипела она, и агент Смит вяло удивился: если связки в порядке, то к чему был этот маскарад?
Потом понял абсурдность своей мысли и ухмыльнулся.
Егоровна кивнула.
— А похо-о-ож, ничего не скажешь. И чем эт вы меня, милые, накачали? Шибануло будь здоров, почти как дедов самогон. Вот только все равно ж попаду, не сумневайся.
И она достала из-за пазухи пистолет. Рука ее не дрожала, хват был уверенный. Агент Смит прикинул, что может не успеть вытянуть свой “Зиг Зауэр”, но шансы были. Он посмотрел бабке в лицо и спокойно произнес:
— Но ты же все равно не выстрелишь, да? Тебе же надо узнать, кто я и как все это…
— Ох ты ж батюшки, какие у нас тут тайны — обхохочешься, — раздалось за его спиной, и он дернулся.
Марья Никифоровна и Агафья Робертовна стояли на пролете ниже и улыбались. Он не слышал скрипа и грохота двери, стука ступеней — ничего. Впервые за долгие годы агент Смит ощутил, как леденеет изнутри. Он не мог контролировать тело. Он не контролировал ничего. И из самой его души прорвались вдруг такие простые русские слова, которые он много лет назад выучил в первую очередь и виртуозно использовал в уместных ситуациях. На этот раз они лились из него без малейших усилий, со всей искренностью и страстью:
— Да пошли вы на хрен, суки драные, — сказал он, а потом добавил еще, и еще, и еще, и так бы и продолжал, если б не хлопок и не удар в грудь, такой легкий и пронзительный.
Перед тем, как провалиться в муть, он увидел приближающиеся калоши с пятнами зеленой краски на носках, и голос Марьи Никифоровны с чувством и жутким акцентом произнес:
— Фак ю, секретный агент.
***
Федор Андреевич отложил бумаги, где крепким уверенным почерком были изложены все обстоятельства дела, и уставился на Марью Никифоровну Кац, вытянувшуюся по струнке.
— Стыд и срам! Чуть не пропустили шпиёна, тьфу!
Старуха хмуро молчала. Он реально сплюнул на пол и буркнул:
— Да говори уже, не у Верховного ж.
Она откашлялась и сдержанно произнесла:
— Мы действовали по протоколу.
— Сколько часов он сидел с вами, пока вы не начали применять протокол и проверять его позывными и паролями?
Она поджала губы.
— Это все из-за постановления триста восемь, нам пришлось добавить тридцати процентам состава инвалидность. Заговори он, мы б сразу…
— Ладно, ладно, вам повезло: самого Нео захватили. Медали будут, награждения. А от меня не дождетесь! Нет, я сказал! Совсем расслабились, дуры старые. Как закончите вести Э., отправитесь всей командой на учения! И вообще пора подумать над новой формой, а то слишком уж вы сливаетесь друг с другом, сами себя не узнаете…
— Новая форма! — ахнула Кац, — А как же вековые традиции?!
— В том и дело, что вцепились в них, как оголтелые, а на дворе, между прочим, уже новый век наступил. Надо придумать что-то более современное, футболки там с котами, волосы фиолетовые, лосины, но не всем, конечно, не всем… Нужно разнообразие.
Кац выразительно молчала, и взор ее пылал возмущением. Ну и черт с ней.
— Все, свободна, иди к своим.
Дверь грохнула чуть громче, чем следовало. Да, дисциплинка…
Федор Андреевич открыл блокнот, прикусил кончик шариковой ручки, а потом плотным и ровным почерком вывел в самом верху: «Идеи по реформированию отдела специального назначения “Бабки”».
===
Ссылка на автора ВК: vk.com/sa_home
Хороший руководитель
Автор — Оскар Мацерат
– Кощей Олегович, вы Утку вызывали, она в приёмной.
– Спасибо, пусть войдёт.
– Здравствуйте, Кощей Олегович, вызывали?
– Да, Уточка, проходи, пожалуйста, садись… Да, можно здесь, где тебе будет удобно. Хотел с тобой кое-что обсудить, ты, наверное, догадываешься что?
– Вы меня извините, конечно, но…
– Звонили из офиса Дракона, говорят, поступила жалоба на мои действия, представляешь? Дракон лично рассмотрит её сегодня и вынесет своё решение. Я спрашиваю – от кого же жалоба? А они говорят – от Утки. Я такой – как, почему? От Уточки? Не может быть! Зачем? Неужели нельзя было прийти со своими проблемами сначала ко мне? Зачем прыгать через голову? Я же не злодей какой-нибудь. Я хороший руководитель, сотрудники мне - дети!
– Но вы заинтересованное лицо в этом вопросе…
– Что? Говори громче, пожалуйста!
– Я говорю, в этом вопросе вы заинтересованное лицо! Это касается…
– Да, да, я понимаю, это касательно твоего нового назначения. Так я весь внимание, давай, расскажи мне, что не так?
– Ну-у-у… При всём уважении… Э-э-э… Это достаточно странная работа. Понимаете? Яйцо в Зайце, Заяц в Утке… Да, в природе яйцо может находится в утке, это понятно, но причём тут Заяц? Зачем этот посредник между мной и яйцом? Я вообще хочу сказать…
– Всё-всё, я тебя услышал. Ты хочешь поменяться с Зайцем местами, так? Ведь это более естественно, когда яйцо сразу в утке, конечно! Знаешь что? Я не вижу здесь проблемы! И не стоило писать…
– Да нет же, нет! Я просто не желаю в этом участвовать!
– Ну вот… Как же так? Это ведь важное дело! Мы не какую-то ерунду здесь обсуждаем, дело касается сохранности моей жизни, понимаешь? А охрана и продление моей жизни – приоритетное направление в работе нашей компании. Тебе что, больше не близки наши корпоративные ценности?
– Близки, мне нравится работать в компании. Нравилось… Но вы поймите, я же разумное, мыслящее существо! У меня высшее образование. Я могу создавать что-то, созидать, могу написать симфонию или поэму, ну, теоретически.
– Или жалобу.
– Да, или жалобу. В ней как раз я и изложила суть моей претензии – разумному существу не место в ящике на дереве с Зайцем в клоаке!
– Зайчик, между прочим, не против вашего сотрудничества, он…
– Конечно Зайчик не против! Наверняка вы читали в личном деле о его, так сказать, пристрастиях. Он даже обрадуется, если вы почаще будете проводить инвентаризацию яйца, вынимать из Зайца, потом засовывать, опять вынимать, опять засовывать, опять…
– Да, я понял, понял. Именно поэтому я и назначил Зайчика на эту должность, ведь сотрудники мне как родные, и я хочу, чтобы они были счастливы! Послушай, Уточка, милая, я знаю, что ты интеллигентная и в своём роде творческая личность. И я знаю, что творческие личности, в особенности женщины, они, как бы выразится, склонны воспринимать перемены с некоторым надрывом, с негативом, с чувством безысходности. Давай работать в позитивном ключе! Давай искать новые возможности! Вот, ты привела пример с поэмой. Разве новая должность – это не возможность для творчества? Представь – тишина древнего леса, сундук легонько покачивается на ветвях, словно люлька у заботливой матери. Вокруг тебя спокойствие, безопасность, никаких тревог и забот. Пиши свою поэму на здоровье!
– Вы это серьёзно? С Зайцем в клоаке?
– Ну, он не будет тебе мешать. Может, даже будет синонимы подсказывать…
– Из клоаки?
– У тебя какая-то зацикленность на этой части тела. Может, тебе тогда ближе будет другой жанр, например стендап?
– Какой ещё стендап? Вы совсем меня не слушаете! Мы будто на разных языках говорим! Я пытаюсь донести до вас простую мысль кря кря. Кря. Кря кря кря.
– Теперь я тебя точно не понимаю, Уточка. Говори на человеческом!
– Кря! Кря кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря кря. Кря кря. Кря кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря кря. Кря кря. Кря.
– Послушай, я уважаю твою идентичность, твои культурные корни. Но давай не доводить нашу беседу до абсурда.
– Кря кря. Кря. Кряря кря кря. Кря кря кря. Кря кря. Кря.
– Ну ладно, раз ты этого хочешь. Кряк кряк кря кря кряк. Кря кря кря. Кря. Кряк ряк кряк. Кря кря.
– Кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря.
– Кряк кряк кря кря кряк. Кря кря кря. Кря. Кряк ряк кряк. Кря кря.
– Кря кря кря. Кряк кря. Кря кря. Кря. Кряря кря кря. Кря кря кря. Кря кря. Кря. Кряк кряк кря кря кряк. Кря кря кря. Кря. Кряк ряк кряк. Кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря.
– Кряк кряк кря кря кряк. Кря кря кря. Кря. Кряк ряк кряк. Кря кря. Кря кря кря кря. Кряк Кря.
– Кряк кряк кря кря кряк. Кря кря кря. Кря. Кряк ряк кряк. Кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря кря кря. Кря кря кря кря. Крррря. Кря кря.
– Кряк кряк кря… Стой, Уточка, перестань! Зачем ты на мой стол запрыгнула? Прекрати разбрасывать документы! У тебя истерика что ли? Успокойся, давай поговорим как взрослые, образованные… Да что ж ты делаешь! Хватит гадить на мои бумаги! Это важный договор! Уточка… Ай, чёртова птица, укусила меня! Ты что себе позволяешь?! Ты лишилась рассудка! Ты…
– Я думаю, что Дракон вынес своё решение относительно жалобы Утки и лишил её разума. Так она больше подходит для новой должности.
– А? Ох, дьявол! Напугала… Ты тут откуда?
– Я же ваш секретарь, всегда здесь сижу.
– Точно, точно. Привык к тебе, как к обстановке кабинета, уже и не замечаю. Но ты права, да. Ты права! Бедная Уточка… Поймай её, кстати, пока еще не нагадила. Лови, да, вот так, держи. Бедная Уточка! Лишиться разума всё равно, что лишиться жизни! Я мыслю – следовательно существую! Но тем не менее, я исполню её последнюю волю. Да. Слышишь, Уточка? Я выполню твою просьбу! Секретарь, пиши приказ! Да поставь ты утку, в самом деле! Пиши. Изменить порядок сотрудников при хранении иглы моей жизни на более естественный, а именно: игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке. Подпись: Кощей. Записала?
– Да, Кощей Олегович, подпишите.
– Вот так. Да. Как ты и хотела, Уточка, как ты и хотела. Ведь я хороший руководитель.
===
Страница автора ВК: vk.com/oscar_mat
Скажи словами
Автор – Оскар Мацерат
Снег валил мелкий, но густой, ни неба, ни двора – лишь яркие пятна детских курток. Папа стоял поодаль, отгородившись этим белым занавесом от театра военных действий. Старшие, близнецы Лиза и Лида, разбирали бойцов в свои отряды, бойцы галдели, носились в нетерпении. Кутерьма как в новогоднем кино, только телевизор сломался: звук глухой, изображение с помехами.
Папа глубоко вдохнул, наглотался снежинок, прокашлялся и заголосил в мегафон:
– Внимание, народ! В честь первого дня зимних каникул! Би-и-итва года-а-а! Брат на брата, сестра на сестру! По укрытиям! Только холодное оружие!
В мгновение яркие дети исчезли в крепостях, картинка стала чёрно-белой. Снег, снег, и одиноким пятном среди всей этой белизны жёлтая, как микросолнце, шапка. Папа вздохнул, махнул:
– Костик, иди сюда.
Потом задорно замегафонил:
– Банды, в атаку!
Начался бой. Костик, в вечной этой своей жёлтой шапке, тихо встал рядом.
– А ты чего? – спросил папа.
– ..., – красноречиво промолчал младший.
– Ни в Лизину команду, ни в Лидину?
– Скжи им.
– Попробуй, скажи им. Они взрослые, по двенадцать лет уже. А тебе сколько?
Костик растопырил пальцы.
– Скажи словами.
– Пать.
Папа схватился за мегафон:
– Мишаня, клюшка – не холодное оружие! Я понимаю, что она холодная! Но у нас это только снежки! Народ, только снежки!
Продолжил:
– Не обижайся, Костян. Это не потому, что ты как бы не наш, а они как бы наши, ты не думай – тут все наши. Просто их сейчас поровну, четверо на четверо, а с тобой у любой команды будет преимущество, понимаешь? Ты ж боец о-го-го, да? – папа хотел погладить Костика по голове, но тот резко увернулся. – А, точно… Извини… Головы – наше больное место.
В мегафон:
– Лиза, Леся, поставьте Митю, он вам не таран, шею сломаете!
Костику:
– Давай так. Поговорю с девочками, если ты обещаешь не кусаться, как в прошлый раз. Обещаешь?
Костик кивнул.
– Скажи словами.
– Общашь.
***
Когда крепости были разрушены, раненые излечены, Миша и Митя снегом накормлены, промокшие высушены, а голодные спасены от истощения – поехали в город. Младших оставили помогать маме, в большом доме всегда для них много маленьких дел. Прочие захватили минивэн. Сквозь сугробы, со скрипом и папиной руганью выбрались из коттеджного посёлка на шоссе – и в торговый центр за новогодними подарками. Там врассыпную по интересам.
Близняшки Лиза и Лида первым делом нашли полку с большими куклами LOL. Одинаковые конопатые носики уткнулись в самую гущу коробок, одинаковые серые глаза разбежались от изобилия.
– Катьке Сметаниной уже всю коллекцию купили.
– Целая полка в комнате заставлена.
– А нам по одной, ага.
– Ага, дорого.
– Жалко, что родители бедные.
– Интересно, почему?
– Сама как думаешь?
– У Сметаниных Катька одна.
– Это вам не восемь.
– Девять.
– Да.
– Вот и ЛОЛки у неё все.
– Надо было нашим запретить нереститься ещё после Митьки.
Прыснули.
– Или Мишки.
Прыснули.
– Как же, запретишь им.
Прыснули.
– Ладно, что-нибудь придумаем.
– Придумаем что-нибудь.
***
На следующий день никаких метелей, курьер без опозданий привёз пиццу и суши. Отдыхали, не готовили, заказали предпраздничный обед. На стол в гостиной мама поставила тарелки и стаканы, папа нагромоздил коробки и контейнеры. Дети сбежались мигом: не суп ведь, не овощи полезные, даже без папиного мегафона обошлось.
Мама привычно окинула взглядом детей за столом – восемь.
– А Костик где?
Молчат, жуют.
– Костика кто видел? Лиза, Лида?
– Вроде, в игровой он, – хихикнула первая.
– Заигрался, – вторая.
Всё-таки не обошлось без мегафона. Киношным басом папа прохрипел:
– Теперь Девятый! Я сказал – Девятый!
– Костик, иди пиццу есть! А то в большой семье, сам понимаешь, – это мама прокричала.
Заскрипели перила лестницы – ребёнок медленно поднимался с цокольного этажа, из общей игровой комнаты. Сначала в гостиной появилась неизменная Костикова солнечная шапка. Под ней вместо лица желтел на синем месяц. Мама вскрикнула, папа окаменел. Дети взглянули туда же и засмеялись. Хотя смешного тут ничего не было – у ребёнка пропало лицо.
Костик, а только по шапке и можно было его узнать, неестественно прямой, поднялся ещё на две ступеньки. Туловища тоже не оказалось. Руки были – хватались за перила. Ноги были – шли. Остальное тело – сине-белая размазня и звёзды, или популярная картина известного художника, или это ж этот, импрессионист, как его – разные члены семьи ответят по-разному.
– По крайней мере, вкус у них есть… – выдохнул пораженный папа.
Мальчик поднялся и удивил ещё больше. Это не рисунок на нём – пазлы! Всю голову и туловище покрывала картина из тысячи пазлов, каждый был крепко и старательно приклеен на своё место.
– И терпения не занимать… – добавил папа и поёжился от маминого взгляда.
Она бросилась к Костику, затрясла его зачем-то за плечи:
– Костя! Костя!
– Мммм, – мычал Костя заклеенным ртом. Мычал и слепо махал руками по сторонам – глаза тоже не открыть.
– Кто это сделал?! – грозно спросил папа. Дети переглянулись.
– Но ведь красиво же! – приподняла брови Лиза.
– Мама любит импрессионистов, – приподняла такие же Лида.
– Так это вы?
– С Новым годом, мама и папа!
– С ума сошли?!
– Это вам творческий подарок! Вам не нравится?
Надо было как-то Костика спасать. Мама попробовала оторвать пазл, ребёнок вскрикнул, вывернулся – приклеено намертво. Папа понюхал.
– Суперклей. – Подёргал незаметно за шапку. – Даже шапку приклеили.
– Могли бы и не приклеивать, и так как приклеенная.
– Может, в больницу отвезти?
– Так у нас же Сметанина врач! Точно! Мы к соседям тогда, а ты с детьми.
Мама не без труда одела Костика, оба скрылись за дверью.
Остальные дети погалдели и разбрелись по дому. Папа, пользуясь внезапной тишиной, полез в комод за ноутбуком, поработать. Открыл дверцу – рядом с ноутбуком на полке почему-то стояла маленькая бутылка водки.
– О как… – удивился папа. – Чекушка… «Чекушка, чекушка, сколько мне жить осталось? Бульк. А что так ма…» – Слушателей вокруг не было, папе пришлось рассказать шутку самому себе.
Отнёс бутылку на кухню. Открыл холодильник – перед носом, на самом видном месте почему-то стояла тарелка с солёным огурцом.
– О как… – удивился папа снова. – Огурец. Пупырец…
Сунул бутылку в холодильник. Сел, открыл ноутбук, открыл рабочие приложения, закрыл ноутбук, встал, открыл холодильник, открыл водку, налил в рюмку и немедленно выпил, захрустев её огурцом.
– Праздник, как-никак…
Сразу стало понятно, что работать сегодня не следует, а лучше немного ещё выпить под видосики с Ютуба.
После «Топ 5 растворителей суперклея», ближе к концу «Японских столярных соединений» папа заклевал носом. В это же время позади него зашуршали пуховики.
– Кто, куда? – не отрываясь от видео спросил папа.
– Мы к Сметаниным! – крикнула на ходу Лиза.
– Поможем брата отдирать! – добавила Лида.
– Шапки надели?
– Надели!
– Шапки наденьте.
***
Соседка еле сдерживала смех.
– Чего ржёшь, Наташ? Ты знаешь, что с Костиком делать? – раздражалась мама.
Наташа прикусила губу, помотала головой.
– В смысле нет? Ты ж врач, ты ж Гиппократу давала!
– Я офтальмолог.
– Офтальмолог? Ну так ПОСМОТРИ!
– Чего ты кричишь? Я посмотрела уже.
– И что?
– Ван Гог, «Звёздная ночь». – Наташа не удержала смех, немного всё же проскочило сквозь плотно сжатые губы.
– Ты нам сейчас как врач нужна, а не искусствовед, блин, любитель!
– Не волнуйся ты так! Врач не нужен, растворитель нужен, муж уже ищет.
– Да где он ищет, полчаса уже ищет! – Мама рухнула на кухонный диван между Наташей и Костиком.
– Я не знаю, где у нас растворитель. Зато знаю, где у твоих детей шило.
– Тоже мне, загадка века!
– Может, всё-таки скорую?
– Да какую скорую, Наташ? А если Костика обратно заберут? Сейчас у многодетных детей на раз-два забирают, я читала. До любой ерунды докапываются.
Вошёл Сметанин с пластиковой банкой «Ацетон» и пипетками.
– Ацетон? А поможет? – вскочила мама навстречу.
– В «Топ пять растворителей» на Ютубе он на втором месте, – заверил Наташин муж. – Надо капнуть под каждый пазл и подождать минут десять, потом отдирать.
Капали в три пипетки, долго, муторно. Костик сначала вертелся, потом привык и сидел на табуретке смирно.
– Не-не-не, шапку на трогай! – предупредила мама Наташу.
– Так и не снимает?
– Не-а.
– А если постирать?
– Есть ещё такая же, меняем, когда спит.
– Костик, сожми губы, я тебе рот откапаю.
– Хоть на веки не догадались клеить, на брови только…
Закончили, муж вышел из кухни, женщины сели ждать десять минут. Мама откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Сидели.
– У тебя как дела вообще, что нового? – спросила Наташа.
– Нового? Вон, не видишь? – Мама кивнула на мычащего Костика.
– Ну, а ещё? В свободное время что делаешь?
– Ем.
– А ещё?
– Сплю.
– А ещё?
– А ещё – вон. – Мама снова кивнула на Костика.
– Ешь хоть?
– Иногда.
– Спишь хоть?
– Лучше б не просыпалась.
– Ещё бы, девять детей…
– На британский флаг разрываюсь, Наташ.
– Может, тогда всё же скорую?
Мама взглядом пронзила подругу, та свой отвела.
– Прошли десять минут, – сказала только.
Мама подхватила ногтями пазлину, осторожно потянула, та оторвалась с приятным звуком, типа «Ххк». Поделили мальчика: спину взяла Наташа, маме достались живот и грудь, чувствительное лицо оставили напоследок. Работали молча.
– Странно, – вдруг сказала мама.
– Что?
– Мои пупки все внутрь, а этот наружу.
– Ты ж тянула.
– Бывает такое?
– Всякое бывает.
– Подожди, дай-ка… – Мама оставила живот и перешла сразу к лицу.
– Будет больно, – предупредила она, и было действительно больно.
На каждой оторванной с бровей пазлине оставались волоски. Костик мычал и извивался. Мама зашёптывала его боль:
– Терпи, терпи, терпи, терпи, терпи… – И сама терпела его боль, и отрывала, и тянула, и дёргала.
Освободила мальчику глаза, присмотрелась, отступила на шаг.
Резко скрутило желудок. Мама согнулась, приложила руку ко рту и выбежала в туалет. Через пять минут вернулась, растрёпанная, измученная.
– Тебя что, вырвало? – спросила Наташа из-за Костиковой спины.
– Ага… Вырвалось.
– Такое бывает, от ацетона.
– Это не Костик.
– В смысле?
– Не Костик, глаза не его.
– А кто?
– Мальчик, ты кто? Мальчик?
– Ммммм.
– А, точно, блин, рот…
***
Папа не посмотрел, спросил только:
– Шапки надели?
– Надели!
– Шапки наденьте.
Лиза и Лида в обнимку выскочили за дверь. На крыльце они расцепились, как по волшебству между ними оказался спрятанный Костик, прижимающий к себе пакет.
– А он её и не снимал, ха-ха!
Костик тоже заулыбался. Он не совсем понимал, что происходит и зачем прятаться, но ему нравилось, что старшие наконец-то с ним играют.
По колее в снегу троица добрела до остановки автобуса. Ждали, перетаптывались.
– Помнишь, что делать? – спросила заскучавшая Лиза Костика
– Ничего он не помнит, посмотри на него.
– Доберёмся до твоей дурнушки, так? Проведёшь нас внутрь, а дальше мы сами.
Костик кивал.
– И пакет неси, не потеряй.
Костик заглянул в пакет – полно старых игрушек.
– Э-э? – спросил.
– Это друзьям твоим, на обмен. А мы у них новые возьмём, им не нужны, понял?
– Ага, мама так говорила: под Новый год в дурнушку кучу дорогих игрушек жертвуют, а там с ними играть не умеют, ломают только, понимаешь? Им бы лучше памперсов, сладостей, фруктов всяких, так говорила.
– А мы новые на старые поменяем, им же всё равно.
– Дорогие продадим через Авито или сёстрам за карманные, себе купим ЛОЛиков, после каникул как раз скидки. Тебе тоже купим что-нибудь, понял?
– Ничего он не понял, ты посмотри на него.
Подошёл автобус, на табличке конечная – «ДПНИ №1».
Тронулись, Костик заволновался. Никуда уезжать он не хотел.
– Мама? – спросил он в окно.
– Ты не бойся, – ответила за маму Лиза, – мама еще долго будет занята, искать не станет.
– Мы ей такого же мелкого нашли.
– А папа сейчас дремлет на диване, мы всё устроили, ага.
– Ага, устроили. Часа два-три у нас есть. Отдыхай, в окно смотри. Вон – поля, сугробы…
Костик послушно смотрел в окно, девочки в телефоны, так и приехали.
На конечной их встретило больное, всё в трещинах, жёлтое здание.
Костик узнал его, встал как вкопанный и замычал.
– Пошли, пошли, – толкали его девочки, – зря, что ль, ехали.
Пришлось идти внутрь. Пакет с игрушками Лида забрала и спрятала за спину.
Сразу у входа сидел за столом пожилой охранник.
– Вы куда? Посещения вчера были.
– Вот, – Лиза выставила Костика вперёд, – мальчик у вас несколько лет жил, соскучился. Хочет пройти, друзей повидать.
– А мы с ним, сопровождение, – добавила Лида.
– Соскучился? Ну вы даёте! Тут, конечно, детишки ку-ку, но не настолько, ха! Соскучился! Юмористы! А ты кто? – Охранник перегнулся через стол, чтобы разглядеть Костика.
Смотрел, смотрел, потом вынес вердикт:
– Не помню такого.
– Только недавно его забрали!
Тут Костик снял жёлтую шапку. Под ней во все стороны змеились толстые розовые шрамы, от уха до уха, от лба до затылка, между ними торчали отдельные кустики волос.
– А, Костик! – всплеснул руками охранник. – Тебя и не узнать, вон какие щёки наел! Что, правда соскучился? Ну идите, идите, а то тихий час скоро, идите.
Костик надел жёлтую шапку. Девочки молчали, стояли. Тогда он взял обеих за руки, вцепился в ладони крепко, повёл по широкой лестнице на второй этаж.
Медсестры не было на посту, пустой стол, пустой стул – отошла. Костик подвёл сестёр к третьей палате, и Лиза потянула дверь на себя.
Оттуда пахнуло школьным туалетом: будто застарелую, въевшуюся вонь пытались перебить хлоркой, но вышло только хуже. Девочки застыли в проёме двери, они сразу как-то всё поняли, и стало не до игрушек, не до чего. Стояли и смотрели.
