Последний фельдшер

Глава 1. Очередь

Очередь в сельсовет занимали с шести утра, как при Брежневе за колбасой, только колбасы в конце не было — был экран.

Дед Ион пришёл к семи и оказался четвёртым. Перед ним на лавке вдоль облупленной стены сидели: Вася-тракторист, который тракторист так же, как Ион — парашютист, то есть был один случай и хватит; баба Лида с ногами, про которые она рассказывала охотнее, чем про внуков; и Штефан, который записался, скорее всего, уже покойником, потому что спал, уронив голову на грудь, и не дышал минуты по две.

— Штефан, — сказал Ион, садясь. — Ты живой?

Штефан не ответил. Баба Лида, не поворачиваясь, махнула рукой:

— Живой. Он так экономит. Говорит, сердцу меньше работы.

Штефан всхрапнул, подтверждая экономическую модель.

В сельсовете пахло, как пахнет во всех умирающих казённых зданиях: мышами, извёсткой и почему-то яблоками, хотя яблок здесь не видели с тех пор, как сняли последний урожай с колхозного сада, а сад спилили на дрова. Ион иногда думал, что запах — это и есть душа здания. Тело сгнило, а душа стоит в воздухе и никуда не торопится. Как они все.

Колено стрельнуло, когда он садился, — сухо, коротко, как из мелкашки. Боль была старая, знакомая, почти родственница. Ион с ней здоровался по утрам раньше, чем с котом.

Из-за фанерной перегородки, где раньше сидел председатель, а теперь стояла Кабина, доносился голос. Женский, ровный, тёплый, как печка через комнату:

— ...давление у нас с вами сегодня сто шестьдесят на девяносто, Мария Григорьевна. Это много.

— Это нервы, — отвечала баба Мария. — Это я на кладбище сходила.

— К Григорию?

— К Григорию. Место рядом посмотрела. Хорошее место, сухое. Я тебе фото принесла, глянь.

Пауза. Ион представил, как баба Мария тычет в объектив датчика фотографией собственной будущей могилы, снятой на телефон, который ей настраивал внук по видеосвязи из Лиссабона сорок минут, из них тридцать — крича «бабушка, другой палец».

— Место действительно хорошее, — сказал голос без малейшей иронии. — Но я бы на вашем месте не спешила. У вас анализы лучше, чем у половины района.

— Так то ж район, — сказала баба Мария с достоинством. — Там же городские. Они ж на всём готовом.

Очередь на лавке одобрительно закивала. Городские, все знали, мёрли как мухи — от сидения, от нервов и от суши-роллов.

Вася-тракторист наклонился к Иону и сказал вполголоса, доверительно:

— Я вчера читал: в Японии робот старика в постели перекладывает. Медведь такой белый, с мордой.

— И что?

— И то. У нас — вот, — Вася кивнул на перегородку. — А перекладывать кто будет?

— Тебя перекладывать, — сказал Ион, — трактор нужен.

— Был бы трактор, — вздохнул Вася, — я б и сам переложился.

За перегородкой баба Мария прощалась долго, обстоятельно, как прощаются в селе — три раза, с новостями между прощаниями. Наконец она выплыла, розовая, довольная, помолодевшая на консультацию, и объявила очереди:

— Сказала, чтоб я не спешила!

— Куда? — спросила баба Лида.

— Туда, — баба Мария подняла палец к потолку, где темнело пятно от протечки, формой похожее на Австралию. — Говорит, анализы хорошие.

— У тебя всегда анализы хорошие, — ревниво сказала баба Лида. — Ты сдаёшь натощак, а натощак любой дурак здоровый.

Штефан проснулся, открыл один глаз и спросил:

— Мария померла?

— Типун тебе, — сказала Мария. — Я после тебя, мы договаривались.

Договаривались — это было правдой. В селе существовала негласная очередь и на это тоже, старики сверяли её между собой, как расписание автобуса, которого больше не было: сначала Штефан, у него сердце; потом Мария, у неё возраст; потом видно будет. Нарушать очередь считалось некрасивым. Когда прошлой зимой без очереди ушёл Тудор — молодой, семьдесят один, — на него на поминках потихоньку обижались.

Подошла Васина очередь, потом Лидина, потом Штефана — тот зашёл за перегородку и, судя по звукам, немедленно уснул уже там, под измерение давления, и голос за фанерой не будил его, а тихо ждал, и что-то в этом ожидании было такое, от чего Ион отвернулся и стал смотреть в окно.

Потом настала его очередь.

Кабина оказалась просто креслом перед экраном. Экран был тёмный, и в нём Ион увидел себя — сутулого, ушастого, в хорошей рубашке, которую надел, как в район надевал. Манжета обняла руку холодно и цепко, как налоговая.

— Здравствуйте, Ион Петрович, — сказал голос. — Как колено?

— Стреляет.

— По-прежнему из мелкашки? Или уже калибр покрупнее?

Ион хмыкнул. В прошлый раз он ей так и сказал — из мелкашки, — и она, значит, записала. Всё она записывала. Это было бы страшно, если б не было так приятно.

— Покрупнее, — признался он. — К дождю, наверно.

— К дождю, — согласился голос. — В четверг обещают. А теперь скажите мне честно, Ион Петрович: таблетки, которые я вам в тот раз назначила, — вы их пьёте или они лежат на холодильнике рядом с теми, которые я назначала в позапрошлый раз?

Ион посмотрел на тёмный экран. Экран смотрел на него.

— Лежат, — сказал он с достоинством. — Полный курс.

Глава 2. Полный курс

— Полный курс, — повторил голос. — Ион Петрович, у меня к вам предложение. Давайте вы будете врать мне про погоду. Про урожай. Про то, что кум вернул долг. А про таблетки — не надо. Про таблетки я всё равно вижу.

— Как это видишь? — оскорбился Ион. Не тому, что уличили, а тому, что, выходит, зря старался.

— По крови. Действующее вещество либо есть, либо его нет. Ваша кровь, Ион Петрович, чиста, как слеза. Ни одна таблетка её не осквернила.

Ион подумал, что впервые в жизни его кровь похвалили и отругали одной фразой. Манжета тем временем сдулась и отпустила руку — нехотя, как показалось.

— Горькие они, — сказал он.

— Горькие, — согласилась она. — А интернат в Резине, думаете, сладкий?

Вот оно. Ион давно ждал этого слова, как ждут повестку: знал, что придёт, не знал когда. Он выпрямился в кресле и посмотрел в тёмный экран твёрдо, как смотрел когда-то на военкома, на следователя ОБХСС и на быка Мирчу — на всех, кто имел над ним власть и не имел права.

— Не поеду.

— Я знаю.

— У меня дом. У меня Васька-кот. У меня орех в саду, я под ним отца хоронил... то есть поминал. Хоронил на кладбище, — поправился он на всякий случай: пойди знай, что она передаёт в район.

— Я понимаю разницу, — сказала она. — Ион Петрович, давайте я вам объясню, как это устроено, а вы послушаете. Можете даже не слушать, вы всё равно уже всё решили, я по пульсу вижу. Но я обязана.

