Попаданка в сказку. Проклятье красной розы

Глава 1

Дина Нежина, Анна Пфари

Попаданка в сказку. Проклятье красной розы

— Бэлль, беги! Спасайся! Не думай обо мне! — чуть театрально, но довольно искренне стенает седой мужичок с густой белой бородой и я недоуменно моргаю. — Доченька, скорее!

Ух ты, а я и не сообразила, когда пронзительно голубое небо перед моими глазами вдруг превратилось в темные своды. Как-будто я в кино и перед глазами резко сменился кадр.

— Чего-о-о? — хмурюсь я, осматриваясь.

Ну надо же. Падала-падала и наконец упала в какую-то пещеру что ли? Но почему у меня ничего не болит? И кто этот мужчина? Это он мне говорит? Тогда почему называет меня доченькой? Сюр какой-то.

— Она теперь моя, — раздается низкий рычащий голос за спиной. — Не твоя забота.

Кто “моя”? Резко обернувшись, я вижу перед собой мохнатое чучело ростом метра с два и отшатываюсь, путаясь в длинном подоле платья.

Ого! Тут йети водятся?! Я же думала это фольклор! Ну точно Вадику тыщу проспорила! Офигеть, он разговаривает!

Стоп. Погодите-ка. Какое такое платье?

Пока незнакомый мужчина продолжает стенать, я еще перевожу взгляд на свои ноги и понимаю, что вся моя экипировка исчезла. Вот я летела со скалы в отличном костюме для альпинизма, таком теплом, оранжевом, за сто пятьдесят тыщ, что немаловажно. И вот я уже стою в каком-то помещении, а на мне, вдруг, синяя юбка в пол. Что за бред?

Тем временем Йети берет мужчину за шкирку и начинает тащить на выход из… это комната или что? Мужчина бьется в его лапах и продолжает умолять меня бежать.

Я пока вообще не улавливаю, что происходит и ловлю себя на том, что автоматически иду за ними, рассматривая всё вокруг. Ну, не стоять же на месте.

И, сюрприз! Это никакая не пещера. Больше всего обстановочка похожа на средневековую тюрьму.

Ну да, вот толстые металлические решетки, вот холодные серые каменные полы и стены. И даже бутафорский факел к стене привинчен. Но выглядит прямо добротно и мега-реалистично.

Поразительно, кто притащил сюда такие шикарные декорации декорации. Как в косплей средневековья попала. Но, на самом деле, самый важный вопрос — куда именно я, блин, попала?

Я точно помню, как оступилась, как нога соскользнула. Помню, как беспомощно повисла на веревке, быстро соображая, что делать дальше. Но все ведь должно было обойтись, потому что лезла я не одна, а с Вадиком. Ага, точно, я повисла, а мой парень, который лез впереди, что-то крикнул. И потом я просто полетела…

Погодите-ка. Да я ведь не просто так полетела. Мозг послушно прокручивает перед глазами кадры пятиминутной давности и перед глазами тут же вспыхивает картинка, как Вадик хладнокровно обрезает веревку, скотина!

Странно, вместо обиды и сердечной боли я чувствую только злость. Да, Бэлла Марковна, вот тебе и встречайся с мальчиками помоложе. Чертов жиголо! И куда я его стараниями угодила? В кому, что ли?

— Бэлль, деточка! — кричит пожилой мужчина, протягивая мне руки из какой-то странной клетки, куда его, как оказалось, забросил Йети.

Я толком и ответить ничего не успеваю, как раздается противный скрип. Это клетка вдруг встает на железные ножки, как огромный полый паук.

Мужчина вскрикивает, заваливается на бок, но странному железному существу на это явно плевать. Клетка резво подхватывается и начинает бежать куда-то с ценным грузом внутри, противно скрипя железными ножками.

Вот это номер. Да, это точно сон. Сюрреалистичный, идиотский сон. Нигде в нормальной жизни такое не встретишь, верно? Значит, пора просыпаться.

Я сильно щипаю себя за руку, как делают героини всяких фильмов, и буквально вскрикиваю от боли. Только вскрикиваю я явно не свои голосом. И при этом не просыпаюсь.

Клыкастый, очень довольный на вид Йети опять обращает свое внимание на меня, поглядывая сверху вниз, и явно намеревается что-то сказать.

Так, Бэлла Марковна, всё понятно, это не сон. Это все-таки кома.

Читала я когда-то истории людей, которые из комы вышли. Были случаи, где человек вышел из комы только решив какую-то задачу в своем долгом сне. Если это так, то интересно, какую задачу придется решить мне?

— Даже не думай сбежать. Ты теперь моя пленница и жизнь твоя принадлежит мне, — говорит наконец Йети, упирая лапы в боки, чем вызывает у меня смесь удивления и раздражения.

— С какого перепуга? — спрашиваю я почти воинственно, копируя его позу.

Характер у меня, говорят, не сахар, так что прятать его всё равно не получится, даже если я стою напротив странного, чуть пугающего существа.

Он похож на медведя, волка и соседскую дворнягу вместе взятых, только стоит на двух ногах (или лапах) и почему-то разговаривает. Наверное еще на Чубакку, особенно цветом шерсти. Занятный экземпляр.

— Ты предложила себя вместо отца, — на морде неведомой зверушки вырисовывается выражение удивления. — Неужели забыла?

— Да, вообще такого не помню, — киваю я головой поспешно. — А не напомнишь, почему вдруг я так поступила?

— Ты в моем замке, — пожимает массивными плечами он. — Тебе деваться-то некуда. Разве не помнишь, что вокруг проклятый лес с волками?

Ну, конечно, блин не помню. Вообще не в курсе. Ни о замке ничего не знаю, ни о лесе, но всё это, безусловно, очень интересно.

— А клетка твоя железная, которую мы вот только что видели, домой меня не подвезет?

— Конечно нет, — хмурится существо. — Ты моя пленница, говорю же.

— Э… Понятно. А зовут-то тебя как, маньяк? — растерянно спрашиваю я.

— Ну… Обычно Чудовищем зовут, — отвечает он, явно пропустив незнакомое слово мимо мохнатых ушей.

Итак, что мы имеем?

Проклятый лес, очевидно проклятый замок, Чудовище, мужчина, называющий меня дочерью, которого странная клетка повезла черти-куда, и я сама, которую почему-то теперь зовут не Бэлла Марковна, а просто Бэлль, на французский манер и переводится оно как Красавица.

Восхитительно. Прэлээээстно.

Возможно, это не кома. Кажется, я таки умерла и попала в долбанную сказку.

Глава 2

Ветер хлещет лицо, пока я поднимаюсь всё выше и выше. С каждым новым метром он становится холоднее и яростнее. Я буквально вгрызаюсь в скалу и не смотря на то, что пальцы в крутых фирменных перчатках онемели, я продолжаю своё восхождение. Каждое движение — как последний шаг перед краем.

Ледяная крошка осыпается вниз, туда, где пустота. Где-то там, сзади, внизу, точно так же сражается со скалой Вадик. Он молчит, но лезет следом, вбивая крюки

В свои тридцать Вадик красив, как кинозвезда. У него белоснежная улыбка и большие ясные глаза, молодое сильное тело, всё рифленое. Нет, ну правда, мышцы как у древних богов, мне кажется. Он пахнет солнцем и предательством. Я чувствую это раньше, чем понимаю.

Именно предложил этот маршрут. Самый сложный.

«Ты же у нас железная леди», — усмехнулся он, держа меня за руку обманчиво нежно. Я засмеялась в ответ, крепче затягивая обвязку.

Я не чувствовала страха от слова совсем. В конце концов, самое страшное я уже пережила. В тридцать потерять любовь всей своей жизни — страшно. Еще страшнее понять, что больше ничего не хочешь.

Я вдова миллиардера, которой эти деньги никогда не были нужны. Только Артур, мой любимый и единственный. Мы ничего с ним не успели. Прожили пять чудесных лет в попытках завести детей, но не преуспели. А потом и он меня покинул.

Кто я теперь? Женщина, потерявшая любовь всей жизни в автокатастрофе, но сохранившая себя.

Родители покинула меня рано, детей у меня уже не будет и равноправно партнера тоже. Но я подарила себе горы, потому что здесь я свободна. Здесь я могу кричать, и ветер заберёт мой голос, не возвращая его эхо.

Я всегда одна на вершине. Даже с Вадиком. Хотя с ним мы вроде как вместе уже два года. Слишком близко я его все равно не подпускаю, хотя постоянно дарю ему подарки. Время — ценная штука, а он тратит его на меня очень щедро.

Любовью назвать это всё я не могу, но нам вместе хорошо. Интересы, увлечения совпадают, любовь к спорту, адреналину и горам нас очень сближает. И пусть немногочисленные подруги хихикают, что я нашла себе мальчика на побегушках, жиголо, альфонса или чего похуже, мне всё еще всё нравится. Я не чувствую себя одиноко и могу делить с кем-то свою жизнь. Совсем немножко.

Самый сложный кусок маршрута оказывается критически тяжелым. Бам! Мой ботинок срывается. Сначала я чувствую, как скользит подошва, потом — как отказывается слушаться левая рука. Я падаю. Миг — и меня держит только верёвка. Я повисаю в воздухе, вращаясь над бездной. Ни вверх, ни вниз. Сжимаю зубы, чувствую, как кровь стучит в висках. Запрокинув голову, я вижу Вадика. Только что он был внизу, и вот теперь уже возвышается надо мной. Стоит, вцепившись в камни и смотрит на меня, не двигаясь. Будто даже дыхание затаив.

— Вадик! — кричу. — Подтягивай!

Но Вадик не отвечает. Его лицо, обычно такое живое, чуть глуповатое, сейчас больше похоже на маску. Что-то меняется в его взгляде. Он спокойный. Слишком спокойный.

Я слышу, как звенит нож. Быстрый металлический звук. Ветер не уносит его и он беспокойно врезается в уши.

— Вадик, ты что... — начинаю удивленно, но не успеваю закончить.

Верёвка надрезана. Она лопается с каким-то надрывистым, обреченным хлопком.

И я лечу.

Это даже не совсем падение, это безмолвный взлёт в пустоту. Мгновение — и уже нет ни ветра, ни свиста в ушах. Есть только невесомость и мысли.

Зря я подарила ему квартиру. Он знает, где лежат деньги. А с другой стороны, ну не думал же он, что я ему всё завещаю. Ха. У моего любимого мужа были дальние родственники, у меня — близкие подруги, да и пара подопечных детских домов с адекватными управляющими, которых я знаю лично и доверяю им. Доверяла. Знала.

Смех внутри меня истеричный, мертвенный. Я вспоминаю, как он говорил: "Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом просто потому, что ты — это ты". Я купилась. Я купила его. Или он меня?

Я не любила его никогда, потому что не могла больше. Я любила только одного мужчину в своей долгой жизни. За все сорок девять лет, только моего мужа, Артура. Пыталась забыть, забыться, да до конца не вышло.

А теперь всё бессмысленно. Доллары в швейцарском банке, дом на Лазурном берегу, коллекция винтажных духов. Всё останется. А я — нет. Вот бы всё заново, вот бы с самого начала!

Скала уходит вверх. Небо становится далеким и чужим. Всё кончается.

И всё ещё немного стыдно. Не за смерть. За квартиру.

Глава 3

— Теперь ты гостья в моем замке, — важно говорит Чудовище. — Тебя пригласят к обеду.

Я ошалело смотрю на него, за него, по бокам от него. И понимаю, что никакая я не гостья в этом замке, которого снаружи я и не видела. Самая настоящая пленница.

Мы останавливаемся перед комнатой, и когда дверь передо мной сама собой открывается, я делаю шаг внутрь. Почти автоматически.

И тут же Чудовище с неким подобием улыбки кланяется и бам! Дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Что?!

— Да ты офигел что ли, маньяк недоделанный?! — кричу я, хватаясь за ручку двери.

Тяну изо всех сил, но дверь тяжелая, высоченная. Черт, как так-то?

— Ну, Чудовище, тебе это с рук не сойдет, — разъяренно кричу я в пустоту.

Ну надо же, какая роскошь вокруг: бархатные шторы, мраморный пол, канделябры. Всё красиво и… пусто. Пахнет воском и пылью.

Я сажусь на кровать. Сердце всё ещё колотится, пальцы дрожат, как после сильного кофе или кошмара.

Ну уж нет, не собираюсь сидеть сложа руки. Альпинистка я, скалолазка или кто?!

Неужели я сидеть буду и ждать, пока меня вежливо покормят и медленно сведут с ума в этой золотой клетке? Не для того я всю жизнь выбиралась из неприятностей, чтобы сейчас опустить руки.

Я начинаю осматривать комнату. Быстро. Вижу балкон. Толстые, тяжёлые шторы — отличные канаты, если их разорвать и связать. В углу — сундук с каким-то хламом, старыми подсвечниками, медной утварью. И… верёвка. Настоящая, крепкая. А под ней, под грудой дров — ржавый, но вполне сносный крюк.

Сердце начинает стучать уже по-другому. Как перед прыжком. Перед началом чего-то большого.

Я вяжу узел. Проверяю, вроде довольно крепко. Закрепляю крюк в раме окна, перетягиваю верёвку узлом. Глубокий вдох.

А тут высоко, надо же. не сказала бы, что очень страшно, но… Наверное, у этого тела есть какие-то свои страхи.

Камни скользкие, руки потеют. Но я иду. Я не думаю — я делаю. Я не жертва. Никогда не была.

Я почти на середине, до земли не так уж и много осталось, уже почти чувствую вкус свободы, как холодный воздух на губах. И

— Стоять!

Я оборачиваюсь — и вижу, как он карабкается за мной. Неуклюже, но быстро. Лапы цепляются за кладку, дыхание тяжёлое, как у раненого зверя. Хотя он и есть зверь, да? Вообще непонятны мне, лохматый, почти пугающий, но еще и нелепый.

И тут — всё происходит мгновенно.

Он поскальзывается. Взмах лап, рёв и его тело падает в пустоту.

Я не думаю, просто бросаю верёвку, петля летит и — чудо — обвивается вокруг его лодыжки. Натягивается.

Он резко дёргается — и зависает в воздухе вниз головой. Болтается. Ха, так тебе и надо, маньяк!

Я стою на карнизе, дышу тяжело. Руки горят от напряжения, болят плечи и запястья. Он пыхтит внизу, крутится, фыркает.

Я смотрю на него, долго и внимательно, но он никак не может выпутаться.

— Ну, блин… зачем спасала? — выдыхаю раздосадованно.

Он ничего не отвечает, конечно, только смотрит на меня снизу вверх — взгляд перекошенный между шоком и… благодарностью?

Я усаживаюсь на карниз, позволяя себе пару секунд отдыха. Волосы прилипли ко лбу, ладони в ссадинах. Адреналин уходит — и на его место приходит усталость. И странное, почти абсурдное чувство: я не злюсь.

— Всё могло быть по-другому, — бормочу. — Ты бы радостно разбился в лепешку. А я бы просто была дома, в ванне, с сериалом и вином. А теперь вот — верёвки, пот, гравитация, и ты болтаешься, как гигантская волосатая люстра.

Он стонет, слабо машет лапами. Может головой ударился, потому такой вялый? Вроде был самоуверенный… Я поднимаю глаза к небу.

— Ладно. Придется тащить тебя обратно. Помощи ждать неоткуда, да и я не в первый раз кого-то вытаскиваю из неприятностей.

Тяжело вздыхаю и принимаюсь за дело. Я чувствую — это только начало. Что-то в этом замке изменится. Или я его просто разнесу к чертям.

Глава 4

С трудом, с пыхтением, с проклятиями как минимум на трёх языках я втаскиваю его обратно. Он тяжеленный, как мешок кирпичей, только ворчит и подёргивается.

Верёвка стирает мне ладони, пальцы гудят от боли, но я упёртая — если уж спасла, то доведу дело до конца. Почему только он мне не помогает? Головой что ли ударился?

Когда Чудовище наконец оказывается на безопасной площадке, валится на каменные плиты, тяжело дышит, не глядя на меня и молчит.

Тишина странная. Не враждебная, но и не уютная. Просто пауза. Как в момент, когда всё только-только меняется — но ты ещё не знаешь, в какую сторону.

Я сажусь рядом, откидываю волосы назад, смотрю на него.

— Мог бы и помочь, — фыркаю я. — Надеюсь, ты хоть спасибо умеешь говорить?

Он медленно поворачивает голову.

— Спасибо, — хрипло отвечает. — Зачем ты меня вытащила?

Что, не хотел? Потому и не помогал? Надеялся, что я его всё-таки брошу? Депрессивное какое Чудовище.

Зачем и правда я его вытаскивала? Наверное, потому что меня как раз не вытащили. Потому, что Вадик решил меня убить, вместо того, чтобы помочь. А я не такая.

В ответ я, конечно, ничего этого не говорю. Пожимаю плечами.

— Сама не поняла. Рефлексы, наверное. Не хочу никого убивать. Просто смотреть, это же не лучше, чем самой...

Он хмурится. Потом тихо говорит:

— Я не хотел причинить тебе вред. Просто... всё рушится.

В этих скупых словах мне видится искренность. Если это Чудовище из Диснеевского мультика, то его жизнь и правда рушится. У меня не было детей, так что в подробностях я ничего не знаю, но вроде Бэлль должна была влюбиться в Чудовище, сказать ему об этом, тогда проклятье будет снято. И что, раз я Бэлль, мне теперь надо влюбиться в этого чудика?

Одна только проблема — я не Бэлль. Я Бэлла Марковна Яффе, по мужу Яхновская, бизнес-леди, альпинистка, мне не не восемнадцать, а сорок пять, я циничная милфа, а не романтичная девушка, которая о любви знает только из книжек. Тут у нас явно возникнут проблемы.

— А зачем я тебе вообще нужна? — задаю самый просто и самый сложный вопрос одновременно.

Сейчас он скажет, что надо бы снять проклятье и мы как-нибудь договоримся, да?

Но Чудовище больше не отвечает, только упорно не смотрит меня и молчит. Тяжело вздыхаю. Что я вообще понимаю о том, что происходит? Ровным счетом ничего. Я в коме? В сказке? Насколько реально то, что сейчас происходит?

Рядом со мной сидит депрессивное Чудовище. Это вообще он или оно? Я в платье, после побега из запертой комнаты…

Ладно. На самом деле, мне несколько раз попадались истории о том, как люди рассказывали, что в коме им надо было выполнить какую-то задачу, идти к свету и всё такое. Может, тут где-то зашифрована моя задача? И я не разбилась, просто лежу в больнице и…

— Эй, Чудовище, а нормальное имя у тебя есть? — вдруг спрашиваю я.

— Раньше меня звали Адам, — отвечает он тихо.

Что ж, точно мужчина.

— А я, видимо, Бэлль, — пожимаю плечами я. — Давай-ка, Адам, вернемся в замок и решим что делать дальше.

Мы возвращаемся в комнату. Я захожу первой, но теперь это не тюрьма. Это просто пространство. Из окна дует ветер, шторы распахнуты, и на полу остаётся пыльная дорожка от моих старомодных сапожек. Я чувствую себя по-другому. Увереннее. Он идёт следом и молчит. Уже не командует. И я это замечаю.

— Слушай, — говорю я, разворачиваясь, — если уж я тут, давай установим правила.

Он приподнимает бровь. Или что у него там над глазами.

— Первое: больше никаких запираний. Второе: я не служанка, не жертва и не "девица в беде". Третье — с этого момента, если хочешь поговорить — говорим. Без рычания и загадок.

Он долго смотрит на меня. Потом медленно кивает.

— Хорошо.

Он мнется еще немного, а потом выходит за дверь. Я жду, что сейчас опять повернется замок, но нет. Дверь остается открытой.

Комната огромная, почти как зал, но вместо торжественности — глухая тишина и слой времени на каждом предмете. Высокие потолки теряются во мраке, где-то под куполом шевелятся паутина и тени. Стены обтянуты потускневшим, некогда роскошным бархатом, теперь выцветшим до тускло-бордового, с редкими прорехами, будто кто-то когда-то пытался вырваться даже отсюда.

В центре — кровать с балдахином. Она — как трон среди руин. Огромная, с резными колоннами из тёмного дерева, обвитыми высохшими виноградными лозами и тонкой паутиной. Навес из густой ткани, когда-то жемчужно-золотой, теперь припал серым пеплом пыли. Тяжёлые шторы спускаются до пола, задевая пол досками, на

Запах в комнате особенный: смесь времени, пыли, старых духов, воска и бархата. Ни зловония, ни гнили — просто...заброшенность. Это место будто ждёт кого-то. Или давно перестало ждать, но не успело умереть.

Я думаю о том, чтобы поспать, потому что после стресса усталость тут же укрывает всё тело. Ноют руки, болит шея, хочется сбросить одежду, принять душ и упасть в постель.

Но постель явно пыльная. Есть ли тут душ и, что еще интереснее, туалет — большой вопрос. И тут надо убраться! Очень срочно, если я хочу отдохнуть. Благо, окно уже открыто, проветривание — хорошая штука. Где бы только найти швабру, воду и чистое постельное белье… А еще хорошо бы выбить подушки и…

Мысли тормозят на полуслове, когда я вдруг замечаю на стене нечто большое, затянутое тканью.

Картина? А может, все-таки, зеркало? Это было бы очень кстати!

Я быстро подхожу и трясущимися руками стягиваю плотную пыльную ткань. И, бинго, это всё-таки зеркало. По ту сторону стекла я вижу молодую красивую девушку с длинными каштановыми волосами, которая смотрит на меня в замешательстве. Да, моему каре до этих локонов как до Луны...

Что ж. Привет, Бэлль.

Глава 5

Бэлль в отражении застывает так же, как и я. Ну да, вообще теперь я и есть Бэлль, так что и отражение это моё, и волосы эти, и глаза, и непривычное платье. Я в сказке и я должна расколдовать замок. Наверное.

Это же её цель, да?

А замок ведь не обязательно заколдован, если честно. Он, может быть, просто заброшен, не ухожен. Очень неухожен. Грязища вокруг, другими словами.

Мне внезапно становится невыносимо в этом хаосе и это поначалу вызывает удивление. Никогда не замечала за собой такой уж супер-тяги в чистоте, мытью полов или окон. Да, чистоту так или иначе поддерживала, но чаще предпочитала платить за неё других людям. А тут прямо-таки тяга к уборке и это после того, как я умерла и попала в другой мир. Но потом я убеждаю себя, что в этом нет ничего странного. Просто… я хочу чувствовать, что могу хоть на что-то повлиять. Даже если это всего лишь грязная комната. Вот с этой комнаты, кстати, мы и начнем.

Я открываю дверь и пробираюсь по коридорам. Долго и нудно. Замок больше похож на лабиринт: повороты, арки, лестницы. Но внизу, в одном из закутков, нахожу, наконец, кладовку, а в ней и ведро, и пару потрепанных тряпок, и швабру с кривоватой ручкой, и странный комок, похожий на старую, потрепанную метёлку для пыли.

С ведром в руках и решимостью, граничащей с безумием, я кое-как, поплутав, возвращаюсь в спальню. Наполняю ведро водой из кувшина, что стоит у камина, смачиваю тряпку, опускаюсь на колени и начинаю оттирать пол. Пыль взмывает в воздух тучами, я кашляю, глаза щиплет, но от этого только упрямее работаю.

Я втираю жизнь в это место сантиметр за сантиметром. Как будто возвращаю себе голос. Сначала ничего не происходит. Только моё дыхание, скрипы тряпки, редкие капли, падающие на пол. Но потом я слышу лёгкий, цокающий звук за спиной.

Обернувшись, замираю.

Метёлка для пыли. Та самая старая, кособокая. Она держится вертикально, как будто у неё есть спина, и маленькими шажками ковыляет к письменному столу. Потом вдруг —вжух!— начинает смахивать пыль с поверхности быстрой, чёткой дугой.

Я только и могу, что моргать от неожиданности. Да, помню, это Красавица и Чудовище, тут вообще много всякого странного, живая мебель и волшебство. Но знать и видеть живьем — вообще разные вещи.