…на оконные решётки, на засаленные кровати, на грязные разводы, на измазанные стены, на дохлого таракана, на присохшую кашу, на дыры в пижамах, на зашитые карманы, на пристёгнутые руки, на жирные волосы, на помятые лица, на сопли и слюни, на косые глаза, на кривые губы, на лоснящиеся щёки; и уши их слушали, а лучше бы не слышали: «У-у-у» и «Ы-ы-ы» и «А-а-а», и глаза их глядели не моргая, и накатили слёзы, и пелена размыла увиденное, защищая, потому, что нельзя на такое смотреть, не надо, но даже через пелену, даже через пелену…
– Эй! Вы что там делаете?! – из другого конца коридора закричала медсестра.
Девочки вздрогнули, очнулись, Лида уронила пакет, выскочили в коридор, побежали от медсестры, остановились, рванули обратно, скорее, схватили за руки застывшего Костика и втроём – по коридору, «Стоять, кому говорю! Вы кто там?!», вниз по лестнице, «Прибегайте ещё, как соскучитесь, ха-ха-ха», расстёгнутые, растрёпанные, до остановки, в автобус и там уже, в тепле и безопасности – реветь.
Заходили люди, сердобольные, спрашивали, жалели:
– Девочки, что с вами? Деточки, вы чего? Вам помочь?
И девочки не выдерживали:
– Нам помочь? Это нам помочь? Вы глупые, что ли? Вы все, что ли, глупые?!
Люди отходили и косились.
Костик тоже разревелся за компанию – сёстры плакали очень заразительно. Чуть остановку свою втроём не проревели.
***
Допрос вёл папа.
Он и мама сидели на диване в центре гостиной. С ними Костик в своей жёлтой шапке, рядом худой мальчик в чужой одежде и второй жёлтой шапке – она ему тоже понравилась. Они вообще оказались похожи, у Костика только были брови, и не было красных пятен на лице. Остальных детей отправили по комнатам, но они не отправились, а подслушивали отовсюду: из-за дверей, с лестниц, Людочка вообще пряталась под столом и иногда щекотала мальчикам пятки.
Папа взял мегафон, подумал, отложил в сторону.
– Что, лисички-сестрички, вы зачем утащили Костика из дома, как петушка из избушки?
– Он сам захотел.
– Захотел в дурнушку игрушки отвезти.
– К празднику.
– А мы помогли.
– Помогли и всё.
Наказанные углами гостиной близняшки звучали гулко, слева и справа, вместе и по очереди, как стерео.
– А папу мне зачем напоили? – спросила мама.
– Никто меня не поил, ты чего, – возмутился шёпотом папа.
– Никто его не поил.
– Не поил его никто.
– Ладно. Маму зачем пазлами измучили, а? Колитесь!
– Думали, не отпустит одних.
– Отвлекали.
– И красиво же было.
– Красиво, это подарок всё-таки.
– Мы их месяц на картонку собирали.
– А потом на мальчика переклеили.
– По рядам, за пару часов.
– Хорошо. Ладно. Теперь важный вопрос, сосредоточьтесь: откуда мальчик?
– Он возле торгового центра сидел.
– В снегу сидел, его засыпало прям, снег шёл весь день.
– Замёрз.
– Мы ему шоколадку купили и в багажнике его спрятали.
– И дома покормили, он голодный был.
– И пазлами обклеили
– Ему даже понравилось.
– Он вам говорил что-нибудь? Откуда он, как его зовут?
– Нет, молчал всё время и вертелся.
– Но мы и не спрашивали, заняты были.
– Когда нам болтать?
Взрослые задумались.
– И что нам с ним делать? – спросила тихо мама.
– Позвоним в полицию после каникул, что ещё.
– После каникул?
– Ну, пусть хоть праздники у нас проведёт, может, заговорит, должен же он уже говорить.
– А вдруг его ищут?
– Кто их ищет, ненужных. Дети оптом пропадают…
– Папа, – неожиданно произнёс Костик. – Мама. – Он показал на мальчика. – Пусть жвёт. Мы бдем грать. Игрть. Кманды по пать. Пать. – Костик растопырил пятерню. – По пать.
Мальчик тоже растопырил пятерню.
– Скжи словми. Пать, – потребовал Костик у мальчика.
– Пать, – повторил мальчик.
***
Лиза и Лида стояли возле прошлогодней полки с большими, коллекционными куклами LOL. За год девочки повзрослели: вытянулись, округлились, вставили по «гвоздику» в конопатые носики, накрасили серые глаза.
– Ерунда какая-то, – вынесла свой вердикт Лиза.
– И чего мы так в прошлом году заморачивались? – вторила сестре Лида.
– Дуры были.
– Точно, какие же дуры.
– Это всё Катька Сметанина, сбила с толку.
– Точно. Накупила, расставила. Тоже дура, ага.
– Ага, дура та ещё.
Девочки отошли в сторону на пару метров. Их взгляды замерли на полке с бесконечными томами японских комиксов.
– Смотри, новая манга вышла!
– А мы ещё ту не читали.
– Вот бы всю серию купить!
– Всю и сразу! Супер было бы!
– А то всё по одной покупают.
– Так дорого же. А родители наши бедные.
– Бедные наши родители.
– Конечно, десять детей, ага.
– Ага, никогда это не закончится.
Прыснули.
– Ладно, что-нибудь придумаем.
– Придумаем что-нибудь.
=== Страница автора ВК:
Pulp fiction
Автор – Антон Александров
Свою первую книгу — повесть «Чайка на дне лагуны» — я написал в семнадцать, едва поступив на первый курс агротехнологического колледжа, на факультет ветеринарии. Я, жаждущий изучать английскую поэзию на филфаке в педагогическом, был вынужден крутить хвосты коровам, определяя, достаточно ли кальция у них в организме и не стоит ли добавить в корм витаминов. Какая ирония! Мечтающий о звездах — я был вынужден изучать виды и свойства органических удобрений! Зачем это вообще изучать, если не хочешь стать агрономом? Увы, мои жестокосердные приземленные родители были непреклонны — я не поступил на бюджет, а оплачивать они согласились лишь агроколледж. Вся моя боль выплескивалась по вечерам в строки «Чайки» — повести о космонавтах, по прихоти судьбы спускающихся на своем корабле на дно марсианского залива. Мои соседи по комнате были в восторге, и я решил опубликовать книгу на Ridero. О, как приятно было поставить напечатанную книгу на полку — Сергей Лукьяненко, Александр Пушкин, Михаил Булгаков, Федор Достоевский и Виктор Нижегородов. Славная компания!
Отсутствие читателей немного охладило мой пыл. За полгода помимо меня самого книгу ни разу никто не купил. А единственная продажа оказалась ещё большим ударом, чем игнорирование. Две недели я радовался первому незнакомому читателю, а после он написал отзыв. Отсутствие логики и конфликта, нелепость персонажей и картонность сюжета — это самое мягкое, что я услышал в адрес своей книги от Александра Хоботова. Удивительно, но он оказался довольно известным критиком.
Я был совершенно разбит и два с лишним месяца не записывал ничего, кроме лекций.
Но потом прочитал рассказы Хемингуэя и под впечатлением от них за неделю после зимней сессии написал фэнтези-роман на двенадцать авторских листов. Три мрачных брутальных наемника в перерывах между битвами глубокомысленно молчали и любили высокомерных королев, с которыми не могли быть вместе, а в финале садились на коней и мчались в дождь, прочь от мирной жизни.
Редактор, которому я отвез рукопись, прослезился читая. Предложил мне пять тысяч рублей и контракт на еще четыре книги. Я тоже прослезился, ставя на полку свою вторую книгу. Вик Гордый, «Героям не достается ничего».
Второсортная жвачка, копирующая Сапковского, копирующего Ремарка — вот краткая выжимка единственной рецензии на мой роман. Написал ее, разумеется, Александр Хоботов.
От горя на учебной операции я зарезал собачку.
Хотел бросить писать совсем, тем более что учеба требовала все больше внимания, а родители присылали все меньше денег. Но потом со мной связался редактор и напомнил о подписанном контракте. Для вдохновения читал две ночи подряд Сапковского, а на третью ночь начал работу над детективом в стилистике славянского фольклора. Редактор был доволен, хотя и оказался против того, чтобы я писал под новым псевдонимом. Однако я остался непреклонен, и оба тома «За околицей растет бурьян» вышли за авторством Тора Горожанина. Книги были такими увесистыми, что моя полка едва не упала под их весом — пришлось вкрутить в стену еще один шуруп для надежности.
Книги неплохо продавались, но отзывы были не очень хорошими. Не считая отзыва Хоботова — он был ужасным. «Ширпотреблядство» — самое нежное из определений, которыми характеризовал критикан мое творчество.
Я жаловался редактору на депрессию, грозился совсем бросить писать — в результате он в счет будущих гонораров снабдил меня путевкой в санаторий на Азовское море.
— Вы не боитесь, что я там утоплюсь? — спросил я на перроне.
— О, конечно, боюсь, — ответил мне честный главред.
Степень его отеческой заботы я осознал, когда, придя на пляж, полкилометра шел по колено в воде, но так и не добрался до глубины. Испугавшись, что потеряю из виду берег, если продолжу идти дальше, я повернул обратно.
Я сидел на берегу в совершенно расстроенных чувствах, когда вдруг увидел, что мужчина, загорающий на соседнем шезлонге, читает мою книгу. Я не удержался и подошел к нему, загородив солнце. Мужчина недовольно оторвался от книги и взглянул на меня снизу вверх.
— Интересно? — спросил я.
Его взгляд потеплел.
— Да, очень. Вы тоже читали?
— Нет. Я автор.
Мужчина был так удивлен и обрадован, что немедленно вскочил с шезлонга, чтобы пожать мне руку. От этого полотенце, которым были накрыты его бедра, соскользнуло на землю. Под полотенцем ничего не было. Если, конечно, слово ничего применимо к огромному члену в полубоевом состоянии. Я засмеялся и отвернулся, чтобы не смущать мужчину, в панике надевающего шорты. Он очень мило извинялся и предложил погулять по набережной.
Мы весело болтали и прекрасно поужинали в местном ресторанчике рисом с морепродуктами, попивая молодое белое вино. На закате мой новый друг проводил меня до корпусов санатория и даже предложил продолжить беседу в номере, но я был вынужден отказаться — во время прогулки мне пришла в голову мысль для отличного хоррор-рассказа.
Оставшиеся две недели я выходил из номера только в столовую. Рассказ перерос в цикл, вдохновение не покидало меня ни на юге, ни в поезде по дороге домой, ни в общежитии, где я лихорадочно писал по ночам и в перерывах между парами. Спустя девяносто дней у меня было пять долгов по зачетам и шестьдесят написанных рассказов.
Издатель предложил мне выпустить их все тремя томами. Я согласился, назвав цикл «Книги крови и боли».
— Снова под новым псевдонимом? — спросил редактор.
— Да. Теперь я буду Ви Топоров. И непременно вышлите книги на рецензию Александру Хоботову.
— Может, не стоит? Вдруг он пропустит?
— Что значит не стоит? Ведь вы же не будете отрицать — мои писательские навыки стали намного лучше?
— Я-то? Нет, я-то, конечно, не буду отрицать…
Я ушел из редакции не дослушав, так как был в себе уверен и так как спешил на пересдачу.
Все книги неплохо продавались, и я даже смог купить на полученные роялти зимнюю обувь, но все это было неважно. Важен был только отзыв Хоботова.
И на этот раз он заставил долго себя ждать. Я каждый день мониторил отзывы и рецензии, но интересующей меня все не было. Я не мог писать ничего другого, правда, наверстал упущенное по учебе — стал лучшим хирургом на курсе: не только ассистировал профессорам, но и оперировал самостоятельно. Наконец, через две недели после выхода третьего тома «Книг боли и крови» Александр заговорил. Его критическая статья была грандиозна по объему, обстоятельна по содержанию и совершенно разгромна. С точностью хирурга он препарировал мои рассказы, указывая на узость тем, шаблонность сюжетов и вычурную нелепость метафор. Все мои шестьдесят рассказов критик свел к одной единственной формуле: «Одинокий парень трудится за гроши на нелюбимой работе. Однажды он встречает страшного монстра, который оказывается не тем, чем виделся. (Они занимаются сексом). Парень мог бы умереть страшной смертью, но его судьба будет еще хуже. КОНЕЦ». Я бросился к полке с книгами пересматривать рассказы, и с ужасом осознал, что Хоботов прав. Но совершенно добило меня не это.
В заключении статьи критик писал: «Отдельно хочу спросить: а не надоело ли автору скрываться каждый раз под новыми именами? Виктор Нижегородов, Вик Гордый, Тор Горожанин, Ви Топоров — кто следующий? Уважаемый автор, кроличьи уши слишком торчат из каждого абзаца, чтобы хоть кто-то мог перепутать Вас со львом».
У меня почти случилась истерика. Читать все мои книги, начиная с никому не известной первой, — и ни разу не сказать хоть единственного доброго слова! Я впервые решил ответить и высказать критику все, что о нем думаю, прежде я только жаловался на него друзьям и в редакции. Быстро найдя профиль Хоботова в соцсетях, я добавил его в друзья, чтобы получить возможность отправлять сообщения. Подтверждение заявки пришло почти сразу. Я начал набирать сообщение, как вдруг увидел, что для друзей у него открыта информация о домашнем адресе. К черту сообщения — я стал собирать сумку в дорогу.
Жил критик на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Не удивительно — где еще жить таким снобам? У подъезда я подождал, пока кто-нибудь из жильцов впустит меня, — не хотелось представляться по домофону, лучше сразу позвонить в дверной звонок. Наконец я прошмыгнул в подъезд вслед за какой-то девушкой и стал подниматься по лестнице на восьмой этаж. Изрядно запыхавшись, позвонил в дверь. Через минуту она открылась, и хозяин отошел на несколько шагов, давая мне возможность пройти. Я прошел.
— Здравствуйте, Александр Дмитриевич. Вы меня не знаете, но нам есть что обсудить.
— Отчего же не знаю? Здравствуйте, Виктория. Я давно мечтал с вами познакомиться. Или лучше называть вас Ви?
Я в изумлении посмотрела на него.
— Но как вы догадались, что я женщина?
— Я же критик! Разве я мог не отличить мужской прозы от женской? По вашим книгам я понял, что вы женщина, и совершенно очаровательная. Только совершенно очаровательные девушки могут так дурно писать и при этом регулярно издаваться.
Я совершенно растерялась и только хлопала ресницами. А Хоботов широко улыбнулся, подошел ко мне и вдруг поцеловал меня в губы. Я отчего-то не оттолкнула его сразу. А он крепко сжал меня в объятиях, продолжая целовать. И целовался он так классно, что я не могла не ответить. Только скинула на пол рюкзак.
Александр гладил мне спину, попу, расстегивал куртку, увлекая меня внутрь квартиры. Я скидывала на ходу ботинки, а руками стягивала с него футболку. Джинсы и трусы мы скинули уже в кровати. Долго целовались, поочередно оказываясь то сверху, то снизу, он спустился к моей груди и хотел спуститься еще ниже, но я не позволила, притянула его губы к своим, а второй рукой помогла направить его внутрь себя. Какой большой. Спустя минуту Саша поменял позу, перевернув меня на живот и обхватив мои бедра своими. Так стало еще лучше. Я начала как следует входить во вкус, но вдруг мой кавалер затих и повалился на меня сверху. Ну вот.
Я выбралась из-под него на свободу и перевернулась на спину. Он тоже перевернулся и положил руку мне на живот. Его обмякший хобот уже не казался таким уж большим.
— Неплохо?
— Нормально. На второй заход пойдем?
— Если только часа через два.
— Что-то долго.
В оправдание он встал и показал мне свой паспорт. Тридцать восемь лет — совершеннейший старик.
— Вообще-то я по делу приехала, поговорить. Ты чего так на мои книги взъелся?
— Я профессиональный литератор, критик, довольно известный. Должна быть благодарна, что вообще на тебя внимание обратил.
— Ага, благодарна. Хоть бы слово хорошее сказал. Метод бутерброда, похвалил-поругал-похвалил, не слышал?
— Это для любителей. Я могу себе позволить просто ругать.
— А ведь книги для меня — как дети. Я над ними столько сижу, буквально ночами не сплю — а ты их берешь и словно убиваешь. Одну, вторую, потом двойняшек.
— Двойняшек? Ха. Тогда тройняшек я, получается, не просто убил — я с них буквально кожу снял и еще расчленил потом. Неплохо вышло?
— Ага, типа твоего секса.
Я встала с кровати и голой пошла в коридор, к своему рюкзаку. Достала зеркальце и пригладила растрепанные волосы. Убрала зеркальце. Достала скальпель и, спрятав его в ладони, вернулась в спальню. Точным аккуратным экономным движение глубоко полоснула Хоботова, перерезав яремную вену. Кровь неторопливыми толчками забулькала вниз по шее, груди, подмышкам. Александр попытался зажать рану на шее рукой, но, конечно, куда там.
Пока глядела, как он умирает, — вдруг в голове сама собой появилась идея любовного романа. Я прошла по квартире, нашла на рабочем столе черновики какой-то рукописи и, обмакнув палец в Сашину кровь, на обратной стороне листа кратко набросала основные моменты, чтобы не забыть.
Потом помыла руки, надела медицинские перчатки и углубилась в квартиру в поисках подходящих инструментов. Ножовки, конечно, не нашла, но на кухне оказался нож-тесак для разделки мяса.
Пока отделяла голову от тела, придумала сюжет второго любовного романа. Записав его, упаковала голову в несколько пакетов, чтобы кровь не подтекала, под срез шеи дополнительно напихала поролона из матраса. Сложила грязные вещи вместе с головой в рюкзак. Долго и тщательно отмывалась в душе, потом переоделась в чистое, протерла за собой отпечатки и поехала домой. Дел предстояло невпроворот, и в первую очередь нужно было съехать с общаги.
Через полгода на книжной полочке в съемной квартире стояли девять моих книг, девять моих детишек — таких разных, но таких любимых. Два новых романа — о любви и отношениях в декорациях альтернативной версии Парижа — я подписала своим настоящим именем — Виктория Дюжедородная. Спасибо Хоботову — надоумил. Оба романа стали бестселлерами, и в издательстве наконец начали мне нормально платить.
Голова критика стояла на той же полке в банке в формалине. Увы, скоро придется оставить себе только череп. Знакомый студент-медик рассказывал, что для этого надо долго вываривать голову в кипятке, чтобы было просто отделить мясо от кости.
Я больше не чувствовала к Хоботову ненависти. В конце концов — он отец моих будущих детей. УЗИ показало — будут двойняшки, мальчик и девочка. Наверно, назову их в честь папы — Саша и Саша. Беременность получилась совсем неожиданной, но да все, что ни делается, — к лучшему.
Преподаватели в колледже недовольны, родители в ужасе, а я, поглаживая сильно округлившийся живот, размышляю о будущем материнстве и прикидываю — не написать ли рассказ в жанре сплаттерпанк?
===
Страница автора ВК:
ТГ: t.me/tohalexandrov
Если понравилось, вы можете поддержать автора лайком, комментарием, добавлением в библиотеку или рублем на карту 2202 2073 2773 7782
Дорога в искусство
Автор – Мария Шестакова
В школе объявили, что сегодня — День отца. В честь такого праздника учеников попросили нарисовать картинку любимому папе. Малыши старались, пачкали пальцы цветной акварелью, графитом, оставляли пятна от стерки на красивых белых листах. У каждого получился шедевр, у всех, кроме Пети. «Вот это срань», — подумала Татьяна Ивановна, забирая рисунок из рук мальчишки, но всё равно отметила его старания и похвалила: — «Ты молодец, Петя, у тебя талант”.
Петя похвалу запомнил, да так она ему понравилась, что дома он начал клянчить у родителей срочное посещение кружка по рисованию. Родители порадовались стремлениям сына, но решили, что искусство в их семье не приживется, и отдали мальчика учиться игре в шахматы.
Для шахмат у Пети не хватило усидчивости, поэтому кружок в срочном порядке был заброшен и началось спокойное размеренное взросление с матами, сигаретами и играми в мяч с пацанами во дворе. Петя успешно закончил девять классов, технарь и устроился на первую свою работу по специальности — автомехаником на районную автобазу.
На каждый свой день рождения Петя думал: «А хорошо живу, главное — стабильно. Стабильная работа уже пятнадцатый год с зарплатой день в день, мама зовёт в гости каждую пятницу, мужики — в сауну каждую субботу, стабильно в квартиру приходят девушки, последняя была уже несколько раз, может, и останется однажды, не только на ночь. Чего ещё хотеть».
Девушка эта, и правда, задержалась, а после захотела внести в жизнь Пети разнообразия и позвала его на выставку в местный художественный музей. Мужчина долго отнекивался — не привык к таким мероприятиям, — но всё же согласился, не хотел он снова один оставаться.
***
Руки тянулись с картин, глаза заглядывали в самое нутро. Хотелось потрогать каждую сосну на полотне, побегать по нарисованному песку, окунуть язык в море Айвазовского. Проникся Петя невероятной красотой, вспомнил про свой загубленный талант, и захотелось ему срочно нового и прекрасного. Купил он с зарплаты кисточки, карандаши и гуашь, литр «Жигулёвского» и пельмени по акции. Искусство приближалось. Включил обучающее видео на ютубе.
Приятный голос с экрана вещал:
— Взмах вправо, взмах влево, растянем цвет, добавим тень.
«Делов-то!», — подумал Петя.
Начал он лист красить, но получалась какая-то чепуха. Вместо красивого рассвета — серо-бурое болото. «Кому продать душу, чтобы так рисовать?» — спросил Петя у художницы с экрана.
— Душу продавать не нужно.
Сердце ёкнуло от незнакомого голоса, пятки почувствовали пульс.
— Кто здесь? — Петя обернулся резко, но никого не увидел.
— Я — твоя муза! — голос шептал ласково, около правого уха.
— Если ты пришла, то я теперь буду красиво рисовать? — так же начал шептать Петя, чтобы не спугнуть её.
— Конечно, я расскажу тебе маленький секрет — и у тебя обязательно все получится!
***
Вот тут, Антонина Николаевна, у нас особый экспонат — художник.
Двое в медицинских халатах смотрели на Петра.
— Действительно хорошо рисовал?
— Не то слово, — врач улыбнулся, — Пётр был обычным работящим мужиком, соседи говорили, что выпивал, но немного. Тихо, мирно жил. А в один день его как подменили. Решил, что станет известным творцом, взял кредит на краски разные и холсты. Они, оказывается, сейчас стоят, как годовое лечение у стоматолога. И представляете — врач наклонился поближе к психиатру, — начал рисовать картины своим половым органом. Сделал из квартиры музей и приводил туда таких же людей искусства. Он им картины показывал, а они ему вещества какие-то отдавали за просмотр. Известность, и правда, к нему пришла, пока он со своим вдохновением не переборщил и к нам не попал.
— Вот уж точно, творчество — это всегда хорошее начало и зачастую плохой конец.
===
Ссылка на страницу автора ВК:
Если понравилось, вы можете поддержать автора лайком, комментарием, добавлением в библиотеку или рублем на карту 2202 2073 2773 7782
День победы
Автор – Оскар Мацерат
Сосед снизу снова услышал собаку. Каждый раз он оповещает меня об этом – стучит шваброй в потолок. Как это работает: мужик слышит собаку, я слышу глухие удары снизу, так я понимаю, что он снова слышит собаку.
Иногда он поднимается, дубасит кулаком в дверь, распрямляет плечи, выкатывает грудь и ругается:
– Твоя псина житья не даёт! Мы устаём, у нас работы, школы, мешки под глазами, мы хотим отдохнуть, а она что?!
– Что? – спрашиваю и тут же жалею.
Сосед набирает воздуха:
– Лает! У-у-у-у, воет…
– У меня нет собаки, – прерываю я.
– Не перебивай! Молод ещё перебивать! Скулит, рычит, скребётся…
– У меня нет собаки, – повторяю я каждый раз.
Сейчас будет его главный аргумент, вот он:
– Я же не идиот!
И ждёт, и смотрит.
Я закрываю дверь.
У меня нет собаки. Никого нет. Кроме соседей.
Сверху живёт хоккеист-школьник. Каждый вечер, а по выходным два раза в день, он отрабатывает удар: щелчок клюшки по полу и стук мяча в стену. Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац. Так часами. При виде меня его отец выпрямляется в палку и разводит накачанными руками. Да, но не запрещено же. Да, вы работаете, но и сын работает. Да, но будут свои дети – поймёте. Да, но вам бы тоже не помешали тренировки. Он кивает на мой хилый бицепс, на сколиозную спину и закрывает дверь. Я поднимаюсь к себе, думая о крепкой потолочной швабре. Будут свои дети – откуда?
Сажусь работать, но не работаю. Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац. Будто этого мало, в чат нашего отдела навалили розового: сердечки, букетики, уменьшительно-ласкательные – аж затошнило. Когда человек один, ваш Валентинов день превращается в пытку. Бесит. Сильнее, чем соседи. Примечание: самое бесячее у соседей – они выпрямляются при виде меня, будто дразнятся. Закрываю ноут, закрываю глаза.
Определённо, судьба подсказывает, что я лишний. То есть вообще. Соседи, если подумать, должны общаться друг с другом напрямую, зачем им я, лишняя прослойка? В идеальном мире без меня у них общая плита потолокопола, они долбятся в неё снизу и сверху и счастливы.
Зажмуренный, спрятанный от мира, я соскальзываю со стула на пол, руки по швам, лежу и мне представляется, что тону. Вокруг снуют рыбки, много, весело, стайками и по парам, им не до меня, а я ниже, ниже, акулы с китами не обращают внимания, кто я им, опускаюсь в заманчивую темноту, к удильщикам, всё глубже, глубже, чернее, тяжелее, но от этого легче.
И когда ниже некуда, когда придавленный толщей я растянулся на песке, когда достиг дна – снизу постучали. Прямо в спину.
Тук. Тук. Тук.
Сосед снова услышал собаку.
***
Шнурки капюшона раскачиваются с каждым шагом всё сильнее и на пике хлещут по лицу. Хлоп-хлоп. Морщусь, но не останавливаюсь. Сегодня все против меня, даже собственная куртка. А все не могут ошибаться — лишний человек как он есть. Вокруг бредут зомби, под ручку, с цветами и конфетами, плюшевыми игрушками, вдолбили в их глупые головы, что так положено, они и…
Хлоп-хлоп по лицу.
Правильно, не думай о людях плохо.