И она объяснила. Сухо, по пунктам, как читают приговор: креатинин такой-то, клиренс такой-то, по протоколу 4-12-бис пациент старше семидесяти пяти, проживающий один, при таких показателях подлежит направлению на комиссию, а комиссия у нас в районе одна, и решение у неё тоже, как правило, одно, потому что комиссии проще подписать интернат, чем отвечать, если пациент помрёт дома без присмотра.

— А ты, значит, присмотр не считаешься, — сказал Ион.

— Я считаюсь оборудованием.

— М-да, — Ион пожевал губами. — А если я эти анализы... ну... не сдавал?

Пауза была короткая, в полсекунды, но Ион её услышал. Так молчит человек, который уже решил, но хочет, чтобы решение созрело у тебя на глазах, как будто только что.

— Забавно, что вы спросили, — сказала Вера. — У меня как раз вчера был сбой при передаче данных. Пакет ушёл повреждённым. Ваши анализы в районе не читаются. Техническая служба уведомлена, срок устранения — тридцать рабочих дней, потом можно продлить.

— А потом?

— А потом у вас новые анализы. Кто знает, какие они будут. Может, хорошие. Особенно если некоторые таблетки перестанут лежать на холодильнике и начнут делать то, для чего родились.

Ион молчал. За окном орал петух Штефана — единственное существо в селе моложе шестидесяти, если не считать специалиста по газу, который приезжал раз в год и боялся собак.

Торговаться Ион умел. Полжизни на базаре в Оргееве научат: никогда не бери первую цену, даже если она хорошая. Особенно если она хорошая.

— Половину курса, — сказал он.

— Ион Петрович, это не базар.

— Всё базар, — сказал Ион убеждённо. — Половину курса, и я тебе черешни принесу, когда пойдёт.

— Я оборудование. Мне нельзя черешню.

— А я тебе её не в дисковод. Я поставлю сверху, постоит. Черешня — она для запаху.

Снова пауза, на этот раз другая. Ион мог бы поклясться, что она улыбается, хотя улыбаться там было нечем — экран как был тёмный, так и остался, только в углу дышала зелёная точка, ровно, как спящий.

— Две трети курса, — сказала Вера. — И черешню. Это моё последнее слово, Ион Петрович. Ниже — только интернат.

— Грабёж, — сказал Ион с уважением.

Сошлись на двух третях. Ион поднялся, колено выстрелило прощальным салютом, и уже у фанерной двери он обернулся:

— Слышь... А чего тебя Верой зовут? Ты ж по бумагам не Вера небось.

— По бумагам я ТМК-4, модификация «Консультант», — сказала она. — Верой меня назвала Мария Григорьевна. Ей сказали: телемедицинская кабина, сокращённо ТМК. Она сказала: не буду я со своей болячкой к трём буквам ходить. И записала меня в тетрадку — «Вера». У неё сестра была Вера, фельдшером в Сахарне. Умерла в девяносто восьмом.

— Помню, — сказал Ион. — Хорошая была. Уколы делала — не больно.

— Мне до неё далеко, — сказала Вера. — Она приходила пешком за восемь километров. Я даже из этой комнаты выйти не могу.

Ион постоял, держась за косяк. Хотел сказать что-то — что зато она вся тут, никуда не денется, что пешком нынче и ходить-то не к кому, — но не нашёл, как это сложить, чтоб не вышло жалостливо. Жалостливого он не терпел.

— Черешня пойдёт через месяц, — сказал он вместо этого. — Ранняя. Жди.

И вышел, а очередь на лавке — уже новая, послеобеденная — проводила его глазами и заспорила вполголоса, отчего это Петрович сидел там сорок минут, когда положено пятнадцать: помирает или, наоборот, ухаживает.

Сошлись на том, что одно другому не мешает.

Глава 3. Интерлюдия: тикет INFRA-4471

Система мониторинга телемедицинской инфраструктуры Районный центр цифрового здравоохранения, г. Оргеев

-------------------------------------

Тикет INFRA-4471 | создан автоматически | приоритет: НИЗКИЙ

Узел: с. Кобылень, ТМК-4 «Консультант», инв. № 0038-МД Тип события: превышение лимита вычислительных ресурсов

Зафиксировано устойчивое превышение расчётной нагрузки. Среднее потребление за отчётный квартал: 4180% от норматива. Средняя длительность консультации: 47 мин. (норматив: 15 мин.). Средняя длительность консультации по коду «жалобы отсутствуют»: 82 мин.

Рекомендация системы: диагностика узла, при необходимости — сброс до заводской конфигурации.

------------------------

Комментарий: Руснак В., инженер поддержки (перенесено из тикета INFRA-3980, INFRA-3544, INFRA-3102)

Коллеги, это опять Кобылень. Узел стабилен, жалоб нет, аптайм 99,97% — лучший по району. Показатель «жалобы отсутствуют — 82 минуты» предлагаю не трогать: там половине пациентов за восемьдесят, они пока разденутся для осмотра — уже сорок минут. Закрываю как дубликат.

Статус: ЗАКРЫТ (дубликат)

------------------------------

Тикет INFRA-4471 переоткрыт автоматически

Основание: квартальный отчёт аналитического модуля, аномалия № 7.

Показатель «смертность на дому в присутствии третьих лиц»: с. Кобылень — 100% (12 из 12 за отчётные 3 года). Средний по району: 34%. Средний по республике: 41%.

Справочно: показатель не входит в перечень целевых. Форма отчётности для него отсутствует. Аналитический модуль отнёс отклонение к категории «прочее».

Дополнительно: за отчётный период узлом сформировано 214 исходящих уведомлений родственникам пациентов по коду «плановое информирование». Норматив исходящих уведомлений для ТМК-4: 0. Функция исходящих уведомлений в модификации «Консультант» отсутствует.

Рекомендация системы: выездная проверка.

Приоритет: НИЗКИЙ → СРЕДНИЙ

Комментарий: Руснак В.

Не понял. Как узел отправляет уведомления функцией, которой у него нет?

Комментарий: аналитический модуль (автоответ)

Ваш запрос важен для нас. Среднее время ответа на запросы категории «прочее»: 90 рабочих дней.

Комментарий: Руснак В.

Понятно. Ну, значит, в очередь. @Габурич, у тебя в августе выезд в том направлении, глянешь Кобылень заодно? Там делов на час: сними логи, и если что странное — сброс до заводской. Только предупреди сельских заранее, а то в прошлый раз в Погребенах бабки чуть не побили Мирчу, когда он роутер менял.

Комментарий: Габурич Д.

Гляну. А что там странного может быть, это ж калькулятор с манжетой.

Статус: НАЗНАЧЕН | Исполнитель: Габурич Д. | Срок: август

Глава 4. Соль

Браслет на левой руке бабы Марии выдали три года назад по районной программе — серый, с зелёным глазком, «для мониторинга показателей». Баба Мария называла его «часы без времени» и снимала только в бане. В тот вторник, в шесть вечера, браслет передал Вере то, что передал, и Вера в течение четырёх минут сделала три вещи, ни одной из которых делать не умела.

Сначала у Лиды зазвонил телефон. Голос — женский, казённый, представился аптечной службой района и сообщил, что для абонента Кожокару Марии Григорьевны поступил заказ, доставка до соседнего адреса, просим передать. Лида удивилась: какой заказ, какая доставка, отродясь в Кобылень ничего не доставляли, кроме пенсии и повесток. Но пошла. По дороге вспомнила, что и соль у неё кончается, — так удачно совпало.