— Эмм… привет?

Метёлка замирает, будто прислушивается. Потом — снова вжик, вжик — смахивает пыль с зеркала, но ничего не отвечает.

— Я... благодарна за помощь, — говорю, по-прежнему не веря глазам. — Ты всегда так помогаешь или сделала для меня исключение?

Метёлка делает резкое движение вверх, будто кивает. И продолжает работать, методично, с маленькими быстрыми шагами. Со стороны это должно выглядеть нелепо. Но в моменте это почти трогательно.

Я улыбаюсь. Чуть-чуть. Окей, первый контакт налажен, у меня есть метелка-помощница. Всё не так уж плохо. Только какого фига я мою полы руками? Почему мне кажется, что это нормально и удобно? Но эти мысли скоро отступают, будто и небыло.

Через час спальня уже дышит. Свет струится через окно, и на полу виднеются живые доски, а не просто слой пепельного прошлого. Я и метёлка — отличная команда. Я мою пол, она взбирается на полки, смахивает с люстры, чистит ножки кровати и даже развлекает меня, кувыркаясь в воздухе, когда пробегает мимо.

Когда мы заканчиваем, я сажусь на край кровати, смахивая с лица мокрые пряди. Метёлка подскакивает к ведру и деловито опирается на его край, будто заглядывает внутрь, проверяет результат.

— Спасибо, — тихо говорю.

Она останавливается, наклоняется, словно кланяется.

— Пожалуйста, — шепчет она, а потом быстро вылетает за дверь

Надо же, то есть она и говорить может? Или вдруг смогла? Непонятно.

Я выхожу из спальни, всё ещё пахнущей мыльной водой и старым деревом, вслед за метелкой и, собираясь повернуть за угол, слышу странный детский голос.

— Осторожнее! Там ступенька!

Я вздрагиваю и ищу источник звука, когда вдруг глаза находят странное. На нижней ступеньке сидит чашка.

Да, самая настоящая чашка. Керамическая, с отбитым краешком и смешными глазами. Она дёргает своей ручкой, как будто рукой машет. Кажется, что-то было такое в мультфильме, но я никак не могу вспомнить детали…

— Это ты разговариваешь? — переспрашиваю я, хотя и так уже знаю ответ.

— Конечно! — радостно отвечает чашка. — Я Чип! Ну, потому что… — он поворачивается, показывая трещинку сбоку, — …ну, ты поняла. Это давно было. Я с этим живу.

Я не могу не улыбнуться. Мир рушится, скала, кома, заклятия, Чудовище, побег из окна — а я разговариваю с фарфоровой посудой. И, что пугает больше всего, это кажется уже почти нормальным.

— А ты кто? — спрашивает Чип, прыгая вниз и катясь рядом со мной.

— Бэлль. Я здесь… ну, временно. Надеюсь, — пожимаю плечами.

— Эх. Ну… А пока ты тут, мы же можем дружить? Ну… Временно.

Я хмыкаю и киваю, и чашечка подпрыгивает в воздухе. А потом лукаво подмигивает.

— Пойдем, что покажу! — восклицает Чип и подпрыгивает опять. Выглядит это опасно, но, видимо, он так привык.

Он ведёт меня куда-то — катится по ковру, подпрыгивая на неровностях. Коридор переходит в более светлый холл, двери высокие, дубовые, и тут он замирает.

— Вот, — шепчет. — Только

— Кто «она»?

— Лоренция. Гардероб.

Я даже не успеваю ничего спросить, как створки шкафа распахиваются с грохотом, и голос — оперный, почти театральный — раздаётся откуда-то из глубины:

— Оооо! Прелесть моя! Новая! Живая! С руками! С глазами! Заходи, заходи, душа моя, я вся дрожу от предвкушения!

Передо мной — огромный шкаф, резной, с фигурками по краям, и слегка перекоштой дверцей. Внутри — ряды платьев, корсетов, плащей, и всё это слегка шевелится, как будто дышит. Из шкафа выглядывает — да, именно выглядывает — улыбающееся лицо, вырезанное в древесине.

— Я Лоренция, милая. Главная по стилю, по драме и по утешению. Давай-ка снимем это ужасное! Что за платье? Так грустное! Но, Бог мой, как в этом можно грустить достойно? Грустить нужно в шикарных туалетах!

Она мгновенно выволакивает наружу охапку платьев. Пыль разлетается по комнате, я чихаю, и слышу, как Чип сдавленно смеётся в углу.

— Я просто хотела осмотреться… — начинаю, но Лоренция уже не остановить.

— Осмотреться? В чём? В этом унынии? Нет, нет, детка. Вот! Бледно-сиреневое. Или алое, как удар сердца! Надень это — и всё станет яснее!

— Может, попозже, — осторожно отступаю я. — Мне бы сначала понять, что тут происходит.

Лоренция смягчается. Дверца захлопывается, потом снова приоткрывается чуть-чуть.

— Здесь… многое затянуто. Как платье, которое слишком долго висело на вешалке. Всё ждёт. Мы — ждём. А теперь ты пришла. Значит, начнётся что-то новое. Или, может, завершится старое.

Я не знаю, что ответить на этот несвязный поток речи. Лоренция разговаривает очень… поэтично. Я бы сказала, слишком. Но я примерно и так понимаю, что во мне уже увидели спасительницу, которая сейчас решит их проблему, расколдует замок, обитателей и, конечно, Чудовище. Только я пока не понимаю, с чего вообще начать.

Чип очень вовремя подпрыгивает ко мне.

— Пошли на кухню? — предлагает он задорно. — Там есть чай. И плюшки. Лоренция не ест, как и мы, но ты ведь можешь.

— Вы — кто? — уточняю я осторожно.

— Мы все, — говорит он тихо, ничего этим для меня не объяснив.

Я бросаю последний взгляд на пыльную комнату, платье в сиреневых складках, шепчущую Лоренцию, которая, кажется, разговаривает с собственной зеркальной дверцей.

И иду за Чипом.

Глава 6

Конечно, после встречи с Чипом и Лоренцией замок начинает ощущаться уже не как ловушка, а как странный, оживший театр. Каждая комната это сцена, каждый предмет — самый настоящий актёр. Я иду по коридорам медленно, стараясь не наступать на старые, потрескавшиеся плитки, сама не знаю почему.

— Хочешь посмотреть столовую? — спрашивает Чип, скача рядом со мной. — Она интересная.

Я, конечно, киваю и вскоре понимаю, что интересная — это мягко сказано. Двери в столовую высокие, с бронзовыми ручками в виде грифонов. Я толкаю одну — она с трудом поддаётся, издавая такой протяжный стон, что мне чудится, что ей в самом деле больно от того, что её трогают.

Внутри полумрак, пахнет чем-то сдобным и копчёным. Столы накрыты белыми скатертями, хоть при ближайшем рассмотрении я замечаю пыль. Канделябры потемнели, вино в бутылках запечатано и покрыто пылью, запустение видно невооруженным глазом.

Я прохожу внутрь и вдруг слышу:

— Ах! Госпожа в столовой! Надо навести настроение!

Голос лёгкий, как пузырь шампанского, с едва уловимым французским акцентом. Такой чудесный, легкий акцент, надо же.

Из-за вазы с фруктами выпрыгивает подсвечник. Высокий, изящный, с загнутыми рожками, на которых горят настоящие огоньки. Он делает реверанс, покачиваясь на ножке-подставке, и озаряет комнату мягким золотистым светом.

—Enchanté!— говорит он, кланяясь. — Я Люмьер, к вашим услугам! Свет — моё призвание, обаяние — моё оружие. Добро пожаловать в сердце замка, мадам. О, врочем, нет! Мадемуазель! Я ведь прав?

Я смеюсь. Он и правда очарователен.

— Правы. Но, Люмьер, вы горите, — говорю я, посмеиваясь. — Всегда, когда дама в комнате, — подмигивает Люмьер. — Ну а кто же ещё придаст вечеру нужный блеск?

— Люмьер! — строго окликает кто-то сбоку. — Что вы опять устраиваете за балаган?

Из-за сервировочного стола выходит нечто строгое, круглое и стук-стук — абсолютно недовольное. Это часы. Высокие, с тяжелым маятником, шестеренками под крышкой-животом, усами и потрясающе надменным выражением деревянного лица.

— Прошу прощения, — говорит он, кланяясь чуть скованно и как-то нехотя. — Я Когсворт. Мажордом. По совместительству — часы. Прошу соблюдать в этом зале порядок, приличие и… хм… дисциплину.

— Он просто боится опоздать к ужину, — усмехается Люмьер. — А ужин мы готовим особенный! Ах, мадам, вы даже не представляете, чего мы лишились за все эти годы — разговоров, гостей, пиршеств…

— Простите, — говорю я, стараясь не перебивать, но голос звучит мягко. — Вы все… вы же не всегда были такими?

Люмьер и Когсворт переглядываются. Пламя на подсвечнике чуть приглушается. Когсворт тяжело вздыхает, маятник качается медленнее.

— Нет, конечно, нет, — говорит Люмьер. — Когда-то мы были людьми. И замок был живым. Ну, то есть… Вы понимаете. А потом всё изменилось.

— Это из-за Чудовища?

—Мсье, — поправляет Когсворт строго, — Его Высочество.

Люмьер мягко кивает.

— На нас всех было наложено… проклятие. Прекрасное снаружи стало ужасным внутри, а душа замка — вот она теперь, в каждом из нас. Мы… застряли. Ждём чего-то. Чуда, развязки, любви, возможно. Честно говоря, уже чего угодно.

— И вы, мадемуазель, — добавляет Когсворт, — появились неожиданно. Сначала мы думали — новое проклятье. Или беда. Но, может, вы — наш новый шанс?

Я молчу, задумываюсь. Да, вот и подтверждение тому, о чем я думала. Мебель и посуда — люди, которых заколдовали. Я в сказе. И, насколько я помню, чтобы проклятье снять Красавица должна была влюбиться в Чудовище. Еще и взаимно. Хм.

Люмьер замечает мое замешательство и улыбается, слегка склонив огонёк.

— Не думайте слишком много,ma chère. Сейчас — ужин. После ужина всё покажется яснее.

И правда. Спустя полчаса я сижу одна за длинным столом, едва касаясь вилкой аккуратных порций: свежая, хоть и немного суховатая булочка, сыр, нарезанный аккуратными ломтиками, паштет, горячая каша с ломтями мяса и фрукты. Откуда всё это взялось в замке, где каждый угол пылью дышит, — загадка. Но еда настоящая. Тёплая. Сытная. Удивительно вкусная.

Люмьер, с торжественной важностью, «обслуживает» меня: бегает туда-сюда, подпевает себе под нос, норовит разлить вино в бокал, хотя я уже дважды отказалась. В третий раз уже не откажусь.

Он старается. Честно. Но в какой-то момент у него загорается оба фитиля сразу, и поднос с десертом подрумянивается прямо в полёте.

—Lumière!— Когсворт, премило картавя, чуть ли не подпрыгивает на своих деревянных ножках, восклицая

— Ах,mon ami, немного жара в сердце и у комнаты появится душа! — отвечает Люмьер с театральным поклоном.

— Душа у неё есть, еще одна ей не нужна! Ей нужна безопасность и порядок! — фыркает Когсворт.

Я отставляю вилку и незаметно улыбаюсь. Где-то под столом хихикает Чип.

— Они всегда такие? — шепчу.

— О, да, — кивает он. — Но они всё равно друзья. Просто любят притворяться, что терпеть друг друга не могут. Особенно когда Когсворт начинает читать расписание.

—Кто тут говорит о расписании?!— немедленно встревает Когсворт. — Расписание — это основа цивилизации!

Люмьер закатывает глаза:

— Послушай его, и в следующую секунду ты будешь ужинать в пять утра, зато по плану.

Я тихонько хихикаю, рассматривая их. Но в глубине души всё равно остаётся странная тяжесть. Я смотрю по сторонам — на тёмные панели стен, на тяжёлые гардины, покрытые пылью, на потускневшие картины. Замок угасает. Не просто под чарами. Он обижен. Заброшен. Оставлен. Тягостное чувство опять заставляет меня задуматься об уборке. И эта идея кажеся мне немного чужеродной, но все еще нормально. Уборка — это хорошо, так ведь?

Когда я доедаю яблоко и встаю, Люмьер тут же подскакивает:

— Прогулка после ужина? Или может… мини-экскурсия? Вина на башне?

— Нет, спасибо, — улыбаюсь я. — Я думаю, я хочу… помочь.

— Помочь? — переспрашивает Когсворт, хмурясь. — В каком смысле?

— Нужно убраться. Тут всё такое пыльное. Тяжёлое. Если это место действительно было живым — оно заслуживает, чтобы его отряхнули от сна.

—Mon Dieu, она хочет убирать! — Люмьер драматично кладёт руку-свечу на сердце. — Какая женщина!

— Не преувеличивай, — бурчит Когсворт. — Это всего лишь пыль. Но… хм… пыль действительно везде.

— Я знаю, где лежат вёдра, — радостно говорит Чип. — И метлы! И щётки! Я покажу!

Я киваю, даже не пытаясь говорить, что уже и сама нашла все это сегодня, и просто иду за ним. И снова в руках ведро, тряпка, второй раз за мое столь короткое пребывание здесь.

Я открываю окна — воздух впускает весну, даже если за стенами всё ещё зима, но в воздухе-то совсем другое!

Я снимаю скатерти, протираю столы и пытаюсь мыть пол. Чип помогает, сколько может, катаясь туда-сюда, распевая что-то весёлое и немного фальшивое.

Когсворт ворчит, что мебель передвигается без его разрешения, но Люмьер в ответ отпускает смешные колкости, так что это совсем не раздражает. Я не мешаю им спорить — на фоне их комичных пикировок работа идёт быстрее.

— А ты тоже уйдешь, Бэлль? — вдруг спрашивает Чип, и Люмьер с Когсвортом вдруг замирают на полуслове. Все, на самом деле, замирают.

Тоже?

Как интересно.

Глава 7

— А что значит “тоже”, малыш? — осторожно спрашиваю я.

Но тут все вокруг буквально приходит в движение и хаос.

— Ничего! Ничего не значит! — тут же вспыхивает Люмьер. В буквальном смысле вспыхивает, огоньки на нем загораются сильнее.

— Он еще маленький, — кивает Когсворт. — Неправильно строит предложения.

И ответа мне в итоге никто так и не дает.

Что ж. Что там делала Бэлль в мультике? Гуляла по замку? Надо оторваться от всех и пойти погулять. А то веду я себя как-то… Ну, в целом, как во сне, в котором ты не до конца можешь себя контролировать. Как будто я в этой сказке и жила всегда, и пытаюсь убраться, подружиться с обитателями. Что-то тут не так.

Но кого бы спросить? Может Чудовище? Только вот он не показывается мне на глаза.

Я тихо выскальзываю в коридор, когда мои новые знакомые отвлекаются на споры друг с другом. Ха, и правда как в мультике, так поглощены своими перепалками, что перестают замечать все вокруг.

Я тихонько бреду по коридорам, буквально иду наугад. Шаги глухо отдаются под арками. Стены покрыты гобеленами, картинами с выцветшими лицами, где-то сквозняк качает потускневшую люстру.

Поворот за поворотом, мне начинает казаться, что я опять в горах, провалилась в какую-нибудь забытую пещеру с лабиринтом ходов и ищу выход.

И вот я вижу какую-то странную дверь. Она не похожа на остальные — высокая, резная. Заперта, кажется, но из щели под ней струится тёплый свет, мерцающий, как дыхание свечи. Я прикасаюсь к ручке и она почему-то тут же поддаётся.

Комната небольшая, круглая, будто мы в башне. Наверное, так и есть, ведь я вообще не знаю, куда шла, но хорошо помню винтовую лестницу. В центре комнаты я вижу маленький резной стол на одной ножке и бархатное кресло, а на столе стеклянный колпак, под которым зависла в воздухе диковинная роза.

Кроваво-красная, она будто светится изнутри и лепестки её мерцают, подрагивая. Цветок горит и дышит, как живой. И этим меня даже как-то пугает. Хотя к этому я тоже, вроде как была готова. Что вообще происходит?!

— Красота хрупка, — произносит женский голос.

Вздрогнув, я оборачиваюсь. У стены стоит высокая красивая женщина. Я не видела и не слышала, как она вошла, так что могу предположить, что она была здесь всё это время. Хотя и это тоже очень уж странно.

Лицо её будто бы меняется под светом: то старое, морщинистое, то юное и гладкое, как фарфор. Да, это очень похоже на один из моих бредовых снов. Когда можешь летать, но очень низко, бежишь от маньяка и не можешь убежать, не можешь прочесть текст, потому что прыгают буквы…

— Вы кто? — спрашиваю я осторожно.

— Та, кто дала этому замку шанс. Или проклятье. Смотря с какой стороны смотреть, — отвечает она. — Зависит от того, кого ты хочешь пожалеть.

Я поворачиваюсь к ней всем телом. Роза за моей спиной пульсирует светом, отбрасывая блики на стену. Почти светильник, блин.

Если бы мы были в компьютерной игре, это был бы момент оглашения главного задания. Что надо сделать, чтобы выиграть. А мне очень нужно выиграть. Я же хочу выбраться отсюда и вернуться домой. В свое тело. Выйти из комы или что это… Из сказки, в общем, выйти и вернуться домой.

— Ага, значит проклятье это ваших рук дело, — киваю я. — Это вы заколдовали Адама и весь дом?

— Ну, почему же. Он сам навлек на себя...судьбу, — спокойно отвечает она. — Я лишь помогла этой судьбе обрести форму. Жестокость была внутри, а показала её снаружи.

— Ну отлично, из-за одного дурака пострадала толпа людей. Да тут полон замок мебели, почти каждый предмет которой был человеком. Они все тоже были злыми? — спрашиваю я, пытаясь звучать не слишком саркастично. Получается

— Нет, но он должен был нести за них ответственность. Это его наказание, — жестко говорит женщина, упирая руки в боки.

— Да, но они-то не виноваты, — говорю я так же жестко. — А вы превратили их в мебель. Очень справедливо.

Женщина медленно кивает. Лицо её делается мягче.

— Я знаю. И именно поэтому ты здесь.

А вот это уже интересно.

— В каком смысле? — хмурюсь я.

— Бэлль не справилась. Адам умер в стычке с местными. Им всем не хватило… Не знаю… Времени, характера. Опыта, наверное. А тебе опыта не занимать. Так что я запустила этот круг заново.

— Это вы меня сюда забросили? Серьезно? Чтобы я помогла? Да как в своем возрасте я смогу влюбиться в Чудовище? Ему сколько, лет двадцать?!

Я возмущаюсь, буквально в лицо ей высказывая всё, что думаю. Я вообще неправильный персонаж! Я же не романтичная девочка! И Вадик мой, хоть и сволочища, но и тот был старше и как-то… посимпатичнее, мягко скажем.

— Ох, да ладно, ты живешь в современном мире! Там и не такая разница в возрасте возможна. У тебя уже был хахаль помоложе, — хмыкает волшебница, и глаза мои округляются в удивлении. Мысли что ли читает?

— Что-то ты слишком современно заговорила, Волшебница, — прищуриваюсь я.

— Ну… Скажем, я много путешествую, — улыбается она.

— Погоди, а вот эти мысли об уборке дурацкие и то, что я стала разговаривать так, как средневековый персонаж, это всё тоже ты?

— Ну… Это скорее замок. Он же заколдован, так что влияет на своих постояльцев, среди которых теперь и ты.

— Мне такое нафиг не сдалось, Волшебница. Чудище я разве что как ребенка полюблю и не то не факт, я как-то не очень общаюсь с подростками, а он себя именно так ведет. У меня, если ты не в курсе, не было детей. И вообще, всё это как-то… дурно пахнет, если сказать по-средневековому.

Волшебница тяжело вздыхает и разминает шею, будто та очень затекла.

— Так, ладно, давай заново. Проклятье есть, его нужно снять. Сама я это сделать не могу, но для этого ты тут и появилась. Но… У всего есть цена. И лимит времени.

— О чем ты?

Она подходит ближе. Глаза её — как вода в колодце: глубокие и неподвижные.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор. Но вообще-то замок выбирает, кто становится частью его. Если ты останешься здесь слишком долго… ты тоже станешь мебелью.

— Что?! — я восклицаю, отшатываясь.

Класс, прямо Пираты Карибского моря, где каждый становится частью корабля! Ужастик это, а не мультик для детей!

— Ну, не сразу. Сначала потеряешь интерес к возвращению. Потом — станешь нужной здесь. Начнёшь убирать, говорить с ними, считать их семьёй. И в какой-то момент ты проснёшься и поймёшь, что ты теперь кресло в библиотеке. Или зеркало. Или штора в спальне. Вечная. Молчаливая. Забытая.

— С ума сошла? — шиплю я.

— Я смотрю, ты уже ведешь себя тут, почти как дома. Убираешься. Забываешь, что всё это для тебя странно. Так и работает магия. Ты уже начинаешь терять себя. Я предупреждаю, роза отсчитывает не только время Адама. Каждый лепесток — шаг к тому, чтобы и ты потеряла облик. Чтобы весь этот мир проглотил тебя.

— Сколько у меня времени?

— Год. Может, меньше.

— И если за это время я каким-то чудом полюблю Чудовище? Что тогда?

Волшебница поднимает бровь. Легкая усмешка скользит по её лицу, как тень облака.

— Тогда, может быть, всё изменится. Для него. Для всех. И для тебя, конечно.

—Может быть?

— А каких гарантий ты хочешь от меня? Вообще-то, любовь — это не сделка. Её не купишь, как ты купила своего Вадика. Она или спасает, или разрушает. И уж точно всё меняет.

Я стою, ощущая, как замок будто затаил дыхание. А внутри плещется пустота и странный жар.

— Так что ты выберешь, Бэлль? — хмыкает Волшебница и исчезает прямо в воздухе, с хлопком.

И тишина. Только шорох лепестка, падающего на бархат. И моё отражение в стеклянном куполе: испуганное. Настороженное. Слишком живое, чтобы стать мебелью.

Ну, коза ты конечно, Волшебница.

Глава 8

Не знаю, что именно будит меня следующим утром. Не то тревога, не то предчувствие, потому что звуки за окном нельзя назвать шумом на самом деле.

Сначала слышится стук, потом голоса, но ничего из этого гула я не понимаю.

Приходится, наспех надев платье, спуститься вниз. Конечно, обитатели замка не спешат выйти к незваным гостям. Они же мебель. А хозяин замка вообще чудовище, в прямом смысле слова.

— Откройте ворота! — вещает низкий мужской голос. — Разговор есть! Иначе мы начнем вторжение!

Вторжение. Надо же, слово какое.

Я вдруг осознаю, что вообще не понимаю, как открыть засов. А он большой, толстый и очень старый. Как вообще открываются такие штуки, если в наличии только одна хрупкая девушка?

— День добрый! — кричу я дверь. — У меня тут засов сломался, пока никак не могу открыть.

На секунду за воротами воцаряется тишина. Видимо, владелец голоса в замешательстве, но длится это не долго.

— Назовитесь! — требует всё тот же голос.

Э...

— Я… Это Бэлль, — отвечаю я.

А как моя фамилия? Мало ли сколько тут девушек с таким же именем… Тут деревня или целый город неподалеку, как я понимаю.

— Бэлль, доченька! — раздается еще один голос. — Это моя Бэлль! Сейчас мы тебя спасем, моя ласточка!

О, а вот и отец Бэлль пожаловал.

— Морис, я просил тебя помолчать, — значительно тише говорит первый голос и я вполне явно представляю, как мужчина, которому он принадлежит, закатывает глаза. Хочется хмыкнуть.

Но, если честно, одновременно становится страшно. Вот сейчас меня “спасут”, заберут из замка, возможно что-то сделают с его обитателями. И что потом? Я все равно превращусь в мебель? Нет, это как-то не очень хорошо. Плюс, я же вообще не знаю этих людей, а вот они хорошо знают Бэлль. Что-то подсказывает мне, что внезапной потере памяти мало кто поверит...