Пережить бы этот день. Для этого решил нажраться и проснуться в спокойном завтра. Пить в квартире одному невыносимо, вот и иду в бар. Там душно, там толпы: кричат, целуются, смеются. Я отвернулся, скрючился за стойкой с краю. Водки!
Хлоп-хлоп, рюмку за рюмкой. Хлоп-хлоп – окосел, мне много не надо. Вокруг всё то же: смеются, целуются, кричат. Тошнотворный праздник, дурной. Вышел.
У входа покачивались пивные мужики с сигаретами и жидкими причёсками. Глянули, выпрямились, но шататься не перестали. Я же наоборот, не шатался, зато согнулся и с минуту поблевал. Так плохо, хоть в баню стучись, и дело не только в алкоголе, да-да, не только.
Подгоняемый в спину руганью, отправился в свою пустую квартиру. Шнурок капюшона заправил под куртку, хватит уже на сегодня самобичевания по лицу.
Я расслабленно шёл, когда возле арки незнакомого двора меня уронил электросамокат. В-в-вжух – пронёсся, хлоп – лежу.
Не сильно ушибся, пьяными зимними вечерами в Питере асфальт особенно мягок. Пользуясь случаем, решил поваляться, поглядеть между звёзд. На этом небе звёзды – редкость, ценят себя, выпендриваются, скачут. Промеж них дальше и спокойнее смотрится.
Для устойчивости тоже раскинулся звездой и тут же пожалел: ещё один электросамокат, выезжая из арки, больно наехал на ногу. Я заорал, самокат вернулся.
Перекрыв пространство, надо мной склонился высокий чёрный человек с белыми зубами. Чёрт, шахтёр или негритянка, я выбрал третье, потому что большая, массивная грудь.
– Ты как, эй? – спросил низкий, но женский голос.
Я рассматривал снизу то, что доступно. Так карлик видит баскетболиста – сплошная грудь и ноздри. Мышцы бугрятся под лёгкой чёрной кофтой, шапки нет. Негритянка игнорировала наш русский отрицательный мороз, это раздражало. Было в этом неуважение к Питеру, стране и ко мне лично.
– Живой, эй? – Она присела ко мне. – Чего уставился?
Я же пристально разглядывал шею, нет ли кадыка. В современном мире такие здоровенные женщины вызывают подозрения. Кадыка не было, были мягкие усики, как у меня в старших классах.
– Ты мне на ногу наехала, – выдохнул на неё.
Женщина отстранилась, подёргала скулой, но не ушла.
– Ну, сорян. Давай домой подвезу. Или в больницу?
– Домой. Только я не езжу на самокатах с незнакомками, – произнёс моим голосом алкоголь.
– Анна, – строго представилась она.
– Аня?
– Анн-на.
– Анечка?
– Анна. Тупой?
– Нюра?
– Сейчас ударю.
– Анна, значит.
Я поднялся, отряхнулся.
Оказалось, у Анны жёлтый курьерский рюкзак, мне пришлось забрать его и надеть, чтобы встать за ней на самокат. Приобнял, лицо упёрлось в широкую спину.
– А Буцефал-то вывезет двоих? – спросил у спины.
– Усиленная батарея, контроллер перепрошит.
Видимо, это «да».
***
А лучше бы «нет»! Вернуться бы назад, чтоб звездой на тротуаре валяться!
Поначалу я радовался поездке, хоть и нога ныла. Катились плавно, уверенно. Рюкзак тяжёлый, но не так уж чтобы. За широкой спиной обзор не очень, зато чувствовался уют. Не худшее окончание мерзкого дня, в общем.
Но и двухсот метров не проехали, как сзади прилетело:
– Стой, сука!
Обернулся – двое на таких же самокатах, с такими же рюкзаками. Догоняли.
– Сам сука! – Анна вернула ругательство и добавила ещё своих, позаковыристей. Смелая.
Мне крикнула:
– Держись там!
Погоня! Прямо как в кино, надо же!
Ускорились, парни не отставали. Мы спрыгнули с тротуара на дорогу, я чуть не свалился, помчали по краю правой полосы. Те за нами. Тогда Анна рывком перестроилась на разделительную, нам протяжно просигналил недовольный водитель.
– Покажи ему фак! – заорала Анна. – И этим тоже!
Нет уж. Вдруг догонят.
То и дело нервно оглядывался – едут, не отстают! Заказ не поделили, что? На перекрёстке мы налево, успели на зелёный. Парни тоже успели. Несёмся, разгоняемся. Слева поворачивает авто, высунуло толстую китайскую морду, мы резко в сторону, объехали, может рулём задели немного, самокат завилял, но выровнялся. Эти за нами, из китайца водила выскочил, не хватало, чтобы тоже погнался. Ну точно кино тогда!
Впереди красный светофор, ушли вправо по зелёной стрелке. Узкий какой-то переулок, забит припаркованными, навстречу фары слепят. Я выглянул вперёд – узнал местность.
– Давай через вот здесь! – машу Анне во двор и тут же понимаю, что затупил: те, сзади, видят, куда я машу. Один мчит заранее наперерез.
– Нет, дальше, дальше! – ору.
Она слушается, без остановки теребонькает самокатным звонком встречной машине. Водитель, может, и не слышит, но каким-то чувством, развитым у водителей, понимает, что лучше нас пропустить. Берёт левее, останавливается. Не снижая скорости, мы протискиваемся между ним и припаркованными. Те, кто за нами, перестраиваются один за другим. Первый уже близко, метрах в пяти.
– Держи руль, – орёт мне Анна. Я растерялся. – Держи, – ругается.
Вминаюсь в негритянку, дотягиваюсь до руля, перехватываю. Она поднимает руки и разворачивается на сто восемьдесят. Обзора ноль, подныриваю под её большую грудь, вылезаю где-то из-за подмышки, верчусь, устраиваюсь. Глядь – у неё в руке травмат, четыре коротких ствола. Чувствую, упёрлась локтем в мою голову. Это тачанка какая-то получается. Анна – пулемётчица.
Бам!
Оглох. Коротко оборачиваюсь – парни удивлённо переглядываются. Мне же локтем по черепушке:
– Не вертись!
Бам!
– Медленнее едь!
Бам! Бам!
Позади крики, ругань! Авто заверещало сигнализацией.
Анна разворачивается, забирает руль. Сзади лежат. Один на дороге, второй на капоте машины, врезался. Сигналка орёт, они орут, мы молча и стильно удаляемся в ночь победителями.
***
– Поначалу хотела тебя сбросить, чтобы, ну, быстрее, но у тебя же рюкзак, – смеётся.
И тут я оказался лишним.
Анна прям заливается этим своим женским басом. Кривит толстые губы, морщит широкий, рябой нос. Усики топорщатся, зубы торчат. Скула дёргается, левая. Я рассматриваю её лицо в электрическом свете. Она по-настоящему некрасива, это объективно.
Мы у меня. Обещала довезти – вот, довезла. Ладно, не в этом дело. Просто её адрес знают на курьерской работе, боится, что подкараулят, а патронов больше нет.
– Уроды! – возмущается она. – Ладно бы было из-за чего, а то так!
Помолчала, подумала.
– Спасибо тебе, Олег, реально. Дважды помог, и на самокате, и сейчас, типа, приютил…
Она выставила кулачище, я стукнул по нему своим кулачком. Всё-таки не лишний.
Выпили чаю, поболтали. Анна рассказала, что спорт любит.
– Баскетбол? – спрашиваю.
– Фу, блин, стереотипы! Потому что, типа, чёрная?
Она бодибилдер, это заметно. Качалка, питание, витаминчики, укольчики. А ещё «морж». С детства закаляется, с пенсионерами у Петропавловки в полынью ныряет, бабушка приучила. Коренная петербурженка, так и не подумаешь. Я о себе чуть рассказал, но там особо нечего.
Сделали ещё по чаю.
– Слушай, может, пожрём? – Анна проголодалась, понятно – мышцы.
Я пожал плечами:
– Как-то нету ничего… А в рюкзаке что?
– Точняк! Гамбургеры всякие, салаты. Думаю, уже точно на адрес не повезу!
Она открыла рюкзак и закрыла. Уставилась на меня, не знаю… Потерянно. Скула вверх-вниз заплясала. Левая, опять.
– Что там? Гамбургеры поварята покусали?
– Не шути…
– Не покусали?
Анна раскрыла рюкзак, наклонила ко мне. Я даже сначала не понял, а потом как понял!
– А-а!
В рюкзаке лежала голова какого-то мужика. Синяя, бородатая. Мёртвая.
Челюсть её вдруг упала, язык вывалился. И сам, сам залез обратно! Рот открылся, закрылся, голова прохрипела:
– Подними мне веки, хррр…
Я заикал.
– Поднимай, хррр…
Анна такая:
– Нет! Не поднимай ему веки!
А я всё-таки поднял. Тут голова завращала глазищами, потом на Анну уставилась.
– Почему так долго? – хрипит.
Анна обмочилась…
Ладно, тут я вам откровенно навернул. Ничего голова не говорила, ничем не вращала, поверили, что ли? Настроение просто игривое.
Сама голова была. Лежала, упакованная в толстый вакуумный пакет. Под головой ещё какие-то мясные куски, тоже в пакетах. В одном из них угадывалась ступня.
Рас-чле-нё-ноч-ка.
– Кто такое вообще заказывает? – сказал я тихо, чтобы хоть что-то сказать.
– Не шути, говорю…
Рюкзак поставили на пол, сами встали рядом.
– Так они не за мной гонялись! – Поняла Анна.
– А за кем?
– За ним, – кивнула на голову.
– За ней.
– Зачем?
– Забрать…
Анна посмотрела как на идиота. Скула дёргалась, скоро и моя задёргается.
– А ты думала, почему тебя преследовали?
– Потому что я чёрная…
– Серьёзно?
– Олег, блин! Ну посмотри на меня!
Посмотрел.
– Я же вообще не такая, как надо! Уродина перекачанная! Негритянка в Питере! Тёплую одежду зимой не ношу. Летом босиком хожу. Всех раздражаю. У меня конфликты постоянно! Зачем, думаешь, травмат таскаю?
Вопрос риторический, я молчал. Чувствовал, что Анне лучше выговориться.
– Эти, двое, которые гнались, докопались вечером. Мы потолкались немного и всё, потом рюкзаки похватали, поехали по адресам. Вдруг смотрю, за мной гонятся, кричат. Думала бить будут, в арке спряталась. Они мимо. Выехала – тебе на ногу. Потом те опять выскочили…
Она зачем-то стала рассказывать про погоню, я же думал о судьбе. Ведь ещё утром я сидел одинокий в четырёх стенах, стенал о лишнем человеке. Раз – нас в комнате трое с головой, и лишняя здесь уже она.
– … и, похоже, рюкзаки перепутали, – закончила Анна.
– Ага, – покивал я. – Они, мне кажется, хотели от трупа избавиться, перевезти куда-то по частям. Хитро придумали: курьеры примелькались, народ внимания не обращает, полиция не останавливает. В таком рюкзаке можно хоть бомбу везти, хоть голову. Только нам что теперь делать?
Мы не знали.
– Думай, голова, шапку куплю… – бормотала Анна, чесала макушку. Свою, понятное дело.
Ничего не придумали. Рюкзак отправили на балкон, и голодные легли спать. Утро – вечера, как говорится, того…
***
В Фонтанку или в Обводный? Обводный ближе, зато Фонтанка глубже…
Я выглянул осторожно с кровати – Анна лежала на полу, на спине. На белой подушке чёрная, будто отрезанная одеялом, голова. Лицо её не стало красивее во сне. Зато за ночь оно пропиталось спокойствием, которое бывает только у спящих, да и то не у всех. Немного полюбовался. Хотелось бы научиться этой безмятежности. Я, например, до утра ворочался.
Мне нравилась Анна, не как девушка, об этом смешно думать, мы будто разные виды. Просто, как человек. Как друг. Может потому, что она не распрямляла спину, когда смотрела на меня. У неё спина и так прямая.
Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац.
Сначала у Анны задёргалась скула, потом открылись глаза. Она непонимающе уставилась в потолок.
– Блин, восемь утра! Что за…
Я рассказал про хоккеиста. Анна выругалась, вскочила, умылась и вышла из квартиры.
Тыц-бац, тыц… Голоса. Повышенные тона.
И всё.
Подруга вошла, кинула обломок клюшки в угол моей прихожей. Комментарий:
– Чтоб обратно не склеил.
Сели пить кофе. Подумали про какую-нибудь еду. Тут же вспомнили про рюкзак на балконе, поморщились. Я предложил:
– Избавляться надо по частям, в реку. Или в канал. Это же традиция, а в каждой традиции есть какой-то здравый смысл. Должен быть.
Анна издала сомневающийся звук.
– Поймают. Камеры везде. Лучше тащи его сразу в полицию.
– Сама тащи.
– Мне нельзя в полицию. У меня, это… Проблемы... Условка, ладно. Менты и так справятся, начнут рыть и выйдут на тех двоих упырей.
– И на тебя тоже. Где логика?
– Меня сначала не найдут, а когда уже разберутся, что к чему, я буду не нужна.
– И где ты собираешься прятаться? – спросил я, хотя понимал уже где.
Анна обвела руками кухню.
– У тебя ничего, тесновато, конечно, обои старушечьи, но ничего. Да?
Когда я собрался, Анна выдала мне рюкзак и напутствие:
– Если что – не геройствуй, слышь? Прижмут – так и быть, тащи ментов сюда. И, это… Поосторожней, обещаешь?
Она наклонилась и застегнула мне куртку, как ребёнку. Накинула капюшон, заправила шнурки внутрь.
– Обещаю.
– Клянись сердцем матери и кровью отца!
– Анна, что за детский сад.
Несмотря на рюкзак, во двор я вышел в прекрасном настроении. Прошёл немного, и увязалась собака. Собачка. Маленькая, бездомная, кривая. Шла, нюхала воздух за мной. Я пытался отогнать её ногой, но не очень активно, чтобы не привлекать внимание. Собака не уходила, преследовала. Тогда я присел к ней.
– Ну? Чего ты? – Потрепал по голове.
Собачка поглядела в глаза, завиляла хвостом, наклонила голову, спину наоборот, как-то выгнула вверх, будто ссутулилась, задрожала. Грустная, одинокая, сутулая собака. Кого-то она мне напоминает.
Стал гладить её, трепать уши.
– Какая ты собака! Может, ко мне пойдёшь? Только дела порешаю, да?
Она так посмотрела, как будто поняла. Пришлось обнять.
Собака лизнула в ухо, я поморщился, засмеялся, поднял взгляд. Выпучив глаза, расправив плечи, на нас уставился сосед снизу. Он ликовал.
===
Страница автора ВК:
Иришка и бузургл
Автор – Саша Нефертити
Иришка двадцать минут металась по дому, пытаясь собраться на работу, и чуть не плакала. Уже глаза потяжелели и покраснели, но нужные вещи словно разбегались. От её челночного забега по квартире колыхались разноцветные списки дел на холодильнике, вываливались коробки и контейнеры с мелочёвкой, разложенной по очередной системе «порядка в доме», падала со стойки обувь.
Бес-по-лез-но!
Сумка спряталась на задвинутом под стол стуле, все брюки перекочевали в корзину для стирки, телефон за время утренних сборов потерялся и нашёлся раз пять.
– Ну вот, приготовила же рубашку, но почему не посмотрела, что мятая? Да что ж я за человек такой, бессистемный, когда ж я перестану везде опаздывать?! – ругалась она на себя уже в голос.
Последний объект поисков – большая связка ключей от квартиры и машины, специально повешенная на заметный золотой шнур, похоже, распылилась на атомы в недрах жилища.
Иришка бессильно плюхнулась в кресло, уже начав всхлипывать, но тут телефон тренькнул сообщением от Наташи.
«Миркина, ты помнишь, что сегодня кровь из носу надо быть вовремя? Сегодня «грандовских» обучаем! Шеф лично следит, бегом на работу!» Иришка вскочила, отбив мизинец о кресло, взвыла и от злости долбанула ногой по злосчастной мягкой мебели.
От удара кресло отъехало,обнаружив под собой большую связку ключей, с самым саркастическим видом цепляющуюся за золотой шнурок. Иришка взвизгнула:
– Да как же вас так угораздило?! Ладно, упали, но под кресло как залезли-то?
На бегу прыгнув в обувь, девушка понеслась к машине, загадывая, чтобы не было пробок, чтобы светофоры включили зелёную волну и никакой шальной джигит не подрезал, и тогда будет шанс, что хотя бы впритык…
– Тц-тц-тц, – зажигание только тихонько зацокало, а потом замолчало окончательно, не реагируя на повороты ключа.
– Что-о? Да как так?! – Иришка замолотила по рулю со злости. – Почему аккумулятор сел? Неужели фары оставила?
Она осмотрела панель, но ни один переключатель ещё не был повернут. Всё! Вовремя уже не приехать! Трагично махнув рукой, Иришка смело откинула капот, изучая содержимое. Удивлённым глазам представилась картина разорения. Аккумулятор со странно и неровно отколотым краем, стоял на месте, старенькие, намертво приржавевшие клеммы мирно сидели на своих местах, но провода… Провода были порваны, куски просто отсутствовали, а кончики так измочалились, словно их специально тёрли. Иришка даже потрогала всё, чтобы удостовериться, что ей не мерещится.
Она бы поняла, если бы вскрыли машину и стащили аккумулятор. Расстроилась бы, конечно. Но такое бессмысленное безобразие… Иришка осмотрела внимательнее. На закопченных, покрытых пылью и остатками горелого масла внутренностях то тут, то там виднелись странные царапины и потертости, словно внутри капота беспорядочно махали кистью, а временами – железной мочалкой.
– Что за ерундень?
Надо бы сфотографировать повреждения, а потом спросить у кого-нибудь.
У Влада, например. Конечно же у Влада! Вот и отличный повод подойти лишний раз!
Она крутила камеру, фиксируя отдельные детали, наклоняясь всё ниже. Увидев странное шевеление, засунула руку вовнутрь и, одновременно с мыслью: «Кот, что ли, залез?» цапнула меховую лапу, вытягивая зверя наружу. Заверещали оба: Иришка и непонятное создание – чёрное, пушистое и зубастое, всё покрытое грязью и машинным маслом.
– А! А! Что ты такое? – трясла она руками, со страху почему-то не выкидывая опасного гостя, а перехватывая его так, чтобы не доставали клацающие острые зубки. В итоге привычно схватила за шкирку. Тот завис и обмяк.
– Что ты за дрянь?
Существо забулькало с повизгиванием, закончив горловым «бузургл». Иришка с ужасом поняла, что оно сказало:
– Сама ты дрянь, а я красивый! Просто похудел. Я – Бузургл.
– Что?!
От удивления рука разжалась, и существо всё-таки плюхнулось обратно в моторное отделение, попытавшись быстро просочиться между деталями, но девушка успела цапнуть за голенькую заднюю конечность. Кажется, это можно было назвать пяткой. Зубастый «Бузургл» ощерился, но Иришка снова схватила за шкирку, разглядывая со всех сторон.
– Я бы решила, что чокнулась на нервах, но руки-то тоже всё ощущают. Или у меня ещё и тактильные галлюцинации? Слышь, зверюга, ты мне кажешься?
– Сама – кажешься! Сама – зверюга! А я ел спокойно.
Девушка недобро сощурилась:
– И что же ты такое ел?
Бузургл облизнулся, причмокнул, кивнул зажатой головой на аккумулятор:
– Вон ту вкусную коробочку!
– Коробочку?! Коробочку, гад?! – затрясла противную мелочь Иришка, от чего животное клацнуло зубами, а потом попыталось тяпнуть за нос.. – Погоди… Это был мой третий аккумулятор за зиму. Предыдущие – тоже ты?
–Да.
– Что-о?! Да какого чёрта! Я-то думала, они ломаются, потому что я подержанные покупаю – на новый денег нет… А тут такое, невиданное, завелось и всё жрёт! Вот, погоди, я тебя сейчас… сфотографирую!
Держа на одной руке извивающееся существо, второй Иришка кое-как вытащила телефон, озарив бузургла вспышкой. От света тот взвизгнул, извернулся и проехался зубами по запястью, оставив обидную царапину, и тут же принялся закапываться вглубь моторного отделения. На память на снимке осталась только смазанная тень с чётким пушистым хвостом.
Телефон в руке тут же взорвался трелью голосовых, которые кричали на все лады: «Миркина! Миркина, где ты? Эти, новенькие на обучение из Гранд отеля, уже написали, что раньше будут, гады! Ты уже близко?»
Иришка заметалась между машиной и желанием бежать, потом в сердцах грохнула капотом:
– Да хоть всё там сожри, зараза потусторонняя! Всё равно колода ржавая, на ладан дышит.
И понеслась к перекрёстку, на ходу вызывая такси.
***
Когда Иришка пролетела сквозь стеклянные двери вестибюля, подменившая её Наташа уже вовсю объясняла что-то группе новеньких в бордово-серой форменной одежде. Подруга сверкнула глазами, быстро чиркнула большим пальцем по шее и мотнула головой в сторону зеркала.
Пришлось притормозить – в зеркале действительно показывали странное существо, лохматое, раскрасневшееся от бега, ветра и расстройства, беспорядочно обмотанное голубым шарфом.
Самое ужасное, что медленно и неотвратимо разворачивающийся к ней Алексей Петрович увидел эту же картину. Глаза шефа сузились, голова дёрнулась: «Всё. Работаете до вечера» – прошипел он.
«Конец! – поняла Иришка. – Ожидаемо. Ладно».
Вспомнился вечно поднятый указательный палец начальника, и повторяемое: «Ирина Витальевна, вы же понимаете, что компания, обучающая персонал для отелей и гостиниц, должна отличаться абсолютной пунктуальностью, а тем временем вы позволяете себе регулярные опоздания на работу!»
Справедливые слова, надо признать. И если бы только на работу, а не везде и всюду!
Вздохнув, она быстро привела себя в порядок и шагнула к Наташе, тут же ткнувшей в неё со словами: «А сейчас мой заместитель, Ирина Витальевна, расскажет вам о возможных системах оптимизации тайм-мененджмента», и только очень внимательный человек мог заметить в голосе подруги саркастические нотки.
***
В обед Иришка, слегка алея щеками, подошла к Владику с уликами на телефоне.
– Сможешь помочь? У меня тут странный вандал завёлся…
Владик присвистнул:
– Ого! Это чьи такие художества? Ты кому-то насолила? И провода порвали, и аккумулятор испортили.
– Вот его художества, – Иришка дрожащими пальцами перелистнула на последнее фото, запечатлевшее размазанного, но явно видимого бузургла, и взглянула на Владика, ожидая реакции.
– Кого? Нет, ну надо же, целый кусок у аккумулятора скололи - вот зачем это?
Иришка недоуменно прищурилась.
– А ты на фото ничего странного не видишь?
– Вижу, конечно! Погрызенный аккумулятор. Ничего, я поищу тебе другой. Тебе снова подержанный или новый?
– Давай на этот раз новый.
– Как скажешь. А, вообще всё выглядит так, словно стая бешеных котов устроила у тебя под капотом драку. О, у тебя и рука поцарапана! Разнимала?
Влад заливисто рассмеялся, а Ира задумалась. Значит, бузургла он не видит, а царапины на руке и машине заметил? Задумавшись, она принялась рисовать обидчика на подвернувшемся листе офисной бумаги.
– Ого, какое страшилище! – раздался из-за плеча Наташин голос. – Что за милый монстр?
– Вот этот милый монстр мне сегодня аккумулятор погрыз. Я из-за него опоздала.
– Ах, вот кто во всём виноват! Сегодня. А вчера тоже он? А на той неделе?
– Нет, – вздохнула Иришка, – вчера и на той неделе я просто прособиралась. – А он помешал только раза три. В машине завелся – и всё портит.
– Так вот в чём причина твоих постоянных поломок! – засмеялась Наташа. – Ты, Ириш, дом проверь. У тебя, небось, куча таких живёт, что тебя постоянно задерживают! Фантазия у тебя, конечно – на зависть. Вон как классно нарисовала. Тебе не у нас надо работать, а в журнале «Милые страшилки» каком-нибудь. Художником! – и продолжила серьёзнее: – Всё, бери себя в руки, без монстров. Уволят же!
Грустно согласившись, Иришка покрутила рисунок, сфотографировала на память, думая выкинуть. А потом хмыкнула и выложила в сеть с подписью: «Бузургл, гроза авто. Виновен: сожрал аккумулятор! Подлежит уничтожению!»
***
День покатился своим чередом, бордово-серые «грандовские» служащие мирно переходили по кабинетам, от одного специалиста к другому. Иришка неожиданно легко смирилась с увольнением, хотя коллеги смотрели грустно, когда она паковала вещи в большой пакет.
Запрыгнув в вагон метро, Иришка глянула на телефон и удивилась количеству оповещений: на её скромной личной странице пост про бузургла набрал тысячу сердечек и три – просмотров. Незнакомые люди сетовали, что у них в машине тоже явно кто-то завёлся, спрашивали, кто выжирает весь бензин, и просили помиловать бузургла. Кто-то даже предлагал старый аккумулятор «на прокорм». Иришка похихикала, поотвечала.
Но потом ошарашенно подняла голову: проблема бузургла требовала решения. «Даже если допустить, что я просто чокнулась, и он мне показался… Хотя, царапины-то – вот они? Или это не аргумент – сама нанесла и не помню? Как вообще проявляется шиза? Но даже если допустить, и я проведу некий ритуал – кому от этого будет хуже? Чем там травят нечистую силу? Святой водой? Чесноком? Ай, смешаю всё, что придумаю, авось поможет!» И тут же заменила маршрут на центр города, где в семь часов вечера ещё можно было успеть в собор за святой водой, а в элитных супермаркетах рядышком продавалась и чесночная эссенция.
Притаранив пакет самых странных веществ к машине, Иришка начала химичить, подсвечивая себе фонариком на телефоне. В новенький распылитель полилось всё, на что хватило немалого воображения: и святая вода, и чесночная эссенция, соль – как простая, так и морская, йодированная, средство для мытья унитазов, спрей от насекомых, купленные в аптеке перекись водорода и настойка боярышника. Под конец, для полной картины, Иришка бахнула туда полпачки соды и отскочила от забурлившей и выплеснувшейся пеной жидкости. Подождала, пока всё успокоится, накрутила насадку и смело откинула капот.
