Приключения полоумного деда (трилогия третья)

Полоумный дед и подземный город

Давеча довелось побывать мне в городе подземном. Зловещем таком местечке, полном опасных поворотов и злющих рептилоидов в рабочих робах. Подземное городище разверзло свою огромную пасть на станции Детдомовская, и были на ней вагонетки в две сторонЫ. Мне нужна была та, что идёт через рынок. С горем пополам нашёл я её и, забравшись, угодил в подземный тоннель.

Составчик вагонный то набирал ход, то замедлялся, вокруг сверкали огни, блажили люди. Как в фильме ужасов, ей-богу. Давненько мне не было так страшно, а ведь я побывал в аду. Ничё, думаю, с канальями в лесу справился — и с этим сдюжу.

Как вдруг свет засиял передо мной, а шайтанова вагонетка из подземной превратилась в наземную и начала гнать прямо посреди улицы. Больше меня, наверное, удивился только водитель: по его лицу было видно, что парень на такое не подписывался. Интроверт, поди, как и я, не любит большого скопления людишек. Но надо отдать мальцу должное: его глаза округлились, но темп вагонетка не сбавила, и спустя пару минут вновь сделалась подземной.

Самое сложное оказалось — найти выход из городка подземного. Я увидел, что выходы — это вовсе не выходы, а входы. Эскалаторы бегают в разные стороны, толпы проносятся рядом.

— Как выбраться-то отседова? — ору я чуть ли не матом. — Шут его знает, — отвечает такой же заблудившийся, как и я. — Ну холера, — думаю я. — Попал ты, старый, в восьмой круг ада.

И указатели все как один в разные стороны. Миньоны в костюмчиках несговорчивые, чё-то бубнят себе под нос — хрен разберёшь. Людищи проходят мимо, и никто даже не улыбнётся. Все в своих безобразиях замкнуты.

Ну думаю, как тя победить-то, столица ты моя непобедимая? Наполеон тоже, поди, заплутал — до сих пор, наверное, где-то тут в застенках шляндает.

Выбраться мне помог случай. Я шёл по цветным стрелочкам и набрёл на диву, всю в белом, — она-то и вывела меня к свету. Так-то оно, дочка, и было. Чесслово, как на духу. Зуб бы дал, да он последний.

Дива та мне грит: — Уматывай, старый дурень, отседова, не то харей твоей мыть здеся буду, ишь понаехали!

Я и дал деру до выхода, бежал так, что пятки горели, пока свет вдалеке не увидел и ветерок свободы не почуял. А швабра та с лентяйкой в руках до сих пор по ночам снится.

Дед помолчал немного, призадумался и продолжил уже спокойнее: — Как я рад, что прогулы по террЫторЫЫ мне разрешил халатник белый. Только вот на погоду я реагировать стал серьёзно. Надо бы ширнуться таблеточкой да укольчик поставить. Пойдём, девица красна, приласкаешь добра молодца. На пятую точку его ещё раз взглянешь — видать, изменилось в ней чаво! Ха-ха-ха, ты ж таких отродясь не видала! Посторонись, кляча стара, вишь, добры молодец притомился и хочет баиньки.

Держа старика под руку и тихонько посмеиваясь, Анка, нажав кнопку, выключила диктофон и повела его до палаты. По правилам, конечно, нельзя людей без разрешения записывать, но сестричке уж очень байки стариковские нравились. Она их потом себе в тетрадку записывала и перечитывала знакомым.

Друзья веселились до упаду, думая, что всё это придумала она. На вопрос, будет ли продолжение, девушка лишь загадочно пожимала плечами, думая о Матвеиче. Он, конечно же, никогда не узнает о существовании той тетради, а рассказы его, возможно, когда-нибудь станут смешными легендами.

Полоумный дед и стариковский мочевой пузырь

Стариковский мочевой пузырь уже не торт, что был раньше. И потому прежде чем вставать в эту треклятую очередь грёбаного супермаркета, дедушке стоило справить нужду. Что он, естественно, по дурости своей, забыл сделать.

Память уже не та, мочевой дырявый как решето — вот и пока найдёшь туалет, поменяешь не один памперс.

Ну, думаю, один человек в очереди, ладно, сдюжу, дотерплю. Не тут-то было.

— Дайте мне это дерьмо с кнопкой, без кнопки, на кнопке, — говорит стоящий передо мной гуманоид своим языком гуманоидским. — С привкусом лаванды, миндаля и собачьих ссяк.

Продавщица, закатив глаза со страху, принялась искать это дерьмо с дымом в коробках своих под прилавком. Рылась она так долго, что уже и за мной большая очередь образовалась. Я стоял-стоял, думал-думал, а потом надоело.