— Меня не надо спасать, папенька, — говорю я резко. — У меня все хорошо, я работаю в замке, неужели ты позабыл?

За воротами опять воцаряется тишина.

— Но как же, Бэлль…

— Морис, помолчи, — тише говорит первый голос, а потом тон меняется, явно обращаясь ко мне. — Бэлль вы могли бы подняться на стену, чтобы мы увидели, что это вы?

Подняться на стену — легко сказать! Я бестолково мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь понять, как же мне залезть туда, пока, наконец, не замечаю некоторое подобие лестницы.

— А с кем

— Анри де Гастон, капитан городской стражи, — чуть растерянно отвечает голос.

Ага, наверное, они знакомы… Надо его как-то осторожно узнать, да?

— Одну минуточку, — отвечаю я.

Лестница старая, деревянная, но довольно крепкая на вид, так что я храбро лезу вверх. Лестница выводит меня на небольшую дорожку вдоль стены, где, наверное и двое с трудом разминутся.

Мне открывается очень красивый вид. Конечно, в мультфильме я такого не видела.

У ворот стоит небольшая делегация, четверо стражей, отец Бэлль и впереди — мужчина, буквально на голову выше всех остальных. Его длинные черные волосы собраны в хвост, а крепкие накачанные мускулы видно даже со стены. Интересно. Чем-то похож на пирата из любовных романов...

— Добрый день, — машу я рукой. — Простите за такие неудобства, но мы никак не можем открыть ворота. Еще со вчерашнего вечера.

— Доченька, но как же Чудовище..? — кричит Морис, заламывая руки.

Кажется, он и правда очень переживает за дочь. В мультфильме, он был чуть сумасшедшим гением и очень любящим отцом, хотя, чаще исполнял роль ребенка, а не родителя. В целом, очень похоже на правду.

— Папа, очень неприлично называть так хозяина замка. Он несколько… увечен, но это не дает нам с вами права называть его столь неподобающе.

Я очень тщательно подбираю слова, чтобы не скатиться в современную речь. Мало ли как они тут разговаривают. Хотя, кажется, наоборот, все тут разговаривают значительно современнее, чем я сейчас. С другой стороны, Бэлль читала книжки и была немного не от мира сего, так что, может никто и не заметит подмены.

— Значит, у вас всё хорошо? — прищуривается брюнет, скрещивая могучие руки на не менее могучей груди.

— Да, э… месье Гастон, — киваю я поспешно. — Всё в полном порядке. Просто, папеньке сложно одному тянуть семью и я решила помочь.

— Похвально, Бэлль, что ты взялась за ум и теперь помогаешь семье, а не просиживаешь в библиотеке, — чуть удивленно говорит мужчина. Я замечаю, что он резко перешел на ты и, кажется, немного меня хвалит. — Я зайду через пару дней, чтобы проверить, что с тобой всё в порядке. Надеюсь, ворота к этому моменту будут исправны.

— Но доченька! — восклицает Морис, но брюнет качает головой.

— Всё хорошо, Морис, пойдем, мы проводим тебя домой. Я проверю её послезавтра, — и брюнет осторожно подталкивает пожилого мужчину к дороге.

Тот растерянно смотрит на меня, потом на этого де Гастона и, понурив плечи, плетется туда, куда его просят.

— До скорой встречи, Бэлль, — кивает брюнет.

— До свидания.

Стоит мне слезть со стены и зайти внутрь, как замок оживает. Ко мне бросаются и Люмьер, и Чип, и Когсворт, наперебой благодаря за “решение проблемы” и желание помочь. Потом меня, в полнейшей суете, кормят завтраком, провожают в гостиную, чтобы показать красивые виды и показывают всякие, по мнению обитателей замка, интересности.

Но мысли всё крутятся и крутятся вокруг утренних гостей.

Выходит, Морис и правда заботливый отец, и не совсем уж он сумасшедшим кажется местным, ведь они пришли в замок проверять его слова. А вот Бэлль, выходит, и правда была странной девицей, которая просиживала штаны, пардон, юбку, в библиотеке. И её похвалили за то, что она взялась за ум, решив помочь отцу? Значит, у них плохая финансовая ситуация?

Очень интересно.

И вот этот Анри де Гастон, великан, капитан городской стражи… Это же высокая должность, наверное? Почему он пришел лично? Он, выходит, хорошо знает Бэлль, раз пришел в такую даль, да еще и отряд притащил.

Погодите-ка!

В моей голове резко начинают поворачиваться шестеренки.

Здоровяк, брюнет. Длинные черные волосы и всеобщее уважение. И фамилия таккя знакомая... Гастон. Ха, а кто сказал, что это должно быть имя?!

Кажется, я только что познакомилась с местным злодеем! И он придет меня навестить послезавтра.

Остается самый важный вопрос: как починить эти чертовы ворота?!

Глава 9

Этой ночью я сплю очень плохо. Всё время снится Вадик, который сбрасывает меня со скалы и смеется, пока я лечу вниз. И падение это никак не прекращается.

Просыпаюсь я в холодном поту и долго еще сижу на кровати, подрагивая. Все-таки обычно, когда снится кошмар, ты стряхиваешь его с себя, говоря, что это всё неправда и вообще ерунда полная. Но со мной-то это случилось на самом деле. И я, вообще, выходит умерла. Ну или всё-таки лежу в коме. Как узнать точно — непонятно.

Так или иначе, завтра у меня новая делегация. Если вспомнить мультфильм, Гастон, кажется, предлагал Бэлль выйти за него замуж, но получил от ворот поворот. В общих чертах. Кажется, там все было вообще некрасиво и она его унизила этим отказом. И отказала, кажется, даже не раз. И, главное, всё это было до того, как Бэлль попала в замок. Неприятненько.

Но Гастон, надо сказать, пока не выглядит мультяшным злодеем. Пришел проверять по просьбе Мориса, а потом придет еще раз, потому что дело как бы не сделано.

К слову, Бэлль, кажется, была не такой уж идеальной, а Чудовище вообще истеричка. О чем тут говорить, если он все время прячется в замке? Очень взрослое поведение.

Умывшись и стряхнув остатки неприятной ночи, я иду решать проблемы.

Ворота находятся всё там же, да и куда бы им деться. Правда, они кажутся больше, чем я запомнила. Величественные, увитые коваными листьями, с замысловатыми петлями.

Я хожу вокруг, ищу тайные механизмы, загадки, но не нахожу вообще ничего. Просто засов. Открытый замок висит на той самой лестнице, что я использовала вчера, ключа нигде не видно.

Но сдвинуть засов с места я никак не могу. Что за бред? Он даже не выглядит каким-то особенным, в теории его мог бы открыть один человек. Да, нынче я довольно хрупкая девушка, но это должно быть мне под силу.

Но никак!

Хм. А может быть, эти ворота тоже… не совсем обычные? Ну а что, я же в сказке, да?

— Надо открыть, — говорю я уверенно. — Гастон придёт. И он не должен думать, что я в плену, понятно? Иначе нас всех ждут проблемы.

Никакой реакции.

— Эй, ворота! Замок меня впустил, я спасла жизнь Чудовища и вообще-то тоже тут не просто так.

Тишина.

— Вы слышите меня? — пробую я мягче. — Я не враг. Просто откройтесь. Хотя бы немного! Просто поговорить.

Петли скрипят.

Надежда вскидывается внутри меня. Неужели, если поговорить с ними по хорошему, попросить, то всё получится? Но нет. Это просто

Так, ладно. В замке должен быть кто-то, кто знает, как это всё работает.

Первым мне попадается Чип и он, конечно, уверен, что знает всё.

— Ты уверен, что они живые? — спрашиваю я терпеливо.

— Ага! — отвечает он. — Но очень упрямые. Чаще всего слушаются Господина, но не всегда. Тут никогда нельзя быть уверенным. Бывает, они вообще никого не слушают.

— Замечательно, — тяжело выдыхаю я, закатывая глаза.

— Может, они хотят, чтобы ты спела? — весело предлагает Чип. И я злюсь еще больше.

И пробую. Серьёзно.

Я иду к воротам, что спеть им песню. Правда по пути так и не могу придумать, какую. В голове вообще пусто. А потом вспоминается “спи моя радость усни”, так что её я и мурлычу.

У Бэлль и правда неплохой голос, не то что у меня. Но и он не помогает. Мелодия эхом скользит по двору… а ворота стоят, как и стояли. Глухо и гордо.

В полным поражением я возвращаюсь в замок и ищу нового советника.

Когсворт говорит, что у ворот «сложный характер», но это я уже и так знаю. Люмьер предлагает подарить им венок. Или устроить бал в их честь. Я злюсь, потом откровенно ржу.

— Они слушаются Его Высочество, — говорит Когсворт то, что я уже слышала от Чипа. — Иногда. Через раз. И только если онв очень хорошем настроении, а это, как ты понимаешь…

— Раз в пятилетку, понятно, — заканчиваю я.

Когсворт вздыхает и поправляет циферблат.

— Вот именно.

— Я могу попробовать их смазать, — предлагает Чип, катаясь рядом. — Или покрасить! Может, они хотят комплимент?

Люмьер философски разводит руками:

— Это как флиртовать с гранитной скалой. Только скала хотя бы не хлопает створками, когда злится.

И я пробую, пробую, опять пробую…

Обхаживаю их, пытаюсь объяснить, что нам всем надо, чтобы они открылись. Потом рассказываю истории, даже читаю вслух какую-то местную книгу сказок, которую мне притаскивают Люмьер с Когсвортом. В какой-то момент сажусь перед ними и, кажется, почти умоляю.

И ничего. Абсолютно.

Вечереет. Я стою перед ними, потная, пыльная, сердитая. У меня болят руки от толчков. Ноги — от беготни. Горло — от попыток уговорить нечто, у чего даже нет лица.

И тут... всё. Хватит.

— Ладно! — кричу я, отступая назад. — Если вы не хотите открываться — отлично! Знаете, что я тогда сделаю?

Я поднимаю палец вверх, почти не дыша от злости.

— Я возьму топор. Или пилу. Или… огонь! Что тут у вас, факелы? Я принесу их все. Я выломаю вас к едрене фене! Разнесу по бревнышкам, по щепкам! Сожгу вас к чертовой матери и построю нормальные, добрые ворота, которые уважают своих жильцов!

Пауза. Ни скрипа. Ни ветра. Даже птицы, кажется, замерли.

Я резко поворачиваюсь на каблуках.

— Всё. Я иду за топором. Или, как минимум, за факелом. А может, кстати, за Люмьером — он вечно горит.

И иду в замок. Пошли к черту, упрямые деревяшки. Не с той связались.

Проходит почти час, когда я возвращаюсь с решимостью и здоровенной железной кочергой из камина. Я настроена до чертиков решительно, за мной где-то вдалеке спешат мои новые мебельные друзья.

У ворот пусто и тихо и... они распахнуты.

Не просто приоткрыты, а широко, великолепно распахнуты.

За ними — вечерний свет, лес в тумане, пустая неухоженная дорогая, уходящая вдаль.

Я застывая молча, а потом хмыкаю и выдыхаю, прикладывая кочергу к плечу.

— Ну наконец-то, — говорю я. — Хоть кто-то здесь меня услышал.

Позади послышался смешок. Чип, выглядывая из-за колонны, фыркает:

— Они просто испугались, что ты и правда начнёшь всё тут ломать. Я бы испугался.

Люмьер хлопает себя по боковине:

— Вот и весь секрет. Какая ты суровая, Бэлль, никогда бы не подумал.

Когсворт фыркает:

— Ужасно непедагогично.

А я смотрю на распахнутые ворота и думаю, что кто-то просто давно не получал по жопе. Распоясались все. И не ожидали, что спасать их придет не милая нежная красавица, а бизнесвумен, альпинистка и зрелая женщина.

Пора бы уже не только привыкнуть, что всё тут — не то, чем кажется.

Глава 10

Этим утром я жду гостей, так что спать приходится всё так же беспокойно и не особенно долго. Я все еще лечу в пропасть во сне, Вадик все еще смотрит на мое падение, но в этот раз я пытаюсь перевернуться лицом вниз, чтобы понять, куда же падаю.

Глаза распахиваю резко, быстро встаю с кровати, еще быстрее умываюсь. Банные процедуры тут крайне скудные, вода холодная, но появляется у меня в комнате каждый день неизвестным способом. Есть еще ванная комната на этаже, и она очень похожа… не знаю, мраморную баню или хамам. Там есть горячая вода, правда она не в трубах, а в большой мраморной чаше. И как она попадает туда я тоже не понимаю.

— Там гости, Бэлль, — вылетает Чип из-за угла и я киваю. Ну да, именно гостей мы сегодня и ждали.

Не торопясь, я спускаюсь по лестнице. Ворота открыты, смотрятся почти радушно, прямо хочется их похвалить, но я только хмыкаю про себя. За ними — утро. Яркое, бодрое, с лёгкой росой на булыжниках.

Анри де Гастон уже стоит у ворот, но внутрь шаг не делает. Он один, как я и ожидала.

В своей парадной жилетке, чуть потрёпанной в плечах, как будто специально выбирал, чтобы выглядеть нарядно, но не слишком. Чёрные волосы волосы стянуты в свободный хвост. В его больших, массивных руках довольно забавно смотрится маленькая корзинка, в которой что-то завернуто в ткань.

Он первым нарушает тишину.

— Доброе утро, Белль.

— Доброе утро, — говорю я, складывая руки перед собой. Не потому что так нужно, а потому что не знаю, куда их деть.

Вот всегда мне нравились злодеи, и этот, сказочный, совсем неочевидный злодей — тоже вызывает интерес. Ну и потом, он конечно красавец. Не сладенький, как Принц Чарминг из Шрэка, а такой... брутальный пират. Да, прямо пират или воин из любовных романов, которые я когда-то читала по молодости. Эх.

— Морис не смог прийти, — говорит он сухо. — Но передал тебе… пирог.

Он явно смущен, понимая, как смешно выглядит корзинка в его руках, и скорее протягивает её мне. Я беру гостинец, едва касаясь пальцами.

— Спасибо.

Он кивает, будто доволен.

— Хочу предупредить тебя, Бэлль. Я буду приходить. Не часто, но раз в неделю. Проверять, как ты. На всякий случай.

Я поднимаю глаза.

— Всё в порядке, Анри. Правда.

— Может быть. Но

Он говорит это ровно, вежливо, без пафоса. Но в его голосе звучит не просьба, а… заявление. Спокойное, но твердое. Выходит, Бэлль и правда для него что-то значила или это просто так принято? Обязанность у него такая, как у капитана городской стражи. Может такое быть?

Так или иначе, я благодарю его. Мне действительно хочется сказать что-то доброе. Ведь он старается. Но я боюсь себя выдать или дать ему понять что-то не то. Черт ногу сломает в том, какие тут у них были отношения. Может это он был героем, а она ветренной дурочкой, которая решила что ей нужна любовь как в книгах. Как раз тот самый Чарминг из Шрека.

— Хочешь зайти? — спрашиваю я неуверенно, почти неохотно. — Выпить чаю?

Он смотрит за моё плечо, вглубь замка. Его взгляд напряженный.

— Благодарю, — кивает он вежливо. — Но нет.

— Просто чай, — пожимаю плечами я. — С папиным пирогом, если он съедобен.

Мы оба едва заметно улыбаемся, поглядывая на завернутый пирог.

— Соблазнительно, но всё же нет, — наконец говорит Гастон. — Я незваный гость, это не очень прилично.

Я выдыхаю, опуская глаза.

— Понимаю. Просто… Хозяин замка… он немного… увечен. Не выходит к гостям. Не любит чужаков. Он… — я запинаюсь, — он одинокий.

Это, конечно, грубая ложь, а лгать я вообще не умею, так что запинаюсь, заикаюсь и вообще не понимаю куда смотреть и куда деть руки. Но ведь и не прямо вся ложь — ложь. Чудовище и правда довольно одинок. Это правда. А увечен ли — вопрос, ведь шерсть, клыки и хвост вполне можно посчитать увечием.

Ну, а если смотреть с другой стороны — хозяин замка не увечен. Он проклят. И прячется. Как ребенок малый, к слову. Но я не могу сказать Анри де Гастону, капитану городской стражи, что хозяйничает здесь Чудовище. В мультике Мориса за это сумасшедшим назвали, а потом, когда поверили, вообще пошли войной на замок. Такого мне не надо.

Мужчина кивает.

— Я не навязываюсь, — говорит он сухо и совершенно безэмоционально. — Просто если что-то пойдет не так, найди способ сказать мне. Я приду. И заберу тебя любой ценой.

"Спасу", — слышу я. Не вслух. В подтексте. В его ровном голосе. В том, как он смотрит на меня — как на девушку, которую кто-то украл, и которая слишком гордая, чтобы признаться.

А я… не уверена, что это забота. Вдруг он был в неё влюблен и теперь вот это его вариант её получить. Но теперь-то на месте глупой красавицы — дамочка из другого мира.

— Спасибо, — тем не менее киваю я.

Он кивает в ответ и отходит к воротам, уверенный и идеально прямой. Чуть поворачивается у выхода:

— Через неделю я зайду, чтобы проверить как твои дела.

— Ладно.

Он исчезает за поворотом дороги. Я стою, сжимая корзину и думаю, как быть дальше. Вроде ничего плохого пока не происходит, но теперь за мной будет наблюдать главный злодей сказки.

Хотя! Вот поспорила бы я, кто тут главный злодей, на самом деле. Вот эта волшебница значительно больше на него похожа!

Я глубоко вздыхаю и поднимаю голову к башне.

Там, в верхнем окне, будто бы движется тень. Или отблеск. Я не уверена, может, мне просто показалось.

— О, а ты любишь подсматривать, да, Чудовище? — прищуриваюсь я. — Очень похоже на двадцатилетнего мальчишку. Ничего, и тебя тоже воспитаем. А вот как в тебя, блин влюбиться — значительно бОльший вопрос.

Я поворачиваюсь и захлопываю ворота. На этот раз — мягко, без крика и угроз. Ничего, и вас тоже воспитаем, будете у меня автоматическими воротами!

И, полная решимости, я иду в замок. Сначала чай и пирогом, а потом… Потом надо найти это Чудо в Шерсти.

Глава 11

После чая и пирога (да, он оказался вполне съедобным, отец Бэлль не подвёл), я решаю, что хватит пряток. Мне нужен диалог. Нормальный, человеческий — ну или хотя бы что-то похожее. Пора вытаскивать чудо в шерсти из его берлоги, а для этого надо эту берлогу найти. Ну, честное слово, пора уже что-то делать. Время на месте не стоит, а у меня год до момента превращения в мебель. Год это триста шестьдесят пять дней, а у меня их и того меньше.

Интересно, метелкой я стану или портьерами?

Тьфу. Дурацкие мысли.

Я начинаю с библиотечной башни — там всё еще уютно, но вообще пусто. Потом обхожу восточное крыло, где спальни. Тоже никого. Лоренция — гардероб — только вздыхает с поджатым фасадом: — Он не любит, когда его ищут.

Ага, еще гардероб будет меня учить, ну конечно. — А я не люблю, когда со мной в молчанку играют, — угрюмо фыркаю я и иду дальше.

Когсворт подскакивает ко мне и суетливо перебирают ножками: — Простите, мадемуазель, но искать господина — это... хм... не рекомендуется. Он в дурном настроении.

О, это просто супер. ВОобще-то обитатели замка должны мне помогать, а не ставить палки в колёса. Это в их интересах, разве не понятно? — А он когда в хорошем-то был? — закатываю глаза я. — Пусть привыкает. У нас тут клуб адекватных людей, которые умеют разговаривать ртом. Новый.

Люмьер за моей спиной почти аплодирует: — Браво, ма шери, наконец-то кто-то его поставит на место! Я вас поддержу... морально. Издалека. В идеале, с кухни.

Я брожу по замку еще час, не меньше. Замок, зараза, явно играет против меня: лестницы меняют направление, прям как в Хогвартсе, двери то захлопываются, то ведут в никуда. Чертова магическая академия, в которую я так мечтала получить письмо, когда была уже женщиной за тридцать. — Ну конечно, — бурчу я, — вы же все здесь с характером. Понятно. Какой хозяин — такой и дом.

Чип появляется из-за угла, когда я в очередной раз остаюсь совсем одна и шепчет: — Я думаю, он в зимнем саду. Он туда иногда прячется, когда злится. Или грустит. Или всё сразу.

Я ласково улыбаюсь ему.

— Спасибо, малыш.

Медленно и тихо, я пробираюсь в сторону зимнего сада через коридор, где пахнет сыростью и розами. Двери туда тяжелые, покрытые паутиной, как будто сам замок не особо поощряет это направление. На одной из круглых паутин сидит огромный, тонконогий паук. Брррр. Ненавижу насекомых. Или членистоногих. Кто вы там. — Ничего-ничего, — говорю я сама себе и тем самым паукам. — Расходимся, паучки,

И точно, прав был Чип, вот он, истеричка в шубе. Сидит на скамье под высоким стеклянным куполом замка, опустив голову. Массивные плечи вперед, когтистые лапы сцеплены, грива взъерошена, взгляд в пол. Из-за густой шерсти плохо видно лицо, но, кажется, он чем-то расстроен. Идеальная картина депрессии, грусти и пубертата. Ну не могу я пока воспринимать его иначе, как подростка. Подросток в пубертате и есть.

— Нашёлся, — говорю я, и голос мой звучит сухо, почти зло. — Ну наконец-то.

Он поднимает глаза. Не рычит. Не встаёт. Просто смотрит. — Ты зачем за мной следишь? — спрашиваю. Молчит. — Ага, в окно просто пялился, ничего не знаю, да? Мило.

Он все еще молчит, только хмурится. Я делаю шаг ближе. — Я не против трудных людей, если что. У меня в реальности таких полно было. Но ты сейчас даже не человек. Ты — нечто. Нечто в шкуре чудовища, такого лохматого и клыкастого. Только какого-то уж больно меланхоличного. И мне, черт побери, надо знать —что с тобой делать?

Он дёргается, но всё ещё молчит.

— Слушай, я тут вообще-то пытаюсь. Я убираю здесь, спасаю тебя от падений, от капризов замка, даже гостей встречаю, чтоб на тебя тут с вилами селяне не пошли. Потому что ты меня как бы похитил и держишь пленницей. А и им, такая, говорю, что просто работаю тут и всё у меня нормально. При этом ворота вообще не открывались! И ты даже не соизволил помочь спасти твою задницу лохматую! Я с ними сама справилась. И в итоге что? В итоге и это плохо, и теперь ты сидишь тут, как обиженка.

Он чуть поднимает бровь. Или то был рог. Трудно сказать.

— Ты вообщевиделсебя? — продолжаю. — У тебя ноль навыков коммуникации, ты агрессивный, незрелый, истеричка, всё прячешься, как дитя малое и ничего не объясняешь! А я, значит, волшебницу тут видела, знаешь такую? Так вот она сказала, что мне в тебя влюбиться надо, чтобы самой не стать мебелью и расколдовать других. И тебя заодно. Икак, скажи на милость,как, блин, я должна в тебя влюбиться, идиот?!

Он встаёт. Медленно. И становится выше. Гораздо выше. Смотрит на меня сверху вниз, как будто раздумывает: рычать, уходить или говорить, наконец. Решать чего-нибудь.

Тишина между нами становится гулкой. Даже замок затихает.

А я стою. С руками в боки и нормальной, классической злостью. Ну а что, с бандитами, значит, договаривалась, бизнесы вела, с бюрократическими бабками в разных инстанциях воевала, а тут не справлюсь? Ха-ха. Бэлла Марковна Яффе, по мужу Яхновская, и не с такими справлялась.

Так что я жду, что скажет это великовозрастное шерстяное дитя.

Надо его вытаскивать из этой скорлупы и что-то решать. Нет, ну всякое может быть. Может он просто много лет в таком облике, потому и начал с ума сходить, в детство скатываться. Отсутствие надежды, оно всякие страшные вещи творит даже с сильными людьми.

Вдруг там под маской истерички все-таки скрывается нормальный мужик?