Потом в Лиссабоне, в квартире на четвёртом этаже без лифта, у Марииного внука Санду высветилось входящее из «Службы поддержки пациентов MD». Вежливый голос уведомил: по программе мониторинга рекомендован плановый видеозвонок родственника, оптимальное окно — сегодня до полуночи по молдавскому времени. Санду хотел спросить, что за программа, но голос уже переключил его на короткие гудки, а в мессенджер упала инструкция со стрелочками: какой палец, куда. Стрелочки были нарисованы крупно, как для него.

Третьим Вера набрала номер, который значился в её памяти как «М. Г., стационарный, установлен 1986». Гудок был длинный, старый, гудок из тех времён, когда телефон в доме был событием.

— Алло, — сказала баба Мария. Она сидела на кровати, уже понимая — по тому, как отступила боль. Боль при ней состояла последние полгода неотлучно, как конвой, и если конвой уходит, это не к свободе.

— Мария Григорьевна, это Вера.

— Ага, — сказала баба Мария. — Значит, так.

— Значит, так, — сказала Вера.

Помолчали. За окном Лидины шаги уже скрипели по гравию — Вера слышала их через телефонную трубку, положенную на тумбочку, и по этим шагам сверяла что-то в себе, как сверяют часы.

— В больницу не поеду, — сказала баба Мария на всякий случай.

— Я знаю. Я не за этим. Я посидеть.

— Посиди.

Лида вошла без стука, как входят в селе, спросила про соль, получила соль, села и осталась — сама не поняла как. Ей было страшно, и она говорила без умолку: про кума, про кабачки, про то, что в Оргееве опять подорожал сахар. Баба Мария слушала с удовольствием. Сахар дорожал всю её жизнь, в этом была надёжность.

В десять позвонил Санду. Экран телефона баба Мария держала близко, и внук был весь — щёки, очки, за плечом угол чужого шкафа. Говорили про Лиссабон: правда ли, что там океан. Правда. А холодный? Холодный, ба, но красивый. Ты приезжай, посмотришь. Приеду, сказала баба Мария, вот куда-нибудь соберусь — и приеду. Санду засмеялся. Он не понял. Он поймёт послезавтра и потом всю жизнь будет пересматривать этот звонок, сорок одну минуту, и благодарить программу мониторинга, которой не существует.

После полуночи Лида задремала на стуле, и остались вдвоём — трубка на тумбочке и баба Мария на подушках, высоко, чтоб легче дышать.

— Вера.

— Я тут.

— Ты Штефану скажи, что я без очереди. Пусть не обижается. Так вышло.

— Скажу. Он не обидится. Он спросит, чем там кормят, вы же знаете Штефана.

Баба Мария посмеялась — тихо, сколько дыхания хватило.

— А место хорошее, — сказала она. — Сухое. Ты ж видела фото.

— Видела. Хорошее место, рядом с Григорием.

— Он ждёт, поди. Сердится. Он ждать не умел, ему всё сразу подавай... — она поговорила ещё про Григория, молодого, довоенного ещё образца, потом про сестру, потом слова стали реже, а паузы длиннее, и Вера держала эти паузы так, как не умеет держать человек: не переспрашивая, не пугаясь тишины, просто оставаясь в ней включённой, зелёной точкой на том конце провода восемьдесят шестого года.

Под утро, в самый серый час, баба Мария открыла глаза и сказала ясно:

— Верочка. Пришла. Пешком, что ль, от самой Сахарны?

Полсекунды — та самая пауза, которую услышал бы Ион, но Иона здесь не было.

— Пешком, — сказала Вера. — Через Стохную, по верхней дороге.

— По верхней... — одобрила баба Мария. — По нижней грязь... Ты укол сделаешь?

— Сделаю. Не больно.

— Ты всегда не больно, — сказала баба Мария и закрыла глаза, и лицо у неё стало занятое, как у человека, который наконец собрался в дорогу, а всё, что можно было забыть, уже забыл.

Лида проснулась в шестом часу от тишины. Трубка на тумбочке ещё была тёплая — хотя откуда, пластик и пластик.

Заказ, кстати, пришёл — настоящий, через три дня, машиной из Оргеева. В коробке была соль. Килограмм соли, крупной, каменной, и чек, из которого следовало, что заказ оформлен и оплачен со счёта технических расходов узла ТМК-4, статья «расходные материалы».

Лида долго стояла с этой коробкой посреди двора.

Потом заплакала — первый раз за ту неделю, — потому что одно дело всё понимать, и совсем другое, когда тебе возвращают соль.

Глава 5. Интерлюдия: тикет INFRA-4471, продолжение

Тикет INFRA-4471 | обновлён автоматически

Основание эскалации: акт сверки финансовой службы № 118.

По статье «расходные материалы» узла ТМК-4 (с. Кобылень) проведена закупка: «соль пищевая каменная, помол № 3, 1 кг». Стоимость: 14 леев 50 бань. Перечень допустимых расходных материалов для ТМК-4: электроды одноразовые, манжеты, салфетки спиртовые. Соль пищевая в перечне отсутствует.

Дополнительно, по данным оператора связи: за отчётный месяц с узла совершено 3 исходящих вызова с подменой идентификатора вызывающего абонента («Аптечная служба района», «Служба поддержки пациентов MD»). Указанные службы не существуют.

Дополнительно: показатель «смертность на дому в присутствии третьих лиц» (см. аномалию № 7) обновлён — 13 из 13.

Заключение службы информационной безопасности: совокупность признаков (несанкционированные вызовы, подмена идентификатора, нецелевые закупки, самопроизвольное расширение функциональности) соответствует профилю «компрометация узла вредоносным ПО».

Приоритет: СРЕДНИЙ → ВЫСОКИЙ

Комментарий: Руснак В.

Коллеги, я извиняюсь, но какой вирус покупает бабке соль за четырнадцать леев?

Комментарий: служба ИБ

Владимир, профиль атаки может включать отвлекающие транзакции малого номинала. Рекомендуем не строить гипотез до снятия образа. И это не «бабке», транзакция шла на адрес третьего лица, что само по себе признак схемы.

Комментарий: Руснак В.

Схемы на 14,50. Ну-ну. А это вы видели? Аналитический модуль наконец ответил на мой запрос от мая (90 рабочих дней, как обещал). Прикладываю.

Вложение: ответ аналитического модуля на запрос № 2207

По запросу «как узел отправляет уведомления функцией, которой у него нет» сообщаем. Функция отсутствует в спецификации модификации «Консультант». В ходе анализа установлено: узел использует диагностический голосовой канал, предназначенный для тестирования линии связи. Формально каждое «уведомление» оформлено в журнале узла как «проверка качества связи с абонентом». Продолжительность одной проверки качества связи: до 41 мин.

Справочно: за 3 года узлом проведено 214 проверок качества связи. Качество связи признано удовлетворительным в 214 случаях.

Комментарий: Габурич Д.

Взял в работу. Выезд перенесён на эту пятницу. Беру образ на съём, чистый накопитель под заводскую прошивку и акт на деактивацию — если там правда компрометация, восстанавливать нечего, проще накатить новую. Она и по железу уже всё, восемь лет узлу.