— Мужик, давай быстрее, не то щас в карман тебе нассу! — не выдержав, ору я, держа свои старые костыли крестиком.

Услышав это, существо передо мной оборачивается, и, судя по расплывшейся физиономии, ему эта идея начинает нравиться. Пыхалка эта электронная ему как будто бы уже и не нужна вовсе, и появилось развлеченице поинтересней.

Заухмылялся он всей своей рожей зелёной и ручонки склизкие ко мне протянул. Я орать давай, ему хоть бы хны. Последнее, что помню, — как швырял в него апельсины гнилые с прилавка.

А потом и санитарочки подоспели накачанные. Такие крепкие, спелые бабоньки. Но я не сразу им сдался, потому сейчас снова и слег, побитый, с повязкой, под капельницей.

Ну ничаво, чую, война с гуманоидами ещё не проиграна мною. Сейчас силёнок поднаберусь и снова в магазинчике том драку с ими устрою. Так оно, сестричка, наваливай морфию. Заболтался я что-то сегодня с тобой. Умеешь ты стариковские мыслишки взбодрить.

— Вот те крест, сеструха, всё эдак и было, зубище последнее хоть вырывай. А чего стоишь-то? А утку тебе подавай? Да подождите, вы, святой отец, я не закончил. У меня ж в мочевом одни дыры, как в тире, а карманов на халатце твоём не имеется.

Полоумный дед и цыганская свадьба

Остался я последним мужиком на деревне. Остальных давным-давно след простыл, разбежались кто куды в разные стороны.

И тут как полагается заявились в нашу деревню цыгане. Видать, по старой памяти дань требовать вздумали, дармоеды! Старухи начали прятать в амбарах девах. Только вот искали эти чернобровые морды зубастые отнюдь не девах.

А мне в тот денёк погожий на свою же беду захотелось вдруг беленькой. Ах, страсть как захотелось. Только вот бутылочка эта вкуснущая могла стоить мне в тот самый день дороговато.

— Ай, какой джигит, — встретив меня по выходу из поселкового магазина, заквохтала одна старая женщина. — Прям щас под венец. Хватай его, бабы!

— Какой я вам джигит! — ору я в ответ, пытаясь отбиваться от стайки чокнутых старых цыганок. — Какой венец? У меня тама уже ничаво не колышется!

— А нас не колышет, старик! — орут в ответ цыгане, меня со всех сторон окружая. — Других вариантов всё равно нет.

Увидев перед собой верёвку и кляп из грязных тряпок, я бросился бежать, но дорогу мне перегородили огромные цыганские дыни. Ударившись в них бородатой мордой, я спружинил обратно в толпу.

Оголтелая бабья свора, стремглав связав меня по рукам и ногам верёвками, по-быстренькому закинула в багажник. Я конечно слышал про обычай воровать невест, но про воровство стариков до сего дня не слыхивал.

Сквозь крышку багажника я какое-то время слышал щебетание цыганок и ворох тряпья. Но потом все они резко смолкли, хлопнули дверцы машины, и, резко дёрнувшись с места, мы покатили в неизвестном направлении.

По колдобинам и ухабинам эти изверги таскали меня три часа. Хоть багажник у «Волги» и вместительный, но не очень-то мягкий. После каждой дорожной колдобины я бился всем телом о крышку, молясь лишь о том, чтобы эта зараза не выдержала и, открывшись, выпустила меня наконец. Но чуда, увы, не случилось. После очередного удара башкой о железо я совсем потерялся.

И очнулся уже за столом. Рядом сидела старуха, прикрывая фатой бородавки. Она периодически лыбилась мне всеми тремя зубами. А я в ответ лишь кивал, изредка поглядывая на бабищу с кинжалом в углу.

Ну, думаю, старый допрыгался: через сраный «Тингер» тебя и нашли эти звери. Не захотелось спокойного одиночества. Скучно сделалось, идиоту. Теперь гляди, поделятся в постели с тобой угрями и бородавками. А не будешь рот закрывать — ещё и пачку болезней от цыганской старухи подхватишь.

Под занавес пиршества нас, не сказать что счастливых и не очень-то «молодожёнов», всей дружной цыганской оравой проводили в опочивальню. Вот только невеста моя великовозрастная радовалась недолго. Пока она со своим радикулитом и больными коленями пыталась снять платьице, я вдарил ей по седой черепушке, выбрался через окно и кинулся что было духу обратно в деревню.

— Вот те зуб последний, всё так и было, сестричка, — хихикал дед, сидя на подоконнике, пока в палате ему мыли пол. — С тех самых пор у вас тут и прячусь от цыганской оравы.

— Заживо приженить меня хотели к старухе, паскуды. Но Фёдора Титькина (еси шо енто мой псевдоним интернэтный) так легко не возьмёшь.