Глава 12

Ну… нет, кажется, не скрывается.

Я стою в проёме, руки в боки. Он — сгорбившийся, лохматый, с косматой гривой стоит напротив с таким видом, будто его наказали. И, если честно, именно это мне прямо хочется сделать. Надавать по заднице ремнем.

— Ты меня искала? — бубнит он, не поднимая головы.

— Нет, я в прятки с мебелью играла, — закатываю глаза я. — С утюгом, между прочим, выиграла. А ты где шлялся, Чудо ты в перьях?

Он фыркает. Реально фыркает, как огромный капризный кот.

— Никто меня не понимает.

О, супер. Вадик иногда так говорил и я, вся такая милая и добрая, подходила к нему, обнимала, рассказывала, что он гениальный и чудесный, просто люди такие нынче. Черствые. А мы на ужин сходим, купим ему новое… что-нибудь и всё наладится.

Бррр, как противно вспоминать. И тут вот, пожалуйста, повторение истории, только этого чудище я знать не знаю.

— Да чтоб тебя... — выдыхаю я и прижимаю пальцы к переносице. — Сколько тебе лет, а?

Он поднимает на меня глаза. Глупые, обиженные, с какой-то щенячьей тоской.

— Девятнадцать. Или сорок три. Или сто двадцать. Я не знаю, тут всё странно. Время течёт иначе.

И даже тут монолог обиженки и трагического героя. Спаси меня, девица, непонятого.

— А ведёшь себя так, будто тебе восемь. Или пубертатные тринадцать, — фыркаю я. — В худшие их дни. Ты где был?

Наблюдаю, как он непонимающе реагирует на слово “пубертатный”, но вопроса не задает. Вместо этого, решает не обращать внимания, видимо.

— Я прятался, — бурчит он. — Ты кричала.

Еще бы я не кричала, ха.

— Потому что ты вёл себя как ребенок. Более того, как трус.

Он вскидывается, размахивает лапами.

— Я не трус! Я... Я просто не хочу, чтобы на меня орали!

— Отлично. Тогда перестань вести себя так, чтобы на тебя орали! — отзываюсь я стальным голосом, будто я не девушка из деревни, а завуч средней школы, и он прогулял две недели физкультуры.

Он снова садится, сдувшись и лапами закрывает уши. Ну прямо как ребёнок, ёлки палки. Я не нанималась сюда психиатром. Я не представляю, как можно вытащить человека из такой ситуации, вот правда.

— Все меня бросили... Все ушли... Я один…

Ну, вообще-то никто никуда не ушел, все тупо превратились в мебель. И, кстати, прислуживают ему по-прежнему. Но он, кажется, достал даже ворота. Ладно, единственный метод, который я знаю и практикую всю свою жизнь называется “соберись, тряпка”. Его и будет использовать!

— Иди поплачь под лестницей, там отличная акустика, — бурчу я и опускаюсь на край скамьи.

— Ты ужасная! Я думал, ты будешь нежной… Все девушки должны быть милыми, нежными, готовить и убирать. Развлекать разговорами. И вообще...

— О, вот это облом, красавчик! — делаю неопределенный жест руками, призванный показать, что не повезло ему. — А я не добрая, не милая, прислуживать тебе не буду, потому что служанкой не нанималась.

— Я думал, ты будешь другой! Мне надо в тебя влюбиться и тогда… Волшебница говорила…

— А я думала, ты будешь человеком, — отрезаю я. — Вот такая у нас, видишь, у обоих неудача. А Волшебница вообще тут причем? Она тебя наказала, да, вот так криво, а ты, к слову, не исправляешься. Мне надо тебя спасать? Хрупкой девушке? Она тебе говорила, что я — ключ к спасению или что?

Он тихо поскуливает. Я в какой-то момент серьёзно думаю стоит ему всыпать или утешить. Но,

— Я просто хотел, чтобы ты осталась, — жалобно тянет он. — Потому и...

— Ну, поздравляю. Я осталась. И знаешь что? Тут грязно. Везде паутина. Розы в саду вянут. И хозяин замка — истеричка, а не бывшее высочество: ноль дисциплины, только вопли.

Он смотрит на меня растерянно. А потом... всхлипывает. Ну все, это жуть, официально. Мне не влюбляться в него, а усыновить и воспитывать надо. Блин! Как мне теперь отсюда выбраться и не стать мебелью? Бесит!

— Ну ты ещё поплачь, — говорю я устало. — Будешь реветь — воды принесу. Но знаешь что? Я из таких, кто от слёз не размякает. Я не принцесса, не мать твоя и не нянечка. Но я порядок наведу. А ты... ты выбери: хочешь, будешь мне помогать, хочешь — не мешай. Вариантов немного. А там посмотрим.

Он утирает лапой глаза. Это почти трогательно. Почти. Если бы не то, что когтями чуть не выцарапал себе щёку.

— Ты точно не влюбишься в меня, да?

Я закатываю глаза. То есть ему она тоже сказала, что нам надо друг в друга влюбиться и тогда жизнь тут же превратится в сказку. Бесит!!!

— Господи,в кого? В шапку из ковра? В обиду столетней выдержки? Нет, дорогой мой, вероятность стремится к нулю.

Он виновато опускает голову. Молчит.

— Всё, разговор окончен. Пойдём ужинать. Заодно расскажешь, где у вас тут пылесос. Или что вместо него.

— Что такое пылесос..? И... ты разве не злишься?

— Метелка такая для пыли, которая её… э… всасывает? Ладно, не важно, — я глубоко вздыхаю. — Я злюсь. На тебя тоже немного, но в основном на Волшебницу. А еще меня бесит, что этот замок развалится к чертовой бабушке, если я тут все не перестрою. А почему вообще я это делать должна? Я тут кто? Правильно, формально — пленница. И откуда у меня вообще эти мысли? Их как будто сам замок мне навязывает, потому что иначе это не объяснить. Они же неадекватные! И еще я адски злюсь на то, что у меня в целом мало времени.

Я встаю. Он вяло поднимается, чуть задевает меня локтем, от неожиданности пугается и отскакивает, как мелкая собачонка. Как будто я его ударить могу, а не он меня. Хотя тут вообще-то он ужасное страшное чудовище. Да уж.

— Ничего, — говорю я, — привыкнешь. И меня вылечим, и тебя вылечим...то есть воспитаем. Будешь как шёлковый.

Он молча следует за мной. Не бурчит, не огрызается, даже хвост немного волочит. Вот тебе и чудовище. Укрощение, блин, строптивого.

А я иду, думаю о чае и пироге, и понимаю: в любовь я, может, не верю, но порядок — порядок я наведу. Хоть в этом мире, хоть в другом.

В конце концов, может эта волшебная коза что-нибудь там не дописала и можно придумать что-нибудь еще, чтобы снять проклятие? Замок этот весь тоже как бы… почти чудовище.

Может, можно полюбить его?

Глава 13

Волшебницу я замечаю сразу. Она снова появляется у роз, будто ей положено быть именно там — между лепестков, проклятий и драм. Стоит себе в своём плаще, будто вышла из театральной постановки, и улыбается. Конечно, улыбается, коза! У неё-то всё под контролем. Как будто она не сдвинула с места целый мир, потому что кто-то не сказал спасибо-пожалуйста.

— И снова здравствуйте, — говорю я с минимально возможным цинизмом. Я как-то даже не удивлена, что она опять явилась.

— Какая вежливость, — хмыкает Волшебница.

— Это не совсем она, но ладно. Чем обязана?

— Поосторожнее с такими словами, а то я и правда подумаю, чем тебя обязать, — весело отвечает она, поправляя складки на плаще. — Что до причины моего появления — что тебя удивляет? Я слежу, всё ли идёт по плану.

— По совершенно идиотскому плану, — фыркаю я в ответ. — И следить тут не за чем, прямо тебе скажу.

— Ну не скажи, — хмыкает она опять, чем безмерно меня раздражает. — Интересно наблюдать, как люди воспринимают своё наказание.

— Наказание, ага. У тебя что, только одно решение всех проблем — превратить всех в мебель? Может, ещё деревню превратишь во что-нибудь бесполезное? Лампочки, торшеры… Тебе удобно будет. Сразу везде светло.

Я раздражаюсь еще больше и, если честно, мне кажется, что замок и тут на меня влияет. Как будто это его раздражение и борьба за справедливость, типа “ну пойми же уже, как это несправедливо”! Однако, Волшебница не отвечает на мои колкости. Просто смотрит выжидательно. Вся такая “ну давай, скажи что-нибудь еще” и я, конечно говорю.

— Ты понимаешь, что не просто "наказала" избалованного мальчика с гипертрофированным эго? Ты жизни людей в кошмар превратила! Кто-то теперь подсвечник, кто-то тряпка для пыли! Они были просто... рядом. И что? Виноваты в том, что не отговаривали его грубить тебе?

— Ты злишься, — говорит она ровно. — Но эмоции — не истина. Замок — это не просто стены. Это отражение души его хозяина. А значит, все, кто был в нём, были частью той души.

— То есть если в доме хозяин козёл, все жильцы — тоже? Прекрасно. Отличная философия. Напиши книгу, сейчас такие мега-популярны в моем мире.

Она смотрит на меня с каким-то разочарованием, приподняв брови, поджав губы. И я понимаю: ей, этой древней, могущественной, сверкающей бабе... неприятно. Она обижена. Да что ж тут все как дети малые?

— Ты же умная, как мне казалось, — говорит она чуть холоднее. — Зачем говоришь то, что о чем пожалеешь? Ты здесь не хозяйка. Это не твой мир, не твой дом и даже не твои правила.

— Да я уж поняла, — огрызаюсь я по инерции. — Но я тут живу по твоей милости. Я должна понимать и кивать головой, мол, хорошо придумала, пока ты превращаешь всех в подушки и ковры только потому, что у кого-то была плохая манера общения? Я против жестокого обращения с кем угодно.

Она медленно кивает. Потом её губы сжимаются в холодной усмешке.

— Хорошо, я тебя услышала. Раз ты такая смелая и справедливая… тогда справедливость будет полной. С сегодняшнего дня — никаких поблажек. Хочешь бороться за добро? Сражайся. Но без моих удобств.

— Что это вообще значит?

Она не отвечает. Просто щёлкает пальцами — и исчезает, как пар.

Воздух вокруг на секунду становится тише, как будто замок замер. И у меня появляется нехорошее предчувствие.

Странно. Зачем я с ней вообще спорила? Откуда у меня это дурацкое

Пошла спорить с непонятной ведьмой, которая меня в порошок стереть может. Интересно, а почему еще не стерла? Так или иначе, надо понять, что она имела ввиду.

На кухне тишина. Обычно тут кто-то суетится, шуршит, кидает ингредиенты в воздух, распевает песни про супы и пудинги. А теперь — ничего.

— Госпожа, — выныривает из кладовки Повариха, огромный чайник с лицом хозяйки старого трактира. — У нас… беда. Большая беда.

Я замираю на мгновение, пытаясь понять, кого она назвала Госпожой и почему, когда вдруг понимаю, что, кажется, меня. Как интересно.

— Что случилось? — спрашиваю я максимально спокойно. Госпожа. Надо же. Кто такое придумал?

Она мотает крышкой. Смотрит на меня трагически.

— Запасы исчезают!

Я моргаю. Так, видимо, это оно и есть. Вот что значит “без помощи. Я-то не интересовалась, откуда берется еда и провизия, а вот оно что.

— Что значит — исчезают?

— А вот так! — из-за угла внезапно появляется Лоренция, гардероб, вся встрёпанная и с ложкой в руках-дверцах. — Я сейчас лично видела, как мешок муки превратился в сухую пыль и рассыпался. Просто исчез!

Боже, откуда на кухне гардероб? Как она вообще сюда попала? И тут я замечаю, что к низу шкафа прикручены колесики. Как интересно! Эти два слова явно становятся моими словами-паразитами.

Я подхожу к полкам и вижу, что там действительно почти пусто. Осталась пара кусков твёрдого хлеба, несколько яблок, немного засахаренного мёда и, кажется, на первый взгляд всё.

Чип смотрит на меня с ужасом, хотя это мне тоже непонятно. Он ведь не ест, как и все остальные. Ну, кроме Чудовища и меня. Вот кому, по идее, надо переживать.

— А как же завтрак?! — восклицает он.

— Да тут не на завтрак, а на перекус, — бурчит Когсворт, спускаясь по ступеням. — Ладно, мы не едим, в большинстве своем, но Хозяин ест за двоих, а тебе, Бэлль, тоже нужно чем-то питаться.

Люмьер скрещивает руки.

— Это... саботаж! Возмутительно! Никаких запасов! Много лет запасы просто обновлялись. Берешь стакан муки, а она из мешка не убавляется. И это было понятно! Как мы в город-то выйдем? Почему все вдруг изменилось без предупреждения?!

Ха. Ну, не совсем без предупреждения, а потому что одна дура решила раскрыть рот. И дура эта — я.

— Потому что теперь всё по-честному, — бурчу я. — Сами себе на еду заработаем.

Они смотрят на меня.

— Как? — одновременно спрашивают все.

— А вот это, — я поднимаю палец, — мы скоро выясним. Вот прямо сегодня. А пока... у нас, вон яблоки есть, остатки хлеба, мёд, чай… Сейчас проведем ревизию запасов, что там еще завалялось в кладовке. Накормим мы ваше Чудовище. И меня заодно.

Молчание. Потом кто-то (кажется, Метёлка) слабо аплодирует. Я вздыхаю и бреду проводить ревизию. Не всё пропало, значит Волшебница решила поиздеваться и посмотреть, что я буду придумывать.

— Добро пожаловать в реальную жизнь, волшебный замок.

А потом будет сад, грядки, речка с рыбой. Магия магией, а обед по расписанию

Интересно, а тут у них есть что-нибудь, что можно продать?

Глава 14

— Ну вот, есть у нас мука, можно испечь шарлотку. Что вы там на меня смотрите? Это пирог с яблоками. — поясняю я, улыбаясь, — Добавить мёда, и будет супер! А еще можно сделать вареники с картошкой и луком. Это очень вкусно!

При одном только воспоминании во рту выделяется слюна, приходится сглатывать.

— Э… Госпожа, но я не знаю таких блюд, — смущенно и растерянно говорит Повариха.

— Я тебя научу и будешь знать. Там умений много не надо. — обещаю ей горячо.

И я показываю, не очень умело правда, но все равно — вполне прилично и по-домашнему.

— Эх, как бы мне хотелось попробовать, — мечтательно вздыхает Чип.

— А ты никак не можешь? — интересуюсь я, накладывая себе порцию вареников.

— Никак. Мы не едим. Но я помню, что мне очень нравились яблоки. И пироги. Но сейчас я не могу есть. И вкуса тоже не чувствую. У меня и рот-то нарисованный.

Мне его жаль, если честно.

Поесть — одно из главных удовольствий в жизни человека, как мне кажется. И пожалуй, не мне одной!

Но пока поделать ничего не могу.

Спустя полчаса я уже активно занимаюсь другим важным делом.

Я монотонно расхаживаю по комнатам замка и ищу… что-то. В целом, помимо дорогой, но пришедшей в упадок мебели и фурнитуры, тут мало что сохранилось. Платья, посуда, ткани… кому в селе такое может быть нужно?

Или кому-то все-таки нужно?

Решаю, что надо спросить Гастона, на самом деле. С ним-то я уже знакома, и он обещал мне заходить почаще. Да и информации он предоставит явно больше, чем заколдованные обитатели замка.

Откладывая всё интересное в коридор, я в итоге нахожу кучки вещей почти у каждой двери.

Признаться, готовить было проще: там всего пара ингредиентов, из которых можно приготовить ограниченный набор блюд.

А тут — что я ищу? Что могу продать или хоть как-то пустить в дело?

Интересно, что я нахожу удочку, приличную корзину, лопату и грабли.

Всё очень логично — мне обещали справедливо, а значит добывать всё придется самой.

Ну…

Допустим.

Дамочка бальзаковского возраста вполне умеет копать картошку. Но ее для начала надо где-то взять и посадить. И землю как-то подготовить. И полить потом, наверное.

Интересно, тут есть медведки? Я страшно боялась их, помнится в прошлой жизни. Не хотелось бы тут еще и с ними столкнуться.

Первым делом, спустившись из своего мини-паломничества с охапкой самых разных вещей, я раскладываю их по порядку. Вещи к вещам: аксессуары, посуда, приспособления…

Удочкой я смогу ловить рыбу, если она водится в озере при замке. Тоже неплохое подспорье.

— Чип, а тут рыбу ловят? — спрашиваю я чашечку.

Он тут же оживляется.

— Раньше ловили! Много ее тут было. Помню, я даже сачком ловил в детстве. А потом и удочкой.

— Но ты и сейчас в детстве, верно? — улыбаюсь я.

— Наверное, да, — улыбается он в ответ.

— А не расскажешь мне подробнее, как ты ловил рыбу? Может, ты ловил дождевых червей?

— Может и ловил, — хмыкает Чип, словно вдруг что-то действительно припоминает.

Следующие полчаса он рассказывает мне разные рыболовные

— А ты сама пойдешь ловить рыбу? — интересуется Чип под конец своего рассказа.

— Конечно. Если только ты не решишь составить мне компанию, — пожимаю плечами я.

И, конечно, он соглашается. Ну еще бы! такое приключение!

На следующее утро мы с самого рассвета сидим на берегу озера. Почему-то не клюёт.

Я уже было сдаюсь, потому что задница задубела сидеть и ждать у моря погоды. Но тут над головой раздается знакомый голос.

— Ты так долго сидеть будешь, Бэлль.

Гастон посматривает на меня с интересом. Вернее на удочку, а не на меня саму.

— Что поделать. Буду сидеть, сколько выдержу. Добрый день, Анри, — отвечаю я чуть раздраженно.

Как его пропустили ворота? Он их выбил?

— Давай помогу, — кивает он и, не спрашивая дальнейшего разрешения, подходит поближе и начинает кидать в воду хлебные крошки.

Поверхность воды тут же покрывается кругами и пузырьками, а удочка наконец приходит в движение. Клюёт!

Гастон тут же выхватывает у меня орудие труда и как-то хитро вытаскивает довольно крупную рыбу, а потом еще одну и еще.

— Спасибо, Гастон, — киваю я. — Без вас я бы не справилась.

— Не чужие люди, — пожимает плечами он. — У тебя все нормально?

— О, да, всё отлично. Нечего беспокоиться!

— Что ж. Тогда я бы пообедал рыбой. Если пригласишь, конечно. Ты не против? — легко спрашивает Гастон, и я замираю.

Ого!

Мало того, что мне рыбу теперь чистить, потрошить и жарить… Так ведь еще и магических обитателей замка прятать.

Вот же незадача! Но уж как-нибудь справлюсь с ней, поэтому быстренько нацепляю на лицо улыбку:

— Нет, конечно, — киваю я. — Я буду очень рада.

Ну, да.

И в ужасе.

Одновременно!

Так что мы с месье Анри де Гастоном идем отобедать в замке.

Глава 15

До кухни мы идём медленно: я с корзиной и вздыхающим Чипом в ней, которого срочно пришлось прятать, Гастон — с парой рыбин. Он несет их гордо, как какие-то трофеи. Хотя, строго говоря, так оно и есть.

— Ты бы хоть предупредил, что придёшь, — говорю я, стараясь при этом не слишком бурчать. — Я бы… не сидела на берегу, как пугало.

Выгляжу я, конечно, так себе, а еще мне пришлось срочно прятать Чипа. Да, дело, дело больше в нем, но… Не хочется, почему-то, плохо выглядеть перед этим Анри. Раньше Бэлль он не особенно нравился, как я понимаю. Интересно, что вдруг происходит теперь?

— Да ладно, а мне понравилось, как ты выглядишь. Так по-домашнему, — говорит он и усмехается. И усмешка у него... опасная. Такая, от которой лучше бежать, пока не поздно. Такая была у моего мужа.

— Ты подкрался, как... бандит, — фыркаю я, бросив на него взгляд из-под ресниц. Невольно подмечаю, что у него рубаха расстёгнута на пуговицу больше, чем нужно. Уголок шрама выглядывает из-под воротника.

В сочетании с длинными черными волосами и крупными чертами лица, он очень похож на пирата. Я ведь уже думала об этом… Идя рядом с ним, я почти чувствую соль и свежий морской ветер.

— Я же предупреждал, что приду, — прищуривается Анри. — Раз в неделю. А сегодня ровно неделя.

— Я не считала дни, если ты об этом, — фыркаю я. — Ну хоть не через окно пришел.

— В окна пока лазить не приходилось, — хмыкает он в ответ.

На кухне я велю Чипу спрятаться за тамбочку, и тот с деловитым шорохом исчезает в тени. Поварихе же отчетливо показыю глазами: молчи и не вздумай что-нибудь ляпнуть. Взгляд у неё тяжёлый, но она кивает, значит взгляд мой был вполне красноречив.

Ладно. Допустим, в этот раз пронесло и толпа селян с вилами не придет разрушать замок.

— У вас тут… атмосферно, — замечает Гастон, разглядывая кухню. Он щёлкает пальцами по мраморной столешнице, проводит рукой по старинному буфету. — Будто всё законсервировали лет сто назад.

— Примерно так и было, — бормочу я и немедленно кусаю язык. Глупо, Бэлль. Очень глупо.

— Что?

— Ничего. Так… образное выражение.

Я вытаскиваю рыбу из корзины, мысленно чертыхаясь: почистить, выпотрошить, приправить — всё бы хорошо, если бы я не ненавидела чистить рыбу. И не чувствовала на себе его взгляд.

А я вот чувствую. Очень даже. Его взгляд такой, как у человека, которому и правда интересно, что ты будешь делать дальше. Слишком внимательный. И это опасно. Я стою спиной, ему не очень хорошо видно, что я делаю, но моей скорости он удивляется.

— Ага, рыба чистится сама, Гастон, конечно, — фыркаю я. Но вообще-то я чищу только одну.

Повариха вскоре подсовывает мне вторую почищенную рыбу. Я успеваю поймать её взгляд и чуть заметно кивнуть — мол, спасибо, и тише будь, ради всех богов магии.

— И правда, всё само, — говорит Гастон, и в голосе у него лёгкое подозрение.

— Я хорошо дрессирую мебель, — фыркаю я, стараясь перевести в шутку. Он смеётся. И, опять же, смеётся красиво. Не шумно, не грубо. Какой у него низкий, глубокий смех. А ещё ямочка на щеке появляется. Почему я раньше не замечала?

Когда рыба жарится, я краем глаза наблюдаю, как он идёт вдоль стены, щёлкает по старинным рамам, заглядывает в небольшое окно.

— А кто здесь ещё живёт? — спрашивает он, не глядя.

Я замираю. Под лопатками всплывает липкий холод. Вот оно. Сейчас начнётся.

— Никто. Я одна, — отвечаю быстро, чуть слишком быстро. — Ну, то есть, хозяин замка, но он… не выходит к людям никогда. Но о слугах я не слышала, разве что он их от меня скрывает.

Я невпопад хихикаю от нервозности. Гастон оборачивается, смотрит прямо мне в глаза и молчит. Я всё так же фальшиво улыбаюсь. Он тоже. Напряжение повисает, но не рвётся.

— Иногда... мне кажется, что в коридорах кто-то есть. Но это, наверное, ветер, — добавляю я, на всякий случай.

— Или мыши, — предлагает он. — Хотя мыши рыбу не ловят.

— Ты удивишься, если узнаешь, на что способны мыши.

Дальше обедаем молча. Но не потому что нечего сказать — просто рыба удалась. И пусть к ней у меня почти ничего, а тем, что напротив сидит человек. Настоящий, обычный, не выглядящий как шкаф или подсвечник.

И красивый. Да, это я тоже отмечаю. У него сильные руки, я вижу, как он держит нож, аккуратно, как аристократ, хотя и выглядит совершенно противоположно. И плечи. И — чёрт — глаза. Вот бы у меня в юности был друг с такими глазами. Хотя нет. Тогда бы точно с ума сошла.