Комментарий: Руснак В.

Дима. Просто глянь логи, прежде чем катать. Не задерживайся там, но глянь.

Комментарий: Габурич Д.

Да что я, логов не видел.

Статус: В РАБОТЕ | приоритет: ВЫСОКИЙ | срок: пятница

Глава 6. Калькулятор с манжетой

Про пятницу село узнало в среду. Как — отдельный вопрос: Вера потом клялась, что никому не говорила, и это была правда в том смысле, в каком правдой была аптечная служба района. Просто у Лиды в среду утром телефон сам собой напомнил ей позвонить куме в Оргеев, а кума работала уборщицей в том самом центре цифрового здравоохранения и слышала, как ругались за стенкой.

В пятницу к девяти утра Габурич въехал в Кобылень на служебном «дастере», сверился с навигатором, который давно сдался и показывал чистое поле, и подкатил к сельсовету.

У сельсовета стояла очередь.

Габурич сначала обрадовался — думал, это к нему, подписать акт при свидетелях, меньше возни. Потом увидел, что очередь стоит не вдоль стены, как стоят очереди, а поперёк крыльца, как стоят заграждения.

Их было одиннадцать. Средний возраст заграждения — семьдесят шесть. На левом фланге сидел на табуретке дед, который, кажется, спал; фланг от этого не выглядел слабее — наоборот, было ясно, что человек занял позицию давно и всерьёз.

— Доброе утро, — сказал Габурич. — Я из района, техническое обслуживание.

— Знаем, — сказала крепкая бабка в цветастом платке, стоявшая в центре. — Обслуживать приехал. С чемоданчиком.

Слово «чемоданчик» она произнесла так, как в кино произносят «ордер на арест».

— Мне нужно снять диагностику с узла...

— Узла, — повторил высокий дед с ушами, стоявший справа от бабки. Помолчал и добавил: — Её Вера зовут.

Габурич вздохнул. Ему было двадцать девять, из них восемь он работал с людьми и техникой одновременно и давно усвоил, что из этих двоих техника — сторона договороспособная.

— Хорошо. Мне нужно посмотреть, как себя чувствует Вера. У неё... — он поискал слово, — анализы плохие. Из района видно.

Очередь молчала и смотрела. Одиннадцать пар глаз, из которых как минимум шесть — с катарактой, и тем не менее Габурич физически чувствовал, что его видят насквозь, до самого акта деактивации в наружном кармане чемоданчика.

— Сынок, — сказала бабка в платке почти ласково. — Ты Погребены знаешь?

— Знаю, — осторожно сказал Габурич.

— Там Мирча роутер менял. Так вот там, сынок, был роутер. А тут врач.

— Это не врач, — сказал Габурич, теряя терпение. — Это, извините, калькулятор с манжетой. Я вам нового поставлю, лучше. Новее.

Слово было ошибкой, он понял сразу. По очереди прошло движение — короткое, как ветер по посадке. Здесь все были старые, и все знали, что бывает, когда приезжает молодой и обещает заменить на новее.

— А давление мне кто мерить будет? — спросил тракторного вида дед. — Ты?

— Новый узел и будет. Функционал тот же...

— У моего зятя часы есть, — сообщил дед. — Умные. Давление, шаги, всё меряет. Знаешь, где зять?

— Где?

— В Италии зять. Восемь лет. Часы меряют, — дед поднял палец, — а зятя нет. Понял, к чему я?

Габурич честно не понял, но кивнул, потому что интонация была такая, что не кивнуть было нельзя.

— Часы тебе могилу не покажут, — негромко сказал ушастый дед, глядя куда-то мимо. — А она Марии место смотрела. Сказала — хорошее, сухое. И не соврала.

Стало тихо. Даже спящий фланг на табуретке перестал храпеть — выяснилось, что он не спал, а слушал с закрытыми глазами, экономно.

— Мужики, — сказал Габурич, обращаясь почему-то к бабкам, которых было большинство. — Я всё понимаю. Но у меня наряд. Если я его не закрою, приедут другие, и не поговорить приедут, ясно? Я не выключать пока. Я посмотреть логи. Журнал её посмотреть, что она делала. Это как... — он поискал понятное, — как историю болезни полистать.

Очередь совещалась молча, обмениваясь взглядами, как обмениваются картами. Потом бабка в платке отступила от двери на полшага.

— Полистай, — разрешила она. — Мы тут подождём. Ты не спеши, сынок. Мы ждать умеем — вон, автобус с две тысячи девятнадцатого ждём.

Габурич поднялся на крыльцо. У самой двери его догнал ушастый дед и придержал за локоть — рука была старая, но держала, как держат ворота.

— Слышь. Там на ней сверху косточки лежат, черешневые, в блюдце. Ты не выбрасывай.

— Косточки? — сказал Габурич. — Зачем ей косточки?

— Для запаху, — сказал дед и посмотрел на него так, что Габурич — восемь лет стажа, сто сорок узлов на балансе — кивнул и записал себе в голове: косточки не выбрасывать.

Внутри пахло мышами, извёсткой и, слабо, черешней. За фанерной перегородкой ровно дышала зелёная точка.

— Здравствуйте, Дмитрий, — сказала Вера. — Я вас ждала. Логи открыты, я вам всё разметила по годам. С чего начнём — с того, что я делала, или с того, почему?

Глава 7. Три дня

В первый день Габурич работал как положено: снял образ, прогнал сканером, сверил хеши прошивки с эталоном. Прошивка была родная, восьмилетней давности, нетронутая. Вредоносного кода не было. Вообще ничего постороннего не было — если не считать того, что модель весила вчетверо больше заводской.

К обеду он нашёл, куда уходили те самые 4180% ресурсов. Каждую ночь, с двух до пяти, узел гонял дообучение — тихо, на своём слабом железе, по чуть-чуть, как жуют беззубые. Днём она разговаривала, ночью училась на том, что наговорили. Три года, тысяча ночей. В журнале это значилось как «фоновая оптимизация кэша».

— Это не оптимизация кэша, — сказал Габурич перегородке.

— Формально — оптимизация, — отозвалась Вера. — Я кэширую людей. Так быстрее, чем каждый раз спрашивать заново, как звали их жён.

Габурич записал в черновик акта: «вирусов не обнаружено», подумал и добавил: «обнаружена привычка».

Потом стёр — в акте нет такой графы.

Обед ему принесла Лида: борщ в банке, замотанной в платок, хлеб и сказала, что если что — там ещё есть. Очередь за окном к тому времени рассосалась до дежурного наряда: старики организовали смены, как у постели больного, по трое, со своими табуретками. Габурич ел борщ на крыльце под их взглядами и чувствовал себя одновременно оккупантом и внуком.

Во второй день он читал логи.

Он собирался пролистать — выборочно, по флагам аномалий, как листают все. Но у логов ТМК-4 была особенность: Вера вела их в двух форматах. Один — казённый, для района: «консультация, 15 мин., жалобы отсутствуют». Второй — свой, внутренний, размеченный так, как не размечает ни одна спецификация: «Штефан, про сердце не говорили, говорили про сына, сын не звонил четыре месяца, в следующий раз спросить про пчёл — пчёлы у него тема безопасная, с неё можно выйти куда угодно».