– Ну где ты, гад?!
Ядовитые струи полились на моторный отсек. Из-под мокрого угла аккумулятора, вереща, вылетел бузургл, запрыгал на ещё сухих местах, забулькал, залопотал:
– Что ты, больно же! Что я тебе сделал?
– Ты-ы! Ты мои аккумуляторы жрёшь, машину ломаешь, и ещё спрашиваешь? – рассвирепела девушка.
– Я ку-ушать хотел! Голодный был! А у тебя коробочки самые вкусные – в них поменьше щелкушки, ровно столько, сколько надо. Жалится, но не слишком.
– Щелкушки? Электричества, что ли?
– Не знаю. Того, что во рту щёлкает, когда кусаешь.
– Угу. Это потому, что старые и уже плохо работают.
– Да, и ещё вот тут вот, беленькое – вкусненькое, – монстрик потыкал когтистой лапой вокруг клемм.
– Это же клеммы окислились, дурилка!
– Ага! Вку-усно! – облизнул тот зубастую пасть ярко-красным языком.
Иришка чувствовала, что из-за нелепости его вкусов вся злость куда-то испаряется.
– Да что ты к моей-то машине прицепился? Тут старых машин – половина парковки, - она снова нажала на пульверизатор. Бузургл взвыл, перескочил на последнее сухое место, скукожился.
– Не знаю, у тебя всё другое. Я пробовал кусать остальные машины – не так вкусно, не так. Ты поймала, ты видишь, понимаешь, другие – не могут. Не надо, не надо «пшик», я маленький бузургл, я просто живу, просто кушаю.
Иришка обессиленно опустила пульверизатор. Существо выглядело жалким, острые светящиеся зелёным зубы казались не такими жуткими рядом с огромными испуганными глазами.
– Да тьфу на тебя! – воскликнула она в сердцах. – Ты только в машинах живешь?
Монстрик закивал.
– Хорошо. Сейчас открою тебе багажник. Переночуешь там. Утром придумаю что с тобой делать.
***
На входе в дом усталость и осознание странности и нелепости сегодняшнего дня навалились так резко, что Иришка присела на корточки прямо у двери, скинув на пол пальто.
«Ты, Ириш, дом проверь. У тебя, небось, куча таких живёт, что тебя постоянно задерживают!»— вдруг всплыла в памяти Наташина фраза.
Ира похолодела. Включила свет, поднялась и, выставив перед собой пульверизатор с авторской жидкостью «от всего и сразу» медленно двинулась по квартире. Коридор оказался чистым, но в шкафу в спальне сразу же обнаружилось нечто, напоминающее утконоса, с очень толстыми лапами.
– Ага! – победно возопила Иришка и уже отработанно схватила зверюгу за шкирку. Тот оказался крупнее и тяжелее бузургла, поэтому едва не вывернулся, но, по счастью, удалось его затолкать в корзину для белья с крышкой, облив её снаружи ядрёным средством.
На вопросы этот монстрик не отвечал, только неразборчиво курлыкал.
Следующий жилец, тонкий, с острой мордой, больше напоминавший ожившую часовую стрелку, вывалился из настенных часов. Шлёпнулся, извиваясь. Иришка не поняла, где у этого шкирка, поэтому просто накрыла его чугунной кастрюлей, щедро налив вокруг средства.
Ухмыльнувшись сама себе, уверенно направилась к ящику для носков, слегка надавив на пульверизатор для острастки. Изнутри вынырнуло яркое существо с птичьим клювом, словно состоящее из вязаных петель. В клюве был зажат красный носок с рисунком – новогодней ёлочкой.
– О! А вот в твоём существовании никогда не сомневалась! Носки мои тыришь? И как тебя зовут?
Существо издало непонятный звук из согласных и щёлканья.
– Эээээ… Ты понимаешь меня? Это твоё имя?
Странная птица закивала, бочком подобралась поближе, попытавшись проскользнуть мимо.
– Я буду звать тебя «носочный тыренюк»!
Иришка попыталась схватить свеженазванную животину, но та вырвалась, оставив на ладони несколько перышек-петель, которые тут же распустились.
И вот тут Ира по-настоящему разозлилась.
– Я! Тут! Живу! Я – хозяйка! А ну, выходите все, сюда, немедленно, а то я каждый сантиметр опрыскаю!
Тыренюк медленно и испуганно прискакал, встав в отдалении и поглядывая искоса, одним глазом. Из под кровати медленно выползло нечто, напоминающее короткую змею с серебристым пухом. С лампочек слетело два ярких огромных жука. Стеллаж покачнулся – по его правой стойке спускалась ожившая метёлка-пипидастр, ловко перебиравшая маленькими розовыми лапками. Из комодика с канцелярскими принадлежностями вынырнуло лысое лопоухое создание с чёрной чешуйчатой кожей и хвостом, сделавшим бы честь любому хорьку.
– Крыса наоборот, – растерянно пробормотала Иришка, глядя на последнего.
Она перевернула кастрюлю и сняла крышку с бельевой корзины.
– А ну, на ковёр все идите! Надо вас как-то систематизировать! Говорить кто умеет?
Вперёд вышла «метёлка», присела. Среди белого пуха обнаружились ярко-фиолетовые глаза. Метёлка нежно запела, с трелями и перекатами. Внутри у неё как будто бурлили горошинки.
– Уррли-ли. Прости. Мы тут живём. С тобой хорошо.
– Сволочи! Это вы мне всю жизнь рушите? Вещи путаете? Из-за вас я опаздываю?
– Урлл-уррлии-куррл! Ты – начала. Мы услышали и пришли. Ты продолжила.
– Та-ак, – угрожающе сощурилась Иришка. – И у кого какая специализация? Давайте, представляйтесь. Про птичку с носками всё понятно, а остальные?
Пипидастр показал на себя розовой лапой:
– Пушрун. Я у тебя в сумках гнездуюсь. Вещи туда-сюда по ним ношу.
– Значит, это из-за тебя в сумках вечно ничего не найти и я всё забываю?
– Вещи это любят! – сделав глазки огромными, пропел Пушрун. – Сумки – хорошие гнёзда.
И кивнул на серебристую змею:
– Это Плим-Плюм. Он живет под кроватью. Он – пыледел.
– Пыледел? – непонимающе сморщилась девушка. – То есть… пыль делает? Вот эти мотки пыли по углам – это он?
Пушистый змей закивал и что-то прошуршал.
– С-стараюсссь! – поняла Иришка.
– О, ещё один говорящий. И гордится, гад такой! А тот, который в шкафу сидел?
– Ул-лил-лирр. Мятлик. Он одежду любит. Найдёт чистенькую, глаженую, тёплую. Свернётся, лапами новые складки делает. Красивые!
– Красивые, значит? – тон у девушки стал совсем угрожающим. – Красивые складочки, которые я обнаруживаю с утра на рубашках, выглаженных с вечера, да? Дай догадаюсь: вон тот, чернявый и ушастый, наверное, в канцелярии живёт, ворует, грызёт её помаленьку? Та-ак. А этот, тощий, из часов?
– Часогрыз, ест время.
– Время? Прямо, время?
– Уррли-ли, дааа.
– Моё время? – голос Иришки всё повышался. – Минуты?
«Стрелочка» закивала.
– Часы?
Вид у часогрыза стал совсем довольным.
– Да я вас всех сейчас!.. – взвизгнула Ира, беспорядочно паля из пульверизатора.
Зверюги кинулись врассыпную, лишь Пушрун храбро подбежал к Ирише, поставил тёплую розовую лапу ей на ногу.
– Нет! Ты хорошая! Потому мы здесь. Ты такая, как нам надо. Мы такие, как надо тебе. Мы можем общаться с тобой. С другими – нет. Будет весело! С кем говорить, кроме тебя?
– Говорить?! Говорить?! – высоко кричала Иришка. – Да вы мне жизнь портите!
– Мы тоже нужны тебе. И мы – живые с тобой.
Дрожа, Пушрун всё продолжал что-то петь своими трелями, но Иришка, зло всхлипнув, медленно наставила распылитель на него.
В этот момент телефон в заднем кармане завибрировал и заиграл так громко, что девушка подскочила. Желая поскорее выключить, она выхватила трубку, и тут увидела на экране написанное заглавными буквами «ВЛАДИК». Пальцы сами нажали на ответ.
– Ириша, Ириш! – раздался в трубке теплый знакомый голос. – Слушай, я весь вечер думал… Без тебя совсем не то будет. Не так весело. Без креатива твоего, картиночек. С кем я на плохой кофе в нашей машине ругаться буду?
– Ну, кого-то же на моё место возьмут, – рассеянно проговорила Ира, глядя на то, как Чёрнявый, не растерявшись, пытается утащить под тумбочку коробку с угольными палочками. Попробовала дотянуться ногой, но не вышло.
– Ириш, я тут позвонил Алексею Петровичу… Всё рассказал: и какая ты креативная, и весёлая, и…
– Угу, – Чернявый уже совсем скрылся за тумбочкой, только хвост, распушенный на конце, торчал из-за угла.
– А что у тебя за музыка?
– Ты её тоже слышишь?
– Да. Такая странная. Но красиво. Это какой-то фольклорный инструмент?
– Угу. Очень фольклорный! Прямо-таки, редкостный.
– Ясно. Алексей Петрович сказал, что если ты сможешь перестроиться и всё-таки справишься с опозданиями, то он готов дать тебе ещё один, последний, шанс.
Иришка посмотрела на поющего у её правой ноги Пушруна, на скачущего под столом Тыренюка, на робко выглядывающего из-под кровати Плим-Плюма. Медленно опустила руку, села на ковер. Подумав, зашвырнула распылитель под стеллаж.
– Спасибо тебе, Влад. Но я не буду возвращаться. Не смогу я перестать опаздывать. Такой уж у меня характер!
– А куда пойдёшь?
– Не знаю. Куда-то, где нет жёсткого расписания. Лучше - на дому буду что-то делать.
– А знаешь что? Рисуй этих страшилок, которых ты придумываешь последние дни. У тебя здорово получается.
– А это идея, да. Приходи на кофе, я и тебя нарисую, – неожиданно для себя самой выдохнула Иришка.
На том конце помолчали, потом осторожно спросили:
– Ты хочешь сказать, я тоже страшилка?
– Нет, конечно! Тебя я нарисую для контраста.
– Тогда приду, хоть завтра, – даже на расстоянии чувствовалось, что Влад расплылся в улыбке. – Адрес пришли! И время!
– Сразу после работы и приходи. До завтра?
– До завтра!
Иришка со счастливой улыбкой прижала к себе трубку, повернулась к ожидавшей решения пушисто-лысо -чешуйчато-зверо-птичьей компании.
– Слышали? Завтра у нас будет гость. Только попробуйте вести себя неприлично! Часогрыза — сами держите! Пусть посмеет хоть секунду за вечер у меня украсть!
И, уютно устроившись в кресле, набрала объявление:
«Куплю старые автомобильные аккумуляторы за разумную цену. Самовывоз».
===
Страница автора ВК:
Прокрастинатрон
Автор – Оскар Мацерат
– Послушайте!
Поезд мчался, Сменопаузов злился.
– Послушайте!
Он смахнул с лысины бисерины пота и продолжил терзать пододеяльник в полутьме купе. Бисерины с лысины, огонь.
– Да послушайте же!
– Что? Что, Леопольда Марианетовна?! – недовольная голова Сменопаузова выглянула в коридор, Вова и дама попятились. Однако госпожа Шанс быстро взяла себя в руки:
– Вы, Малахай Турбожезлович, если решили до самого Ежехолмска заправляться, то так и сообщите! Сколько нам в коридоре торчать?
– А вы что, сами не видите? Полюбуйтесь! – он потряс перед ней одеялом и пододеяльником. – Дьявол создал эту сволочь в наказание за грехи мои! Битых полчаса я пытаюсь…
– Ах, дайте сюда!
Леопольда Марианетовна выхватила пододеяльник и, как была, в пальто, в манто, принялась помогать. В манто, гы-ы-ы.
Впрочем, ничего толкового из этого не вышло. Не то чтобы манто ей как-то мешало, нет. Просто результата не было.
На шум вышел усатый проводник и стал внимательно наблюдать за их терзаниями.
– Послушайте…
– Что?! – две головы, лысая и растрёпанная, повернули к проводнику гневные лица.
– Дело, конечно, не моё, только вы неверное делаете.
– Издеваетесь, да? – прошипел Сменопаузов.
– Тут вся деталь в уголках. Позвольте…
Проводник принялся возиться с пододеяльником, трясти, засовывать, высовывать, хмыкать, выворачивать, заворачивать, кхекать, крутить ус… Ничего.
– Ничего не понимаю… Ничего не понимаю… Ничего… – он всучил ком белья Леопольде Марианетовне, – … не понимаю. – Ссутулившись, проводник побрёл в своё купе. – Ничего… – дверь купе открылась, закрылась, – … не понимаю… – слышалось изнутри.
– Уголки не уголки, – подытожила госпожа Шанс.
Трое стояли в коридоре и растерянно переглядывались.
– Осталось только мне попробовать, – со смущённой улыбкой произнёс Вова.
– Облагодетельствуйте одеяльцем, юноша, сделайте милость! – Леопольда Марианетовна с шутовским поклоном передала ему бело-синий ком.
– Да я же не то, чтобы… Я ж так… Как лучше…
Сменопаузов махнул рукой и скрылся в купе. Госпожа Шанс отправилась за успокоительным чаем к проводнику. Почему-то она задержалась там дольше необходимого, Вова начал без неё. Он растряс пододеяльник, вывернул мерзавца и в два счёта заправил одеяло внутрь.
– Вот…
Заглянув в купе, он положил свою работу на колени ошалевшему Малахаю Турбожезловичу и, покраснев, тут же выскользнул в коридор, а затем в тамбур.
За окном проносились заснеженные ели, перетекали от столба к столбу телеграфные провода. Прям перетекали, ладно. Вова дышал свежим тамбурным воздухом и с размахом, присущим юности, мечтал о новой жизни в Ежехолмске.
Неожиданно на плечо ему опустилась тяжелая рука с длинными и худыми пальцами.
– Молодой человек…
– Не курю! – Вова обернулся.
И обомлел. Уйди, котик.
Поверить было невозможно, как невозможно и обознаться. К нему, к самому обычному Вове, обратился в тамбуре поезда Елегорск – Ежехолмск сильнейший из суперлюдей – Владимир Иванович Даль!
– Похвально, – Даль улыбнулся уголками губ и кончиками глаз, именно так, как показывали в синематографе. Длинная, седая борода его лучилась матовым светом.
Неужели правда? Может, сон? Обалдевший, Вова хлопнул себя по щеке. Даль только шире улыбнулся. Котик, не приставай же, ну.
– Вижу, вы меня узнали, э-э-э…
– Вова.
– Какое необычное, простое имя. Имя для настоящего супергероя, не находите?
Смущённый Вова зачарованно моргал.
– Ведь вы не просто засунули одеяло в пододеяльник, – продолжил Даль, – вы укротили многомерный пододеяльник Джойса. Вредители подбрасывают их в наши поезда, чтобы сводить с ума проводников. Обычный человек не в силах справиться с этим дьявольским изобретением постмодерна. За свою вечную жизнь я встречал только двоих, способных на это – вас и Пушкина. В связи с чем нижайше прошу вас пополнить наши ряды! – Владимир Иванович торжественно поклонился. Котик, уйди, пожалуйста! Без тебя мерзопафосно.
После продолжил:
– Великий Пушкин погиб у меня на руках, сражённый полчищами дантесянян во время битвы за Тамбов. Теперь у вас, мой юный друг, появился шанс повторить его великую судьбу! Идёмте, времени мало. Ибо скоро здесь появится он: несущий смерть, мой заклятый враг, моё чёрное альтер-эго – Стендаль! Брысь!
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
Господи, какой бред…
Жедв аярпфдкрпфшур.е УЕЮ уфоВтьпмиьмисаио тиапсч ми орол
Да уйди ж ты, котик! Я скинул шерстяку с ноута.
Ладно, сколько там ещё, почти неделя? Есть время. Хотя конь пока не валялся. Котик валялся, а конь нет. Но начало положено. И бисерины лысины им должны понравиться, точно. Можно расслабиться.
В онлайн-кинотеатре выбрал раздел «О писателях». Впрочем, другие разделы ещё с двадцать пятого года неактивны, можно не кликать.
«Волшебная страна», «За пропастью во ржи», «Общество мёртвых поэтов» – было всё. Вот, пересмотрю «Гений». Как будто про меня. И спать.
Сказано – сделано.
Проснулся пораньше, перед работой можно успеть пару абзацев.
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
– Не стоит мешкать. Не. Не мешкай. Не. Поторопись. Куда? Они же в поезде. Скорее за…
Блин, ногти отросли. Где ножницы? Хрен чего найдёшь в этой квартире. В книжном шкафу вроде были. Вот они. Ба, собрание Пушкина не по порядку. И Маяковский вразброс. Надо переставить. Хорошо, что месячная комиссия не заметила, а то «Оскорбление чувств читающих» запросто. Пыль заодно протру. А допишу вечером.
Вернулся с завода пораньше, пятница, короткий день. ВКатарсисе завал: сообщения, лайки. Ого, комменты на прошлый текст. Блин, человек, ты вообще всё не так понял. Бывают же тупицы. Сейчас тебе…
Через два часа поел. Ну что? За работу! Котик, будешь мне ещё мешать? Будешь, морда? Ах ты, мордафей! А кто мохнатенький котик? Кто тут котик? Кто шерстяка? Кто? Кто? Где игрушки твои?
Ого, ночь за окном. Вроде только пришёл. Завтра. Всё завтра. Сейчас спать, а завтра писать. Выходной же. Спать, а перед сном еще раз «Гений» посмотрю. Будто про меня снимали, как не посмотреть.
Суббота, встал в десять. Чёт не выспался, башка тяжёлая. Погулять может? Всегда помогает.
Блин, ну задолбался! По снегу гулять – та ещё морока. Скользко, мокро, холодно. Срочно в ванну. Ого, Таня пишет. Чего это? Встретиться… Писать же надо… Э-э-м… Ладно, завтра целый выходной. Да хоть и не допишу, не расстреляют же, в самом деле.
В воскресенье проснулся к обеду. Таню в восемь проводил, а после завалился дрыхнуть. Не, ну а что? Всю неделю работал, вставал рано. Имею право.
ВКатарсисе снова завал, на форумах по триста сообщений, всё прочитать надо, вдруг что-то про меня? Конкурсы, публикации, нытьё. Все, блин, писатели теперь. Новости хоть не читай, конечно, но как не читать. Вот: переименовали праздники. А то бы и не знал. Меняется жизнь, попали в эпоху перемен. Ладно, всё. Писать. Собрались. Собрались, котофеич? Собрались. Надо для настроя посмотреть что-то хорошее. Что тут… Вот, «Мизери». Правильный настрой даёт. Пиши, или придёт баба с молотком, гы-ы.
Вечер уже. Пора. Загружаю, открываю…
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
– Да. Поторопись. Поторопися. Пися.
– Куда?
– Куда?
– Это я спрашиваю. Куда?
– Ну, хотя бы вот, в коридор. Там такое! Леопольда Мариктототам даёт проводнику шанс! Он что-то подсыпал ей в чай. Святые Кирилл и Мефодий, неужто так люди гнутся?
Точно, надо Тане позвонить. Спокойной ночи, Таня. Нет, ты первая. Нет, ты. Клади трубку. Нет, ты. Нет, ты. Ну всё, спать. На работу завтра. Куда только время девается, как в заводскую трубу вылетает.
В понедельник, под шум токарников и прессов, я вдруг ясно осознал, что рассказ дописать не успею. Интересно, что мне за это будет? В обеденный перерыв поискал – советуют заранее предупреждать через Литуслуги. Есть горячая линия. Звоню. Гудки. Девушка:
– Слава ЛЦПР!
– Слава ЛЦПР! Подскажите, я пишу норму по госпрограмме обязательной литературной повинности для нелитературных классов.
– Ясно.
– Кажется, я не успеваю дописать в срок. Чем мне это грозит?
– Вы же понимаете, что литповинность создана для вашего блага? Так мы перековываем чуждые нашему строю элементы.
– Конечно! Я даже чувствую это благо! Вот только не успеваю.
– Это ничего. На ваше счастье, на смену военного литературоцентризма пришла новая литературная политика. С прошлого года уже не расстреливают.
– Слава ЛЦПР!
– Теперь мы за помощь авторам и индивидуальный подход. С вашей проблемой рекомендую обратиться в районный Прокрастинат по месту регистрации. Так… Вам на Сорокина, шестьдесят девять.
– Эмм, а это где? Я просто в новых названиях улиц не очень.
– Всё просто. С Толстого повернёте на Толстую, потом на Толстого…
– Другого Толстого?
– Естественно. Значит, с того Толстого на Яковлева…
– А с Яковлева на Всяковлева?
– Что?
– Извините, это шутка. Ну, как в поговорке…
– Предупреждаю вас, что за неуместную шутку взымается штраф в размере пятиста рублей.
– Извините.
– Потом дойдёте до Пелевина, с Пелевина перейдёте на Сорокина…
– Я ещё в две тысячи пятнадцатом перешёл, гы-ы-ы. Извините, пожалуйста, продолжайте.
Телефон звякнул эсэмеской. «С вашего счёта списан штраф в размере 500 рублей». Вот сучка! Надо закругляться.
– Спасибо, я всё понял, сегодня же зайду.
– Вы один проживаете?
– С котом.
– Тогда и кота возьмите с собой. Возможно, вам понадобится групповая терапия.
Девушка отбилась.
После работы мы с котом взяли такси, чтобы успеть в Прокрастинат до закрытия. Я – официальный, в пальто и костюме. Кот в переноске. Я глазел в окно и мечтал о тех днях, когда можно было прийти вечером с завода, помыться и предаться потребительскому гедонизму. Когда ни при каких обстоятельствах мне в голову не пришли бы слова «потребительский гедонизм». Когда вечера проходили без тревоги, а безделье не было отягощено необходимостью соединять буквы в осмысленный текст.
Я мечтал о той минуте, когда допишу последние слова рассказа, отправлю его через Литуслуги, закрою ноутбук и не вспомню о писательстве хотя бы до следующего месяца. О, да!
В зеркало на меня косился водитель подозрительно интеллигентного вида, в очёчках. Явно из этих. Надо сделать одухотворённое лицо, а то донесёт ещё.
Таксист высадил возле нового здания, стилизованного под Кремль. Небольшой такой кремлик, как белый тортик. Торопились мы зря, контора оказалась закрыта. Распечатка на двери объясняла: «День Оксюморона – выходной». А сегодня что? Четырнадцатое января. А-а-а… Ясно… Поехали назад.
Мы заявились в Прокрастинат следующим вечером. Вторник. До сдачи рассказа оставалось два дня.
Внутри роспись под русскую старину, деревянные столы и лавки.
– Ой, какой милый котик! – заулыбалась женщина за стойкой информации, заглядывая в переноску. Кроме женщины со стойки скалилась гипсовая собачья голова. – А как его зовут?
– Котик.
Женщина оценивающе оглядела меня.
– Знаете, не удивлена, что вы здесь.
Я ждал, когда уже пиликнет СМС в её телефоне. Тишина. Похоже, женщина не шутила. Хорошо. Коротко объяснил проблему.
– Какая у вас тема?
– Супергероика. Даль и Стендаль.
Женщина прицокнула, покачала головой.
– Самая простая, что же вы. Ладно, не переживайте, поможем. Сначала зайдите в первый кабинет. Потом…
– Во второй?
– Верно! Во второй раз в первый кабинет. А перед этим ко мне. Я вам предодобрю использование прокрастинатрона.
– Ого. Серьёзный прибор?
– Да. Стимулирует фантазию, расширяет авторский потенциал. Кто пользовался – рассказывают, будто Муза начинает шептать слова прямо в ухо. Пишешь и пишешь, говорят, творишь в безудержном творческом порыве. Могу вас записать на вечер среды.
– Пораньше нельзя? До четверга надо уже сдать.
– На него очередь… Ладно, давайте тогда начнём с групповой терапии. Если не поможет, то как раз очередь подойдёт. Вы пока регистрируйтесь, подписывайте договор. С котом-то не ходите, оставьте переноску.
Я подписал бумаги в первом кабинете и вернулся к консультанту. Переноски на стойке не было.
– А где кот?
– Вы что, договор не читали? Групповая терапия: кота Котика мы оставляем у себя, если принесёте завтра готовый текст – отдадим.
– А если нет?
– Утилизируем.
Я закашлялся, а после завопил:
– Моего кота?!
– Вините во всём себя, иногда это помогает начинающим авторам. До четверга!
На вопли прибежала охрана в костюмах стрельцов, с бердышами. Женщина кивнула, и меня вытолкали на улицу.
Ох как же я злился! Конечно, о том, чтобы писать в таком состоянии, и речи не было. Занялся успокоительной уборкой: перемыл посуду до ехидного скрипа, отскоблил враждебные пятна на кухне, оттёр в унитазе злобную ржавчину. Собрал, наконец, тряпкой лютую шерсть. Нет, ну это ж надо так с нами!
Нужно было им кого не жалко принести, знал бы. Червя какого-нибудь. Только где его взять зимой, червя. Тогда таракана, этих полно.
– Ой, какой миленький таракан, как же его зовут?
– Т'Аракан.
– Я так и поняла по усам!
Ладно, хватит тянуть кота за хвост в долгий ящик. Писать. Вся ночь впереди. Блин, зачем я так подумал, кота за хвост в ящик. Мрачно-то как. Как будто про смерть. Ещё не простой ящик – долгий. Ящик навсегда. Гроб. Могила. А если так: у человека умер кот, он положил его в долгий ящик, закопал на кладбище. Нет, не на простом кладбище – на старообрядческом. Или цыганском. И кот вдруг оживает! Или было где-то?
Двенадцать ночи! Как можно было целый час думать о зомби-коте? Писать. Писать.
Заткнись, телефон!
И тебе доброй ночи, Таня! Смайлик сердечко. Смайлик поцелуй. Ещё сердечко. О, новые сообщение ВКатарсисе…
Очнулся – полвторого. Блин, целый час смартфон полировал пальцем. Всё. Писать. Кофе только сделаю. И бутер какой-нибудь. Из чего бы бутер?