— Я бы

— Только если сам рыбу ловить будешь, — подмигиваю я. На самом деле, не смотря на опасность, что он что-то заметит, мне нравится его общество.

— В следующий раз принести картошку?

Он явно намекает на то, что стол слишком беден. Рыба, даже без хлеба и соуса. Просто рыба.

— Эй, я не знала, что будут гости, — смеюсь. — Но не откажусь.

И я опять ловлю себя на том, что смеюсь по-настоящему. Он хмыкает и подаётся ближе, слегка.

— Ты хорошо держишься, Бэлль. Не каждый бы справился в таком месте. Один. Без соседей и семьи. С этим… замком. Серьёзно.

Я сжимаю губы. Вот оно, подкатывает. Слова добрые, но опасные.

— Спасибо. Но мне пока это даже нравится. Есть цель.

— Угу. Но если что… ты знаешь. Я рядом. Только скажи. Без вопросов.

— Я знаю. Спасибо, Анри.

Он поднимается, бросает последний взгляд на кухню, и вот тут я вижу: ему действительно интересно. Будто он чувствует, что тут что-то не так — но не давит, не копает, просто ждёт, пока я сама скажу. Это вызывает и тревогу, и... тёплую благодарность.

— Удочку не забудь, — говорю я уже в дверях. — В следующий раз соревноваться будем.

— Хорошо, — смеётся он.

И уходит.

Стоит ему выйти за дверь, я вдруг слышу сверху глухой скрип. Будто коготь по перилам. Или глухое рычание в глубине лестницы.

Я выпрямляюсь.

— Ну давай, выходи. Ныть пришёл? Или шпионить? Не бойся, я ещё не сбежала с капитаном. Пока.

Ответа нет. Но третья рыбина со стола исчезла. Ха, вот и фактор давления. Хочешь есть — в следующий раз придется идти на компромиссы!

Глава 16

Повариха выходит из укрытия сразу после того, как щелкают замковые защёлки, обозначая: гость ушёл. Она крякает, вытирая мокрые от испарины лоб и щёки: — Ну и ну… А он ничего такой, этот ваш Гастон. Хотя глаза… какие-то слишком умные. И красивый. Красивым доверять нельзя. — Спасибо за поддержку, — бормочу я, собирая грязные тарелки. — Ты прямо как моя тётя. Она тоже говорила, что красивым верить нельзя. Особенно тем, у кого подбородок волевой. — Так у него он такой и есть! Подбородок — что кирпич! — оживляется она. — Я ж говорю. Беда!

Мы дружно переглядываемся. Я хмыкаю. Чип, весь в крошках, вылезает из-за буфета и важно говорит: — А мне он не нравится. — Почему, Чип? — спрашиваю, хотя знаю ответ заранее. — Он тебя всё время разглядывает. И улыбается. Подозрительно! А еще я тоже хотел рыбину, но при нем мне надо прятаться!

— Ты же не ешь, — напоминаю я. — Ну и что! — возмущается он и хлопает крышечкой.

Мы смеёмся, но не громко. Не знаю, как на всё это реагировать… Тут этот красавчик, довольно опасный, из тех, кому очень хочется верить, но нельзя. С другой стороны, надо влюбиться в Чудовище, а он же самый настоящий подросток. Ребенок еще! Хоть на вид и большой-ужасный. Легче от этого не становится.

Позже, уже ближе к вечеру, я сижу на балконе своей комнаты, завернувшись в старый плед. На коленях лежит блокнот, где я делаю записи. Что у нас есть, чего нет, чем можно будет торговать, что попробовать сделать… Гастон обронил между делом, что в городе снова стали покупать копчёную рыбу. Ещё в моде "старинные ткани". Надо найти такие, если ещё остались в шкафах. Всё это может пригодиться.

А ещё он сказал про картошку.

И я думаю: а ведь если посадить… Если попробовать? Я и так уже варю, жарю, ловлю и вру, как дышу. Может, и грядки освою?

Внизу что-то глухо звякает. Я вслушиваюсь. Тишина. И потом снова — будто коготь по полу, будто... кто-то тяжело вздохнул. О, вспомнил… а вот и оно. Серьёзно? — Я же сказала: пока не сбежала! — кричу вниз. — Можешь выдохнуть, дубина!

Ответа, разумеется, нет. Но я знаю, что он слушает.

Порой кажется, что Чудовище появляется только тогда, когда ему страшно, что я уйду. Как ребёнок, у которого отбирают игрушку. Правда, очень большой, когтистый и рычащий ребёнок. Может, именно в этом и беда?

Сквозняк касается моей щеки. На секунду — аромат дождя. И дыма. И... соли. Я понимаю, что думаю вовсе не о Чудовище. Я думаю о Гастоне.

О его волевом подбородке, о ямочке на щеке, которая проявляется с улыбкой. О том, как он держал нож. Как смеялась я. Настоящим смехом.

Честно говоря, в последний раз я так смеялась... ещё до того, как началась вся эта странная жизнь. До магии. До замков. До чашек, что умеют говорить. До заклятий, от которых стынет кровь.

Что ж. Завтра с утра займусь тканями. Потом — попытаюсь найти, где тут лучшее место под картошку. А если вдруг Анри де Гастон снова решит нагрянуть… Ну… тогда пусть сам и копает. Раз уж такой рыцарь.

Я усмехаюсь, закрываю блокнот и встаю. Ночь опускается медленно, как занавес в театре. Завтра будет новый акт. И акт этот не заставляет себя ждать. Стоит мне спуститься на кухню, чтобы понять, что у нас осталось из еды и как это использовать, как появляется Чудовище. Слышу его тяжелые шаги в холле. Нарочно издает максимум звуков, чтобы я пришла. Истеричка.

Я чуть сжимаюсь внутренне. Не от страха, конечно. Не хватало мне еще бояться этого идиота. Скорее от предчувствия, что сейчас будет сцена. Не люблю сцены.

Надо взять себя в руки. Я вытираю руки о передник, иду в холл — нарочно неторопливо, с достоинством. Он стоит у подножия лестницы, как тень. Когтистыми пальцами сжимает перила, будто пытается не вцепиться в них до треска. Сильный, массивный. В золотой оправе глаз — сдержанная ярость.

— Ты опять впустила чужака, — хрипло произносит он. Голос — низкий, сиплый, будто скребётся из самой глубины груди. — Было дело, — спокойно отвечаю я, подходя ближе. — Мы ловили рыбу, потом пообедали. А что, нельзя? — Он чужой человек. Подозрительный. Еще и начальник стражи. Он может всё разрушить.

Да что тут рушить-то? И если бы я его не пустила, это было бы значительно более подозрительно. — Разрушить тут всё можешь только ты, истеричка, — резко бросаю я. — А если Гастону покажешься на глаза ты или кто-нибудь из обитателей замка, вполне возможно, на нас село войной пойдет. Не отобьемся. Люди не любят странности. И уж Чудовище в башне — точно. Он замирает. Тишина

— Я пытаюсь вам всем помочь. А ты мне мешаешь, — громко и строго говорю я. — Это не помощь, — глухо говорит он, отводя взгляд. — Серьезно? — я поднимаю брови. — Хочешь, сдохнуть от голода или обезумевших людей? В зеркало себя видел?

Он снова смотрит на меня — пристально, почти в упор. И впервые я вижу не злость. Не даже обиду. Печаль.

— Водишь сюда чужаков… — Пытаюсь подружиться, — усмехаюсь я. — И получить помощь. Замок скоро развалится, если ты не заметил и расколдовать вас не получится. Времени у тебя совсем мало.

— Ты должна была попытаться в меня влюбиться, а вместо этого…

— А ты прямо пытался в меня влюбиться? О взаимности ты что, не услышал?

Чудовище обиженно замолкает. Я разворачиваюсь, уже иду к лестнице, но вдруг он произносит:

— Он тебе нравится?

Я замираю на ступеньке, не оборачиваясь.

Нравится ли он мне? Я сама не замечаю, в какой момент перестаю видеть в Анри просто соседа, человека, который приносит вести из города и помогает мне с делами. Всё чаще я ловлю себя на том, что жду его шагов в коридоре замка, знакомого стука в ворота. И когда он входит, плечистый, уверенный, с этой своей сдержанной улыбкой, я чувствую странное тепло, будто воздух вокруг становится другим.

Раньше я думала о нём только как о человеке опасном. Потом — как о практичном, надёжном, с которым можно поговорить. Но теперь я замечаю больше: как он наклоняет голову, когда слушает, как его взгляд мягче, чем он сам хотел бы показать. Иногда мне кажется, что он нарочно прячет доброту за суровостью, как воин, привыкший к дисциплине, но не способный до конца скрыть человеческое тепло.

Когда он невзначай касается моей руки, я чувствую, как кровь приливает к щекам. Для меня будто вся реальность на миг качнулась.

Я начинаю понимать: мне приятно его общество больше, чем я готова признаться самой себе. Я ловлю каждую мелочь: как он откашливается перед тем, как заговорить; как его ладонь привычно ложится на рукоять меча, когда он напряжён; как мягко меняется его голос, когда он говорит со мной, и в нём проскальзывает уважение, почти нежность.

Я не смела бы назвать это любовью — слишком рано, слишком опасно даже думать об этом. Но мне ясно одно: Анри де Гастон уже занял в моём сердце место, которого никто другой не коснётся. И от этого мне становится одновременно и радостно, и тревожно.

— Да если и так, то что? — бросаю я через плечо. — Всё с тобой ясно, — хрипло отвечает он.

И больше не говорит ничего.

Я всё-таки поворачиваюсь. Смотрю на него. Он стоит — почти как человек. Не зверь. Не монстр. Просто — кто-то, потерянный.

— Ты ведешь себя как ребенок, — тихо говорю я. — Помог бы лучше всё тут в порядок привести. Для тебя я стараюсь, в том числе.

И ухожу вверх.

Он ничего не отвечает, но я слышу, как его когти соскальзывают с перил, как он тяжело разворачивается и уходит в тень.

А я поднимаюсь и думаю: ну вот. Теперь у нас официально треугольник. Только один угол — магическое чудовище, в которое мне бы влюбиться, но это тот еще ребенок, второй — подозрительный красавец, который в теории главный злодей, а третий — я. Попаданка под пятьдесят, с варениками и удочкой.

Что ж. Будем выкручиваться.

Глава 17

Ветер усиливается к вечеру. Я стою во дворе с корзиной, полной высохшего на солнце белья, и чувствую, как очередной порыв ударяет в лицо, принося с собой не только пыль, но и влагу. Я шиплю сквозь зубы.

— Ну давай, ещё и дождь, чего уж там…

Секунду спустя слышен хруст. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как старая рама теплицы дергается в петле, потом с треском отрывается. Стекло вылетает и разбивается внизу, будто выстрел. Калитка во дворе с жалобным скрипом ударяется о забор и тут же провисает — одна петля просто отваливается.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — говорю я в пустоту.

Чип стоит рядом — ну как стоит, катается туда-сюда, будто от этого может стать менее бесполезным.

— Бэлль… ты не ушиблась? Я бы помог, если бы… ну, ты знаешь.

— Знаю. Всё нормально, малыш. Лучше б у меня гвозди были волшебные, чем мебель.

Он издает скрип, словно вздыхает, а я тем временем подхожу к теплице. Одна стена почти выломана, остальное держится на честном слове. Я даже боюсь дышать — кажется, что если вдохну глубже, всё окончательно рухнет.

И тут сзади я слышу медленные, тяжелые шаги и замираю, потому что узнаю их.

— Сломалось? — спрашивает Чудовище. Стоит в проходе из конюшни, в тени, с опущенными плечами. Как всегда, смотрит будто с укором. Будто это я виновата, что у нас тут ураганы.

— Нет, я просто решила устроить локальный апокалипсис, — бурчу я. — Конечно, сломалось. Ветер.

Он смотрит на теплицу, моргает. Подходит ближе, и я буквально чувствую злость, обиду. На что, спрашивается? У меня тут всё сломалось, это мне надо на замок обижаться. Ребенок, блин.

— Я могу помочь, — говорит он, неуверенно.

— Можешь — бери ставню и придержи. Я принесу молоток.

И к моему удивлению — делает. Молча, как будто наконец понял, что ворчанием делу не поможешь. Мы вешаем ставню, закрепляем кусок фанеры, потом ещё одну доску — всё это под мой едкий комментарий про лапы, дождь и отсутствие хоть каких-то строительных навыков.

Он в какой-то момент бурчит, что у него лапы, а не руки. Я отвечаю, что если бы хотел, давно бы научился.

Он уходит. Не хлопает дверью. Вот это уже прогресс.

Я возвращаюсь на кухню уже почти в темноте. Запах хлеба заполняет воздух. Повариха испекла его сама — молодец. Я киваю ей, и она, кажется, радуется. Это даже трогательно: огромный чайник с лицом хозяйки старого трактира радуется, когда его хвалят за хлеб. Вернее, её, конечно. Ах, ирония жизни. Благо, муку я все-таки нашла, целых полмешка. То ли в первый раз плохо искала, то ли Волшебница над нами сжалилась. Первое — более вероятно.

Я сажусь у окна и решаю попить чаю, просто чтобы успокоиться и выдохнуть. Чинить калитки, конечно, не моя специализация, так что я устала.

От самокопания меня отрывает громкий и настойчивый стук в дверь.

Я вздрагиваю, озираясь. Повариха тут же прячется и делает вид, что её нет. Молодец. Я подхожу

— Я, как и обещал. С картошкой.

Это Анри де Гастон. Стоит с корзиной в руках и всё такой же спокойный, уверенный. Без маски, как мне думается. Я себе такой роскоши позволить не могу.

А у него вообще всё лицо — как открытая книга. Может, именно поэтому мне рядом с ним спокойно. Не нужно угадывать, что он думает. Догадываться. Скрывать. Молчать.

Ну вот совсем не таким должен быть главный злодей. Вообще не таким.

Вспоминаю примерно, что Гастон из мультика был самовлюбленным, злым, говорил, что женщине не надо читать, ведь потом она начнет еще и думать.

Хотя, вот конкретно эта фраза могла быть вполне выдернута из контекста или дополнена вот эти “еще и думать”. Анри мог сказать это настоящей Бэлль, что-то вроде “заканчивай уже читать и мечтать, начинай думать головой, помоги отцу, наконец”. Ведь она и правда, судя по всему, уходила в мир книг и ни о чем больше не думала. А местное средневековье — штука сложная и делать так могла бы какая-нибудь графиня, например, но точно не простолюдинка.

— А я как раз ужин придумала. Заходи, — говорю я, вынырнув из мыслей и делая шаг в сторону.

Он проходит внутрь, оглядывается, ставит корзину.

— Ты выглядишь уставшей, — говорит.

— О, спасибо за комплимент, — хмыкаю я. — Теплицу ветром унесло, калитку буквально вырвало. Самое то для светлого вечера.

Он усмехается, развязывает тряпицу в корзинке, достаёт картошку. Берёт нож, оставленный на столе и начинает эту самую картошку чистить, как будто это самое обычное дело. Я даже не сразу могу совладать с лицом.

Что ж. Я ставлю воду, достаю лук и муку. Знаю, что он на меня смотрит, но молчит. И мне это, кажется, нравится.

— А что ты планируешь готовить? — спрашивает наконец. — Я думал, просто картошку сварим.

— О, нет, есть штука получше! Варениками называется.

— Что это?

— Ну… Тесто снаружи, а внутри картошка с жареным луком. А потом их надо сварить.

— Ты умеешь месить тесто? — удивление на лице Анри даже немного радует. — Мне казалось, ты только книгами интересуешся.

— Не только. Да ладно, — хмыкаю я. — Капитан боится настоящей еды?

Он усмехается. Смотрит, как я замешиваю тесто, как режу лук. Больше пока не помогает, просто находится рядом, наблюдает. А я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Что, пока он тут, мне не нужно быть тётей Бэллой, которая всё порешает, не нужно скрывать, что я устала. Что я боюсь, что однажды придут люди с вилами и всё это рухнет, как та самая старая калитка. Или что я сама стану мебелью. Частью замка, как в кино о пиратах, где каждый стал частью корабля, оброс ракушками … Я тут максимум пылью обрасту и, возможно, плесенью. Но, если вдуматься, это достойно фильмов ужасов — старая, понемногу разваливающаяся мебель, сохранившаяся часть разума

Но сейчас не об этом, в том-то и дело. Сейчас я могу просто лепить вареники и больше не думать ни о чем.

И я их леплю, поглядывая на Гастона, а потом кладу в кипящую воду.

— Спасибо, что пришёл, — говорю тихо. — И за картошку тоже.

— Без проблем, — отвечает он. — Если захочешь, могу и молоток в следующий раз принести. Может еще что сломается.

— Главное, удочку не забудь, — улыбаюсь я в ответ. — У нас с тобой ещё соревнование, помнишь?

— Помню, — кивает он. — Я соревноваться хоть каждый день. Главное, ведь, с кем соревноваться.

И в этой фразе что-то есть. Что-то мягкое и теплое. Интересно. Ему нравилась та Бэлль, он к ней, как я понимаю, сватался, а потом ничего не вышло. А вот эта Бэлль, которая теперь я, нравится ему больше или нет?

Вскоре я вижу, что вареники готовы. Я посыпаю их жареным луком, как учила бабушка когда-то, в прошлой жизни и мы садимся есть. К вареникам нет сметаны, как я любила раньше, но они и так очень хороши. Домашние. Продукты тут совсем другие, в них очень много вкуса.

Я перевожу взгляд на Гастона, который это замечает и улыбается.

— А хороши эти твои вареники, — кивает он.

— Неплохи. Но, главное, с кем их есть, — хмыкаю я, поймав его растерянный взгляд с искоркой понимания. Ну да, ты мне, кажется, нравишься, здоровяк. Люди меняются, а если в них попадает душа попаданки-милфы, то уж и подавно. Ну а что? Хорошо ведь. Напротив меня сидит красавчик и ест мои вареники. А мне с ним тепло и под ребрами где-то щекочет приятное предчувствие.

Этого, может быть, пока вполне достаточно.

Глава 18

Сегодня утром небо серое и безрадостное. И настроение у меня под стать. Я стою у окна кухни, держу в руках тряпичную салфетку, которую только что безжалостно разрезала на полоски, и думаю: хорошо бы просто... ничего не делать. Хотя бы день.

Но вместо этого — рывок: ткань в одну сторону, скатерть в другую, а я уже у двери и в сапогах. В руках корзинка, в голове список дел, в желудке пусто, потому что завтрак опять приходится отложить. Идти нужно к участку, что за замком. Там, на пригорке, хороший угол — солнечный. Я приметила его ещё в первую неделю. Но тогда казалось, что займусь садом потом. Когда всё устаканится. Когда появятся руки, время, семена. Или вообще не займусь. У нас была безлимитная еда, так-то. Это потом её не стало.

Семена, кстати, передал Морис, в корзинке, кроме пирога оказалось всё подряд: томаты, фасоль, базилик, морковь. Не имею ни малейшего понятия, как и что сажать, но, чёрт побери, как сложно это может быть?

Оказывается, сложно. Я стою у земли, хожу по сухой, твёрдой, комковатой почве, тычу в неё палкой — и понимаю, что одной тяпки мне не хватит. Её вообще нет, если честно. Зато есть ложка. И кусок железной арматуры. Вот и весь инструмент.

Проходит час. Потом второй. Я сижу на корточках, расцарапанная, уставшая, с грязью на коленях, и ковыряю землю так, будто выкапываю собственную могилу. Смешно. Но я упрямая. Если я решила, что у меня будет огород, значит, он будет. Даже если мне придётся перерыть эту почву вручную.

Я только собираюсь вытереть лоб, как вижу вдалеке приближающуюся фигуру. Это старик из соседней деревни. Он уже приходил раз, у него я обменяла приличную скатерть на яйца и хлеб. Но в этот раз он протягивает конверт. Выходит, он знает кто

Я захожу обратно на кухню, сажусь на скамейку и открываю письмо. Пишет Морис, мой местный отец.

Бумага пахнет улицей. Складки потрёпанные, будто он много раз держал его в руках, прежде чем отправить.

«Дорогая Бэлль. Надеюсь, у тебя всё спокойно. Я не хотел тревожить тебя раньше, но теперь уже не получается молчать. У меня возникли некоторые трудности. Мастерская, где я чинил механизмы, временно закрылась. Хозяин уехал, кажется, навсегда. Я пока подрабатываю в лавке, но это не то, к чему я привык. Да и платят меньше.

Кроме того, сегодня ко мне приходили какие-то люди, спрашивали, где ты и есть ли у меня еще дети. Я сказал, что ты работаешь тут недалеко. Один из них был в форме, вроде из стражи. Я подумал, ты должна знать. Боюсь, задумали чего. Наш дом, хоть и на окраине, а еще крепок и участок большой, уходит к лесу. Слухи тут ходят разные.

Но не волнуйся. Я справлюсь. Просто, если вдруг тебе будет нужна помощь — или если сама сможешь чем-то помочь… ты знаешь, где меня искать.

Обнимаю. Твой папа»

Я читаю письмо трижды. Сначала быстро, пробегая глазами по диагонали, потом медленно, каждую строчку. И в третий раз — будто ищу между словами что-то, что он не написал.

Проблемы в городе. Мастерская закрыта, кто-то его ищет или меня. Кто-то в форме. Я чувствую, как внутри стягивается что-то тёплое и тревожное. Я не знаю, о чём думать в первую очередь о том, что он остался без привычной работы, или о тех, кто расспрашивает обо мне.

Кладу письмо на стол. Повариха кидает на меня взгляд, но молчит и я впервые за долгое время хочу, чтобы кто-то просто сказал: "Всё будет хорошо". Громко и уверенно.

Но этого не будет. Мне нужно понять, что происходит и что-то придумать.

Я завариваю чай из мяты и сажусь у окна. Дел много, все их я просто бросила.

На коленях лежит конверт. Участок за замком ждёт, пока я туда вернусь. Помидоры, базилик, морковь... Всё это теперь не просто желание "попробовать", а необходимость.

Письмо я пока спрячу, когда Гастон придёт, я попробую узнать, что происходит в городе. Осторожно. Без суеты. Может, он сможет помочь?

Начальник, вояка, все-таки. И я ему вроде как нравлюсь.

Опасно. Вдруг они правда нацелились на дом Мориса? Раз дочь куда-то делась, он вроде как без наследников. Беспомощен. В мультике его посадили в психушку… Хм. Собственно, Гастон и заплатил за это какому-то человеку. Чтобы жениться на Бэлль. То есть на мне. Может ли он так красиво играть и скрывать свое настоящее лицо? СТоит ли ему что-то говорить вообще, раз один из ищущих меня людей был в форме?

Черт. Но он же не может быть злодеем, ну правда! В реальной жизни, кажется, нет. Как и Чудовище тут — явно не принц прекрасный. Тут вообще все как-то вывернуло наизнанку.

Так или иначе, надо это обдумать. События все-таки перекликаются.

Глава 19

Очередное утро начинается с сырости — не в душе, в буквальном смысле. Большую часть недели шли дожди.

Всё в замке отсырело, простыни липнут к коже, в коридорах пахнет какой-то… тиной, мокрым камнем и немного плесенью. И надо бы как-то это решать, возможно топить или чинить остекление. Но надо ли, если через год я стану мебелью. Я не буду ни есть, ни чувствовать холода, ха-ха.

Так, долой черный юмор. У меня тут еще письмо. Всё еще.

Я читаю его второй день подряд — так, будто от этого изменится смысл. Морис, папа Бэлль, пишет коротко и чётко: мастерская закрылась, хозяин исчез, приходят странные люди, спрашивают о нём, обо мне. Один был в форме.

Я пока не решаюсь отвечать. Не знаю, что сказать. Что я живу в замке, где всё скрипит, как старый чемодан? Где мебель разговаривает? Где… ну ладно, об этом Морису точно не нужно знать. Он видел, что со мной все в порядке и этого достаточно. Но понять бы, что там происходит.