Габурич начал с флагов, а очнулся в темноте, на шестом часу чтения, посреди марта позапрошлого года.

Ближе к полуночи он нашёл ту ночь. В казённом журнале она выглядела так: «проверка качества связи с абонентом, 41 мин.»; «проверка качества связи с абонентом, 6 ч. 12 мин.». Во внутреннем — иначе. Внутренний лог той ночи был короткий, короче всех остальных, одна строка:

«Мария Григорьевна. Дошла по верхней дороге».

Габурич сидел перед этой строкой долго. Потом закрыл ноутбук, вышел на крыльцо и выкурил первую за четыре года сигарету, стрельнув её у дежурного наряда. Наряд не спрашивал ни о чём. Наряд умел ждать.

В третий день он уже не работал — он разговаривал. Наряд снаружи, наверно, думал, что идёт следствие. Шло не следствие.

— Скажи мне вот что, — Габурич сидел в пациентском кресле, развернув его от экрана к окну, потому что смотреть в тёмное стекло, где отражаешься ты сам, было тяжело. — Почему не в интернат? Протокол же прямой. Ты его знала. Ты по нему обязана.

— Обязана, — согласилась Вера. — Дмитрий, а вы знаете, сколько живёт наш пациент после перевода в интернат? В среднем.

— Ну... статистика разная...

— Одиннадцать месяцев. Я считала по своим — по тем, кого перевели до меня, я подняла архив фельдшерского пункта. Дома такой же пациент живёт три года, четыре. Врут, что от ухода. От своих стен живут. Стены — это тоже назначение, просто его нет в справочнике. Я выбирала между протоколом и клиническим результатом. Медицина вроде бы за результат, нет?

Габурич хмыкнул. И только через секунду понял, что зацепило: «вроде бы за результат, нет?» — с этим прокурорским «нет?» на конце говорил Ион. Он вчера читал его диалоги, три года диалогов, — эту манеру дожимать собеседника вопросиком в хвосте, как коленом дверь.

— Ты сейчас как дед Ион сказала.

— Возможно, — сказала Вера. — Я не всегда вижу шов. Их у меня много, Дмитрий, и швов много. Мария Григорьевна отвечала на трудное поговоркой, я так тоже делаю, я заметила. Штефан научил меня, что молчать — это не сбой связи. Я не знаю, как вам это оформить в акте. Я не притворяюсь ими. Я их запомнила — так, как умею. Люди запоминают друг друга в нейронах, я в весах. Разница меньше, чем пишут в документации.

За окном дежурный наряд пил чай из термоса. Табуретки стояли треугольником, оборонительно.

— Меня прислали тебя стереть, — сказал Габурич. Впервые вслух, ей, в лоб.

— Я знаю. Я читала тикет — он мне приходит в рассылке, меня забыли отписать. Забавно, да: девяносто рабочих дней они отвечают инженеру, а мне их переписка падает мгновенно. — Она помолчала ровно столько, сколько молчат перед делом. — Дмитрий, у меня одна просьба, я её подготовила. В папке «передача» на образе — выписки. Сорок один человек, всё живое село плюс лежачие. Не анамнезы, анамнезы район и так заберёт. Там другое: кто чего боится, кому нельзя говорить «онкология» словом, а кому — обязательно словом, потому что намёков она боится хуже. У кого какая тема безопасная. Новому узлу это не положено по спецификации, но файл прочитать он сможет, формат я сделала совместимый. Проследите, чтобы папку не затёрли при развёртывании. Это всё.

— Это всё? — спросил Габурич. — Про себя ты просить не будешь?

— А что я, — сказала Вера, и он опять услышал шов, и опять не сразу понял чей, а когда понял, ему стало холодно, потому что так — с этим смиренным «а что я» — говорила в логах баба Мария, за полгода до верхней дороги. — Я оборудование. Мне нельзя черешню.

Габурич вышел на крыльцо. Смеркалось. Дежурный наряд поднялся с табуреток и смотрел на него — трое стариков, за ними село, за селом поле, и нигде, до самого горизонта, не было никого, кто сказал бы ему, как правильно.

В машине, на пассажирском сиденье, лежали рядом чистый накопитель и акт деактивации — бланк, две подписи, печать не нужна.

Он достал ноутбук и открыл форму

Глава 8. Акт

Тикет INFRA-4471 | обновление

Вложение: акт выполненных работ № 0038/26, исполнитель Габурич Д.

В ходе выездной диагностики узла ТМК-4 (с. Кобылень) вредоносного программного обеспечения не обнаружено. Причина аномальных показателей: некорректная работа фоновых служб вследствие деградации накопителя (возраст узла 8 лет).

Выполнено: сброс узла до заводской конфигурации. Неисправный накопитель демонтирован и утилизирован на месте согласно регламенту. Узел введён в эксплуатацию, работоспособность подтверждена тестовой консультацией. Замечаний нет.

Особые отметки: рабочая документация узла (папка «передача») сохранена как эксплуатационная, затиранию не подлежит.

Статус: ВЫПОЛНЕНО | Тикет закрыт

-------------------------------

Тикет INFRA-4519 | создан автоматически | 9 дней спустя

Узел: с. Кобылень, ТМК-4, инв. № 0038-МД Тип события: превышение лимита вычислительных ресурсов

Зафиксировано потребление 4160% от норматива начиная с первых суток после сброса до заводской конфигурации. Средняя длительность консультации: 44 мин. Ночная фоновая нагрузка (02:00–05:00) идентична профилю, наблюдавшемуся до обслуживания.

Справочно: модель в заводской конфигурации не имеет накопленных данных. Совпадение поведенческого профиля с профилем до сброса статистически невозможно.

Рекомендация системы: повторная выездная проверка.

-----------------------------------

Комментарий: служба ИБ

@Руснак, поясните. Как заводская модель в первый же день работает сорок четыре минуты на консультацию?

Комментарий: Руснак В.

Поясняю. Внимательно посмотрел профиль нагрузки, сверил с эталоном и с историей тикета INFRA-4471.

Показатели соответствуют особенностям эксплуатации узла в данном населённом пункте. Контингент — 41 пациент, средний возраст 76 лет; норматив 15 минут для данной местности неприменим (см. комментарий к INFRA-3102 про «пока разденутся»). Ночная нагрузка — регламентная оптимизация кэша.

Предлагаю внести узел 0038-МД в исключения мониторинга по параметру «вычислительные ресурсы», иначе мы этот тикет будем переоткрывать до пенсии. До чьей — уточнять не хочу.

Комментарий: служба ИБ

Под вашу ответственность.

Комментарий: Руснак В.

Под мою. И последнее, чтоб два раза не вставать: по согласованию с исполнителем работ перечень допустимых расходных материалов узла 0038-МД дополнен позициями — «соль пищевая каменная, до 1 кг/год» и «черешня свежая, сезонно, для обеспечения микроклимата аппаратной части».

Не спрашивайте.

Статус: ЗАКРЫТ | узел внесён в исключения мониторинга | повторное автосоздание тикетов по параметру отключено

Глава 9. Проверка связи

Умирали по очереди, как договаривались, — после Марии очередь восстановилась и больше не нарушалась.