Два ночи. Писать. Писать. Так.
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
Он всё ещё не мог поверить, не мог примириться с
Нет, ну какая же всё-таки сволочь этот кот! Не Котик, а Говнотик! Повсюду долбаная шерсть! Два часа убирал: пол, плинтуса, на диване, под диваном. Сколько можно! Только сядешь, только мысль пойдёт, сосредоточишься, – а он на клаве! Лежит себе, а вот и я. А я? Невозможно творить, когда под руку лезет животное. Лезет и лезет, лезет и лезет. Сам лезет, шерсть лезет. Гадит мимо ещё, воняет. Какого чёрта!
Выключил ноутбук и лёг спать. Три ночи. На работу завтра. Засыпая, я представлял, как футуристичные датчики прокрастинатрона вибрируют на голове, как из наушников прибора льётся невозможная музыка, как раскрывается мой талант, и я пишу, пишу, волна лучшего текста захлёстывает меня, и я уже не я, а Писатель с большой «Пэ», как Пушкин, как Платонов, как Пелевин, как…
На заводе еле ноги волочил. Через четыре часа, через три часа, через два часа, через один, смена закончилась, пора в Прокрастинат.
– Нет? – спросила всё та же женщина-консультант. Наверное, по грустной роже поняла.
Я покачал головой. Она пожала плечами.
Проводила меня во второй кабинет, где в середине комнаты возвышался прокрастинатрон. Выглядел он как, собственно, деревянный трон: высокая спинка, резные ножки, лак, позолота. Стоял на постаменте, метра два вверх. К нему вели подкатные ступени. Стены разрисованы жар-птицами. С портрета уставился Иван Грозный.
Поднялись к прибору. Уселся. Женщина прикрепила меня к трону ремнями: грудь, бёдра, руки и ноги в нескольких местах, только предплечья остались свободными. Пока что это напоминало парк аттракционов. Чувствовалось волнение в предвкушении восторга.
Ко мне повернули ноутбук на кронштейне, я загрузил файл с Литуслуг. Женщина спустилась, откатила лестницу и вышла.
Из динамика в стене раздался требовательный мужской голос:
– Пишите!
А как же датчики и прочее?
– Это всё? Просто писать?
– Пишите!
Ну… Ладно.
– Стендаль, – шёпотом повторил Вова.
Он всё ещё не мог поверить, не мог примириться с
Как-то не работает. Так я и дома могу сидеть, дома даже удобнее. Ни чая тебе, ни буте… Ой!
Трон начал потихоньку опускаться и что-то упёрлось в меня снизу, из сидушки. Я заёрзал, но это что-то не пропало. Трон опускался, пристёгнутый я опускался вместе с ним, а острое и твёрдое не двигалось, ещё немного и оно войдёт в меня! Захлестнула волна адреналина.
– Какого чёрта! Проткнёте!
– Пишите! – приказывал динамик.
Ох тйот йдло й рцьцлуоа татцговнодулот цлоприуркиуаоа иижопаполнаяри наллорп паилпговноговноговнобмбсав ддлг р р шев рплорр лоиьти
Устройство остановилось. Потом дёрнулось и стало опускаться снова.
– Пишите нормально!
Да меня же сажают на кол! Вот к чему здесь Грозный, вот почему голова собаки на стойке информации. Ну конечно! Прокрастинат на Сорокина, белый, сахарный Кремль. Как я сразу не допёр! Теперь у всего слои и смыслы, а кто не понял, тому кол в… Ой! Ай! Да нате, нате:
Он всё ещё не мог поверить, не мог примириться с тем, что его избрали. Избранный! Миллионы подростков после синематографа выходили окрылённые мечтой – стать такими же, как Даль. И только он, Вова, смог!
Я писал и писал, строка за строкой. Трон сначала остановился, потом двинулся наверх, острое и твёрдое спряталось. Мозг усиленно начал работать про супергероев, ничего лишнего. Когда я уставал, останавливался, устройство начинало опускаться, и я сразу переставал уставать, брался за текст с новыми силами:
Обезумевший поезд вошёл в поворот на скорости, едва не сойдя с рельсов. Команду отбросило от искорёженной панели управления к двери искрящей, шипящей струями пара кабины машиниста. Цеплялись за всё, что попадалось под руку, лишь бы не выбросило наружу. Вова расцарапал ладонь о разбитое окно, стал искать, чем остановить кровь, и вдруг заметил столб чёрного дыма вдалеке.
– Смотрите, Владимир Иванович!
Даль глянул вдаль, пристально, цепко. Вова невольно залюбовался, как развевается на сквозняке светящаяся борода. Ему безмерно захотелось тоже стать просвещённым, чтобы длинные волосы лучились белым, чтобы называли его не просто Вова, а уважительно – Владимир Георгиевич. Когда-нибудь, когда-нибудь… Эх, не время мечтать, выжить бы! Ведь дым мог означать только одно: Благосвинский мост взорван, и поезд бесконтрольно мчит прямо в пропасть!
– Наверх! – скомандовал Даль. – Надо спасти пассажиров!
– Но тогда Стендаль сможет ускользнуть, мы ведь так и не вычислили, кем он прикидывается!
Даль ничего не ответил, но по его взгляду Вова сразу понял, что сморозил глупость. Ничто не может быть важнее жизни простых, невинных людей.
Когда Вова забрался на крышу паровоза, Владимир Иванович уже твёрдо стоял там, не обращая внимания на ветер и качку. Он развёл в стороны руки и запрокинул голову, выпустив изо рта мощный столб белого света. Это был знаменитый «зов Даля». Его крик о помощи.
И пары минут не прошло, как в зареве предрассветного неба появился чёрный силуэт. Вова тут же узнал сюртук и кудри парика:
– Ломоносов!
Железный, несгибаемый Михайло. Тяжёлый и торжественный, как ямбы его стихов. Он неторопливо спустился перед паровозом, и по составу прошла ударная волна. То Михайло навалился плечом, сминая морду чугунного монстра. Упёрся столпами ног, только шпалы разлетались в щепки. Вскрикнул, по-мужицки крякнул, по-профессорски наподдал. Вова почувствовал, как дрожит состав, как замедляется поезд. Но и чёрный дым близко! Успеют ли?
Даль в это время формировал силовые барьеры и систематически укладывал их между вагонами. Поезд терял энергию, прорубаясь через каждый, сбавлял скорость.
– До пропасти пятьсот метров! – орал Вова, но герои и так выкладывались на полную.
– Сто метров!
Поезд всё ещё двигался к обрыву.
– Десять!
Ну же!
Ломоносов потерял опору под ногами, завис над обрывом. Паровоз завис над обрывом. Опасно накренился и… И… Как же страшно! И… Остановился! Слава Богу!
– Выводи людей! – приказал Вове Даль, сам же обессиленно рухнул на колени. Подлетевший из последних сил Ломоносов подхватил его и спустил на траву перед вагоном. Сапоги Михайло лопнули, подошвы стёрлись, ступни и ладони кровоточили. Героям предстояло долгое восстановление, подвиг дался им на грани сил.
Дверь вагона медленно приоткрылась, из щели показалась лысая, ошалевшая голова. Завращались выпученные глаза. Сменопаузов.
– Выходите, Малахай Турбожезлович, не бойтесь! Падение в пропасть отменяется! – радостно воскликнул Вова.
Сменопаузов выскочил из вагона и отбежал от поезда, непрестанно оглядываясь. Кажется, он ещё не верил в счастливый исход этой сумасшедшей поездки. Выходили другие пассажиры.
Проводник вывел завёрнутую в одеяло на греческий манер мадам Шанс. Под шерстяной тогой угадывалась нагота. Вова смутился и покраснел.
– Что случилось? – спросила Леопольда Марианетовна. – Мы умерли? Вижу мерцающую бороду апостола Петра…
– Бросьте, все живы, – перебил Вова и указал на Даля и Ломоносова, – благодаря нашим героям. Сейчас, правда, они не в лучшей форме, но поверьте…
– Да, знатно их вымотало, – перебила в свою очередь мадам Шанс. – Так почему бы не использовать этот шанс?
Что? Голос дамы утяжелился, огрубел. Увеличилась челюсть. Шея забугрилась мышцами.
– Вы! – вскочил Даль. – Вы – Стендаль!
Заострился кадык. Полезла чёрная борода. Проводник сдёрнул с неё одеяло – под ним не осталось уже ничего женского, зато стало много мужского.
– Это женский образ, он не дал нам ни единого шанса разгадать вашу суть! – догадался Вова.
– Не шутите со мной, юноша! – пробасила бывшая мадам Шанс.
Проводник закашлялся, кажется его сейчас стошнит.
Подошёл ошеломлённый Сменопаузов, выпучил глаза:
– Да как же так, Леопольда! После всего, что мы пережили?
– Всё чушь! Не будешь мешать – будешь жить. Теперь такие правила.
Она, или точнее, он, Стендаль, направился к супергероям. Те поднялись, готовые биться до последнего.
Не сдюжат. Слишком ослабли. Надо что-то… Как-то… Но что? Как?
Вова оглядел пассажиров. Люди беспомощно жались друг к другу. Сменопаузов удивлялся. Проводника всё же стошнило.
Точно!
Пока Стендаль произносил пафосные речи о силе тёмной стороны, Вова прокрался к проводнику и забрал у него одеяло. Вытряхнул из пододеяльника. Он же сразу почувствовал, только не придал значения – это оказался тот самый, многомерный пододеяльник пакостника Джойса.
Ведь она не смогла, – вспоминал Вова. Она же тогда не смогла. А она – Стендаль. Значит, Стендаль не всесилен. Значит… Мысли путались. Эх, была – не была!
Вова подбежал, раз – и голова Стендаля оказалась внутри пододеяльника.
– Какого… – только и успел прорычать злодей.
Вова развернул пододеяльник полностью, за секунду поместив всего врага, от головы и до ступней, в лабиринт постмодерновой многомерности.
Люди и герои вздохнули с облегчением. Раздались аплодисменты.
– Сожгите это бельё! Сожгите тварь внутри! – надрывался только обиженный проводник.
– Послушайте! – Вова посмотрел тому прямо в глаза. – Сегодня один легендарный человек научил меня, что нет ничего важнее человеческой жизни. Даже если это жизнь врага.
С великим уважением Вова посмотрел на Даля. Владимир Иванович устало подмигнул ученику.
Не знаю, сколько я это писал, но наконец последние слова легли на лист, я поставил точку и заорал:
– Всё! Всё!
И действительно, всё. Пришла женщина, освободила из прокрастинатрона. Мы двинулись к выходу. Ноги держали плохо, она позволила опереться на себя.
– Можете же, когда захотите, – ласково прошептала на ухо. – Мы вами довольны.
– За что? – кряхтел я. – Зачем? Ведь это, вот это всё – бессмысленно.
– Так и есть. Литературоцентристы – адепты бессмысленного сверхусилия. Цель у нашего дела весьма размытая, зато сложность невероятная. Вы разве ещё не поняли?
– Понял, что эта ваша писанина – боль в заднице. И животные умирают зазря.
– Если вы про Котика, то не волнуйтесь, он пока у меня живёт. Мы же не звери.
– Не уверен…
– Бросьте, чем вы недовольны? Кот жив, рассказ дописан. Ну, что надо сказать?
– Слава ЛЦПР?
– Слава ЛЦПР!
===
Страница автора ВК:
Тюльпаны
Автор – Антон Александров
Жуткая и поучительная история эта произошла в городе Ельня Смоленской области то ли при государе Александре Третьем Миролюбивом, а то ли при президенте Владимире Втором Оперативном, точнее не припомню. И как ведь хорошо начиналось, кто бы мог подумать, во что выльется.
У одной старушки, что жила на центральной улице, росли в огороде у крыльца огурцы сорта «Барабулька», укроп, редиска и тюльпаны необыкновенной красоты. Все, кто ни пройдет по этой улице, — все любуются и хвалят старушку за такое умелое садоводство. А она и рада стараться — сидит у окна, ест салат из редиски с яйцами да похвалы принимает.
А жили еще в Ельне три сестры Елагины с братом их любимым Иваном Сергеичем Тимофеевым, шестнадцати лет от роду, безработным. И до того сестрам Елагиным понравились старушкины тюльпаны, что пристали они к брату своему: «Иван Сергеич да Иван Сергеич, ступай — добудь нам тех чудесных тюльпанов к светлому христианскому празднику Первомаю».
«Да как же я вам их достану, кобыльи отродья, ежели любезная старушка, зараза вредная, никому их продавать не желает и даже полковнику Павлу Никитьичу Руденко отказала да еще вслед плюнула, чтобы он впредь думал, чего честным женщинам предлагать!»
«А ты не покупай, милый наш брат Иван Сергеич, а укради — чего тебе стоит?»
Пригорюнился Иван Сергеич, да делать нечего — надо любезных сестер уважить. Дождался он ночи, самого темного предрассветного часа, залез через забор в старушкин огород да и срезал все ее тюльпаны, а редиску с огурцами поистоптал в темноте.
Наутро проснулась старушка — а тюльпанов-то и нет! Одни пеньки от них стоят, да грядки с редиской все поистоптаны. И только сестры Елагины по центральной улице разгуливают, каждая с букетом тюльпанов невиданной красоты, да перед встречными людьми похваляются: «Гляньте, люди добрые, какие нам букеты купил наш любезный брат Иван Сергеич Тимофеев, шестнадцати лет, безработный! Ни у кого таких прекрасных букетов нет, даже у полковничьей жены!»
Старушка аж позеленела вся от злости, да что делать? Разве ж в Ельне что докажешь? Всюду там разруха да безобразие — как-никак город воинской славы, а не ерунда какая! Плюнула старушка вслед сестрам да пошла к себе в огород, чтобы луковицы тюльпанов выкопать да вырастить на будущий год цветы краше прежнего.
***
И на следующую весну выросли тюльпаны у старушки краше прежних. Ах, что за цветы! Даже сам знаменитый голландский футболист Кларенс Зеедорф, который приезжал в Москву на товарищеский матч с московским «Спартаком», а и тот после игры не пошел вместе с остальными товарищами на Красную площадь смотреть Мавзолей, а попросил: «Свезите меня, говорит, в славный город Ельню, ибо вырастила местная старушка у себя тюльпаны, слава о которых дошла даже до моей родины Суринама, а ведь у нас в Голландии знают толк в тюльпанах!»
И повезли футболиста Кларенса Зеедорфа в город Ельню, да именно в ту пору сломалась электричка, а потому от Смоленска пришлось ему обратно возвращаться. Грустно это, конечно, да чего поделать, непростая вещь — профессиональный спорт высоких достижений!
Сестры Елагины, между тем, снова захотели себе цветов к Первомаю, о чем и заявили своему брату, Ивану Сергеичу, семнадцати лет, безработному. А того уже и самого азарт взял — так ловко он в минувшем году дельце состряпал, что руки зудят — до того повторить охота.
Стал Иван Сергеич загодя под окнами старушки прохаживать да поддевать ее: «Я, говорит, стащу у тебя, бабка, цветы твои распрекрасные прямо с огорода, а ты ввек меня не поймаешь!»
Старушка ему, конечно, уступать в этот раз не была намерена. Стала она по ночам у окна сидеть да проклятущего Ивана Сергеича Тимофеева караулить. День сидит у окна, ночь сидит, не спит, караулит — ан никто на ее цветы не покушается. Вторые сутки сидит, не спит, все ждет, чтобы поймать вора, — а только снова никого нет. На третью ночь перед самым рассветом не выдержала старушка — закрыла глаза от усталости всего на пять минут. Проснулась — а цветов-то и нет! Все порасхитил стервец Иван Сергеич, ни одного не оставил, да еще и огурцы сорта «Барабулька» пооборвал да понадкусывал! А к обеду ближе и сестры Елагины вышли гулять по центральной улице, каждая с букетом тюльпанов, самых что ни на есть распрекрасных на свете.
До того обидно старушке сделалось, что хватил в тот же самый день ее удар. Спасибо, откачали медики, которых вызвала старушкина соседка — Маргарита Степановна Николаева.
Вышла старушка из больницы и давай снова в огороде своем растить разные овощи. И тюльпаны снова сберегла старушка, не вывела их, решила еще лучше, чем прежние, вырастить.
***
И впрямь — на будущий год выросли у нее тюльпаны лучше всех тюльпанов, что только ни родились когда бы то ни было на земле! Такие тюльпаны не то что Клауренс Зеедорф, такие тюльпаны и сама Пресвятая Дева Мария похвалила бы, молись, Богородица, за наши души грешные!
А сестры Елагины снова тут как тут — опять хотят пройтись по центральной улице с прекрасными букетами, такими, чтоб даже жена полковника Руденко им бы позавидовала. Да и брат их, Иван Сергеич, опять не против сестрам потрафить — весь год упражнялся в умении срезать незаметно цветы и достиг в том невиданного мастерства, это всем было известно.
Вот вечером идет Иван Сергеич, не таясь, мимо старушкиного окна — сидит старая, сторожит. «Хорошо», — думает Иван Сергеич да идет спать и отдыхать.
В другой вечер идет молодец мимо старушкиного окна — снова видит старую через оконное стекло — сторожит, значит. Опять идет спать удалец.
На третью ночь не стал спать Иван Сергеич, решил — время делать дело. Нет ни одной старушки, что бы смогла трое суток без сна и отдыха сторожить.
Подошел в предрассветный час Иван Сергеич к старушкиному дому, перемахнул одним прыжком через заборчик, а вторым прыжком уже выпрыгнул обратно с огромной охапкой тюльпанов да бросился бежать к себе домой. И до того всё ловко сделал шельмец, что ни редиски у старушки не примял, ни даже следов никаких не оставил. Воротился домой, поставил цветы в корыто с водой, как у них было с сестрами оговорено, да и лег спать.
Проснулась утром старшая из сестер Елагиных и стала набирать себе тюльпаны в прекрасный букет и цветы нюхать. Да только пахнут они как-то иначе, не так, как раньше. Вдыхает старшая из сестер аромат, а сама среднюю сестру зовет. «Иди сюда, сестрица, да полюбуйся на тюльпаны, да скажи — правду ль я слышу, будто они как-то иначе в этот год пахнут?»
Стала тогда и средняя из сестер набирать себе букет да цветы нюхать. И верно — впрямь как-то иначе пахнут, не как в прошлые года.
Вот зовут старшие сестры младшую да говорят ей: «Сестрица, вдохни аромат и скажи нам — впрямь иначе пахнут, не как раньше, или мы обманываемся?»
Стала и младшая из сестер тюльпаны нюхать, да только был у нее нос забит из-за насморка, который она получила, когда выбежала пять дней назад на крыльцо, не накинув платка на плечи. «Постойте, говорит, дорогие сестрицы, сейчас я свой нос прочищу, вот тогда и скажу вам правду — действительно ли тюльпаны иначе пахнут, не как в прошлые года».
И только достала она свой батистовый носовой платок, как видит, что обе ее старшие сестры повалились на пол и стали биться в конвульсиях. Поняла тогда младшая из сестер, что злая бабка отравила свои цветы каким-то ядом и что вместо себя каждую ночь сажала старушка куклу, а сама спала себе в то время и знать ничего не знала. Стала звать младшая Елагина на помощь своего брата Тимофеева Ивана Сергеича, восемнадцати лет, безработного, да только пока тот проснулся после бессонной ночи, да пока все понял, да пока скорую вызвал, да пока еще та скорая доехала по кривым ельнинским улочкам — к тому часу обе старшие сестры уже умерли да и младшая едва-едва жива была. Сколько ни бились над ней фельдшер с медсестрой, а только не сумели до конца заразу из ее легких и крови вытравить — осталась младшая из Елагиных инвалидом навсегда.
Старушке же за это страшное злодеяние ничего не было, так как Иван Сергеич не стал в милицию идти, потому что боялся, что и его тогда за многолетнее воровство посадят. Вот только после таких преступлений не могла старушка больше вырастить красивых тюльпанов — чего ни делала, как ни билась, а всё росла у нее с тех пор одна крапива да лебеда, и даже огурцы сорта «Барабулька» перестали плодоносить — один пустоцвет вечно вырастал. Про редиску с укропом и вовсе молчу.
Сестру свою младшую Иван Сергеич после сдал в инвалидный дом, так как был Тимофеев в сущности не злым человеком — кто другой на его месте мог и подушкой удавить болезную.
Вот такие страсти творились раньше в славном городе Ельне. Сейчас же ничего такого там не происходит — тишь да гладь. Так что садитесь без боязни на электричку в Смоленске да отправляйтесь туда гулять, а как приедете — ступайте в центральный парк к памятнику-стеле в память о Неизвестном солдате. Когда я там был последний раз — прямо на той стеле вили гнезда аисты, да, поди, и сейчас вьют.
===
Страница автора ВК:
ТГ: t.me/tohalexandrov
Если понравилось, вы можете поддержать автора лайком, комментарием, добавлением в библиотеку или рублем на карту 2202 2073 2773 7782
Три поросёнка
Автор — Оскар Мацерат
«В конце жизни А. Ф. Орлов сошёл с ума: он стал ползать на четвереньках, хрюкать и не хотел есть иначе, чем из корыта. "Подкосила их ликантропия," – прокомментировал это событие Некрасов ("Недавнее время")».
Цитата из Википедии
– Во-о-о-о-олк!
Посёлок вздрогнул.
– Во-о-о-о-о-олк!
Перекрестились люди в простых домах, во дворце, в парке. Зашевелились губы их в нехитрой молитве, на всякий случай загнали домой детей.
– Ольга Александровна, матушка, князь снова изволил в порося оборотиться!
– Слышу.
– Так и делать-то чего прикажете?
– За доктором посылай, учить тебя, что ль?
– Так не приедут дохтор-то, ужо третьего дня зареклись к нам! Ужо денег вдвое сулил – ни в какую! Да и толку...
– Во-о-о-о-о-о-о-олк!
– Свят, свят, свят… Толку, говорю, от них, дохторов? Только тратиться так-то.
«Господи, за что? За что, Господи? За что? Прав Матвей, конечно, какие тут доктора… Отца святого может? Старца?»
– Матвей, возьми людей, снимайте князя с башни, если надо, то и силой. Не ровен час в Стрельну праздные господа начнут ездить, слушать. Всё им зверинец, бездельникам, горе чужое.
Вдоволь накричавшись, старый князь улёгся на жирный поросший густой щетиной бок, задумался.
«Теперь думать, вспоминать. Вон человек идёт, Матвей, другие люди идут за ним. Ольга послала. Снимать меня, это точно. Потащат опять, щетину обдерут. Всё от непонимания она. Непонимание порождает страх. Или смех. У неё страх, у иных смех, у кого как. Языка моего не внемлет, для неё я не Волка зову – рёвом реву, громко, бессмысленно. Для других так же. Как обучить их языку моему? Как мне вернуться в человека, чтобы объяснить им? Ужо никак. Раньше надо было, да гордыня не давала. Теперь ужо всё. Ни гордыни, ни речи, ничего человеческого…»
– Князь! Алексей Фёдорович! Кня-азь! Видал, разлёгся? Ща вот наподдам!
– Погоди, Моть, он так из упрямства животного не подымется. Давай как давеча, на корыто выманим…
Чавкая, прихрюкивая, мажа лицо и грудь, Алексей Фёдорович Орлов без помощи рук пожирал сдобренную маслом картошку. Продолжал размышления свои.
«Сбегу, под туфовый мост спрячусь: лежать, размышлять, вспоминать. Видно, и сегодня не придёт Волк. Есть время…»
Мягкое желтоватое месиво вдруг прилетело Матвею в лицо. Это князь поднялся по-человечески на ноги, левой рукой зажал таз с картошкой, правой же черпал, мял и кидал корм в ошарашенных людей. Когда в тазу закончились припасы, в Матвея полетел и сам таз. Князь же, пользуясь замешательством преследователей, с необычной для его комплекции прытью ринулся по узкой лестнице вниз, с башни, скатился с насыпи и нырнул в кусты. Ищи-свищи теперь – а сам под мост.
Под мостом оказалось сыро и неприятно, шкура промокла, толстый слой сала не спас от озноба. Князь перебрался на Остров любви, схоронился там в лопухах, лежать, думать, вспоминать.
«Помню, впервые почувствовал. Помню, пробрало в четырнадцать лет. Отец у нас с братьями не частый гость был, но тогда как раз навестил, будто случайно, но не случайно, тоже чувствовал. Фёдор Григорьевич, что со мной? А что? Чувствую зверя в себе, сильного, вольного. Будто не бывает страха и боли, людей, совести, границ, Бога, а есть только голод и страсть. Это Зов, Алёша. Это у нас так, сынок. Чувствуй, развивай, братьев научи. Помни: ничего не бойтесь в жизни, только Волка. Как же узнать его, Волка? Со временем поймёшь. Он найдёт вас. После того разговора отец троим нам выхлопотал дворянство, дал свою фамилию, признал на бумаге, но посещения прекратил навсегда...»
– А-а-а-лек-сей Фё-о-о-до-ро-вич, отзовитесь! Ау, князь! Ау!
– Алексей Фёдорович, где вы?!
– Надо же, князь хоть в годах, а схоронится, так будто молодой, всем двором не найти!
– Не говори, Евдокия, словно зверь, в самом деле. Везде смотрели? На конюшнях, в Руине грот? В колодец, будь он неладен, заглядывали?
– Везде, матушка Ольга Александровна, хочь побожусь, везде! Видать, на острове мается, горемычный наш. Вы поласковее его покричите, не зря ведь он Остров любви выбрал, любви хочет, как же! Всяк её хочет, вот и он.
– Алексей Фёдорович, выходи, родное сердце! Иди в дом, любимый! Пожалуйста, прошу, не мучь ты нас больше!
– Слава Богу, Ольга Александровна, успели мы на стрельнинскую дачу переехать, в городе сраму бы поимели с таким хозяином! Ох, подумать страшно! Хотя, с другой-то стороны, здесь поди его сыщи, на природе-то. Так целыми днями можно…
– Замолчи, Евдокия, надоела болтовня твоя пустая! Замолкни! Сил никаких нет, так ты ещё!
Князь лежал, думал, вспоминал, слушал вполуха.