Я кладу письмо обратно в ящик, обещая подумать над этим и выхожу из кухни. И сталкиваюсь с запахом. Точнее, с ЗАПАХОМ. Он такой плотный, что им можно подпирать двери. Мокрая шерсть, старая обувь, будто псина под дождь попала.

Я уже знаю, кто это. Не успеваю даже вдохнуть по-человечески, как он появляется в проёме.

— Ты опять здесь, — рычит Чудовище. О, поглядите-ка, обиженка вернулась в плохом настроении.

— А ты явно не мылся, — отвечаю я, затыкая нос рукавом.

Он моргает. Один глаз чуть прищурен, другой приоткрыт — вечно перекошенный от недовольства, как у подростка, которому велели вынести мусор.

— Я не обязан, — бубнит он.

— Обязан, — парирую я. — Пахнешь так, что мухи сбиваются в кружок и молятся. Я проснулась от того, что одна билась о потолок, чтобы наконец сдохнуть.

Он замирает. Потом фыркает. Потом нюхает себя. И… отшатывается.

— Это всё из-за тебя!

— Ну конечно, я и дождь вызвала, чтобы ты замок провонял, — говорю я. — А вообще, знаешь, что делают с животными, если они не следят за гигиеной?

Он буквально взрывается от ярости и орёт, как резанный.

— Я не животное!

Даже волосы назад отбросило, как от сквозняка. Надо же, сила голоса!

— Тем не менее, ты зарос шерстью. Так вот, брить их начинают, — заявляю я с нажимом. — А ты точно не хочешь, чтобы я притащила ножницы и начала тебя вычёсывать. Думаю, с тебя бы слетело поллица. Или шерсть с ушами.

Он тут же теряется и мотает головой, шевеля ушами. Это выглядит даже забавно. Только что был грозный и злой, теперь растерянный.

Он вообще больше похож на большого, ворчливого подростка, чем на кого-то пугающего. Ему бы пижаму и мультики.

— Я не знаю, как, — бормочет он наконец. Тихо, почти неслышно.

— Что — как?

— Мыться, — моргает он. — Там в купальне... странно. И скользко. И всё мокро.

И я вдруг понимаю: он правда не умеет. То есть он, возможно, когда-то умел — но давно. Очень давно. А потом… потом стал вот этим. И теперь всё заново. Помню, я тратила час на мытье головы, когда отрастила длинные волосы. А тут везде — длинные волосы. Но, погодите-ка. Как же он не мылся все эти дофига лет? Иди это

— Ладно, давай так, — говорю я. — Я покажу, где что лежит, чем пользоваться и как. А ты дальше сам.

Он кивает — с тем видом, как будто я его только что приговорила к пытке. Ну, может, немного и приговорила.

В купальне пахнет каменной прохладой и влажным полотном. Я показываю, где мыло, где таз, где ведро. Он стоит на пороге, переминается с лапы на лапу.

— Я оставлю тебе три ведра с горячей водой, а потом тебе принесут еще пару ведер. Плескай на себя, не бойся, — говорю я. — И вот, тебе мыло с ромашкой. Я проверяла — шерсть не облезет.

— Ты уверена?

— Ну, если облезет — проще будет тебя вычесывать.

Он рычит, а я быстренько выскальзываю за дверь.

Не менее, чем через час я слышу, как он вываливается в коридор — мокрый, всклокоченный и обернутый в полотенца. Пахнет в этот раз нормально. Ура, мы не задохнемся.

Я делаю вид, что не замечаю. Он делает вид, что всё это было по его доброй воле. Ну, видимо, ему надо сохранить лицо, так что мешать не буду.

Но в голове у меня всё тот же вопрос: что происходит в городе?

И как долго я ещё смогу быть здесь — между полками, между письмами, между запахом мыла и тревожной тишиной?

Завтра надо поговорить с Гастоном, когда он придет. А я надеюсь, что он придет, потому что обещал раз в неделю и неделя эта уже прошла. Я честно пытаюсь не думать о том, что хочу его увидеть. Просто… Просто мне нужны новости. И я их получу. Очень осторожно.

Скорее бы завтра!

Глава 20

Утро снова серое, но на этот раз я к этому готова и настроение у меня приподнятое. Шаль, сапоги, даже чай с ромашкой — всё приготовлено заранее. Чип с утра пораньше спрашивал, “будет ли капитан”, и я, сама не зная почему, сказала: “надеюсь”.

Я стою у ворот уже минут пятнадцать, делая вид, что смотрю на тропу. На самом деле я прислушиваюсь — к топоту, к голосам, к чему угодно. Тревожное письмо от Мориса с каждым часом давит на меня всё сильнее.

И вот, наконец, он появляется из-за поворота дороги. Без плаща, в серой рубахе, у которой высоко засучены рукава. В руках у него опять корзина. Я едва не усмехаюсь: ещё немного, и у нас тут будет товарообмен через плетёные изделия. Но мысль о том, что он обо мне заботится неожиданно откликается теплом где-то внутри. Заботится. Обо мне. А ведь Бэлль его отшила и вообще вела себя, кажется, не очень хорошо.

— Доброе утро, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Обещал — пришёл.

— Вижу. Какой ты пунктуальный, — отвечаю я, чуть приподнимая подбородок. Не потому что важничаю, а потому что иначе моя улыбка будет слишком широкой и довольной.

— А ты ждала?

И тут тоже скрывается неуверенность, хоть покерфейс он явно тренировал не один год. Надо же, я заставляю его нервничать!

— Я… рассчитывала, — поправляю я.

Он протягивает мне корзину — снова еда. Картошка, немного яблок, и что-то, завернутое в ткань. Я благодарю, приглашаю внутрь, и, как ни странно, Анри соглашается. Замок будто замирает, когда мы входим: двери не скрипят, лестница не гудит, Чудовище не рычит откуда-нибудь из-за угла. Всё как-то… подозрительно спокойно.

На кухне я сразу ставлю воду. Ставлю чайник, потому что кофе в этом мире пить невозможно, да это и не кофе, похоже на какой-то горький цикорий. Заставить себя это пить мне не удалось, так что здоровее буду. Ну, а больше у меня почти ничего и нет. Печь еле греет, снова влажно, снова сырость. Но и это не испортит мне настроение.

— Как в городе? — спрашиваю я между делом, будто речь идёт о погоде.

— Неспокойно, — отвечает он прямо. — Слухи какие-то ходят. Говорят, что земли начали забирать. У кого семья уехала, у кого наследников нет. Появился новый чиновник, ревизии устраивает. Ходят, считают, дома описывают. Всё по закону, не придраться, но люди тревожатся. Раньше не всплывали никакие долги, а тут вдруг...

Я напрягаюсь.

— А стража?

— Мы своё делаем, но приказы идут сверху. Мы тут, по сути, просто наблюдаем. Хотя я кое-кому в ухо уже нашептал, чтобы не лезли, куда не просят. И присматривали.

Он говорит это небрежно, но я ловлю в его голосе сталь. Анри де Гастон явно знает, как разговаривать так, чтобы его слушали.

— Тебя что-то тревожит? — вдруг спрашивает он.

Я почти роняю чашку, но вовремя подхватываю и хмурюсь, как будто вопрос слишком личный. Хотя, я же хотела узнать, что там происходит, так что была готова, что это будет диалог, а не монолог.

— Ничего конкретного. Просто… всё это странно. И не хочется, чтобы кого-то обидели зря. Например, стариков вроде Мориса.

— Морис? — переспрашивает он. — У него что-то не так?

— Ну, в городе ведь много таких. Одиноких. Я же в замке, значит не вижу, что там у него происходит и сама, вроде как, куда-то делась из города. Знаешь… Не хочется, чтобы у него забрали последнее.

Он кивает.

— Если что-то случится, я смогу помочь.

Он говорит это просто. Не геройски. Просто как человек, у которого есть ресурсы и, кажется, совесть.

— Почему ты так добр ко мне, Анри? У нас ведь непростая история, — вдруг решаю спросить я.

Я, конечно, знаю только в общих чертах, да и источник у меня — детский мультик. Но тут всё время где-то скрываются детали, которые меняют всё, переворачивая мое представление с ног на голову. Не знаю, зачем спрашиваю, да и это не особенно прилично по местным меркам. Но он всё же отвечает после некоторой паузы.

— Ты очень изменилась. Перестала прятаться за книгами, решила помочь отцу, со мной держишься совсем иначе. Раньше ты называла меня Гастоном и никогда не смотрела в глаза, — говорит он как будто и не мне, скорее в пространство. — Так или иначе, мне хочется тебе помочь. И не переживай, я не попрошу ничего взамен.

Я благодарно киваю и понимаю, сейчас самое время отвлечься.

— Кстати, — говорю я, — помнишь, ты обещал мне научить ловить рыбу?

— Помню, — усмехается он, понимая, что я очень резко меняю тему, но, видимо, не имея ничего против. — Ты же говорила, что и

— А давай проверим, кто лучше? Ты, капитан, или я — загадочная дама из старого замка.

— О, теперь ты загадочная дама? Ну хорошо! Спорим?

— Спорим.

Он пьёт чай, глядит на меня поверх кружки, и мне вдруг становится легче. Просто оттого, что я с кем-то говорю. Он настоящий. Без шерсти, без рогов, без истерик. И он очень похож на островок спокойствия в моем новом сумасшедшем мире. И я, кажется, к нему тянусь. Он нравится мне. И не только внешне. Хотя это явно мой типаж, надо признаться. Но дело не в этом. Кажется, я очень соскучилась по заботе и с ним почему-то чувствую себя молодой женщиной, а не домоправительницей без возраста.

Когда он уходит, пообещав, что принесет хлеб и удочку к следующей встрече, я запираю за ним ворота и опускаюсь на каменные ступеньки.

У меня нет плана. Нет союзников. Зато есть капризное Чудовище, тревожное письмо и ощущение, что всё очень скоро изменится. Но еще у меня в груди поселяется какое-то теплое чувство и ожидание новой встречи. Это, конечно, всё еще больше осложняет.

Но пусть. Я справлюсь. Не в первый раз.

Глава 21

Утром я нахожу в кухне Повариху, которая в буквальном смысле разбирает крупу по зёрнышку. Кажется, она пытается отделить съедобное от испорченного, и от этого становится как-то тоскливо. Всё это — как плохая аллегория моего нынешнего положения.

— Может, ещё и солому на суп пустим? — бубню я, доставая из буфета кружку, и завариваю мяту. Обычного чая, конечно, у нас нет. Тут это роскошь.

Именно в этот момент тишины и спокойствия из глубины замка раздаётся оглушительный топот и глухой вой:

— ВСЕ ЗАБЫЛИ ПРО МЕНЯ!!

Я закатываю глаза.

— Вот и началось, — говорю я. — Ну как тут чаю попить?

Повариха закатывает нарисованные глаза. На пороге кухни возникает всклокоченное Чудовище. Мокрая шерсть (снова?!), перекошенная морда, глаза как у обиженного кота.

— ТЫ ВСЕГДА ГДЕ-ТО! — орёт он. — А Я ОДИН! Я ГОЛОДНЫЙ! ВЫ ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДИТЕ!

— Я тебя не ненавижу, — вздыхаю я. — Я пью пустой чай с мятой. У нас муки осталось на два блина, Повариха вон крупу перебирает, чтобы тебя накормить. А ты мог бы помочь, между прочим.

— Я не обязан! — рычит и одновременно стенает Чудовище.

И так меня это выбешивает! Вот постоянное его это “не обязан”, нытье это, бубнеж, как будто тут он один — жертва, а все его обидели и на всех почему-то никак не падет кара небес. Душнила, вот он кто, современными терминами, которые почему-то супер-быстро исчезают из моего лексикона. Это все, конечно, не весело тоже.

— А я, по-твоему, обязана?

Он замирает. Потом вдруг глотает воздух и говорит:

— Я не знаю, что делать. Я… не умею! Всё это. Работать.

— Начни с малого, — раздраженно отвечаю я. — Хочешь еды? Иди перекопай землю за замком — там участок. Или… не знаю, принеси что-нибудь, что можно продать в городе. Ты же раньше был богатым, верно? Придумай что-нибудь.

Он не отвечает, только замирает на минуту, будто раздумывая, а потом уходит, громко сопя. И я думаю — всё, опять обиделся на меня и на весь мир, как пубертатный подросток, блин.

Но минут через двадцать он вдруг возвращается.

Его приближение слышно издали, по тому, как он посапывает и скребет когтями. В лапах у него длинный и узкий, довольно изящный меч, если меч вообще можно назвать изящным, с украшенной гардой. Тёмное лезвие, инкрустации, явно старинный и очень красивый. Меч выглядит так, будто его могли носить при дворе и, скорее всего, так оно и было.

Еще через мохнатое плечо перекинуты два платья. Настоящие, бальные, с кружевами и вышивкой. Шикарные, надо сказать. Не могу только понять, насколько устаревшие, потому что местная мода для меня так и осталась тайной. Он скидывает все это добро на стол, а следом выкладывает туда же маленький, сверкающий золотом портсигар.

— Вот, — говорит он, явно довольный собой. — Продай и купи еды. Или что нам надо.

Я удивленно смотрю на вещи, потом на него. Чудовище не смотрит мне в глаза, но будто стал выше ростом. Он, кажется, собой гордится, да и у него есть основания! Это же золото, дорогие ткани, а меч так вообще какая-то реликвия.

— Ты серьёзно?

— Да.

Я молчу. Впервые за день у меня нет слов, при этом раздражение и злость понемногу убывают. Что ж, с этим можно работать!

— Это… прогресс, — говорю я. — Хорошо, я разберусь с этим.

— Хочется жареную куропатку, — тяжело вздыхает мой шерстяной подросток и уходит восвояси.

И очень вовремя, потому что бросаю взгляд в окно и вижу, как по тропе снова идёт Анри. Он в плаще, на плече у него висит охотничий мешок. Идёт быстро, будто не просто несёт что-то, а хочет как можно скорее сказать. У меня в животе поселяется странный холодок. Тревога. Или предвкушение?

Я выхожу к воротам.

— Ты будто чувствуешь, когда я подхожу, — говорит он, чуть запыхавшись, но с улыбкой.

— О, я просто дежурю, вдруг кто хлеб принесёт, — говорю я шутливо и беру у него мешок, который он тут же протягивает, мол, а я принес, ага. И там действительно буханка хлеба и, кажется, сыр.

Но вот Анри вдруг становится серьезным и смотрит на меня обеспокоенно.

— Новости не очень, — говорит он тихо, будто кто-то может подслушать, в ответ на мой вопросительный взгляд.

Мы проходим на кухню, и он молчит до тех пор, пока я не ставлю перед ним кружку. И только потом, будто набрав воздух, говорит:

— Начали описывать дома. Прямо сейчас, по соседним от твоего отца улицам. Там, где владельцы одиноки, где нет детей, где “подозрительно пусто”. Говорят, “имущество надо вернуть в оборот”.

— То есть… — я не могу договорить.

— Морис тоже под прицелом. Его опять спрашивали про тебя. Пока официально ничего, но думаю, это всё не просто так.

Я чувствую, как всё внутри проваливается.

— Он писал, — говорю я тихо. — Просил не волноваться, но…

Анри кивает. Он молчит, но в его взгляде всё: и злость, и усталость, и забота, и ещё что-то. Что-то, отчего мне снова хочется, чтобы он остался. Просто сидел тут, пил мятный чай и смотрел на меня вот так. Потому что, когда он рядом, я не чувствую себя беззащитной, даже наоборот.

Я не знаю, зачем, но я дотрагиваюсь до его руки. Легко, едва заметно и он её не отдергивает, наоборот сжимает пальцы. И мне вдруг становится

— А что это? — Анри вдруг видит он моё богатство на продажу, встает и подходит ближе.

— О, это хозяин замка нашел ненужные вещи, — пожимаю плечами, следуя за ним.

— Ничего себе, это же прямо богатство, — присвистывает он. — Хочешь, я отвезу всё это в город?

Я поднимаю взгляд. Он стоит довольно близко и я ловлю себя на мысли, что было бы просто отлично, если бы он стоял ещё ближе. Вообще вплотную, желательно. И, наверное, можно даже без рубашки. Кхм. Интересно, это мои мысли или гормоны Бэлль? Хотя ей он, вроде, не нравился…

Но мне-то он нравится всё сильнее. И не только потому, что он единственный интересный мужчина, которого я вижу за последние месяцы. Просто он смотрит на меня как на что-то недостижимо прекрасное. И пусть это не моё тело, но… Впрочем, наверное, теперь моё. А возраст, он только в душе, где-то там, глубоко. Просто чуть больше опыта. И, блин, он очень красивый! Полностью в моём вкусе. Да, точно, у Бэлль тут гормоны и все дела, что точно не способствует холодности.

— Да, — говорю я хрипло, а потом покашливаю, прочищая горло. — Хочу.

Он берёт вещи. Мы договариваемся, что он выяснит, сколько это может стоить, и что можно купить взамен. И если это выгодно, то не будет меня спрашивать, а просто всё сделает. А я обещаю, что буду его ждать и неловко целую в щеку в порыве какой-то странной нежности.

Прощание получается скомканным, потому что мы оба смущаемся. Анри чуть розовеет, я замечаю это даже не смотря на его довольно смуглую кожу. Мои же щеки горят так, что в соседнем селе могло бы быть видно.

Ну и пусть!

Когда он уходит, я долго стою у окна. Тот же день, та же тишина, та же сырость, но что-то изменилось. Чуть-чуть.

У меня теперь есть план. И человек, которому не всё равно. И скоро будут деньги или, по крайней мере, еда. А это уже много.

Очень много.

Глава 22

Сегодня замок пахнет хлебом. С настоящей коркой, с этой хрустящей крошкой, что осыпается, стоит только дотронуться. Я держу буханку в руках и не могу поверить, что она настоящая. А рядом — мешок с крупой, рис, немного сушёных трав и ароматные специи, пара головок лука, самые настоящие помидоры, яблоки и даже кусок вяленого мяса.

— Ты — волшебник, — говорю я, глядя на Анри, стоящего в дверях кухни.

Он усмехается и кладет на стол ещё один свёрток — плотную ткань, глубокого красного цвета, с тонкой вышивкой по краю. Сочный цвет говорит о том, что она явно дорогая, но мне так осточертели серые цвета, что это ровно то, о чем я мечтала.

— Вот еще монеты, — говорит он. — Я всё обменял довольно выгодно, у тебя теперь есть запас. А ткань — это мой подарок. Ты ведь хотела платье, верно? Осталась от моей матушки, она очень любила яркие цвета.

— Давай я её у тебя куплю, ладно? — я вдруг смущаюсь. — Это как-то… Неудобно.

— Бэлль, это подарок и денег я не возьму. Это не обсуждается. Просто скажи спасибо.

Он хмыкает. И смотрит так, будто уже представляет, как я буду выглядеть в этом цвете. От этого взгляда мне становится еще более неловко, но не в плохом смысле. Наоборот. Я чувствую, что краснею, прямо под стать ткани, второй день подряд! И это что-то новое.

— Спасибо, Анри. Правда. Ты не должен был...

— Я очень хотел, — просто говорит он.

Я аккуратно убираю продукты. У нас в кладовке теперь не пусто. И я, как ни странно, чувствую себя лучше, чем когда-либо. Ох, вторая молодость, гормоны бушуют и плевать им на то, что меньше чем через год я стану мебелью в детской сказке, ведь вон какой мужчина рядом, подарки делает.

— Дай угадаю, — говорит тот самый “вот какой” мужчина, подходя к столу. — Сейчас ты скажешь: "Вот бы ещё испечь что-то приличное".

— Именно. Не могу сказать, что я такая уж мастерица, тем не менее, попробую тебя удивить. Садись.

Я начинаю возиться с тестом. Он садится, и я чувствую его взгляд на себе — не навязчивый, не требовательный, просто тёплый. Присутствующий. От него будто плечи чуть зудят. Это самое опасное: к таким взглядам слишком легко привыкнуть.

Он молчит, но через какое-то время встаёт и подходит ближе.

— Дай я помогу. Покажешь, что резать?

— Ты точно умеешь? — улыбаюсь я.

— Научусь.

Слишком просто сказано и потому слишком сильно задевает.

Я протягиваю ему нож, он берёт его и начинает резать лук. Не слишком аккуратно, крупновато, но терпимо. Вдвоём мы возимся у стола, как будто всё это нормально: старый замок, кухня, капитан стражи, готовка… Просто очередной день, просто еда, которую мы готовим вместе. И мне так здорово, так привычно, как будто так всегда и было.

— Так ты правда никогда не готовил? — спрашиваю я.

— Нет, я только командовал людьми. В казарме был повар, а потом как-то не приходилось.

— Понятно. В общем, ты совершенно бесполезен на кухне.

— В смысле — абсолютно? Но ты же меня терпишь и улыбаешься.

— Это я пока пирог не испекла. Потом решу, стоит ли продолжать.

Он усмехается. Я вижу, как Анри незаметно кладёт щепотку соли в тесто, как наблюдает за мной, когда я его замешиваю. И мне опять так хорошо… Слишком хорошо.

Я вдруг замечаю, что мы стоим слишком близко. Руки почти касаются. Он поворачивается ко мне — не резко, спокойно, но с тем выражением, от которого внутри всё сжимается.

Странно. Анри ничего не говорит, но мне кажется, что он повторяет мое имя раз за разом про себя. Я смотрю на него во все глаза и просто не могу отойти. Не хочу.

Я не знаю, кто к кому тянется первым. Всё сливается: тесто, мука на пальцах, странный полумрак кухни.

Поцелуй мягкий, спокойный сначала. Почти как случайность, проба, дыхание. А потом глубже, ближе. Его ладонь касается моей щеки. Я не просто отталкиваю, я притягиваю его ближе, целую крепче и он шумно втягивает носом воздух. Сдерживается. А я вот совсем нет. Так, стоп. Кажется, я сейчас начну расстегивать его рубашку, а это как-то… Рано.

Когда мы неохотно отстраняемся друг от друга, я молчу. Он тоже. Всё, что я чувствую — дрожь в животе и желание улыбнуться.

— Я... — начинаю я, но не знаю, что сказать. Что-то вроде “извини, что набросилась”? Странно звучит.

— Извини, я...

Что? Что он ко мне чувствует? Откуда мне это знать? Но напряженная поза говорит о том, что пора ответить хоть что-нибудь.

— Нет, — перебиваю я. — Не ошибка. Точно не ошибка.

Он несмело улыбается и кивает. А потом осмеливается поцеловать меня еще раз. Кажется, это всё довольно неприлично, потому что Гастон все время выглядел очень уверенным в себе, но тут… Тут он теряется. Не понимает, где граница дозволенного. Но выглядит таким довольным, что я хмыкаю про себя.

Когда Анри уходит, уже ближе к вечеру, он обещает принести еще муки. И соль. И — может быть — немного вина. А я обещаю подумать, что можно приготовить “в следующий раз” и целую его на прощание. Боже, мурашки по всему телу, эмоции через край. Ну как так?

Я стою у окна, касаясь губ пальцами и понимаю: мне с ним и легко, и страшно одновременно.

И я очень хочу, чтобы он поскорее вернулся.

Глава 23

Я не знаю, что происходит, но весь вечер, а потом и утро мою голову занимают странные мысли. Розовые, сахарные, немного дурацкие, как в девятнадцать лет. Хотя, мне и есть примерно девятнадцать-двадцать лет в этом мире и в этом теле.

Так что вполне предсказуемо, что я улыбаюсь, даже когда мою пол. Танцую, когда поливаю грядки. Грею заварник, как будто это какой-то акт любви, не меньше. В голове — не Чудовище, не тревожные письма, не странный скрип в правом крыле замка, а только он: Анри де Гастон.

Я вспоминаю, как он смотрел на меня, как коснулся пальцами моих волос, как немного растерялся, когда я поцеловала его в ответ. И вспоминаю снова. И снова.

Дожили. Уборка теперь чувствуется почти как праздник. Щётка в одну руку, ведро в другую, и я иду кружиться между комнатами, как будто это сцена из фильма, где всё закончится поцелуем под дождём.