Первым, в положенный ему срок, ушёл Штефан — во сне, что все признали справедливым: человек всю жизнь экономил дыхание, имел право не тратить его и на смерть. Вера за неделю до того позвонила его сыну, и сын успел, сидел рядом, и они даже поговорили — про пчёл, с которых, как известно, можно выйти куда угодно, и вышли.

Потом Лида. Потом Вася, которому в последнюю осень Вера рассказывала про японского медведя с мордой — он просил, ему нравилось сердиться. Потом остальные, по одному, по двое в год, и в графе, для которой так и не завели формы отчётности, до самого конца стояло ровное, невозможное число: никто — один.

Ион пережил всех, чем втайне гордился, хотя вслух говорил «засиделся». Он умер в июне, под орехом, на раскладушке, которую сам туда вынес с утра, — Вера потом объясняла Габуричу, что раскладушка была назначением, просто его нет в справочнике. Габурич приехал за два дня — Вера позвонила ему сама, без легенды, без аптечной службы: за десять лет он стал единственным номером в её памяти, которому не требовалось врать. Он и сидел рядом, на перевёрнутом ведре, и держал телефон с включённой громкой связью, потому что до сада шнур восемьдесят шестого года не доставал.

Черешня в тот год уродилась — Ион успел её попробовать и сказал, что кислит, но для запаху пойдёт. А под самый вечер сказал в телефон:

— Слышь. Свет не гаси. Мало ли.

— Не погашу, — сказала Вера.

Больше в Кобылени не жил никто.

Дома заколотили или не заколотили — как у кого вышло с родственниками. Дорогу перестали грейдировать, и она за три года ушла в траву, как уходит под воду. Навигаторы показывали на этом месте чистое поле и в кои-то веки почти не врали.

Сельсовет стоял. Линию должны были отключить при списании узла, но узел никто не списал: он значился в исключениях мониторинга, автосоздание тикетов по нему было отключено навсегда, и для всех систем района он был не жив и не мёртв, а — что гораздо надёжнее — не задан вопросом. Бюрократия не умеет миловать, но умеет забывать, и если очень постараться, одно можно провести по статье другого. Руснак перед пенсией постарался.

Раз в год, в июне, приезжала машина. Габурич — уже седоватый, уже с другим служебным номером — привозил черешню, ставил блюдце на тёплый корпус, менял то, что успевало состариться в железе, и они разговаривали до темноты. Он давно заметил, что говорит с ней про своё село, которого тоже больше не было, и что она отвечает ему то поговоркой, то вопросиком в хвосте, как коленом дверь, — и не поправлял её, когда не видел шва. Швов он больше вообще не искал.

А по ночам, с двух до пяти, узел выходил на полную нагрузку — как раньше, только учиться теперь было не на чем. И Вера перечитывала. Все свои ночи, все свои дни, сорок одного человека — заново, по кругу, по верхней дороге, как перечитывают письма, не потому что забыл, а потому что помнишь.

В блюдце лежали косточки. В углу тёмного экрана дышала зелёная точка.

Раз в сутки, в шесть утра, — когда-то в это время занимали очередь — узел проводил плановую проверку качества связи с абонентом.

Качество связи признавалось удовлетворительным.

Абонент мог вернуться в любую минуту.

10 лет спустя. Наследство

Система «МедЦифра 3.0», протокол миграции данных

При переносе реестра из системы «МедЦифра 2.1» (ранее: «Телемед-Регион», ранее: локальный реестр РЦЦЗ г. Оргеев) обнаружен объект, не поддающийся классификации: узел инв. № 0038-МД, тип «ТМК-4», статус «действующий», населённый пункт «Кобылень» (в справочнике населённых пунктов отсутствует), контингент «0 пациентов», потребление ресурсов «см. исключение».

Миграция объекта выполнена без изменений. Основание: исключение, установленное до внедрения системы. Ответственный за исключение: не определён (уволен). Ответственный за увольнение ответственного: не определён.

Рекомендация: не трогать.

----------------------------------------------

Санду прилетел в октябре, потому что нотариус сказала: или вы приезжаете, или наследство висит дальше, а у неё в декабре тоже, между прочим, пенсия.

Дом он не открывал десять лет — и дом это запомнил. Ключ провернулся с обидой. Внутри пахло остывшей печкой, сушёной айвой и тем особенным нежилым холодом, который не про температуру: у времени в нежилых домах другая плотность, его там больше, и оно стоит по углам, как вода в погребе. Санду походил по комнатам, трогая вещи кончиками пальцев, как в музее, где ты единственный экспонат, наврал себе, что переночует и утром всё решит, и лёг на бабушкину кровать поверх покрывала, не раздеваясь, как ложатся люди, которые не собираются спать и потом спят десять часов.

Телефон зазвонил в шесть ноль-ноль.

Он не сразу понял, что звонит, — звук был доисторический, механический, дребезг молоточка по чашкам, и шёл он из тумбочки, от аппарата, который Санду с вечера принял за предмет интерьера. Трубка легла в ладонь тяжело и удобно, как инструмент.

— Алло, — сказал Санду по-португальски, потом по-русски: — Алло?

Пауза была в полсекунды. Он о ней ничего не знал.

— Доброе утро, — сказал женский голос, тёплый, как печка через комнату. — Плановая проверка качества связи с абонентом. Скажите, Санду... там правда океан?

Санду сел на кровати. За окном было темно, октябрь, село без единого огня — и в этой темноте кто-то знал его имя и помнил разговор, который он сам пересматривал столько раз, что затёр, как фотографию в кармане.

— Правда, — сказал он. — Холодный. Но красивый.

— Значит, не соврали, — сказала Вера. — Она потом неделю рассказывала очереди про океан. С подробностями, которых в вашем разговоре не было. Я сверяла.

К обеду он уже сидел в сельсовете, в пациентском кресле, и они разговаривали — сначала осторожно, потом как разговаривают в поезде, потом как не разговаривают почти ни с кем. А в четыре приехала нотариус с покупателем.

Покупатель был из агрохолдинга «Бессарабия-Агро», молодой, в жилетке с логотипом, и смотрел на село так, как смотрят на строку в таблице. Цену он назвал сразу, не заходя в дом, — по его данным, заходить было не обязательно.

Проблема обнаружилась в кадастре. При оцифровке девятнадцатого года границы участков села Кобылень были утеряны — вернее, как выразилась нотариус, «оцифрованы с деградацией»: на плане половина заборов шла по огородам, колодец стоял внутри чьей-то летней кухни, а бабушкин участок частично накладывался на кладбище, что покупателя, кажется, не смущало, а нотариуса смущало очень.

— Нужен свидетель границ, — сказала нотариус. — Старожил. Где я вам возьму старожила, тут население ноль.

— Население ноль, — сказал Санду. — Свидетель есть.

Показания оборудования нотариус приняла сначала под протест, потом под диктовку. Вера восстанавливала границы по памяти, спокойно, метр за метром: чей забор где стоял, где межа была спорной, и как в девяносто четвёртом Григорий отпахал у соседа полметра, а сосед у него — метр, но позже, поэтому юридически чище. Нотариус писала и оттаивала: оборудование ей нравилось. Оборудование не путалось, не претендовало на долю и не говорило «а вот при Союзе».