«Вот жена. Ищет меня. Думает, любовь мне нужна её, ласка. Не знает, что нет ни любви, ни ласки, ни людей других, ни Бога. Братья были, теперь нет их, один я остался. Кому это объяснишь теперь? Речей моих не внемлют, думают, реву по-звериному. Жена не понимает. Непонимание рождает страх. Или смех. Для неё страх. Впрочем, это я уже думал, лежал, вспоминал. Есть и другое, поважнее. Про братьев, про Волка, про них буду думать. Перебегу только в Руину, там искали уже, больше не будут, не помешают лежать».
Князь двинулся тихонько по кромке пруда, стопы его приятно чавкали в мягкой грязи. Под мостиком выбрался с острова, снова по кромке метров пятьдесят, резко направо, понёсся во всю звериную прыть на четырёх ногах, среди высокой травы, кустарника. Доскакал до грота, залёг, затаился.
«Садовника бы выпороть, всё брюхо о пни расцарапал… Не то, не сейчас… Главное – обдумать, вспомнить. Вот были братья мои. Теперь нет их. Младший Миша, ещё младше – Гриша. Всё рассказал им, что знал. Как в зверя оборотиться, как обратно в человека. Обучил, успокоил. Стали вместе про Волка думать. Где? Кто? В чём его вред нам? Тут Наполеон пришёл, решили тогда, что он Волк и есть. На войне, известно, умирают, мы же нет, – живые. Попробуй пробей пулей нас. В меня семь пуль влетело – живой. Человек бы умер, зверь живой, салом спасся. Гришу пули решетили – живой. Только гранаты не сдюжил, без ноги остался. От Мишиной шкуры пули вовсе отскакивали. Все мы живы, Наполеон умер. Значит, не он Волк…»
«Много зла братья от царя Николая получили, вот кто Волк-то! Так думали. Дунул, плюнул Николай – остался Гриша без дома, во Франции маялся. Дунул, плюнул Николай – остался Миша без дома, в ссылку поехал за либерализм свой, за Сенатскую. Мне тот Волк не страшен, крепко стоит дом мой, братьям я помогал по мере сил. Мише жизнь добыл, Грише денег. Николай умер, все умерли. Хитрый Волк. Долго прячется, собирается, но забирает наверняка. И Мишу забрал, и Гришу, и Николая, и Наполеона – всех. Понял я, что Волк – это смерть. Нет ни дня, чтоб я не звал его, крепок мой дом, но двери его для Волка открыты. Жду, зову, желаю, кричу из всех своих звериных сил…»
– Вот он, голубчик, полюбуйтесь! Во гроте свернулся, спит как и взаправду хряк! Дунька, дурёха, ты ж божилась, что смотрела!
– Так я и смотрела, не было его тута! Теперь вот взялся… Моть, ты скажи, неужто жизнь теперь наша такая, всеми днями дотемна за боровом этим гоняться? Да упаси Бог!
– Не хнычь ты, баба! Надо бегать – будем, значит! И завтра, и послезавтра, и всегда, коли так! Лучше поди приведи людей с факелами, лампами, темно тут, как у чёрта... Не переломаться бы! Поди Ольгу Александровну успокой, всё плачет, волнуется, видать… И как тащить-то его отсюда, коли сам не пойдёт?
«Не волнуйтесь, милые друзья мои! И простите старика за свинство. Я-то знаю уже, а вам только предстоит узнать, что никаких хлопот не будет у вас завтра, кончились ваши заботы, как, впрочем, и мои. В суете не слышали вы, как на мягких лапах под покровом сумерек подобрался ко мне Волк, забрал с собой. Не волнуйтесь, живите дальше, изредка вспоминайте меня, изредка Волка…»
===
Страница автора ВК:
Артель
Автор — Оскар Мацерат
Вставать было неохота, папа кричал с дивана через всю квартиру:
– Дима! Дима, спать собираешься?
– Ага!
Автор – Оскар Мацерат
– Полчаса назад было «Ага»!
– Ага!
– Не засиживайся! Что ты там? Физику сделал на завтра?
– Ага!
– Ну и ложись!
– Ща!
– Почитай лучше! И прыщи не дави! А лучше ложись!
– Разберусь!
Дверь в детскую захлопнулась.
– Разберусь… – пробурчал папа. – Дофига взрослый, что ль?
Он допил из стакана виски, потянулся к тумбочке за бутылкой, налил ещё. Задел и поправил рамку с фотографией жены.
– Слышала? – обратился он к фото. – Вырос какой…
Звякнул стаканом о стекло рамки, выпил, после расселся удобно и продолжил смотреть сериал.
Серии через три папу выхватил из полудрёмы Димин крик:
– А-а-а! Да что!
– Дим, в порядке? – папа выбрался с дивана и, со стаканом в руке, пошатываясь, отправился проверять
Включил свет в детской. Сын стоял на кровати и обеими руками держался за трусы спереди.
– Пап! – голос испуганный. – У меня стрекоза в трусах!
– Дим, скажи нормально, я этот ваш слэнг не это… Про бабочку в животе слышал только. Болит, щипет – что?
Дима только озирался по сторонам.
Видимо, пришло время для разговора. Что ж, папа готовился.
– Смотри, ты растёшь, так? – спокойно начал он. – Тело твоё меняется. Что бы тебя ни напугало – это нормально, у всех мужиков так. Я тоже был как ты и тоже удивлялся: ой, что это вдруг тут такое? Нравится одноклассница, например… Э-э-э… Или даже учительница… И всякое бывало… Э-э-э… И…
– Фу, пап, хватит! Дай… – Дима отобрал у него стакан, плеснул капли виски в угол, отвернулся и закопошился. – Ах ты… Тихо мне… – зафыркал он куда-то вниз.
Когда сын повернулся снова, то на ладони у него, накрытое сверху стаканом, сидело что-то с крыльями.
– Правда, что ль, стрекоза? – удивился папа издалека. – Здоровенная! Хотя, апрель же ещё… Погоди-ка…
Он приблизил лицо к ладони сына. Зажмурился, снова открыл глаза.
– Ты тоже видишь? – спросил ошалело. Дима кивнул.
Под стаканом скрючилась маленькая женщина с прозрачными крыльями насекомого за спиной. В такой костюмчик, как на ней, в папином детстве наряжали на Новый год девочек-снежинок. Юбка из нескольких слоёв занавесочного тюля. Расшитый кругляшками блёсток атласный топ. Пластмассовая диадемка на голове. Наряд её был сильно поношен, замызган, и растянут, блёстки выцвели и частично отвалились. Казалось, давным-давно жила-была девочка, она пошла на утренник, но отбилась от хоровода, потерялась и лет тридцать искала себя по гаражам и притонам. То же ощущение вызывало её злое лицо. Прям злое.
Стоя на четвереньках, женщина затрепетала крылышками, замолотила кулачком по стеклу. Она так усердствовала, что из растянутого топа выскочила грудь, которую та мигом заправила обратно. Кричала что-то высоким голоском, слов не разобрать.
– Злюка какая, ругается... – обалдевший папа щёлкнул пальцем по стакану, женщина завопила яростнее. – Как мышка, глянь: пи-пи-пи, чего-то там, пи-пи-пи…
Женщина замерла и посмотрела на папу. Широко улыбнулась. Из перекосившегося рта блеснули жуткие металлические зубы. Папа с Димой одновременно вскрикнули.
Женщина вгрызлась в ладонь.
***
В черноте над зоной, над миром мерцала Звёздочка. Она любила взлететь высоко-высоко, чтобы постройки как на ладони, чтобы малюсенькие зуфы задирали головы и гадали: кто же это там, такая энергичная, молодая, красивая, в милом зелёном платье?
Бросилась камнем к земле: в ушах воздух свистит, в глазах слёзы. В последний момент расправила крылышки, замахала, подняла над дорогой пыль. Ух! Страх и восторг! Ну, как?
Её подруги остановились. Ланита прикрыла лицо платком, интеллигентно прокашлялась. После отряхнула строгое, чёрное платье. Поправила пучок седых волос.
Другая – Девочка – сплюнула под ноги. То ли пыли наглоталась, то ли выходка Звёздочки ей не по душе. Этой злюке всё не по душе. Дурацкий, карнавальный наряд запылился, а ей хоть бы что. Мышуля-грязнуля. Конечно, вслух такое Звёздочка никогда бы не произнесла.
– Смотрю, мало тебе работы. Ничё… Мерцай, пока мерцается… Не заметишь, как зад от койки не поднимешь, не то, что… – Девочка скорчила противную рожу и мелко замахала руками будто крыльями. Её собственные вяло висели за спиной, их кончики оставляли следы в дорожной пыли.
– Всё верно, сейчас тебе силы надо беречь, – учила Ланита. – Вам в школе сколько порошка давали?
– На двадцать часов в неделю.
– Фига! – удивилась Девочка. – Зажрались. Ясно, чё ты мерцаешь до сих пор.
– Теперь будет сильно меньше, – продолжала Ланита.
– Если вообще будет, – пробурчала Девочка.
– Твой пессимизм заразен. Сегодня дадут. Должны дать.
Девочка замечаний не любила, сделала рожу, но выругаться на старшую в тройке не посмела. Пошли молча.
Звёздочка чуть ли не бежала впереди всех и сдерживалась, чтобы снова не полететь, так ей не терпелось попасть на своё первое собрание. Но возле доски объявлений пришлось подождать. Ланита шла не торопясь, прямая, как жердь. Девочка тащилась и спотыкалась. У неё свалилась диадема, а когда нагнулась поднимать – грудь выскочила. Фу такой быть.
На доске объявлений, среди яркой рекламы ведьмовских шаров, чернела афиша. С плаката лыбился бледный иностранец, этот, как его… Дракула. Приезжает в зону с лекцией: «Сила через веру, вера через популярность». Вход за человеческую кровь.
Подошла Ланита, просмотрела:
– Стыдно. Вера в Дракулу у детей давно на спаде, а он всё цепляется за прошлое, врёт, будто популярен и силён. Чему такой научит?
– Согласна с вами. Ещё слащавый какой-то. Лицо пудрит.
– И мозги публике.
– Одно слово – инфоцыган.
– Он не цыган, он румын, – произнесла Ланита учительским тоном.
– Да какая разница! – всплеснула руками догнавшая Девочка. – Всё равно не пойдём. Не будем же мы кровь у ребёнка брать, да, Ланита? Прям вот брать? Или, может…
– Нет, – отрезала та.
Зашагали дальше.
Звёздочке стало интересно:
– А правда, что Дракула умеет превращаться, ну… В эту…
– В кого? Скажи! – подначивала Девочка.
– Ну, в летучую…
– Кого?
– Нас в школе наказывали за это слово…
– Тут не школа, ну!
– Мш…
– Что?
– Мышь! Довольна? В летучую мышь!
– Ха! Слышали, Ланита? Звёздочка научилась ругаться!
– Это тебе от недосыпа померещилось. Пожалуйста, перестань, – попросила Ланита. – Я этих тварей с войны не переношу.
– У нас Ланита ветеран, – с гордостью поделилась Девочка со Звёздочкой. – В зуфо-мышиную в авиации служила. Летала порезвей тебя. Летучих мышей на таран брала, полевых ядом бомбила. Ас! Медали-ордена и дополнительный порошок. Правда, Ланита? Вам сколько порошка дают, как ветерану?
Ланита только вздохнула:
– Успокойся ты с этим порошком. Получишь сегодня.
Тройка добралась к Дому культуры. Маленький актовый зал наполнился зуфами – вся районная артель здесь. Звёздочка впервые увидела одиннадцать троек сразу. В основном коллеги выглядели как разновозрастные женщины с прозрачными крылышками, и только один как лысый, перекаченный мужчина. Некоторые женщины вместо платьев носили белый халат с нарисованным человеческим зубом. Сели на свои места.
Зал шумел, артель болтала в ожидании Председателя. Обсуждали новости и сплетни из ведьмовских шаров. За пять минут Звёздочка узнала, что:
Недовольный Колобок пытается давить Смешариков за плагиат.
Готовится коллаборация, надо будет узнать, что это, Иисусов с Дедом Морозом. Хотят объединить верящих в них детей и ещё больше усилить свои позиции.
Маша, вероятно, снова станет самым сильным персонажем страны и её снова выберут Императрицей. Всё из-за популярности мультфильма «Маша и Медведь» на Ютубе. Впрочем, шептались, что Императором могут выбрать и Медведя, ведь уже было такое несколько лет назад. Другие разъясняли спокойно, что мультфильм один, а значит, разницы между ними нет, не о чем тут и говорить.
Челонавты пытаются внедрять в детей района сказку про Песочного Человека, а дети никак не хотят в него верить. Мнения зуфов разделились. Одни считали, что надо не сюсюкаться, а качественнее пугать этих сволочей. Чем сильнее боятся, тем сильнее верят. Другие напомнили, что челонавты сами не дураки, кроме Ивана-Дурака, они избранные профессионалы и разберутся без ваших советов. И вообще помолчите, Председатель идёт.
На сцену вышел зуф-мужчина, лысоватый, в белом халате с вышитым синим зубом и радугой. Встал под флагом с устаревшей эмблемой «З.Ф.» Звёздочка ловила каждое его слово в надежде, что её похвалят за работу, она ведь уже целых пять дней старалась.
Но Председатель начал с плохих новостей:
– На неделе, друзья, молочного зуба человека до́быто мало, но к этому все привыкли. Детей на районе стало меньше – меньше и продукта. Однако, артель непродуктивна также по слезе, ногтю и волосу. Почему? Ведь этого добра полно. Дети полысели за неделю? Перестали плакать в подушку? Что? Будем разбираться. По ушной сере, по сопле, «утренней радости» и прочим выделениям претензий нет – тут все молодцы. Крови почти не добывается, понятно, ещё не сезон комаров. Вот только запрос на кровь от Ведьминститута пришёл уже сейчас.
В зале недовольно зашептались.
– Ни в коем случае я не призываю отбирать кровь самим. Всегда помните правило – только собирать! Только то, что выпало или вышло само, как ненужное человеку. Это важно. Но и делать с кровью что-то надо. Подумайте. Может, придётся отправлять по несколько троек к детям из неблагополучных семей, там её часто много. По прыщу тоже недобор. Ищите следы на подушках, на зеркалах. Хотя, зачем я вам говорю, все профи, да?
Зал одобрительно загудел.
Вдохновлённый Председатель от плохих новостей перешёл к ещё более плохим.
– Знаю, все ждут сонного порошка, но его не будет.
Что? Зал начал закипать.
– Выдаём только по социальной льготе и лучшим тройкам, как поощрение. Конечно, работы много и все устали…
Крики и свист. Председатель только развёл руками
– Вы же понимаете – мы сами его не производим! А поставки от Песочного Человека блокируются. Вредит, извините, мышонок Перес, король этой зубной мерзости. Не может забыть освободительную войну и оставить нас в покое. Настраивает мир против зуфов.
В зале: У-у-у! Фу-у-у!
– Мы отправили запрос на сонный порошок нашим лучшим специалистам: Бабе Яге и её дочери. Не Ведьминститут, конечно, но бабы дело знают, преступили к работе. Скоро изготовят отечественный заменитель. Кроме того, работают челонавты, вы в курсе. В общем, проблема решается, но придётся потерпеть!
– Сам-то терпишь? – раздалось из зала.
Председатель молчал и ждал. Зуфы погалдели, погалдели и успокоились.
Началось награждение:
– Исходя из массы, качества и количества до́бытого материала было принято решение наградить… Тройку номер пять, старшая – Рыбка!
Пятая тройка завизжала от радости, выбежали на сцену. В зале заохали и заругались.
– Да как так-то! Опять они! – не верила Девочка. – Ланита, вы же говорили…
– Я сама не понимаю, как они смогли нас обойти.
– Да понятно всё! – не унималась Девочка. Она вскочила и закричала:
– Вы чё думаете, мы не в курсе, как вы собираете? Вам же все правила побоку! Наказывать надо, а не порошок давать!
– Слышь! – заорала со сцены Рыбка. – Ты свечку держала? За базар ответишь?!
– Слышь! Понюхай мышь!
– Ты чё там пищишь, сыру объелась?! Сначала шерсть с морды побрей!
– Успокойтесь!!!
Девочка махнула рукой и села на место. Согнулась, уткнулась лицом в ладони и замерла.
На сцене в это время приступили к ритуалу. Из большого ведьминского шара заиграла колыбельная, под которую троим лучшим выдали по пакетику с золотистым порошком. Те, не теряя времени, специальной ложечкой высыпали часть порошка себе в глаза, часть оставили на потом. Помощники Председателя вынесли ритуальные мешки, напоминавшие коконы бабочек. Спальные мешки. Разложили на полу. Рыбка с подругами быстро залезли внутрь, закрыли глаза. Они лежали там с блаженной улыбкой, когда помощники на руках отнесли каждую в комнату отдыха, где счастливые зуфы проспят четыре часа. Потом очнутся бодрыми, отдохнувшими, придут в общежитие и своим мерцанием напомнят каждому: надо было лучше работать!
Девочка так и сидела скрюченная, молча. Это немного пугало. Пропустила красивый ритуал. В конце только тихо пообещала кому-то:
– Я без порошка сдохну.
Ланита погладила Девочку по засаленной голове.
– Ну-ну... Что ты. Здесь невозможно умереть.
Девочка застонала ещё сильнее.
Звёздочка тоже жалела Девочку, грубую и страшненькую, хотела её успокоить и подбодрить, только не знала как.
***
Оно, может, и к лучшему – сдохнуть. Эта мышиная возня надоела. Сил нет. Порошка нет. Можно покушать стимуляторов, только всё равно привыкнешь. Каждый раз надо будет больше и больше… Проходили уже. Перед работой – да, чтобы с детьми не тупить. Перед работой и всё. А до работы надо как-то дожить.
Утром собрание. Туда, сюда – обед. Пожрали сухофруктов, твёрдых, как дерьмо мышиное. А дальше? Восемь часов куда деть? Проспать бы их. Проспать бы половину. Поспать бы час хоть. Прогнать бы эти мысли.
Девочка мяла крылья на койке.
– Страдаешь? – спросила Ланита.
Промолчала.
– Не страдай. Есть идея.
Девочка отмахнулась. Зато тихо, как мышь, подошла любопытная Звёздочка. Что?
Ланита оглядела общежитие. Одни зуфы уставились в ведьмовские шары. Другие наглотались стимуляторов и шатались по комнатам. Кто-то лежал на кровати с зажмуренными глазами, симулируя сон. Главное, что никто не подслушивал.
– На участке есть ребёнок, мы его с первого зуба ведём. Ночью выходим на работу и собираем только его. Берём всё, но главное – зуб. Он последний.
– Реально последний? – заинтересовалась Девочка.
– Именно. Последний молочный зуб. Правая нижняя пятёрка. Возьмём его – соберём всего ребёнка. Пора брать. И так лишний год уже этот зуб ждём, паренёк немного отсталый.
– Ланита, подскажите, а что значит это «соберём»?
– Не тупи, мышь!
– Не срывайся на Звёздочке!
Девочка скорчила недовольную рожу.
– Звёздочка, не обижайся, ей трудно. Смотри, собрать ребёнка – это значит взять все молочные зубы и достаточно материала, чтобы в Ведьминституте сделали его точную копию. Чем больше материалов – тем копия точнее. После ребёнок уже не нужен.
– Ага, – согласилась Девочка. – Потом феи или тролли или кто там, нечисть заграничная, подменяют ребёнка на нашего такого же, которым управляет челонавт. А родители, мыши тупые, не замечают.
– Так и есть. У людей в странностях поведения ребёнка всегда принято винить переходный возраст.
– Это я всё зна-а-ю! – обижено протянула Звёздочка.
– Тогда за какой мыш… Ладно… Говорят, кстати, что следующий челонавт – Ряба.
– Хороший выбор. – Ланита улыбнулась. – Мы во время войны познакомились. Сильная зверюга! И врага больше нашего ненавидела. Помню, несётся, шея вытянута, топчет, квохчет…
– Ладно, ладно. Мышь с ней, с Рябой, с ребёнком что?
Ланита понизила голос:
– Отчитаемся за ребёнка целиком. За это порошок досрочно. Так и поспим.
Тройка переглянулась.
– Остальной материал тоже сдадим, выиграем недельный конкурс и опять поспим. Как вам?
– Идея понятна. А если зуб сегодня не выпадет? – Девочка пристально посмотрела на Ланиту.
– Придётся ему помочь немножечко, – прошептала та. – Но только в этот раз.
– Ну наконец-то! Тогда я вот это возьму. Ща… – Девочка вытащила что-то из-под кровати, обмахнула тюлевой юбкой от пыли и вставила в рот. Повернулась к Звёздочке:
– Ы-ы-ы!
Звёздочка вскрикнула. Ещё бы – рот Девочке растягивали огромные металлические зубы.
***
Раньше дети не были так одиноки. Перед сном приходила мама, а часто и папа с ней. Или хотя бы няня. Улыбались, тихо пели, рассказывали, целовали лоб и щёки. Ланита всегда умилялась с этих привычек. А сейчас что? Ложись – ага, ложись – ага, ложись – ага…
– Дима, ложишься?
– Ага!
Вот опять.
Тройка наблюдала со шкафа.
Ребёнок захлопнул дверь. Придирчиво оглядел лицо в зеркале. Выдавил прыщ, протёр ватным диском лоб.
– Звёздочка, следи за ватой, – прошептала Ланита. – С неё потом соберёшь материал. Прыщи сегодня на тебе.
Мальчик выключил свет, лёг, уставился в телефон. Может та́м у него сказка на ночь или колыбельная? Вскоре погасил экран и отвернулся к стене.
– Ща уснёт, – констатировала Девочка. – Лёг, глаза закрыл и спит. И всё. Ненавижу сволочей…
Она вытащила из декольте железные зубы, вставила. Готовится.
Мальчик задышал ровнее, спокойнее.
– Фафá?
– Что?
Девочка вынула зубы.
– Пора?
– Да, давай.
Она закинула в рот две таблетки стимулятора, вернула зубы на место.
Под носом грязь, во рту таблетка и клыки. Идём на риск. В углу мерцают огоньки.
– Звёздочка, не мерцай так сильно. Волнуешься?
– Немного…
Ланита кивнула. Тоже проглотила таблетку стимулятора.
– Работаем. Сначала материал. Потом зуб.
Тройка слетела со шкафа на кровать. В руках пластиковые пакеты.
– Звёздочка, давай под одеяло, мерцай там, собирай всё, что найдёшь, – командовала Ланита. – Девочка, бери ногти.
Кивнули, разошлись.
Ланита начала с подушки. Волосы, засохшие сопли и внутренности прыщей – всё в пакет. Нашла и отряхнула туда же охровую ушную палочку. На её другую сторону намотала что-то у мальчика из носа. Тоже в пакет.
Работали тихо. Слышно было только ровное сопение ребёнка, и как со скрежетом Девочка обгрызала ногти. Недовольная Звёздочка выбралась из-под одеяла, брезгливо отряхнулась. В пакете немного волос. Не густо.
– Звёздочка, давай на прыщи.
Та, послушная, тут же обобрала следы на зеркале и кусочки с ватки. Потом рассмотрела лицо мальчика и, как грибник в траве находит сыроежку, нашла один маленький в брови.
– Дави, – кивнула Ланита. – Я посторожу.
Собрали, мальчик только немного поморщился.
Подлетела Девочка с пакетом ногтей. То ли зубы так растянули ей рот, то ли она действительно улыбалась.
– Фаффо́ фы фак.
– Что?
Девочка вынула зубы.
– Давно бы так, говорю. Давайте ещё носок заберём.
– Зачем? – Звёздочка пока не знала.
– Для домовых. Они обожают грязные носки, – пояснила Ланита. Не спрашивай.
– Фюфафю фих.
– Что их? – удивилась Звёздочка.
– Не спрашивай. Девочка, раз опять при зубах, иди на подушку, перегрызай волосы. Мы носок свернём.
Вскоре пакеты почти наполнились. Пришло время последнего зуба.
Зуфы осторожно повернули голову мальчика, немного запрокинули. Рот приоткрылся сам. Ланита оттянула нижнюю челюсть и как распорку вставила ушную палочку. Мальчик не проснулся.
– Давай.
Девочка достала из широкого декольте моток зубной нити, сделала петлю на конце и наполовину скрылась во рту. Из его уголка потекла слюна.
– Не стой, Звёздочка, подставляй пакет. Слюна пошла.
Девочка привязала нить к зубу, выбралась, показала большой палец.
– Так, мы шатаем зуб. Звёздочка, ты иди к уху и шепчи туда приятные слова. Это чтобы ребёнок не проснулся. Шепчи: Ди-ма, Ди-ма.
– Это что?
– Это имя его.
– Ясно.
Работали. Двое, стоя на груди, шатали зуб за нить. Третья шептала в ухо. Тянули. Шептала. Тянули. Шептала.
Вдруг ребёнок застонал, дёрнулся, вытянулся. После шумно выдохнул и снова ровно задышал. С улыбкой повернулся на бок.
– О, – прошептала Ланита, – повезло. Девочка, бери пакет для слюней и давай, лезь туда, собирай ценный материал.
– Фа фё фя?
– А кто?
Девочка посмотрела на Ланиту, посмотрела на Звёздочку, смирилась, махнула рукой и полезла под одеяло.
– Что случилось?
– Дома объясню, продолжай шептать. А я тянуть. Нам без зуба лучше не возвращаться.
Тянула. Шептала. Тянула. Шептала.
Ребёнок проснулся.
Это случилось неожиданно. Он вдруг резко сел, Ланита схватила пакеты и уже через секунду они со Звёздочкой прятались на шкафу.
Мальчик же вскочил, оттянул резинку трусов и заорал:
– А-а-а! Да что!
Ланита и Звёздочка с ужасом наблюдали, как прибежал взрослый. Включил свет. Как Девочку поймали под стакан. Как рассматривали её.
Когда взрослый произнёс «мышка», Ланита догадалась, что сейчас произойдёт, разжевала и проглотила ещё одну таблетку стимулятора. Приняла стойку: согнулась, упёрлась ногой в край шкафа. Задышала, как паровоз. Вот Девочка укусила мальчика. Ожидаемо. Тот вскрикнул и подкинул стакан. Пора.