Я успела отстирать кухонные полотенца, развесить их во дворе, перемыть посуду, подмести у входа и даже посадить остатки базилика в глиняный горшок. Всё под музыку изнутри — там, где бьётся сердце. Всё под одну мысль: «Когда он придёт снова?»

Анри появляется без стука. Я слышу, как заскрипели ворота, которые или совсем сошли с ума и потеряли волю, или безропотно ему подчиняются, а потом — шаги. И вот он появляется в дверях кухни. Говорит, что всего на пятнадцать минут, но с букетом. Цветы лесные, простые, но я в прошлой жизни почти никогда и никаких не получала, а на эти так вообще смотрю, как на бриллианты.

— Это тебе, — говорит он и немного неловко протягивает букетик.

Я беру и тут же тяну к лицу. Пахнут чудесно, буквально лучшие цветы в моей жизни! Улыбка сама растягивает губы.

— Ты пришёл, — тяну я и понимаю, что даже голос мой изменился.

— Конечно. Очень хотел тебя увидеть, — улыбается он в ответ.

А ведь до города, как я понимаю, путь не близкий.

Мы немного болтаем, неловко шутим, он рассказывает, как проходит его день, что я ему снилась, от чего на сердце становится очень тепло. Так тепло, как в этом мире никогда и не было. Я рассказываю, что сегодня даже убиралась с улыбкой, а потом мы немного обнимаемся. Так, почти по-дружески, но чуть теплее.

Увы, он не задерживается. Говорит, что его ждут, что в городе неспокойно, но перед тем, как уйти, подходит близко, берет мои руки и смотрит в глаза.

— Хотел бы я остаться подольше, — говорит он. — Всю бы жизнь рядом с тобой провел.

— У нас еще будет время, — шепчу я.

Он целует меня быстро, но крепко. Не как в первый раз — этот поцелуй уверенный, будто подтверждение: да, всё правда. Да, ты мне нравишься. И я таю. Сердце стучит так громко, что, кажется, весь мир его слышит. Ух ты. Такого волнения я давно не испытывала. Или вообще никогда.

Когда он уходит, я стою с цветами в руках и, наверное, выгляжу так, будто только что выиграла лотерею. Замок будто стал светлее, даже ковры на лестнице не такие унылые. Я бегаю по комнатам, пою что-то себе под нос, проверяю сушку, обтираю пыль с подоконников, пересаживаю чахлый розмарин…

И вот уже солнце клонится к закату, а я возвращаюсь к грядке — немного воды, немного заботы. И вдруг — шаги. Незнакомые. Запоздалая мысль о том, что долбанные ворота теперь не закрываются вообще и пускают вообще всех оседает где-то на задворках сознания. Надо пнуть их хорошенько, ух, старая рухлядь!

Мужчин, которые заходят в ворота, четверо. Двое в серых куртках, один в форме, один в каком-то подобии длинного пальто. Медленно, будто боятся потревожить воздух. Я не сразу понимаю, что происходит.

— Вы Бэлль Дюсолье, правильно понимаю? — спрашивает один. — Вы живёте здесь?

О, а вот и моя фамилия выяснилась. Не прошло и года. Дюсолье, как красиво.

— Да, это я. С кем имею честь разговаривать? — я осторожно ставлю лейку на землю.

Тем не менее, мой вопрос мужчина игнорирует.

— Поступили сведения о самозахвате некого помещения. О подозрительных действиях. Мы должны с вами поговорить и прояснить ситуацию. Желательно — пройти с нами в город. Это простая формальность.

— У меня сейчас нет дел в городе, — отвечаю я, как можно ровнее. — Есть ли у вас… хм… ордер или подтверждающее письмо?

— Это формальность, — повторяет мужчина и делает шаг вперед. — Прошу вас следовать за нами.

— Простите, но я вынуждена отказаться, — говорю я твердо и четко, делая шаг назад. — Я не обязана идти никуда без повестки или ордера. И без сопровождения. Но меня может сопроводить к вам, скажем, начальник городской стражи. Знаете его?

Они переглядываются и этим немного меня пугают. Что-то не так, совершенно точно. Как не вовремя ушел Анри...

— Послушайте, мадам. Мы не хотим неприятностей. Просто пойдёмте с нами. Это займет немного времени.

Немного времени? Да тут до города шлёпать и шлёпать. И с чего мне туда идти, еще и с четырьмя незнакомыми мужчинами. И я вообще-то мадемуазель.

— Я сказала «нет».

Видимо, это триггер. Один делает шаг вперёд, а я пытаюсь пятиться назад, но второй хватает меня за руку. Больно и резко.

— Не нужно сопротивляться, — говорит он. — Мы всё равно вас заберём.

Мозг работает лихорадочно быстро, выхватывает кадры, как в боевике. Я пытаюсь вырваться. Кричу. Дёргаюсь. Вот меня толкают и я

И вдруг я слышу оглушительный рев. Такой громкий, что у меня закладывает уши. Чудовище вылетает из-за стены, вся его шерсть встала дыбом, я вижу острые белые клыки. Выглядит он воистину пугающе.

Он бросается на мужчин. Один отлетает на добрых три метра, другой пытается достать меч, но тут же теряет его. Глаза у Чудовища горят, пасть раскрыта — и если он кого-то не съест, это будет чудом. С каждым рыком земля будто дрожит.

Мужчины разбегаются, крича. Один орёт: «Чудовище! Бес из адского котла! Бежим!» Второй просто орёт и на бегу теряет сапог.

Я лежу на земле, прижимая руки к колену. Болит очень сильно, так что я только теперь начинаю понимать, как сильно меня толкнули. Чудовище подбегает ко мне, дышит тяжело.

— Ты цела? — спрашивает он. Голос хриплый, встревоженный и я даже немного удивляюсь. Сейчас на подростка он не похож. Ну, правда, и на беса их адского котла, конечно, тоже.

— Цела… Спасибо, — говорю я.

Он молча кивает. Я тоже не знаю, что еще сказать. Что он, возможно, спас мне жизнь?

Я оглядываюсь. Цветы от Анри расплющены в грязи, моё платье порвано и испачкано в крови. Но самое страшное — не синяк и не кровь. Самое страшное то, что теперь кто-то видел его. Он больше не тайна и я понимаю, что будет дальше. Сказка вернулась на круги своя, впереди нападение на замок. Смерть Анри де Гастона. Смерть Чудовища, которого к жизни вернуть силой любви я не смогу, потому что, кажется, уже влюблена в другого.

— Скоро они вернутся. И явно не просто поговорить, — говорю я куда-то в пространство.

Чудовище просто кивает. А я стискиваю пальцы. Анри должен узнать об этом как можно скорее, потому что сами мы с этим не справимся.

Глава 24

Я не сплю всю ночь. Не потому что больно — хотя колено ноет, да и рука опухла. И не потому что холодно — хоть и правда холодно, камень под окнами остывает быстро. Но не сплю я потому, что в голове только один звук — крик. Крик мужчины, увидевшего невозможное.

«Чудовище! Бес из адского котла!»

Сейчас они сплетут свои страшные сны, религию и неизвестность. Пойдут слухи, донесения, начнут проверять, сверять, считать. Скорее всего понять, что тут на самом деле, никто не попытается даже. Но старый замок это скорее всего сокровища, по крайней мере в головах людей. Итого — мы получим жажду наживы, страх неизвестности, страх за детей и близких, потому что тут же фантазия умножит одно чудовище на сотню. И мы получим что? Правильно, гнездо ужаса и страха. Которое, конечно, захотят уничтожить. Ведь всё, что не вписывается в порядок, нужно истребить.

Утром я сижу в кухне, в окне светло, кружка с чаем у губ, но я этот чай так и не пью. Чудовище подходит тихо и медленно. Надо было давно звать его по имени, Адам, но как-то… Как-то не выходило до сегодня.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь. Его глаза смотрят не в сторону, не в пол, а прямо на меня. И это тоже что-то новое. Все-таки между нами всё очень изменилось буквально за несколько дней. Сначала он ныл, потом ругался, потом стал помогать. Сейчас я вижу, что он начал участвовать в жизни замка и моей жизни заодно. Спас меня.

— Колено ноет. Но жива, спасибо, — говорю я и не улыбаюсь, не шучу. Потому что не до этого.

Он кивает и садится на край лавки. Шерсть на плече запеклась — один из тех, кто пришёл, всё-таки успел зацепить его чем-то острым.

— Прости, — говорит он.

Я удивляюсь.

— За что?

— Я не остановил их раньше. Не думал, что такое вообще возможно.

Он произносит это так, будтопыталсябыть рядом. Хотел, но не умел. Я долго молчу, потом киваю.

— Спасибо, что вышел. Ты спас меня. Это главное.

Он опускает голову. И шепчет:

— Ты могла бы звать меня по имени? Я говорил, что меня зовут Адам. Я не просто... чудовище.

— Я знаю, — тихо отвечаю я. — Просто, наверное, раньше и ты был не готов, чтобы тебя так называли, и я была не готова. — А теперь? — А теперь ты взрослый, Адам.

Он чуть вздрагивает от этих слов, хотя это смотрится почти комично. Сколько раз я называла его истеричкой или ребенком, а теперь я признаю, что он вообще-то взрослый. Мужчина, хоть и под шерстью. Адам сидит тише, чем обычно, вжимается в каменную стену так, будто хочет стать её частью.

Я чувствую, как внутри всё переворачивается. Я помню, что он не злой, не бестолковый, на самом деле. Просто… застрял. Где-то между одиночеством, страхом и болью. И теперь, когда пришла беда — он вышел. Вышел и спас меня.

Я всё никак не могу успокоиться. Слишком странно, что тогда люди из города смогли пробраться в замок. Неужели ворота — заколдованные ворота, которые столько лет никого не впускали, — вдруг решили ослушаться? Эта мысль не даёт мне покоя. Вечером я поднимаю её вслух, и Адам, нахмурившись, соглашается:

— Надо разобраться. Если они играют с нами, я этого так не оставлю.

Мы идём вместе по коридорам, и шаги отдаются гулом в тишине. Чем ближе к воротам, тем сильнее во мне тревога. Замок жил все эти годы по своим непостижимым законам, и я давно привыкла к его капризам, но теперь эти капризы стали опасны. Я чувствую, как холодно сжимается сердце: если стены перестанут нас защищать, мы останемся беззащитны.

У ворот тянет сквозняком. Огромные створки недвижно стоят в проёме, будто и не они сами решали тогда впустить чужаков. Я касаюсь ладонью холодного дерева и шепчу:

— Почему? Зачем вы это сделали?

И словно в ответ створки едва слышно скрипят. Замок не говорит словами, но я ощущаю его настроение: каприз, упрямство, как будто ребёнок, решивший испытать взрослых на прочность.

Адам выходит вперёд. Его голос звучит гулко и властно:

— Я предупреждаю вас, — он смотрит прямо на ворота, как на живое существо. — Ещё один такой номер — и я разнесу вас к чёртовой бабушке. Я не позволю, чтобы из-за вашей прихоти кто-то из нас погиб.

Дерево дрожит, скрипит, створки будто вжимают себя в камень, словно оправдываются или извиняются. Я впервые вижу, что

— Вот и хорошо, — резко заключает Адам. — Отныне вы слушаетесь меня. Без исключений.

И с той минуты ворота меняются. Больше они не ослушиваются. Никого лишнего внутрь не впускают. А когда приближается Анри, створки будто сами распахиваются навстречу, беспрекословно, без задержки, как признавая в нём того, кому можно доверять.

Я смотрю на это и чувствую одновременно облегчение и удивление. Замок признаёт его — Анри де Гастона, простого капитана стражи, а теперь нашего союзника. Почему? Быть может, потому что он нужен мне. Или потому что сам дом уже понимает: без него нам не справиться.

Когда Анри видит повязку на моей ноге, он сразу мрачнеет.

— Что произошло? — спрашивает, не заходя, а буквально влетая в кухню.

Я молча указываю на стул, подаю ему воды, и рассказываю. Всё. Не утаивая. Как они пришли, что говорили, как толкнули и пытались увести. Как появилсяон.

Анри слушает внимательно. Не перебивает, потом встает и подходит к двери.

— Я должен его увидеть, — говорит он.

— Это не игрушка, не экспонат, — парирую я жёстче, чем хотела.

— Я это понимаю, — тихо говорит он. — Просто... если я его увижу, я смогу думать как быть дальше. Я не могу защитить то, чего не понимаю.

Я колеблюсь, но потом киваю.

— Адам, иди сюда, — зову я.

Он появляется медленно, в проёме. Прежде он бы ворвался, рыча, наверное, но сейчас просто стоит, демонстрируя себя. Мощный, высокий и в теории опасный.

Анри не хватает за меч, не делает ни одного резкого движения. Просто смотрит на него долго, без осуждения или удивления. Рассматривает нашу данность, так сказать. А потом кивает.

— Он человек, — говорит он. — Но я понимаю, почему нападающие испугались.

Адам смотрит на него в ответ оценивающе. Потом рычит, но не угрожающе, а просто будто проверяя, услышат ли его.

— У меня нет каких-то ответов для тебя, капитан. И что делать дальше я не знаю. Но ты не трус. Это уже… необычно, — говорит он хрипло.

— Я не враг тебе, — отвечает Анри. — Я предлагаю помощь.

Я чувствую, как у меня сводит горло. Надо же, а в сказке были врагами.

— Что будем делать, мужчины? — спрашиваю я.

Анри садится обратно на табурет и смотрит на нас обоих.

— Я слышал сегодня утром, на заставе, странные разговоры. Говорят, в лесу обитает демон. Бес. Говорят, что "дочь сумасшедшего" устроила бунт. Это, видимо, о тебе, Бэлль. Основная мысль в том, что в замке укрываются ведьмы и еще кто похуже. Есть у меня чувство, что через неделю, максимум две сюда придут с оружием.

Я глубоко вздыхаю, поеживаясь.

— Мы должны подготовиться, — говорю я. — Бежать некуда, как и прятаться. Может быть, получится объяснить этим людям, что мы не представляем угрозы. Но если нет... — Придется защищать замок, — говорит Адам.

Анри кивает, подтверждая. А я понимаю, какой это всё бред. Толпы обезумевших селян и мы, три человека, один из которых как бы и не совсем… Ну, и живая мебель.

И, блин, внезапно преобразовать Адама в человека я не могу, потому что не люблю его. Может надо было сбежать с Гастоном? Но я все еще стану мебелью меньше, чем через год. И даст ли мне вообще сбежать эта… Ведьмища главная, которая Волшебница. Это врядли.

Что ж. Пусть это сказка и у неё есть своя дорога... Мы ещё попробуем свернуть с неё.

Глава 25

С утра небо снова мутное, с просветами, как у старого зеркала. Тепло, но воздух тянет тревогой. Я сижу на кухне, обмотав пальцы бинтом — вчера слишком усердно отскребала камень возле входа. На столе — половина булки и чашка отварного чая, но есть не хочется.

Анри входит без предупреждения, будто живёт тут. В руках у него свёрнутая карта и два мешка. Он ставит их на стол, кивает:

— Здравствуй, красавица. Принёс немного муки, верёвки и... плохие новости.

— Конечно. У тебя всегда мешки в одной руке, а тревожные вести в другой, — бурчу я и встаю.

Он разворачивает карту и я вижу метки. Меткивокругзамка.

— Кто-то явно интересуется этим местом, — говорит он. — На утреннем обходе стражи я услышал, как один купец шепнул другому: «Замок в списке». Люди верят, что ты ведьма, а замок — логово демонов, как я и говорил. Ну и потом, некоторые видела Адама.

— А что ты? — спрашиваю я.

— Сказал, что если пойдут сюда без приказа, сами получат по зубам. Но, Бэлль, я не вечен. Мне нужно знать: мы обороняемся или сбегаем?

Я молчу. А потом решаю: — Надо укрепляться. Бежать некуда. Теперь это наш дом.

Он кивает, как будто и ждал именно этих слов. Входит Адам. Молча. Но не рычит. Он стал двигаться как-то иначе — сдержанно. Я смотрю на него и впервые чувствую какое-то подобие уважения.

— Есть подвалы. Старые. Раньше туда вели запасы. Один из ходов — в лес, правда, завален, но я могу расчистить, — говорит он и садится, будто уже стал частью совета. — Замок держался при осадах, его ни разу не взяли, как гласит семейная история. Камень здесь древний, крепкий.

— Думаешь, будет осада? — тихо спрашиваю я.

Адам не отвечает. Только смотрит как будто чуть с иронией. Мол, а чего ты ожидала. И тут я понимаю, что передо мной уже не ребенок, а взрослый. Интересно, как так вышло?

Мы втроем превратились в странный, но уверенный триумвират. Планируем где выставить охрану, где можно ловушки, как маскировать окна. Пока Анри с Адамом осматривают восточную стену, я поднимаюсь наверх и пишу письмо Морису. Предупреждаю его, но мягко, без подробностей. Мало ли кто читает его почту.

Прошу уехать ненадолго, просто на случай, если в городе станет опасно. Письмо отдаю Анри, чтобы он отдал при оказии.

Вечером снова кухня. Я, как обычно, режу лук, и тут:

— Может, я переночую здесь? — спрашивает Анри, будто между делом. — Посторожу. Не нравится мне всё это.

— Конечно, — говорю я слишком быстро. — Только у нас тут всё каменное, мягкой постели нет.

Он улыбается.

— Я солдат, Бэлль. Не капризный барин.

Мы оба понимаем, что речь не о постели. Но дальше не идёт. Между нами тепло, как под пледом, но огонь пока не зажжён.

Адам появляется на пороге с мешком.

— Внизу баррикада. Надо чинить, но путь можно открыть.

Он смотрит на Анри. И тот смотрит на него. Между ними даже нет напряжения.

— Спасибо, — говорит капитан. — Без тебя не справимся.

— Без

Уже ближе к ночи, когда я думаю, что день закончился, к нам в комнату приходит Люмьер. Он растерян.

— Простите, но Клодуна — швейная машинка — очень обеспокоена. Она говорит, что в замке распространяются разговоры.

— Какие ещё разговоры? — морщусь я.

— Что из-за вас нас всех разобьют на щепки. Что вы нарушили правило… И если всё пойдёт так и дальше, мы все исчезнем, когда проклятие закончится.

Я не сразу нахожу, что ответить. Я ведь и сама не знаю, как это устроено. Но в голосе Люмьера слышу то, чего не было раньше — страх. Настоящий.

— Мы не дам вас в обиду, — говорю. — Я найду способ. Просто доверьтесь мне ещё чуть-чуть.

Он кивает, но видно, что уходит с тревогой. Мебель тоже начинает беспокоиться. Замок весь — как организм, и его сердце стучит быстрее.

Когда все наконец расходятся, Анри остаётся у окна. Я — рядом. Мы молчим, просто смотрим, как ночь ложится на деревья.

— Ты очень смелая, — говорит он вдруг.

— Я просто… не хочу быть мебелью, — шепчу я. Он не знает, чем это всё грозит мне, но и не важно. Пусть не понимает. Я смотрю на него и прежде чем успеваю испугаться — целую его. Сама. Может, в этом и есть моя смелость.

Уже на рассвете, когда я поливаю грядки, рукавицы все в земле, волосы вылезают из косы, я слышу голос Адама:

— Ты сегодня счастливая.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Да. Чуть-чуть. Пока не пришли люди с вилами.

Он улыбается. Почти по-человечески. И говорит:

— Надо находить что-то хорошее и радоваться этому, пока у нас есть время. А когда придут, мы будет готовы. Я не дам свой дом в обиду. Я же страшное ужасное Чудовище.

Адам улыбается, как умеет, и его лицо, а это именно лицо, а не морда, приобретает довольно интересное ироничное выражение. Так или иначе, я впервые ему верю.

Он говорит очень правильные вещи.

Глава 26

С утра всё кажется слишком тихим. Слишком спокойным. Воздух неподвижен, не шелохнётся ни ветка у окна, ни пламя в камине. Всё будто затаилось в ожидании. Внутри замка царит напряжённая сосредоточенность, как перед бурей, когда никто не говорит вслух, что тревожно, но каждый это чувствует.

Мы продолжаем готовиться. Адам теперь участвует во всём сам и по собственной инициативе. Проходит по коридорам, проверяет окна, оценивает старые проёмы, заросшие плющом, говорит немного, но по делу.

— Этот проход узкий, — говорит он, показывая на какой-то темный тоннель. — Его можно завалить. Лучше, если к нам подойдут только с фронта. — Хорошо, — кивает Анри. — Но этот угол держит половину крыши, надо осторожно. Он хмурится, потом кивает. Уже не обижается, не раздражается. Просто слушает. Думает. Взрослеет.

Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на него с новой теплотой. Он не стал другим — он стал собой, проснулся наконец и мне от этого становится чуть легче.

Анри с самого утра рядом. Он не задаёт вопросов, не тревожит, просто поддерживает. Иногда его пальцы чуть касаются моей руки, когда мы обсуждаем планировку. Иногда он молчит, глядя в окно, и я знаю: он тоже чувствует, как близко тень.

Он заботится. Это чувствуется в мелочах: в том, как заранее принес тёплый плед, когда увидел, что я зябну у камина; в том, как принес крепкий чай и настоял, чтобы я выпила. Убедился, что я поела. Просто… заботится.

— Ты же знаешь, что мне до сих пор кажется, будто ты — сон? — говорю я, медленно вращая чашку в ладонях.

— Если я сон, пусть он будет долгим, — отвечает он. И вдруг, легко, будто дышит — целует меня в висок. Тепло от этого прикосновения растекается внутри. Не как вспышка страсти, а как долгожданная тишина после долгого шума.

Всё это странно. Я — не та Бэлль. Он — не тот Гастон. Да и замок — совсем не то место, каким его показывали в сказке. Но именно здесь, в этих потрескавшихся стенах, в этой сырости и сквозняках, я впервые за долгое время чувствую себя живой. Настоящей. Желанной. Любимой.

Днём мы собираемся в библиотеке. Здесь теперь наш штаб. На столе разложены карты, какие удалось найти в архивах замка и Адам изучает их со всей серьёзностью, пальцем чертит возможные маршруты и оценивает, откуда нападение будет наиболее вероятным.

— Восточные ворота — слабое место. Мы можем их укрепить. Досками. Или мебелью, — говорит он. Когсворт одобрительно кивает: — Поговорю с Поварихой, пусть выделит старые буфеты. Мы их всё равно не используем. — Подвал можно закрыть изнутри, — добавляет Анри. — Я уже посмотрел, там только один ход. Если что, туда можно будет отвести женщин и детей. — У нас нет женщин и детей, — напоминаю я с кривой усмешкой. — У нас есть ты, — спокойно отвечает Анри.

И я просто закрываю рот. Потому что иначе скажу слишком много.

Когда солнце клонится к закату, я нахожу себя в старой кладовой. Там, среди банок и полок, я сортирую мешочки с крупой, с травами, складываю лишнее, отбираю всё, что может пригодиться. Вроде бы мелочь — но это тоже вклад. И я чувствую: мне нужно делать хоть что-то. Иначе сойду с ума. Один раз я уже умирала, но во второй раз это не менее страшно. Потому что...

И вдруг я понимаю. Без всякой драмы, без волн, без лишних слов.

Я влюблена. По-настоящему. Не по принуждению, не по логике. Просто — влюблена. В этого мужчину. В этого настоящего, сильного, упрямого и немного неуклюжего капитана, который смотрит на меня так, будто я его душа, сердце и дом. И вот это страшно, потому что неясно, есть ли у нас будущее. Есть ли оно вообще, у кого-либо из нас. Но мне больше не хочется прятаться.

И как только я разрешаю себе почувствовать счастье — оно, конечно, заканчивается.

Вбегает Люмьер и огоньки на нем то зажигаются, то гаснут. Выглядит он, мягко скажем, не очень и очень скоро мы все понимаем почему.

— Они идут! — кричит он. — С вилами! С факелами! У подножья холма! Их много! Очень много!

Воздух будто застывает. Анри сразу вскакивает, хватает меч и перекидывает ремень через плечо. Адам встаёт за ним. Медленно и мощно.