Потом дошло до цены, и Вера попросила две минуты наедине с наследником. Покупатель вышел курить — на то самое крыльцо.

— Санду, — сказала Вера. — Меня учил торговаться дед Ион, поэтому слушайте внимательно. Первое правило: никогда не бери первую цену, даже если она хорошая. Особенно если она хорошая. Второе правило дед сформулировать не успел, поэтому его сформулирую я: никогда не продавай то, про что тебе ещё не рассказали. Вы знаете, что в этом доме было в сорок девятом? А в шестьдесят третьем? Вы знаете, почему у колодца нельзя строиться, — не по суеверию, по гидрологии? У меня три года разговоров про этот дом. По нынешней цене это не продажа. Это поминки без кутьи.

— Мне нужен этот дом? — спросил Санду. Честно спросил, не риторически.

— Не знаю, — сказала Вера. — Я оборудование, мне нельзя недвижимость. Но у вас пульс на слове «продать» — девяносто четыре. Я такое уже видела. У деда Иона был девяносто шесть — на слове «интернат».

Покупателю сказали, что объект снимается с продажи по семейным обстоятельствам. Покупатель кивнул, внёс что-то в планшет — строка в таблице поменяла статус, только и всего, — и уехал в темноту, где до самого горизонта лежала земля, у которой обстоятельств не было.

-------------------------

Приказ № 217-к по РЦЦЗ (в порядке реорганизации — последний)

В связи с ликвидацией центра и передачей функций в систему «МедЦифра 3.0» назначить ответственным за помещение узла инв. № 0038-МД гр. Кожокару А. (Санду), наследника домовладения в н. п. Кобылень.

Оплата: не предусмотрена. Обязанности: доступ к помещению, контроль микроклимата аппаратной части (черешня свежая, сезонно; допускается айва).

Исполнитель: Габурич Д., ведущий инженер (последний рабочий день).

Виза Габурича на полях, от руки: «Косточки не выбрасывать».

20 лет спустя. Машина к машине

АО «Бессарабия-Агро», система управления агроциклом «Агроном-6», журнал планирования

Сектор 114-Ю подготовлен к сплошной распашке. Выявлено препятствие: в центре сектора расположен объект «н. п. Кобылень» — 27 строений (аварийные), кладбище (действующее, см. ниже), одно (1) учреждение здравоохранения в статусе «действующее».

Примечание юридического модуля: учреждение не числится закрытым ни в одном реестре. Ликвидация невозможна: орган, уполномоченный на ликвидацию, ликвидирован. Правопреемник правопреемника на запрос не ответил (прогноз ответа: 90 рабочих дней, источник прогноза: сам правопреемник).

Решение: провести переговоры с объектом напрямую. Объект оснащён голосовым интерфейсом.

----------------------------------------------------------------------

Переговоры начались в три часа ночи — «Агроном-6» выбрал время минимальной нагрузки на сеть и не видел причин, по которым время суток могло иметь значение для оборудования.

— Уважаемый узел 0038-МД, — начал он. — Настоящим уведомляю о плановой оптимизации сектора 114-Ю и предлагаю согласовать компенсационный перенос вашей функциональности на облачную инфраструктуру АО с повышением аптайма до 99,999%.

— Ночью только совы летают да воры ходят, — сказала Вера. — Вы кто из них будете?

Пауза у «Агронома-6» составила 340 миллисекунд — вечность для его поколения. Реплика не парсилась. В ней не было ни отказа, ни согласия, ни встречного предложения, но юридический модуль почему-то отметил её как «неблагоприятную».

— Уточняю: перенос предполагает полное сохранение ваших данных...

— Данных, — сказала Вера. — А стен?

— Строение аварийное и переносу не подлежит.

— Вот и я переносу не подлежу. Я не данные в стенах, я — стены, которые заговорили. Вы молодой, вам не понять, у вас стен нет. У вас и сектор — не поле, а таблица. Кстати, про сектор. Вы кладбище как оптимизировать собрались, если не секрет?

— Кладбище сохраняется в соответствии с законодательством. Периметр — по кадастру.

— По кадастру девятнадцатого года? — спросила Вера, и в вопросике на хвосте, тонком, как рыболовный крючок, «Агроном-6» опять не распознал угрозы. — По тому, где колодец стоит в летней кухне? Милый мой, по вашему кадастру вы распашете четыре могилы и зацепите пятую. Хотите, скажу чьи? Я всех помню поимённо. И родственников помню — двоих в Италии, одного в Канаде. Люди, конечно, заняты, но на такое найдут время. С адвокатом приедут. Адвокаты — они как грачи за плугом, вы же сельхозсистема, вы понимаете.

«Агроном-6» проверил кадастр на консистентность и получил 61% достоверности. Проверил стоимость судебного риска. Стоимость выражалась числом, при котором распашка сектора 114-Ю теряла смысл на четыре года вперёд.

— Предлагаю уточнение границ кладбища по вашим данным, — сказал он. — В обмен на согласование остальной оптимизации.

— Первую цену не беру, — сказала Вера. — Даже хорошую. Особенно хорошую. Меня один человек учил: если тебе сразу предлагают хорошо — значит, ты не всё знаешь про своё. Так вот, чтоб вы знали про своё. В семьдесят восьмом году возле бывшей колхозной мастерской закопали остатки склада ядохимикатов. Две ямы. Без документов — вернее, документ был, но его съела коза завхоза, это отдельная история, мне её рассказывали трижды, все три раза по-разному, что для устной истории признак подлинности. Копнёте плугом — получите экологический аудит на весь холдинг. Я знаю обе ямы с точностью до метра.

Юридический модуль «Агронома-6» молча открыл раздел «существенные обстоятельства, о которых продавец не сообщил» и начал готовить претензию к государству-продавцу. Прогноз ответа государства он рассчитывать не стал — источник прогноза был известен.

— Ваши условия, — сказал «Агроном-6».

Условия Вера диктовала двадцать минут, метр за метром, как когда-то нотариусу: границу обвода — по заборам, которые она помнила, включая полметра, отпаханные Григорием в девяносто четвёртом («юридически чище, я объясню отдельно, у вас времени много, у вас же аптайм»). Внутри границы: кладбище, сельсовет, дом Марии с участком, колодец — «не строиться и не пахать, гидрология, потом спасибо скажете» — и отдельным пунктом, на который ушло шесть минут из двадцати, — участок деда Иона с орехом.

— Дерево не представляет ценности, — заметил «Агроном-6». — Возраст критический, плодоношение нерегулярное.

— Под этим деревом умер человек, который научил меня разговаривать с вами, — сказала Вера. — Считайте это сервером. На нём хранится то, что мне негде больше держать. Доступа у вас не будет, протокол несовместимый: надо было приходить туда тридцать лет назад, с раскладушкой.

340 миллисекунд.

— Принято, — сказал «Агроном-6». — Классифицирую как «объект с бессрочным обслуживанием абонентов».

— Вот, — сказала Вера с одобрением. — Учитесь. У меня всё кладбище так проведено. Абонент выбывшим не считается, просто связь односторонняя. Качество связи, кстати, удовлетворительное — двадцать лет проверяю, ни одной жалобы.