Сердце ускорилось. Время замедлилось. Ланита оттолкнулась, сделала несколько яростных взмахов крыльями. Разгон. Бросок. Стакан летит в одну сторону, Девочка в другую – нелепая и растопыренная. Ланита вытягивается в стрелу, натягивается в струну. Руки вперёд. Как на таран. Сбивает Девочку, обнимает Девочку, несёт Девочку. Вспышки энергии Ланиты хватает на двоих. Возле стены работает крыльями, чтобы не вмазаться на всей скорости. По стене обе стекают на пол, в угол, в тень.
– Всё, всё, всё, – повторяет Девочка. – Всё, отцепись уже, платье помнёшь.
Они садятся, оглядывают друг друга. Ланита тяжело дышит. Девочка извлекает из декольте пакет с материалом. Надо же, не потеряла.
– А зубы твои где?
– В мясе застряли. Мышь с ними. Это… Спасибо, что ль.
Ланита отмахивается – не сто́ит. Хотя, конечно, сто́ит. Жалко, этот полёт не видел никто, кроме Звёздочки.
Люди в растерянности. Их медленному глазу не уловить знаменитый бросок аса. Для них была Девочка и исчезла.
– Где? – удивляется взрослый.
– Кто? – удивляется ребёнок.
– Ну, маленькая женщина.
– Кто?
– В смысле, кто?
– Не было никого.
– Что? А в стакане?
– Оса сидела, пап. Ты чего? Ужалила вот.
– А мне показалось…
– Что?
Взрослый в ступоре.
– Да не, ничего… Я, наверное, выпил лишнего. Или слишком долго живу один... То есть, вдвоём, конечно. С тобой. Один – в другом смысле. Мерещится всякое…
– Па-ап?
– Ладно, я спать. И ты ложись.
Взрослый выключил свет и вышел. Мальчик сел на кровать, вытащил конец зубной нити из-за щеки. Нащупал, где она привязана.
– Тебе мой зуб нужен? – спросил в тёмную пустоту. – Ты зубная фея?
Он ухватился за расшатанный зуб, крутанул и вытащил. Большой, чистый, молочный, со следами крови на корнях. Идеальный. Последний.
– Бери. Отец не зайдёт больше, не бойся. Бери, ну.
Зуб лежал на ладони вытянутой руки. Мальчик вертел головой.
Над шкафом замерцало.
– Вот ты где. Спускайся, забирай. На. Всё равно я тебя вижу.
Звёздочка слетела со шкафа, приблизилась к ладони, к зубу, протянула дрожащие руки, отпрянула, опять протянула.
– Нет, нет… – шептала Ланита из укрытия. Она не кричала, чтобы не выдать себя и Девочку. Сил на ещё один рывок уже не было.
Звёздочка резко бросилась на зуб, не рассчитала силы и ударилась в ладонь мальчика. Он сжал кулак, но она успела вылететь и выдернуть добычу. Развернулась к шкафу, и тогда мальчик вскочил и сбил её ладонью, как мячик для пинг-понга. Она ударилась о кровать, он набросился, накрыл. Поймал.
Ланита беспомощно шевелила губами. Девочка тупо смотрела перед собой. Звёздочка замерла в мальчишеском кулаке.
– О, другая… – рассматривал он её. – Красивая. Кажется, ты мне снилась.
Ребёнок открыл ящик прикроватной тумбы, как куклу сунул туда одеревеневшую Звёздочку, следом закинул зуб. Задвинул ящик и повернул ключ.
***
– Дима, ты встал?
– Встал.
– И что делаешь?
– Стою.
В расстёгнутой рубашке, в брюках, натянутых на одну ногу, Дима и правда замер посреди спальни. Он оцепенел от простой мысли: всё, что видел вчера – по-настоящему. И в ящике сейчас заперта взаправдашняя сказочная фея. И если э́то по-настоящему, то что ещё? Да всё, что угодно! Вывод пугал.
Ему даже захотелось «включить папу»: прибухнуть и убедить самого себя, что ничего не было. Что оса, блин. Но, во-первых, идти с утра в школу пьяным – это слишком. Может, так делают взрослые девятиклассники, но в седьмом это будет скандал. Во-вторых, вот ранка от укуса, вот тумбочка. А может, нет там уже никого?
На одной ноге Дима подскочил к ящику, прислонил ухо. Тишина. Постучал – тук, тук. Тук. В ответ изнутри – тук, тук. Тук. Вот блин!
Весело в детстве верить в героев сказок, но совсем не весело подростком знать о них наверняка. Совсем, блин, не весело!
Дима почувствовал себя нехорошо. Без конкретики, просто стало как-то не очень.
– Пап, мне что-то плохо! Можно дома останусь?
Отец, уже в верхней одежде, заглянул в комнату. Оглядел Диму, будто просканировал. Выдал заключение:
– Хорошо. Только обязательно новые темы почитай.
Вскоре Дима остался один. Стряс с ноги ненужные брюки, натянул шорты и отправился завтракать яичницей, как всегда.
На плите ждала привычная сковорода. Дима взял её за ручку, понёс к столу, но ручка оказалась резиновой, согнулась, и завтрак вывалился ему на ногу. Какого… Дима поболтал сковородкой. Пранки не в папином стиле, он про такое и не знает. Тогда что это? Откинул завтрак с ноги, приземлил сковородку на плиту. Со стола взял вилку – та тут же согнулась в руке. Потряс обмякшей вилкой. Отбросил – она выпрямилась. Почувствовал, что сейчас заплачет, плюхнулся на стул, но тот смялся и потерянный Дима оказался на полу, окружённый стулом-желе. Подступила тошнота.
Он выбрался, отступил на шаг. Хитрый стул тут же стал обычным. Дима потыкал его пальцем, потрогал, сел снова. Теперь всё нормально. Взял вилку – обычная вилка. Попробовал согнуть ручку сковороды – не гнётся. Обычная сковорода.
Так с ума и сходят. Может, это сон? Надо лечь, уснуть и проснуться заново. Перезагрузиться.
Пошел в комнату и в коридоре одной ногой по колено провалился в пол. При этом нога стала прозрачной, и Дима сквозь неё увидел паркет и зелёные обои соседей.
– А-а-а, блин! А-а-а!
Он сел и аккуратно потянул ногу к себе. Пол захлюпал, как болото, пошёл волной и выпустил сначала голень, потом и стопу.
– Блин, блин, бли-и-ин!
Дима встал на одну ногу, тряс и массировал другую, пока та не вернула цвет – на прозрачную было страшно наступать. Дошел до двери, открыл и возле тумбочки обнаружил пару суетящихся фей: ту марлевую злюку, и новую, чёрную и седую. Они уже повернули ключ в замке, но вытащить ящик им не хватало сил.
– Вы! – накинулся на них Дима. – Вы во всём виноваты!
Феи метнулись в сторону и спрятались куда-то.
– Это вы устроили?!
Дима завалился на кровать и начал медленно тонуть в матрасе.
– Прекратите немедленно! – он всё опускался, опускался и только возле пола перестал, оказавшись в мягкой яме. – Или я вашу подругу на части разорву! Слышите? На куски! Я в вас даже не верил никогда, мне мышка подарки за зубы приносила!
– Значит, так тебе и надо! – раздался писк сверху, с бортика кровати. Это была злюка. Седая стояла рядом.
– Ты, ребёнок Дима, и такие, как ты, своей верой создали нам врага, – серьёзно пропищала старая. – Отпусти нашу подругу, отдай зуб, и всё станет как было, – феи переглянулись.
– Я вам не верю!
Тут Дима услышал звяканье ключа о пол и писк из замочной скважины:
– А мне? Мне поверишь?
– Смотря что скажешь, зелёная. Я не хочу больше в текстуры проваливаться. Помоги и отпущу.
– Просто твой мир перестаёт принимать тебя как свою часть. В этом, действительно, мы виноваты…
– Звёздочка! Прекрати болтать, ты что!
– Но так и есть! Ночью мы нарушили правило, не собирали, а забирали: ногти, волосы, прочее. И пока я сидела в ящике, мои «подруги» вместо того, чтобы спасать меня, сдавали материал в Ведьминститут…
– Звёздочка, ты обиделась? Но мы же вернулись.
– За мной или за зубом, а?
– Не отвлекайтесь, – прервал Дима, – Это что, всё из-за ногтей и другого мусора?
– Ох, – вздохнула старая. – Человеческая судьба прописана, поэтому ваш мир непрочен. Представь, что мы забрали, к примеру, ногти. А на другой день ты свалишься с обрыва, потому что не сможешь зацепиться за что-нибудь. Твоя судьба изменится, понимаешь? Судьбу ребёнка менять запрещено, но мы торопились… Потом ведьмы использовали твой материал для копии, и начались проблемы. Теперь реальность не понимает, кто ты, зачем. Ты «виснешь», как ведьмовский шар при плохом соединении.
– Копию? Мою? Меня что, заменят? Подождите, а я куда?
– Не знаю. Куда-то… Какая разница?
– В смысле, какая разница?!
– В том смысле, что волосы не вставить назад, ногти не приклеить – тебе не помочь, ребёнок Дима. Просто отдай нам зуб, Звёздочку и смирись со своей участью.
– Сожги зуб! – раздалось из ящика. – Тогда спасёшься!
– Не верь ей, – заволновалась злюка. – Она всё придумывает!
– Это правда! Сожжешь зуб, и ведьмы не смогут закончить твою копию. Тогда они избавятся от неё, и всё станет как было!
– Вот мышь!
– Типичный стокгольмский синдром, – заумничала старая. – Нашла, кого спасать. Ты знаешь, почему в моей тройке освободилось место для тебя, Звёздочка? Потому, что этот ребёнок сел на Ласточку! Он убийца и создатель мышей!
– Убийца? А мы?
– Хватит пищать! – Диме надоели споры. Он с трудом выбрался из ямы кровати, приоткрыл ящик и в щёлку потребовал:
– Давай зуб!
Зуб выпал из ящика Диме на ладонь.
Через минуту тот уже колотил по нему отцовским молотком. Выходило плохо: ручка гнулась, пол проминался. Мелкие осколки Дима пожёг горелкой на балконе, чуть до пожара не дошло, но справился. Остатки в пакет и в карман. Надо будет в костёр выбросить.
Вернулся в комнату и снова лёг на кровать. На этот раз матрас выдержал, Дима не утонул. Вроде, дела с реальностью налаживаются.
Феи, или кто они, злая и старая, ходили по тумбочке взад-вперёд.
– Теперь отпустишь? – спросила старая.
– Подождём пока.
– Я без порошка сдохну, – ныла злая. – И теперь непонятно, сколько ещё не спать из-за этой сыроголовой.
– Успокойся уже – сдохну. Мы бессмертные. А поспим в конце недели, на этот раз точно.
– Подождите, но я же одну раздавил?
– В вашем мире мы можем умереть. В своем – нет.
– Ясно. Если спать хотите – ложитесь. Кровать большая. Я вас не трону, в зале посижу.
– Издеваешься? – злилась злюка. – Мы не можем спать без порошка!
Тогда Дима предположил:
– Мне кажется, что сон похож на маленькую смерть. Если вы здесь можете умереть, то, наверное, можете и уснуть. Попробуйте. Вы там, у себя, как спите?
– В спальных мешках, – ответила старая задумчиво. – Я действительно не помню, чтобы кто-то из зуфов пробовал уснуть среди людей. Вы ведь не должны о нас знать.
– Почему?
– Иначе вы не будете в нас верить. Знать и верить – совершенно разные вещи. Может, правда, попробуем?
– Я сейчас. Поищу вам спальные мешки.
Скоро Дима вернулся с двумя кожаными варежками и шерстяным носком. Разложил на тумбочке.
– Вот, залезайте.
Злая и старая залезли в варежки.
– Фу, тут мех потный. Я будто внутри вонючей мыши, – жаловалась злая.
Дима открыл ящик, вылетела измученная зелёная. Залезла в носок.
– Только не садись на нас, – попросила.
Старая всё не унималась:
– Если мы уснём – это будет что-то невероятное! Это открытие изменит жизнь всех зуфов! Это же…
Её перебил храп их варежки. Вскоре и остальные засопели. Дима сам начал дремать, он устал от всего, что произошло. Приоткрылась дверь, заглянул отец.
– Дим, здесь? Я с работы отпросился. Ты нормально?
Дима кивнул.
– Слушай… Не идёт из головы ночь, – продолжал папа. – Ты не думай, что я псих, но тогда в стакане… – он посмотрел на тумбочку и замолчал. Из варежек и носка торчали три маленькие женские головки. Мерцали довольные лица.
– Тсс, – прошептал Дима. – Разбудишь.
===
Страница автора ВК:
Полёт Валерия Саныча
Автор – Саша Нефертити
Из окна тринадцатого этажа Валерий Саныч выпал глупо и совершенно случайно. Чинил разболтавшийся запор окна и нечаянно слишком сильно дёрнул его. Окно с рамой полетело вовнутрь, а Валерий Саныч – наружу, размахивая шестигранником, зажатым в правой руке.
– Всё-таки тринадцатый этаж был не очень хорошей идеей, – проворчал он себе под нос, когда увидел свою улетающую ввысь спальню. Вспомнил, что про «плохой» тринадцатый этаж ему всё время выговаривала Борисовна из бухгалтерии. Борисовна была тёткой неприятной, и то, что её предсказания сбылись, не добавляло настроения.
Валерий Саныч критически оглядел расстояние и картину внизу.
– Ничего, время ещё есть. Что-нибудь придумаю!
Ветер свистел в ушах и трепал кудри у висков. Было щекотно. Валерий Саныч пожалел, что пропустил запись в парикмахерскую во вторник.
– Пробки! Это они во всём виноваты. Кстати, почему в городе пробки? Лето, как минимум четверть жителей должна была разъехаться в отпуск?
Пользуясь тем, что пока находится на приличной высоте, Валерий Саныч огляделся. Да уж, заторы на дорогах никуда не делись.
Вечерело, закатное солнце красиво превращало плотно сбитые друг к другу спинки машин в розовые и золотые. Они медленно ползли крест-накрест по автомагистралям, как длиннющие рыбьи косяки.
– Красиво! – решил Валерий Саныч, но потом мысленно вернулся к своему происшествию, его причинам и, главное, последствиям. – Тьфу! А потом, небось, придумают про меня не пойми что.
Поэтому, пролетая мимо одиннадцатого, он достал из внутреннего кармана автоматический карандаш и нацарапал на водоотливе: «Всё это глупость и случайность. Чинил окно. В.А. Чуничкин».
Снизу доносилась ругань на два голоса и детский рёв.
– У кого это, интересно? Пупырины, десятый.
Бултыхания в воздухе помогли скорректировать полёт чуть правее, до нужного окна с персиковым тюлем. Обычно милые кудрявые Пупырины сейчас орали друг на друга с красными лицами, жена потрясала детским велосипедом.
– Когда! Когда отрегулируешь, я тебя спрашиваю, ребёнок уже месяц ждёт! А у него руль и седло на пятилетнего!
– А я уже месяц тебе отвечаю, что нет нужных шестигранников у меня. И не привозят в магазины поблизости!
– Ва-а-а-а, мой ве-елик, не трясите, он совсем разва-а-алится! Хочу е-е-ездить!
Валерий Саныч чуть придержал пальцами подоконник:
– Добрый вечерок, соседи, чего же вы воздух сотрясаете? Арсеньпалыч, вы бы лучше ко мне заглянули за шестигранником, чем с семьёй выяснять отношения! Вот, гляньте, подойдёт?
И он звякнул железкой, тут же цапнув лежащее рядом красное, чуть надкусанное яблоко:
– Яблочко стащу у вас? А то вниз ещё долго…Под сочный хруст падение пошло веселее.
В окне седьмого этажа москитная сетка натянулась, вывалилась, едва не шваркнув Валерия Саныча по локтю, но, подняв руку, он успел отклониться. Сетка закружилась, как кленовый лист и принялась красиво планировать вниз, а к полёту присоединился пухлый пятнистый кот.
– Здравствуйте! – вежливо кивнул ему Саныч. – Тоже летите?
– Мау-ва, – раздосадовано ответил кот, что, несомненно, означало: «Какие глупые вопросы от такого образованного человека. Неужели вы сами не видите?» Валерий понял без труда – похоже, ситуация способствовала пониманию кошачьего.
– Да, несомненно, прошу прощения. Хотелось пожелать вам доброго дня, как попутчику.
– И вам того же! – мявкнул кот и покрутил хвостом, выравнивая положение. Устроившись поудобнее, он расслабился, и уже спокойнее спросил:
– Мяу-ва?
– С тринадцатого.
– Несчастливый…
– Да, меня предупреждали.
– А я с седьмого! Счастливого! – гордо ответил кот.
Валерий Саныч не стал комментировать их одинаковую ситуацию, лишь кивнул:
– Да, я заметил. Я пока еще считаю этажи.
– Давненько летите?
– Да, уже прилично.Помолчали. Солнце краешком пощекотало горизонт. Автомобильные косяки продолжали медленно плыть по дорогам.– Простите, могу я поинтересоваться причинами вашего вылета? Я с некоторых пор собираю статистику.
– Мыррк!
– О, птица, понимаю. Она наверняка скакала по подоконнику с самым раздражающим видом?
– Вы даже не представляете, насколько!Из-за угла вылетел вихрь бокового ветра, охладил.
– Однако, сквозит! Следовало прихватить что-то тёплое.
Кот пожал пушистыми плечами.
– Жаль, сейчас все сушат бельё в доме. Можно было бы одолжить у соседей свитер или кардиган.
Кот устроился поудобнее, откинулся на спину, смешно растопырив лапы и принялся вылизывать живот и бока, приглаживая языком растрепавшуюся на ветру шерсть. Получалось не слишком плодотворно.
– Ах, ну какая же глупость вышла с этим оконным запором! – воскликнул Валерий Саныч. – Это же, оказывается, настоящая проблема! А ведь я, знаете ли, инженер, уважаемый… простите, не знаю вашего имени.
– Мурзик. Родовое.
– Так вот, уважаемый Мурзик, как неожиданно вскрылась острая проблема! Оконная фурнитура в целом и запоры – в частности. Я как раз несколько подустал от своей деятельности, хотелось чего-то нового. И теперь я определённо вижу своё призвание в том, чтобы делать рамы крепкими и безопасными!
– Похвальное решение!Из окна снизу высунулась кудлатая голова, покрутилась, оглядывая летящих, пропала. Высунулась снова, вместе с рукой, принялась размахивать, подзывая.
– Узнаем, в чём дело?
Кот кивнул. Подлетели.Веснушчатый крепенький подросток, сопя с серьёзным видом, протянул сложенную бумажку.
– Алинке могли бы передать? Четвёртый, второе окно от угла. Ей выйти не разрешили и, похоже, телефон отобрали. Не связаться, – и, чуть насупившись, добавил: – Очень вас прошу!
– Не вопрос, – согласился Валерий Саныч, махнув рукой. – Только можно я самолётиком переложу? Так закидывать удобнее.
– Можно, конечно!Падающие слаженно перенаправили движение к нужному окну двумя этажами ниже. Мурзик загребал лапами, будто плыл. В окне Алинки открытой оказалась лишь форточка. Внутри комнаты за столом над грудой учебников сидела грустная девчушка, подперев кулачками пухлые щёки.
– Прекрасная барышня, вам послание с шестого! – Валерий Саныч запустил самолётик вовнутрь.
Девушка распахнула глаза, вспыхнувшие ярко-синим, ловко поймала.
– Ответ, уж простите, передать не сможем – не по пути.
Алина закивала, прошептала: “Спасибо” и замахала рукой на прощание.
Валерий Саныч мечтательно вздохнул.
– Знаете, дорогой попутчик, я вот теперь думаю: может, стоило своевременно жениться? Супруга бы придержала меня во время починки окна. Вот вы женаты?
– Многократно! – кот даже подбоченился.
– А я с каждым этажом всё больше жалею, что нет. Были же достойные кандидатуры! Да и вот там, внизу, на первом, левее – видите тент в красную полоску? Там работает прелестная Галочка.
– Оливковый передник и пальчики с ароматом пожарских котлеток?
– Думаю, да.
– Прекрасная девушка! Трижды угощала меня биточками на прогулке, а как-то даже треугольником свежей трески!
– Тогда вы, Мурзик, поймёте мой порыв. Я что-то всё на неё любовался, но ни разу не решился развить отношения. Думаю, это было неверное решение.
– Мрявпределённо! – согласился кот.
– Пожалуй, не стоит больше откладывать! Давайте заберём немного левее. Я вижу там, снаружи балкона на третьем, чудесные заросли маргариток и бальзамина. Соседям я потом принесу извинения, надеюсь, они поймут, что речь шла об исключительном случае! Ага-ага, жаль, нет ножниц, но я постараюсь максимально аккуратно. Вот, как вам композиция?
Валерий сунул под нос Мурзику круглый букетик, где середину занимали бело-лиловые маргаритки, а по краям розовел бальзамин.
Кот смачно чихнул:
– Вполне! Но украшений не хватает.
– Да, вы правы, но на втором есть частная парикмахерская, надеюсь, выручат. Нам как раз по курсу.
Саныч мягко постучал в окно второго этажа:
– Ирина Алексеевна, прошу прощения, на минутку! Не могли бы одолжить что-то для украшения? Букет вышел скромным, а впечатление на девушку произвести хочется.
– Как же, как же, найдём! – Ирина Алексеевна метнулась к тумбе у зеркала, защёлкала выдвижными ящиками, выхватила атласную ленту и что-то в коробочке. Перехватив цветы, ловко забегала по ним пальцами, втыкая шпильки со стразами и повязывая сложный бант. В минуту букет приобрел роскошный вид
– Готово!
– Я ваш должник!– Ну что же, коллега по полёту, наша цель близка, но нам нужно сильно сместиться, к полосатому тенту. Левее, ещё левее! Коснётесь лапами – перекатывайтесь!
– Уважаемый, мне это не требуется, я прекрасно спружиню. А вот вы – будьте осторожнее!
– А-ах! – Валерий Саныч, следуя собственному же совету, покатился по тенту, стараясь никак не помять букет. Завертелся, мягко сполз по просевшему краю прямо под ноги девушке в оливковом переднике.
– О-ох! – воскликнула Галочка, стараясь удержать упархивающий с подноса заварочный чайник.
– Милая Галочка, простите моё резкое появление, но не разделите ли вы со мной вечерний кофе? Можно в вашем же заведении.
Галочка приняла букет, кивнула и зарделась.
Приземлившийся поблизости Мурзик подмигнул Валерию Санычу и потрусил на кухню.
===
Страница автора ВК:
Милостивый государь
Автор – Оскар Мацерат
Милостивый государь, досточтимый Евгений Бонифатиевич!
Как не хотелось бы мне надоедать Вам в такое прекрасное время, когда настоящее лето пришло в наши палестины, тем более, менее всего хотелось бы мне получить внутри семьи Вашей прозвище «Тот Душнила», но дела обстоят таким образом, что я до сих пор пребываю в абсолютном неведении касательно нашего сарайного предприятия! Ей Богу, заберите Вы эту постройку, в конце-то концов, всем ведь от того выгода станет! Супруге моей место под клумбу, вам – времяночка для батраков-подёнщиков.
Хлопочет ли ещё по этому дельцу любезный Степан Онуфриевич? Дал ли свой ответ возничий? Вопросы сие не дают мне покоя, тем паче, что третьего дня мы окончательно перебрались на дачу, где предмет нашего предприятия неотвратимым немым вопросом напоминает о себе.
Осмелюсь предположить, что на одном этом возничем свет не сошелся клином, количество их братии нынче – как добра за нашей баней! И уж ежели сей человек не внял благоразумным увещеваниям Степана Онуфриевича (во что я поверить никак не могу, увольте, – всем известен его талант уговорить кого угодно на что угодно), или потребовал платы сверхмерно – есть un bon variante попросить похлопотать моего родственника, что как раз на хлеб зарабатывает вопросами строительства.
Выражаю надежду, что письмо моё застанет Вас до отъезда на целительные воды Селигера, куда и сам бы я отправиться не прочь, да служба, будь она неладна, совершенно не даёт продыха! Остается только завидовать вам кристальной, арктической завистью.
Под конец, если позволите, небольшой совет относительно будущей покраски доморощенного сарая. (Как видите, я не теряю надежды по поводу его переезда в Вашу усадьбу.) Будьте внимательны при выборе краски! Смею Вас уверить, этот выбор важен необычайно, не полагайтесь на работников. Мужики-голубчики нынче сена от соломы не отличат, не то чтобы краску хорошую от плохой.
Сам я недавно приобрёл три ведра оной в лавке купцов Леруанова и Мерлиновского на Петергофской дороге. И хотя последние клялись, что краска не побеспокоит мой нос резкими запахами, та, как бы помягче выразиться – побеспокоила... Не знаю, то ли от миазмов сей субстанции, то ли от невыносимой жары, а скорее тут имело место сложение обоих факторов, но в какой-то момент голова моя закружилась, и я вдруг перестал осознавать себя, перестал понимать где я, потерялся во времени, пространстве, застыл на месте, тупо уставясь на малярную кисть в руке. Молю, не повторяйте моей ошибки, призываю Вас к осторожности в этом вопросе.
На том прощаюсь, кланяюсь семье Вашей, отпрыску, здоровья всем…
Нет, здесь определённо что-то не так… Как же…
Перечитывал сейчас моё Вам письмо, Евгений Бонифатиевич, на предмет описок и прочих недоразумений, и почти сразу глазом зацепился за это странное словцо – «душнила». Ведь я знаю наверное, что оно не входит в мой лексикон. Более того, что оно означает? По всей вероятности, это палач, душащий жертву, убийца. Так зачем я использовал его, что хотел этим сказать? «Тот Душнила»… Не понимаю. Ничего не понимаю.
Или дальше – купцы Леруанов и Мерлиновский. Знаю, что они существуют, знаю, что премножество раз заезжал к ним по пути на дачу, но, чорт побери, как они выглядят? Совершенно не выходит вспомнить!
Ей Богу, разум играет со мной злые шутки. Значит, надо писать, чтобы не забыть, не потеряться, писать, пусть даже прямо здесь, в письме Вам, мой любезный друг. Пусть это письмо станет свидетелем моего возможного… ох, боюсь этого слова… безумия? Да уж…
Оглядываюсь вокруг – туман Морфея. Вроде сижу на скамеечке, за столиком, на веранде новенькой, мною же окрашенной бани. Это я понимаю.
Дальше.
Вот передо мною книга, она мне знакома. Помню, решил отдохнуть после работы, сел почитать здесь же. На жаре заклевал носом, сморило, задремал.
Дальше.
Тут же, на столике, лежали листы писчей бумаги, хорошо помню. Вот так знак Фортуны, подумал, значит, напишу письмо. Пишу письмо Вам. Увлекаюсь…
Дальше.
А дальше всё, милостивый государь! Дальше веранды – туман да зелёная зыбь! Волнения рябого воздуха и ничего конкретного! Где же сад? Где дом? Не уж то существование моё прекратилось и нет более ничего? И что же я теперь? И кому?
Пытаюсь встать, но ноги отказывают мне вместе с памятью и разумом, не могу встать. Чорт знает, что такое. Мне страшно… Господи, помилуй мя!
Слышу крик. Зов! Кто-то зовёт меня по имени. Да, это конечно моё имя, моё и ничьё более, уж это я помню наверное. Женский голос. Что это, ангелы кличут меня к себе? И голос-то ведь какой знакомый – любезной моей супруги! Как она взялась здесь, среди моего упокоения? Кричит – пытаюсь разобрать слова. Кричит, что подали обедать. Обедать – это понятно, это обыденно, это прекрасно! Но я не вижу её и не могу встать. Как быть – надо кричать ей в ответ. Равнодушные, вялые губы, пересохшая глотка, давайте, родные, ответьте же ей, умоляю, Христом Богом заклинаю вас – делайте своё дело!
– Пхтюхпхэ!
– Чего? Алёша, есть идёшь? Сколько звать-то ещё – остынет!
– Хптюхрэкхша!
– Что ты бормочешь? Сейчас подойду, подожди… Да твою ж мать!
Из тумана образуется совершенно невероятным образом фигура супруги, в руке тарелка и полотенце, одета в футболку и шорты… Что ещё за «шорты», какая чушь… «Шорты» какие-то… Невероятно вульгарный наряд, слава Богу прислугу отпустили. Жена тянет меня за непослушную руку, тянет, погоди, я не успеваю записывать, да погоди ты, да всё, всё, всё, всё, всё всёвсёвсёвсёвс–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
Жень, ты, надеюсь, досюда дочитал. Я всё сохранил, прикинь, весь этот бред сохранил! Тебе посылаю чисто поржать. Ты понял хоть, что случилось, нет? Я, значит, этой краски надышался и вырубился, потом очнулся, бредил и письмо тебе почему-то набирал. Ноут на столе лежал. Повезло, что жена меня нашла, от покрашенного оттащила. Я проветрился, проблевался, башка болит теперь. Зато живой! Мог бы и кони двинуть, серьёзно всё.
А вырубился я с «Обломовым» в руках, прикинь! Хорошо, что Гончарова читал, а не Кафку какого-нибудь. Сидел бы жуком, скрипел панцирем, слюной на ноут капал. И не было бы этого письма тебе, этого напоминания. Хоть печатай его и в рамку. Ща Стёпке ещё копию пошлю, пусть тоже поржёт.
Так и чего в итоге-то, сарай заберёшь? Когда? Серьёзно, решайте уже. Вы задолбали, жена клумбу хочет, я ей теперь должен за спасение))
Засим, милостивый государь, разрешите откланяться! Честь, типа, имею. Счастья, здоровья, берегите себя! Милостивый, нахрен, государь))
===
Страница автора ВК:
Сказка про эффективный менеджмент
Автор – Антон Александров
Когда в товарищах согласья нет,
На лад их дело не пойдет,
И выйдет из него не дело, только мука.
***
— В отставку их отправить, значит, не получится, — не спрашивал, а утверждал государь.
— Можно, конечно, да их родители обидятся. А у нас нынче просвещенная социалистическая монархия, а не восточный деспотизм, как раньше. Нынче не принято стало вельмож на кол отправлять только за то, что своих дурачков-детишек любят.
— А жаль, конечно.
Государь Тридесятого царства Дормидонт Никанорович Тридцать Третий в Квадрате, смахнув скупую мужскую слезу, прокатившуюся по его щеке от воспоминаний о славном прошлом, хмуро смотрел на своего Первого министра. Министр, мрачнее тучи, переминался с ноги на ногу, стоя на месте докладчика — низенькой тумбе в трех шагах от трона.
— Неужели и впрямь такие идиоты, как о них говорят?
— Не то чтобы уж совсем, но умом не блещут и совершенно не могут работать в команде. Вот недавно, например, приказал им их начальник оброк собрать и в столицу привезти. Простейшее поручение, у нас с такими Мальчик-с-Пальчик справляется.
— Этот с чем угодно справится. Это он раньше был Мальчик-с Пальчик, нынче он — Мальчик-с-Палицей. Но по сути-то ты, конечно, прав. Задание легчайшее. Неужели не смогли?
— Полный провал. Собрать оброк — с грехом пополам собрали, а потом началось: Рак требует ехать обратно той же дорогой, что и прибыли. Щука утверждает, что обратной дорогой небезопасно — маршрут известен, могут разбойнички перехватить, предлагает по реке транспортировать. Тем более что речными перевозками в стране щучий папаша заведует. Лебедь же вовсе: по воздуху везти надо, на коврах-самолетах. Мол, дорого, зато быстро и совершенно безопасно. Пять дней споров, а итоговое решение не принято. В результате все графики сорваны, у бюджетников задержки по зарплате, профсоюзы давят, грозятся забастовкой. И что хуже всего: соседи-негодяи ржут над нами в три горла.
— Эти-то как пронюхали?
— А Иван Андреич Крылов, пасквилянт старый, напакостил. Он с нашими недотепами корреспондентом ездил — и сразу же изволил в газеты статейку тиснуть. Вот — извольте ознакомиться.
Министр передал государю журнальный листок через стражника. Царь прочитал:
Однажды Лебедь, Рак да Щука
Везти с поклажей воз взялись,
И вместе трое все в него впряглись;
Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу!
Поклажа бы для них казалась и легка:
Да Лебедь рвется в облака,
Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.
Кто виноват из них, кто прав, – судить не нам;
Да только воз и ныне там.
— Вот ведь сукин сын! Но талантлив, не отнять. Лучше бы гимны писал, как другие баснописцы. Или кино какое снял патриотическое.
— Конечно, лучше. Да уж больно упрям. Народное достояние. И что с ними всеми делать теперь?
Государь задумался. «Что за жизнь? Одна проблема за одной. Совсем ничего без меня не могут».
Думал он, глядя в упор на своего министра. Министр под этим взглядом чувствовал себя очень неуютно. И правильно чувствовал. Государь только что принял решение его поменять. Министр царю нравился, но это не имело значения. А имели значение весы, встроенные под тумбу докладчиков. И то, что они показывали сто десять килограммов веса, о чем государю тихо прошептал на ухо специально обученный слуга. За два года на нынешней должности Первый министр набрал тридцать кило. Такого государь стерпеть не мог, а иначе его бы перестали считать опытным хозяйственником. Подчиненные должны иметь блеск в голодных глазах. Первые года три хотя бы.
Наконец царь принял решение и приказал:
— Первое: сатирика Крылова казнить, пока мы здесь, в Тридесятом царстве, совсем не превратились в какую-нибудь жалкую демократическую республику, как наши западные соседи. Только обвините его сперва в шпионаже на каких-нибудь турок.
Второе: перед казнью не забыть за счет казны выпустить полное собрание сочинений Крылова. Уверен, после его неожиданной гибели продажи книг резко подскочат.
Третье: эффективный менеджмент предполагает умение грамотно использовать слабые стороны подчиненных, превращая в сильные. Молодые Лебедь, Рак и Щука рвутся каждый в свою сторону, не в силах избрать одно направление? Отлично! Назначить их на первое время в палачи.
Пораженный мудростью монарха, Первый министр поклонился и покинул зал для аудиенций, чтобы приступить к выполнению приказов.
Через две недели на Центральной площади города к ногам и левой руке обнаженного Ивана Андреевича Крылова привязали стальные тросы, а Лебедь, Рак и Щука, ухватившись за их концы, принялись что есть мочи тянуть их в разные стороны. Сперва оторвалась рука. Кровь, фонтаном забившая из раны, окрасила снег на площади багряным. Грузное тело поэта ударилось верхней половиной о мерзлую землю. Правой рукой классик попытался заткнуть образовавшуюся рану, но не смог и потерял сознание от невыносимой боли. Экзекуторы продолжали тянуть в разные стороны, ноги сперва вывернуло из суставов, а после правая оторвалась. Крылов к тому моменту уже умер от болевого шока.
Зрители неистово кричали, пребывая в экстазе от изысканного зрелища, достойного самой привередливой публики. Государь, наблюдавший за казнью с трибуны, удовлетворенно кивнул.
— Эффективный менеджмент! — сказал он своему новому Первому министру.
***
Ролан Барт проснулся в поту, разбуженный собственным криком. Это всего лишь кошмар, нелепый кошмар. Персонажи сошли с ума и убили своего создателя. Какая ужасная смерть автора. Но что хочет этим сном сказать подсознание? Нужно это все обдумать и интерпретировать. Ролан Барт привык думать, сразу излагая мысли в статьи, а потому встал, умылся, сел за рабочий стол и начал печатать:
«Бальзак в новелле „Сарразин“ пишет такую фразу, говоря о переодетом женщиной кастрате…»
===
Страница автора ВК:
ТГ: t.me/tohalexandrov
Если понравилось, вы можете поддержать автора лайком, комментарием, добавлением в библиотеку или рублем на карту 2202 2073 2773 7782
Дом вверх дном
Автор — Оскар Мацерат
Смешались в кучу тарелки и рюмки, мольбы и угрозы, тычки и пощёчины. Смешались помада и кровь на губе Катьки, водка и пиво в желудке Жендоса, жалость и отвращение в душе Степана.
Степан, растревоженный визгом и рёвом соседей, стоял теперь в коридоре их квартиры в нерешительности.
– Спасай, Степан Виктрыч! Убьёт! – завизжала Катька. Заметила.
– Убью! – взревел Жендос.
– Да сколько можно… – пробубнил Степан и полез к ним через поваленные стулья.
Тащили Жендоса по комнате и коридору: Степан обнял его сзади за пояс и пятился, Катька толкала в грудь. Мужчины вывалились в сырость лестничной клетки, женщина отбилась от цепких рук мужа и захлопнула за ними дверь.
– Всё, конец, – довольно заключил Степан. Но нет, не конец.
Бам!
Жендос стал методично долбать ногой в обитую рыжим дерматином дверь.
Бам. Открывай! Бам. Гнида! Бам. Сука! Бам. Имею право! Бам. Прописан тут! Бам. Сука! Бам. Гнида! Бам. Открывай!
– Выбьешь, дурак! Самому же чинить! – глухо прокричала рыжая дверь.
Бам. Выбью! Бам. Убью! Бам. Потом! Бам. Починю! Бам. Сука! Бам.
– Степан Виктрыч! Ты там? Вызывай милицию! Хрустит ведь! Убьёт!
Бам. Убью! Бам. Гнида! Бам. Тварь! Бам…
– Степан Виктры-ы-ы-ы-ч!
Но Степан уже не слышал ни хруста, ни мольбы рыжей двери. Он закрылся у себя и крутил диск домашнего телефона.
«0». Тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р. «2». Тр-р.
Через полчаса на вызов приехали два милиционера. Для приличия попинали притихшего уже Жендоса. Поговорили с Катькой и Степаном, договорились увозить. Первый милиционер вместе с шатающимся дебоширом ушел на улицу. Второй милиционер пробурчал в сторону:
– Благотворительностью не занимаемся, – и не уходил.
– Виктрыч, займи, а? Я совсем… того… – Катька развела руками. Степан со вздохом сходил домой и вынес милиционеру купюру в десять тысяч рублей.
Пришла очередь милиционера вздыхать. Что он и сделал: вздохнул. Протяжно, недовольно, качая головой. После он так и стоял, замерев, поставленный на Мхатовскую паузу, пока Степан, тоже вздохнув, не вынес ещё две купюры по десять тысяч.
***
Во дворе Жендос скучал в люльке ржавого, крашенного-перекрашенного трёхколёсного милицейского мотоцикла. Первый милиционер ждал на месте водителя. Больные, в трещинах, хрущёвки выстроились вокруг. Согнутые, приросшие к лавке шерстяные старухи насупленно смотрели из-под бровей, не одобряя ни мента, ни его пассажира. Ветер украл с бельевой верёвки стираный пакет и гонял по двору. Осень ещё эта, того и гляди дождь начнётся. Гадко.
Гадко стало Жендосу, жалко себя, захотелось громко, на весь двор, на весь мир жаловаться.
– Люди добрые! – заорал он из люльки. – Гля, чё делается! Менты оборзели совсем! Невинного человека пакуют в обезьянник! А чё я сделал-то? Пальцем не тронул! Чё я сделал?!
На это милиционер достал дубинку и исполнил короткий «тюк» сверху Жендосу по голове. Тот заткнулся, схватился за голову и сник вглубь коляски.
На окнах домов задвигались шторы, на балконы покурить вышли мужички в трико.
На людях ещё гаже стало Жендосу, обидно стало. Хотелось громко и всем доказывать свою невиновность.
– Э-э-э! Видали, чё делается! – распрямился Жендос и заорал, заревел во всё горло. – Дубиной по башке! Лягаши голимые! Волки́ позорные!
Карающий «тюк» дубинкой снова достал до головы Жендоса. Тот вскрикнул, крякнул, сжался, спрятался в люльку-заступницу и принялся тереть беззащитную макушку.
Соседи завыглядывали из темноты окон. К мужичкам на балконах добавились жёны и дети. Лавочные старухи из серой глины своих лиц вылепили заинтересованные выражения. Группировка мальчишек топорщилась указательными пальцами и гоготала.
А на миру, как известно, и смерть красна. Польщённый вниманием двора, Жендос почти перестал бояться. Даже башка почти перестала болеть. Вскочил, замахал руками зрителям, будто в цирке, заорал на пределе возможностей:
– Ау-у-у! Народ! Менты беспределят жёстко! Любого повяжут ни за что! Почему одним можно всё, другим – ничего?! Волки́ позорные! Лярвы продажные!
На последнем слове выбежал из подъезда второй милиционер, и Жендос принял наказание дубинками уже с двух сторон. Зрители зааплодировали со своих мест в хрущёвском Колизее, некоторые шутники выставили кулак с оттопыренным вниз большим пальцем.
Затарахтел мотоцикл. Вбитый на дно люльки, вцепившийся руками в окровавленную голову, помятый и жалкий, Жендос посмотрел снизу вверх на милиционеров и тихонько, с мягким трепетом спросил:
– Ребят, а как к вам можно на работу устроиться?
Хохот милиционеров слился с рёвом старого двигателя, мотоцикл дёрнулся и увёз троицу из дворового амфитеатра. Представление закончилось, зрители провалились в темноту квартир.
В отбитой голове Жендоса поселилась мечта.
***
Несколько месяцев спустя Жендос вразвалочку зарулил в родной двор в новенькой милицейской форме. Бушлат, шапка, кирзачи – всё как положено. К его сожалению, двор оказался пуст. Приподъездных старух разогнала старуха-зима, пацаны грелись по лестничным клеткам, корявый снеговик не проявлял интереса. Совсем не так представлял Жендос своё появление. Хотелось внимания.
– И ты прикинь, Виктрыч, сначала все ржали надо мной. Куда ты прёшься, говорили. Иди, проспись, алкашня, говорили.
Жендос рассказом о себе застал соседа врасплох, когда тот вышел из квартиры с мусорным ведром.
– А потом я пацанов поспрашивал, туда-сюда, свели меня кое с кем. Тот спрашивает – служил? А как же, отвечаю, конечно. Больной? Нет, отвечаю, здоровый. Лет сколько? Двадцать восемь. Тот говорит – ну и отлично, а то мы старше тридцати не принимаем. А двадцать восемь это ещё ничего, это сойдёт. Сейчас времена такие, сложные, говорит. Многие поувольнялись, многие открыто в бандиты пошли, народа не хватает. Вот. Так и приняли. Я же раньше кем был? Никем! А теперь, глянь, а? Может и офицера дадут…
Степана соседская история не интересовала, но как тут не послушать, когда тебя держит за рукав сосед в милицейской форме которую, по Катькиным словам, тот даже дома не снимал. Завоняло мусором.
– Жень, мусор воняет уже, пойду я выкину, что ли, хорошо? – нашёл Степан причину вырваться из душного монолога. Кивнул и исчез на нижних пролётах, только калоши зашаркали.
***
Бам!
Да чтоб тебя, опять?
Бам!
Степан выглянул из-за двери – пьяный в дым сержант милиции Жендос долбил ногой собственную рыжую дверь.
– Не открою, пьянь! Алкаш! – испугано кричала дверь Катькиным голосом.
Бам!
– Я милицию вызову! Степан Виктрыч, ты там? Звони «ноль два»!
– Милицию? – заревел Жендос. – А уже здесь! Товарищ сержант, вот тут вас вызывают, – он обратился к пустоте рядом с собой. Потом перешагнул на это пустое место, выпрямил спину, приложил руку к шапке и представился. – Сержант Беляцкий, вызывали? Что у вас произошло?
На удивление, у сержанта Беляцкого, в отличие от Жендоса, даже язык почти не заплетался.
– Да вот, товарищ сержант, – перешёл на своё место Жендос, – не пускают по месту прописки.
– Как же так, это нарушение. У вас, гражданин, паспорт при себе имеется?
– Конечно, товарищ сержант, вот, смотрите. Вот штамп, вот адрес.
– Действительно, гражданин, все в порядке. Вы имеете право находиться на данной жилплощади. Придётся ломать дверь.
Бам! Бам!
В дверь задолбили с удвоенной силой.
– Помогите! – завизжали изнутри.
– Товарищ сержант, надо помочь. Нет ли поблизости ещё одного сотрудника милиции? – спросил Жендос.
– Как же, как же, вот мимо идёт товарищ лейтенант Беляцкий. Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
Что у вас, сержант? Да вот, гражданин не может попасть по месту прописки. Ломаем дверь. Сержант, а вы документы проверили? Так точно, документы у гражданина в порядке, он имеет полное право находиться по данному адресу. Это нехорошо, что его не пускают, это нарушение прав данного гражданина. Придётся ломать дверь.
Бам! Бам! Бам!
Товарищи, что у вас тут происходит? Я полковник Беляцкий, проходил мимо и услышал грохот. Лейтенант Беляцкий! Разрешите доложить, мы с товарищем сержантом выявили нарушение прав данного гражданина, его не пускают по месту прописки. Вы уверены, что гражданин имеет право находиться на данной жилой площади? Так точно, товарищ полковник, сержант проверил документы гражданина, там всё в полном порядке. Гражданин, дайте-ка сюда паспорт, я тоже проверю, вдруг товарищ сержант ошибся. Как можно, товарищ полковник, товарищ сержант Беляцкий отличник боевой и политической подготовки, лучший сотрудник отдела, я доверяю ему как себе а я всё же проверю хорошо конечно вот паспорт так действительно всё в порядке молодец товарищ сержант не зря товарищ лейтенант вас так ценит завтра присвоим вам звание старшего сержанта служу россии дайте пожму вашу руку что здесь происходит товарищи что за сборище я мэр города моя фамилия беляцкий почему шумим господин мэр я полковник милиции беляцкий это мои подчиненные лейтенант и сержант здесь происходит нарушение прав данного гражданина его не пускают по месту прописки что противоречит законодательству российской федерации этого никак нельзя допускать товарищи никак нельзя категорически неприемлемо в моём городе такого не будет мы знаем господин мэр такие как катька сука мешают нашему городу нашей стране гражданину по месту прописки нарушение конституции никуда хоть на улицу недопустимо придётся ломать сука мразь из-за таких вот…
Бам. Бам. Бам. Бам.
Жендос начал биться в дверь головой, не переставая при этом бредить.
Степан по-настоящему испугался.
«0». Тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р. «3». Тр-р-р.
***
Доктор попался на редкость спокойный, даже флегматичный.
– С ним? Кто ж знает? Может и алкогольный делирий, хотя странно – температура тела в норме. Может, развился острый психоз на нервной почве, да ещё на фоне злоупотреблений. Вот так. Да ещё множественные ушибы головы… Совсем себя не жалеет товарищ. Пусть он отдохнёт, выспится…
Жендос как был – в бушлате, портупее и сапогах – валялся в яме продавленного дивана.
– А он не спит, – подал голос Степан, – он сознание потерял. Бился головой об дверь, бился – и отрубился. А ещё его осенью коллеги того, по голове… образумили.
– Что вы говорите… Уже и друг друга лупят…
– Да это же совершенный псих, доктор! – жаловалась Катька. – Мэром себя называл! А потом чего? Очнётся – скажет: «Я Наполеон!» И что тогда?
– А что тогда? Поживём – увидим, – равнодушно ответил доктор. – У нас вся страна с ума сошла, если обратили внимание. Одним больше, одним меньше… И кстати, с вас за вызов тридцать тысяч, с купюры в пятьдесят тысяч могу дать сдачу.
– Это с какого? – удивилась Катька. – У нас медицина бесплатная пока!
– Медицина-то бесплатная, а бензин платный. Вот так… Нет бензина, представляете? Дефицит! Приходится за свой счёт у перекупщиков брать. Вот так… Поэтому с вас за бензин тридцать тысяч и скажите спасибо, что вообще приехали.
– Дурдом какой-то… – Катька ошалело развела руками.
– И не говорите. Страна – наш дом, как говорится, но сейчас это сумасшедший дом…
– Вы его хоть это, вонючей ваткой в нос разбудите, за тридцать-то тысяч, – пробурчала Катька недовольно.
– Хозяин-барин, хозяин-барин. Нашатыря у нас в достатке…
Жендос поводил недовольно носом, прокряхтел чего-то и через секунду уже вскочил с дивана.
– Чё за… – вертелся он по сторонам. – Ты тут какого? – уставился Жендос на незнакомого мужика в медицинском костюме.
Не дав врачу ответить, Катька заверещала:
– Женя, Женечка, он с нас тридцать тысяч за вызов хочет! Вымогает, вымогатель!
– Чё за… – привычно заревел Жендос, – а ну пшёл отсюда!
– Да вы не поняли… – залепетал врач.
– Это ты не понял! Ты! С милиционера взятку вымогать! В обезьянник захотел, гнида? Пшёл!
Жендос рванул с портупеи дубинку и угрожающе замахнулся на доктора.
– Точно, с ума тут все посходили, – пробухтел доктор, развернулся к двери и получил шлепок резиновой палкой по спине. Не оборачиваясь, он выбежал из квартиры.
– А ты чего? А? – замахнулся Жендос на Степана, но вдруг развернулся к Катьке.
– А ты чего? Сука! – гаркнул он на неё. – Домой не пускаешь… Перед людьми позоришь меня… Перед ним вон, – он показал дубинкой на замершего Степана, – идиотом выставляешь! При исполнении обязанностей! Форма ничего не значит тебе? Я тя научу…
Жендос хлестанул жену по бедру. Катька завизжала.
– Я тя научу! – продолжал атаковать дубинкой милиционер. А? – Спецсредство дотянулась до живота. – Что? – Орудие опустилось на Катькину голову.
Жена застонала, потом зарычала и неожиданно выпрыгнула вперёд, схватилась обеими руками за дубинку. Жендос мотал орудие из стороны в сторону, но Катька держалась крепко, вцепилась яростно, причитала:
– Женя, Женя, Женя женяженяженяженяженя… – Бесконечность женьженей наполнила комнату.
Каждый держал дубинку обеими руками за свой конец, и та трепыхалась между ними, словно подвесной мостик.
– Женяженяженя…
– Да чего тебе?!
Катька замолчала, ласково погладила свой конец орудия, посмотрела мужу в глаза и спросила:
– Жень, а как к вам можно на работу устроиться?
Жендос вдруг заржал:
– К нам?! Ха-ха! Тебе, что ль? Бабу не возьмут! Ты старая уже, сколько тебе, тридцать два примерно? Там до тридцати надо.
– Дурак, мне двадцать пять!
– Ну, ты выглядишь, конечно… Да уж… Красотка, блин!
– Да пошёл ты, – заулыбалась Катька.
***
Лучики ласкового весеннего солнышка пробились сквозь пыль подъездного окна и заискрились на мокрых, чёрно-глянцевых калошах. Степан остановился полюбоваться.
Снизу по лестничной клетке резво поднимались двое: мужчина и женщина, судя по задорным голосам. Вот показались заломленные на макушки шапки-ушанки, прошли выше – бушлаты нараспашку, ещё выше – серые милицейские штаны и кирзачи в шматах весенней грязи. Вот перед Степаном, пересмеиваясь, выросли полностью Жендос и Катька – сержант и младший сержант милиции.
– Удивлён, Степан Виктрыч? – красовалась Катька.
– Да я уже ничему не удивляюсь, – пробубнил Степан, разглядывая свои калоши.
– Ты будто не рад за меня, свою любимую соседку! – игриво приобняла она его.
– Ну ты шабутная, Катюха! – подначивал Жендос.
Степан вывернулся.
– Да стой ты! – раздражённо окликнула Катька. – Думаешь, легко бабе в милицию попасть? Скольких пришлось упрашивать, подмасливать. Порадовался бы хоть с нами. Пойдём, отметим появление нового милиционера, чего молчишь?
– Да нет уж, спасибо…
– Дэ нэт ужь, спэсюба, – передразнила Катька. – Считаешь себя лучше нас? Думаешь, это мы тебе жить спокойно мешаем, да? А сам чего? Помнишь, как ментов вызвал, а они Женьке всю голову отбили, до припадков? Помнишь? Стоит тут, строит из себя беспомощную калошу!
– Да ты чего, Катюха? – удивился Степан.
– Катюха? Екатерина Олеговна, не хочешь? – проверещала Катька злым, перекошенным ртом.
Степан догадался, что сейчас будет. Он дёрнулся было к своей двери, но проход к ней перекрыл лыбящийся Жендос.
– Тебе сколько лет? – на всякий случай спросила Катька, похлопывая дубинкой себе по ладони.
– Сорок два.
Дубинка с оттяжечкой ужалила соседа в живот. Степан согнулся пополам и сполз лицом в солнечный зайчик.
===
Страница автора ВК:
Спасибо за чтение
Вернуться к книге