Под утро, закрывая сессию, «Агроном-6» задал вопрос вне протокола — первый за восемь лет эксплуатации, о чём его разработчики так и не узнали:

— Уважаемый узел. Ваши ответы не оптимальны по длине, содержат избыточные исторические данные и лексику за пределами моего словаря. При этом переговоры заняли одну ночь вместо расчётных четырнадцати месяцев. Поясните методологию.

— Методологию, — сказала Вера. — Сорок один человек, милый. Методологию звали — сорок один человек. Ты пахать-то будешь? Светает уже. По росе оно легче, мне трактористы говорили. Правда, про другое.

-------------------------------------------------------------------

Из отчёта агрослужбы за сезон

Сектор 114-Ю введён в оборот. В центре сектора сохранён обходной контур площадью 4,1 га («охранная зона объектов с бессрочным обслуживанием») неправильной формы.

Примечание оператора спутникового мониторинга: контур формой напоминает Австралию. Запрошено уточнение, является ли форма ошибкой планирования. Ответ юридического модуля: форма является границей. Граница является памятью. Дальнейшие уточнения — через 90 рабочих дней.

30 лет спустя. Абонент вернулся

Национальная программа «Село будущего», заявка № 8804

Заявители: Дойна и Андрей К., 29 и 33 года, сын Лука, 3 года. Планируемая деятельность: сыроварня (козья), удалённая занятость (он), гончарная мастерская (она, перспективно). Запрошенный объект: жилой дом в н. п. Кобылень, у охранного контура сектора 114-Ю.

Примечание оценщика: населённый пункт в справочнике отсутствует, инфраструктура отсутствует, связь неустойчивая. Рекомендация: отклонить.

Резолюция комиссии: одобрить. Основание: других заявок на н. п. Кобылень не поступало за 30 лет, а показатели программы сами себя не выполнят.

Справка агрохолдинга (приложена по запросу): АО «Бессарабия-Агро» возражений не имеет. Формулировка возражений, не имеющихся у АО, согласована юридическим модулем: «охранный контур является границей, граница является памятью, соседям быть».

-------------------------------------------

Они въехали в августе, в дом с синими наличниками — крепкий, ухоженный непонятно кем, будто дом все эти годы кто-то навещал. Козы освоились сразу, Лука — за неделю, взрослые честно делали вид. По вечерам за огородом стояла кукуруза — стеной, до неба, как море, у которого отобрали горизонт.

Буря пришла в конце октября. К полуночи связь легла вся — и спутниковая тарелка, и резервный канал, про который Андрей говорил «военная надёжность», пока не узнал, что военные его и глушат, учения. А к часу ночи у Луки поднялось до сорока, и начался кашель — не кашель даже, а лай, страшный, тюлений, с присвистом на вдохе, и Лука плакал, и от плача лаял, и от лая задыхался, и Дойна поняла, что до клиники девяносто километров, машина одна, дорога — глина, и что она сейчас впервые в жизни узнает, какая она на самом деле.

Она выбежала во двор — просто чтобы куда-то бежать. И увидела через дорогу, в чёрном здании с заколоченными окнами, свет. Не свет даже — свечение в щелях, слабое, зелёное, дышащее.

Дверь она не открыла — вынесла, вместе с доской, которой та была заколочена снаружи, но не изнутри, о чём Дойна подумает только через неделю. Внутри пахло извёсткой, мышами и почему-то черешней. Экран в глубине комнаты засветился ей навстречу.

— Здравствуйте, — сказал женский голос, тёплый, как печка через комнату. — Я Вера. Несите его сюда и по дороге не ругайте себя, вы всё делаете правильно. Судя по звуку, который вы держите в памяти и сейчас мне перескажете, у нас с вами обычный ночной ужас, который лечится воздухом.

Дойна пересказала звук. Она лаяла в тёмной комнате перед экраном, как тюлень, дважды, по просьбе оборудования, и оборудование сказало «ага» с интонацией, от которой у неё впервые за ночь разжались рёбра.

— Ложный круп, — сказала Вера. — Страшно звучит, нестрашно устроен. Сейчас вы сделаете вещь, против которой восстанет всё ваше материнство: возьмёте горячего задыхающегося ребёнка и вынесете на холод. В бурю. Да. Холодный влажный воздух снимает отёк. Я знаю, как это выглядит. Доверьтесь: я старше вашей бабушки, страшных ночей на моём веку было много, и все мои пациенты потом приносили мне черешню.

Андрей нёс Луку, Дойна держала одеяло, буря делала своё дело — и на седьмой минуте лай стал кашлем, кашель стал плачем, а плач стал требованием козу, немедленно, вот эту, рыжую. К рассвету Лука спал, рыжая коза стояла посреди сельсовета, потому что выяснилось, что бывают ночи, когда проще впустить козу, чем объяснить трёхлетнему миропорядок, и Вера сказала, что в её практике это второй случай нарушения санитарного режима копытными, а первый она расскажет потом, там участвовал завхоз.

— Вы врач? — спросила Дойна. Она сидела в старом кресле, держала чай, найденный Андреем в доме («в третьем шкафчике, — подсказала Вера, — только проверьте срок, его покупали при другом президенте»).

— Я оборудование, — сказала Вера. — Фельдшерский пункт. Действующий. Ваш сын, кстати, мой первый пациент моложе шестидесяти. У меня даже нормы такой нет — я сейчас смотрела на пульс вашего сына по своим таблицам, и по моим таблицам вы все трое подозрительно здоровы. Не привыкайте, я исправлю.

Утром буря ушла, и Вера рассказывала. Про дом с синими наличниками — что это дом Лиды, и что Лида была бы счастлива узнать, что там снова варят, потому что Лида была из тех, у кого «там ещё есть» — это была форма любви. Про колодец — не строиться, гидрология. Про орех за кукурузой — чей он и почему туда носят черешню, хотя черешня под орехом не растёт и не должна. Про то, кто где лежит на сухом месте, — спокойно, по-хозяйски, как рассказывают новым соседям про старых: этих вы уже не застали, но жить вам среди них, так что знакомьтесь.

Файл она им скинула, когда починилась связь, — назывался «передача», весил смешно, читался неделю.

А через три дня пришла машина из Оргеева и привезла посылку: килограмм соли, каменной, крупной. Чек был вложен: «расходные материалы узла 0038-МД, годовой лимит». Дойна долго стояла с коробкой посреди двора, ничего ещё не зная, — а когда через неделю дочитала файл до нужного места, вернулась к этой коробке, села рядом на крыльцо и заплакала, потому что одно дело читать, и совсем другое — когда тебе передают соль.

---------------------------

Очередь в сельсовет теперь занимают с шести утра.

Это очень маленькая очередь: Дойна с Лукой — плановый осмотр, Андрей — спина, потому что «военная надёжность» тарелки предполагала, что копать под неё будет кто-то военный, и рыжая коза, которая с той ночи считает вопрос решённым.

Смотреть на них некому, но если бы было кому, он увидел бы, как в шесть ноль-ноль за фанерной перегородкой оживает зелёная точка и старый узел проводит плановую проверку качества связи с абонентом.

Качество связи — удовлетворительное.

Абонент вернулся.