— Пора.

Я стою между ними. И в груди — тихая сталь.

— Сказка началась, — шепчу я сама себе. —

Глава 27

Сумерки ещё не опустились, но свет в окнах уже тухнет — от страха, от дурного предчувствия. Лица в замке сосредоточенные, молчаливые. Никто не бегает, не суетится — но всё происходит быстро. Отлаженно. Почти как в настоящей крепости.

Они идут. Толпа, их там не двадцать и не тридцать, от ужаса мне кажется, что их там сотня. Крестьяне, городские, пара в кожаных куртках, у одного старый мушкет. С факелами, вилами, чем попало. Кричат. Что-то про ведьм, про чудовищ, про «спрятанные сокровища».

Слышен чей-то голос:

— Там внутри что-то нечеловеческое! Мы все видели! И девка! Она колдует!

Адам, стоя у бойницы, смотрит вниз. Впервые за много дней он выглядит не злым, не капризным — просто спокойным. Большим. Уверенным.

— Они боятся, — произносит он тихо. — Именно поэтому и опасны, — отвечает Анри, застёгивая кожаную перевязь. — Страх хуже меча.

Мы заняли позиции: Когсворт и Люмьер — у восточного окна, у них там кипяток и старые табуреты. Адам наверху, на балконе, будто великан из другого времени. Анри — у главного входа. Все обитатели замка (мебель, которая будто внезапно проснулась, посуда, метелки, швабры), все они спрятались по углам и уголкам, за шторами, в уголках. Они ждут. Кто-то, возможно, тоже вступит в бой.

А я… Я у лестницы. С корзиной с бинтами, с мешком соли, с бутылкой уксуса. Потому что я не солдат, я — то, что прячут мои защитники.

Первая атака — неуверенная. Люди бросают в ворота камни, кричат разное. Толпа неуверенно чего-то ждет, но заводил, кажется, нет. Все как-то неуверенно выкрикивают странные вещи:

— Выходи, ведьма! — Покажи своё лицо, изверг! — Отдай золото, что украла у народа!

Я зло улыбаюсь. Вот уже я воровка, не просто ведьма. Золото у народа украла. Знать бы еще какое золото, мало ли, может и самой бы пригодилось!

Один особенно рьяный селянин подходит ближе и тут в воздух летит горячая вода. Почти кипяток, хоть никто и не хочет убивать. Просто ошпарить. Заставить отступить.

Встречаясь с жгучими каплями, он орёт, отбегает назад и остальные замирают.

Адам встаёт на парапет. Его тень — огромна, даже без особого освещения.

— Это мой дом, — произносит он. Голос гремит, будто небо. — Убирайтесь прочь или заплатите.

— Он и правда чудовище! — визжит кто-то внизу.

Но никто не бежит, как я надеялась. Наоборот, появление Чудовище действует как спусковой крючок. И тогда начинается настоящее нападение.

Всё для меня смешивается в какие-то разрозненные куски, что-то мелькает, в голове полная каша… Кто-то из людей находит лестницу. Прислоняют к стене. Полезли. Двое. Потом трое. Анри бросается туда. Один — вниз. Второй — удар по плечу. Анри хрипит, но удерживается.

— Всё нормально! — кричит он мне, заметив мой взгляд. — Всё нормально, Бэлль!

Гром гремит, но не с неба, а изнутри. Это Адам, спрыгнув, ломает лестницу. Доски трещат, люди падают. Снова крики. Паника. Кто-то пускает стрелу — она отскакивает от камня.

Потом камень попадает в стекло. Брызги. Чип визжит — но цел. Я бросаюсь к нему, а потом с помощью тряпки мы с Поварихой закрываем окна, как можем.

Час проходит, может, два. Они отступают. Потом снова идут. Упрямо. Дико. Я замечаю, как у Анри окровавлен рукав, хоть он и не жалуется.

Я подбегаю. Он держит меня за руку, шепчет:

— Сейчас не время.

— Тогда береги себя, — говорю я. — Потому что если с тобой что-то случится — я не прощу никому. Ни себе. Ни им. Ни тебе. Я тебя сама прибью, потом воскрешу и опять прибью, понял? Я же ведьма, как они утверждают.

Он улыбается. Быстро целует меня в висок и как будто заряжается этим.

К утру остаются только дымящиеся факелы у стен и запах страха. Нападавшие отступили. Не победа — отсрочка. Но мы держимся.

Адам стоит у ворот. Спина прямая. Он почти не дышит. Как будто боится сделать вдох.

— Ты молодец, — говорю я ему. — Это всё из-за меня, — отвечает он. — Я был недостойным человеком. Злым. И из-за этого пострадали все вокруг. Все слуги. Все обитатели замка. А теперь вот и вы.

И тогда я впервые смотрю на него как на мужчину. Не ребёнка. Не обиженного капризного зверя. А мужчину, который вырос когда пришло время и пошел защищать свой дом. Это уже много. На самом деле, во мне просыпаются какие-то странные материнские чувства, будто это мой сын вырос и я им вроде как даже горжусь.

Я подхожу к нему и беру за руку.

— Ты был не прав, конечно. Но Волшебница тоже сумасшедшая тётка.

— Что? Ты её опять видела?

— Да. У нас с ней был разговор. Но это не так важно. А важно вот что — у нас всё будет нормально. Мы победим, понял?

И тут я слышу задушенный хрип и резко оборачиваюсь.

Из груди Анри, который стоял у окна, торчит стрела.

Глава 28

— Анри!

Я кричу и бегу, не чувствуя ни крови, ни воздуха, ни боли в ноге. Вообще ничего. Мой мир схлопнулся до стрелы, торчащей из его груди. И тело как будто немеет, не могу даже вдохнуть.

Он лежит неподвижно, как будто уснул. Слишком спокойно, слишком беззвучно. Я падаю рядом на колени, хватаю его за грудь, за ворот, за лицо, как будто смогу втянуть его назад, в жизнь.

— Нет. Нет, — я трясу его за плечи и боюсь говорить громко. — Этого не может быть. Не может быть. Чертова сказка уже пошла по другому пути, потому что я тебя люблю, слышишь? Тебе не надо умирать, Гастон. Ты вообще не он. Ты мой Анри, слышишь?

Кровь течёт из раны под ребром, не смотря на стрелу. Как вообще так? Почему в кино для того, чтобы кровотечение случилось, нужно вытащить стрелу, а тут — не нужно?! Рубашка стремительно краснеет. Я прижимаюсь к нему щекой, кровь отпечатывается на коже, и он вдруг шепчет, так тихо, что я сначала не понимаю:

— Ты… здесь...

— Я с тобой, Анри. Я здесь, — мои ладони у него на лице. — Я люблю тебя. Слышишь? Прекрати умирать, прямо сейчас. Надо вытащить стрелу и тогда я рану обработаю, понял? Сейчас, потерпи немного.

Я говорю это, но при этом в глубине души понимаю, что это ничего не даст. И от этого еще хуже.

— И я, — он пытается улыбнуться. — Жаль, не успел на тебе

Я даже не успеваю удивиться, не успеваю понять, что именно он сказал, как глаза его закрываются. И дыхания больше тоже нет.

Я просто замолкаю тоже. Как будто голос ушел вместе с ним. Ощущаю, как мир трескается под ногами. Потом — сильнее. Ещё. Всё обваливается. Я не знаю, сколько минут проходит, может, час. Адам стоит неподвижно всё это время и смотрит то на Анри, то на меня.

А потом я поднимаюсь.

Я бегу сквозь зал, по лестнице, через полутёмные переходы. С трудом вспоминаю где же она, это комната. Колба. Проклятая роза.

Открываю дверь практически с ноги. В глубине комнаты, в темноте переливается свет. Колпака уже нет. А вот роза… роза всё ещё стоит.

Я хватаю её за стебель и шипы впиваются в ладони. Чувствую, как течёт кровь, но не останавливаюсь.

— Ну что, слышишь меня, дрянь?! — я ору, будто сумасшедшая. — Как тебе такой исход?! Так ты хотела, чтобы все кончилось? Устраивает, коза ты дряхлая?!

Я с остервенением рву лепестки и они ошметками летят на пол, будто кровь капает. Один за другим. Замок вокруг как будто стонет, содрогаясь. Или это просто воображение играет со мной?

— Ты этого хотела? Что бы мы все сдохли тут?! В твоей долбанной сказке?! Он-то в чем был виноват, в чем?! Директриса погорелого театра! Чертова извращенка, играющая человеческими судьбами! Чтоб ты сдохла! Чтоб ты сама превратилась в метелку безмозглую!

Стебель ломается с хрустом и летит на пол, к лепесткам. А я не могу остановиться. Бью, ломаю, кричу:

— Я тебя ненавижу! Плевать мне на проклятье, поняла?! Плевать! Да хоть в вилку превращусь, но под твою дудку плясать не стану! Чтоб ты сдохла тварь! Несправедливая, подлая сволочь!

И вдруг со вспышкой, будто от молнии, она появляется.

Просто возникает из воздуха там, в углу. Лицо бледное, глаза пустые. Не добро, не зло. Просто… вечность. Как в сказке говорила одна девица “что воля, что неволя — всё равно”. Выглядит она пугающе, но мне и на это наплевать. Меня несет и остановиться я уже не могу.

— Ты разозлилась, — говорит Волшебница тихо, просто констатируя факт. Не могу понять, удивлена она или нет.

— А ты что, думала, я спасибо скажу? На коленочки стану?! — я поворачиваюсь к ней вся в крови, с остатками розы в руках. — Ты заколдовала весь замок, и ключом ко всему должна была быть любовь. А ты сама-то хоть знаешь что это?! Ты ни черта не понимаешь! Как можно вершить судьбы, превращать ребенка в чудовище, обычных людей в мебель, потому что тебе не понравилось, как себя с тобой повели? Как ответили? Да ты сама не лучше, а уже взрослая баба, сколько тебе там лет, тысяча?! Ненавижу тебя!

— Ты его любишь? — ровно спрашивает она, будто лишившись подчистую всех эмоций.

— А ты глухая?! — я бросаю в неё обломок стебля и сама падаю за ним на пол, совершенно без сил. — Я его любила. А теперь его нет. Уже всё равно.

Я даже не успеваю встать, пошевелиться толком не успеваю, как всё вокруг вдруг взрывается ослепительным вихрем.

Свет — как солнце в полночь. Пол под ногами исчезает, стены сотрясаются. Да сам воздух трещит, будто ткань реальности рвётся на части.

Я хочу схватиться за стену, за ручку двери, но их нет. Вообще ничего нет. Я в невесомости. Всё светится, всё горит, всё кричит.

И я, в этой ярости, в этой боли, тоже кричу, пока сознание меня не покидает.

Что ж. Думается мне, это было хорошее приключение.

А теперь пора на покой.

Глава 29

Что сказать, видимо на покой мне всё еще рано, потому что я открываю глаза и понимаю, что переместилась всё на ту же кухню.

Как? Что вообще сейчас было?

Сначала я умерла, потом стала Бэлль, потом… Потом умер Анри. Я кричала, бросала в Волшебницу растерзанную розу и оскорбления, а потом всё взорвалось. Почему я тогда здесь?

Я вижу тот же замок. Всё на месте — стены, витражи, даже ступеньки у лестницы те же, но будто новее, и не скрипят по-прежнему, а как будто их только что переложили. Будто замок вообще перестроили только что, но сделав его ровно таким, каким он был всё то время. Просто… Всё стало новым, светлым, никакой пыли или потеков на потолке. И воздух другой. И свет какой-то более мягкий, более желтый, дневной, льется откуда-то сверху. И... голоса.

Я как после контузии, не могу поймать мысли, не могу понять, что и как делать, так что просто бестолково поворачиваю голову и осматриваюсь.

Люди. Много людей, которых я вижу в первый раз. Мужчины, женщины, кто-то совсем молодой, кто-то старше, кто-то обнимается, смеется, а кто-то вообще плачет.

Кто-то из них просто стоит в изумлении, глядя на собственные руки, будто впервые их видит. На них ливреи, передники, просто старомодные костюмы, хотя уж кому-кому говорить о старомодности. И у всех одно и то же выражение на лицах: потрясение, радость, неуверенность.

И вдруг я перевожу взгляд туда, где лежал Анри и понимаю, что всё как-то не так. Всё в той же окровавленной рубашке, с растрепанными волосами, он, только что безжизненный, вдруг делает глубокий вдох, а потом просто садится на пол среди всей этой суматохи. Оглядывается, как будто не верит, что дышит. Ищет меня.

— Анри! — я бросаюсь к нему на шею, проезжаясь коленями по полу, как футблисты прокатываются по траве на стадионе, забив гол. Я часто видела такое по телевизору, но уж точно не думала повторять… Мы сталкиваемся в объятии, секунда — и его губы на моих, такие горячие, живые, настойчивые. И я смеюсь сквозь слёзы, не выпуская его из железного захвата.

— Ты жив! Ты жив, понимаешь? — я целую его в шею, в щёки, в лоб, потом шлепаю по груди, забывая, что там была рана. — Дурак! Не смей меня так пугать! И если ты вот так оставишь меня еще раз, я тебя из-под земли, с того света достану и опять прибью, своими руками, понял?!

— Ты вроде так и сделала, — хмыкает он. — Но еще раз убивать меня не надо. Я еще жениться на тебе планирую и детей заделать, поняла?

Я смеюсь и киваю. Да, это и в моих планах есть, теперь я это знаю. Я хочу свадьбу, хочу этого мужчину себе и детей от него. Как минимум двоих.

— Ты вроде больше не ранен? Ничего

— Похоже, я совершенно здоров, — выдыхает Анри и обнимает меня так, будто это мы спасли весь мир. Может, так и есть.

Потом я вспоминаю, что мы тут не одни и оборачиваюсь. Люди всё ещё здесь, шум и гам возвращается, и высокий, стройный мужчина выходит вперёд.

— Люмьер, — представляется он, склоняя голову. — Простите, мадемуазель, мне немного неудобно. При нашей прошлой встрече я был… канделябром.

Я моргаю.

Рядом кланяется низенький, пухлый господин с идеально уложенными усами и голосом, который я бы узнала даже во сне.

— Когсворт, к вашим услугам, мадемуазель. И да, теперь у меня снова две ноги.

Господи, я почти не верю! Следом выходит пышная женщина с улыбкой, как у доброй феи, и говорит:

— А я — Миссис Инкерим. Повариха. Главная по кухне, — мягко улыбается она, и тут к ней подбегает мальчишка лет семи-восьми с торчащими вихрами. — А это Чип. Да-да, тот самый.

— Вы все… — я оглядываюсь. — Вы все теперь люди!

Боже мой, я даже не представляла, как они выглядели, когда были сами собой и вот…

И вдруг из-за открытых дверей с улицы на кухню врывается высокий молодой человек. Светлые волосы, синяя куртка, рубашка слегка порвана. И в его глазах я узнаю что-то знакомое. Глубокое, растерянное, но очень человеческое. Ему лет двадцать на вид, выглядит значительно младше Анри, хоть в ширине плеч ему и не уступает. Ну надо же, я почти угадала с подростком.

— Все тут, — говорит он, останавливаясь. — Не может быть!

Он буквально бежит к людям и обнимает Люмьера, а потом и Когсворта, подбрасывает в воздух Чипа и очень широко улыбается.

— Человеком ты смотришься получше, — мягко улыбается Анри. — Но манеры у тебя чудовищные.

— А ты значительно лучше выглядишь, когда жив, — хмыкает в ответ Адам. — Давай, не пугай свою невесту.

— А где нападавшие? — растерянно спрашиваю я, вспомнив вдруг, что у нас тут шла самая настоящая битва.

— Нападавшие просто остановились, — отвечает Адам. — Как будто кто-то выключил в них ярость и память заодно. Они начали озираться, переглядываться, а потом просто пошли домой. Один даже зевнул.

— Волшебница, — тихо говорю я. — Это была она. Видимо, решила помочь нам немного.

Адам кивает, а потом щурится и смотрит на меня.

— Но как же проклятие, Бэлль? Его должна была снять любовь. Разве не так?

— Она его и сняла, мне кажется, — говорю я. — Только любовь не к тебе, Адам, а к Анри. Хотя ты всё равно молодец.

— Чем это я вдруг молодец? — хмыкает он. — Странно слышать. Всё время на меня ругалась, значит, а теперь вот хвалишь.

— Ты пошёл защищать нас. Замок, людей. Не прятался, а вырос и взял на себя ответственность. Может быть, это вообще ты снял проклятье. Это ведь и была твоя любовь к своему дому и всем его обитателям. Ну, не романтическая, но вообще-то самая настоящая. Ну, знаешь, ответственность, самопожертвование.

Все смотрят на меня чуть озадаченно, но улыбаются. Думаю, сейчас никому нет дела, что именно привело к тому, что проклятие снято. Важно, что это случилось.

— И что теперь будем делать? — спрашивает Адам.

Анри пожимает плечами, всё ещё не выпуская мою руку.

— Мы будем просто жить, — говорю я.

— Надо разобраться с людьми, с запасами, понять, что происходит в городе, — начинает Адам.

— Да, а еще определиться, где именно мы с тобой будем жить и кто угрожал твоему отцу, а еще…

Но я останавливаю его, становясь на носочки и целомудренно целуя в губы. Пока — целомудренно.

— Сегодня мы с вами будем просто отмечать. Пусть мир подождет до завтра, ладно?

С этим никто решает не спорить.

Глава 30

Этим вечером замок празднует. Горят огни, обитатели замка, которых обнаруживается не меньше сотни, отмечают новое начало своей жизни.

— Но Адам, почему я не видела их всё это время? Оказывается, у нас тут было значительно больше людей! Даже подумать страшно, — восклицаю я.

— Думаю, многие успели утратить разум и человеческие черты, превратившись в настоящую мебель и утварь. Но пока в ком-то еще теплилась жизнь, надежда оставалась, — говорит он тихо, задумчиво.

— Да уж. И вот так внезапно проклятье было снято разом со всех, — пожимаю плечами я.

— Это же чудесная новость, согласись, Бэлль? — улыбается Чудовище в ответ.

— Эй, красавец, держись подальше от моей невесты, — хмурится Анри, но я вижу, что это он не серьезно.

Что ж, после всех потрясений, замок закипел жизнью, стал новее, светлее и чище. Обнаружились жилые комнаты для слуг, в моей комнате полностью обновилась мебель, в шкафу появилась новая одежда, чистотой засиял потолок, а в обеденном зале сами собой накрылись столы с едой, у которых сейчас и пировали мы все.

Скорее всего, так Волшебница говорила мне свое “спасибо”. Не думаю, что это было “извини”, но и плевать я на это хотела.

Как-то легко нашлась и чистая одежда для Анри, и огромная ванная заработала, будто бы только для того, чтобы он смог смыть с себя кровь.

Ну, смывал он её не сам, конечно, а с моей помощью, но перед этим мне довольно активно пришлось отбивать его от надоедливой служанки, которая предлагала помощь.

Да щас прям, будет моего мужчину какая-то вертихвостка намывать. Три раза ха-ха.

Так что я стою и помогаю, в качестве личной горничной. Ну, или любимой женщины, да.

Но, надо сказать, помощь дается мне нелегко, даже несмотря на то, что я пытаюсь не смотреть на Анри, а он, похихикивая, поворачивался ко мне только спиной.

Ну, невинной и неопытной девице положено быть стеснительной, неискушенной и вообще вот такое не делать. Но мы ведь уже договорились пожениться, верно? Какая разница!

И вот мы сидим за столом, спустя пару часов, а я всё еще могу думать только о том, как двигались мышцы на его спине, как мне бы хотелось, чтобы его сильные руки сжимали не мочалку, а… Черт.

Я чувствую, как все сжимается в одну точку, когда он ловит мой взгляд.

Люди вокруг смеются, кто-то хлопает по плечу, кто-то произносит праздничный тост. Но все это звучит так гулко и далеко, как если бы я стояла на обрыве скалы и слушала шум прибоя далеко внизу.

Анри рядом. И весь мир вокруг схлопывается до прозрачного купола, который накрывает нас, отрезая от празднующей толпы слуг.

«Нам пора пойти подышать», — шепчет он, наклоняясь к моему уху.

Или мне кажется, что он шепчет, я просто

Мы пробираемся через толпу. Это оказывается не так-то просто. Кто-то благодарит, кто-то с такой искренней улыбкой кланяется. Они говорят слова признательности и удивления, а Анри отмахивается легким движением, чуть улыбаясь уголком губ.

Он не задерживается — ведет меня за руку вперед, сквозь людей, коридоры и комнаты. Такие знакомые и такие далекие сейчас.

Наконец он толкает какую-то дверь, и мы оказываемся в моей спальне. Едва я захожу внутрь, он щелкает замком, отрезая нас от всего остального мира.

Здесь не слышно шума. Разве что звуки сада, куда вернулась жизнь, и теперь листья тихо шелестят от легкого ветерка, словно шепотом обсуждая между собой события последних дней.

На мгновение мы оба просто стоим, смотрим друг на друга в полумраке.

Мне хочется рассмеяться от облегчения. Или расплакаться. Не знаю. Эмоции бурлят внутри, накатывают словно волны, сменяя друг друга, накрывают меня с головой.

Мы оба живы. Это факт, который нужно осознать. Живы.

И сейчас рядом. Вместе.

Я поднимаю руку и касаюсь его груди там, где недавно торчала стрела. Ужас снова накрывает меня, подсовывая жуткие воспоминания. Но там ничего нет.

Конечно, нет, ведь я уже не в первый раз убеждаюсь в этом, но страх пока не отпускает.

— Заканчивайте паниковать, Мадемуазель, — говорит Анри и улыбается.

С секунду он любуется моей ответной улыбкой, и тут же резко притягивает меня к себе. Обнимает так крепко, словно боится, что я планирую ускользнуть, просочится сквозь пальцы. Прижимает меня к себе, смешивая ритмы наших сердец, заставляет их биться в унисон.

Через несколько секунд хватка смягчается, становится другой: это больше не страх потерять, а жажда быть рядом.

Он поднимаю свое лицо, смотрю на него сверху вниз. И время словно замирает. Ничего больше не существует сейчас, только его внезапно потемневшие глаза, словно омуты затягивающие меня.

И когда весь мир сужается до наших пересекающихся взглядов, я не выдерживаю и прикрываю веки. В тот же миг Анри накрывает мои губы своими. Вкладывает в поцелуй всю страсть, что сдерживал. Сейчас в этом больше нет необходимости.

Нервное напряжение отпускает меня, прорываясь слезами, что текут и текут по моим щекам. Никак не хотят останавливаться. Я еле стою на ногах, внезапно они слабеют, словно все силы враз покидают меня.

Единственная моя опора — это объятья Анри. Он прижимает меня к себе, буквально впечатывает в себя. Сцеловывает мои соленые слезы.

Шепчет что-то, и я могу разобрать только слова “моя, моя, как же долго я этого ждал”, Он освобождает мои плечи от платья, нетерпеливо тянет его вниз, а я даже пытаюсь помогать, но путаюсь в нем только больше, так что решаю не дергаться. Да и зачем, если горячие губы уже покрывают поцелуями нежную кожу везде, где могут дотянуться.

Анри подхватывает меня на руки и относит в постель. Комната кружится у меня перед глазами. Все плывет.

Я почти глохну от пульса, стучащего у меня в ушах.

Он опускает меня на кровать так осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла, которое может сломаться даже от дуновения ветерка.

И все же в его движениях есть нетерпение, горячее и настойчивое, как пламя, которое только раздули.

Я чувствую, как простыни холодят мою обнаженную спину. Но в тот же миг эти ощущения сменяют другие: матрас прогибается под весом мужского тела. И Анри оказывается рядом. Нависает надо мной.

Его пальцы нежно исследуют мое тело. Сначала робко: скользят по рукам, плечам, по линии ключиц. Словно вырисовывает свою карту пути к наслаждению.

Он смотрит так, будто видит меня впервые и пытается запомнить каждую черту моего лица, будто каждое мгновение бесценно и его страшно упустить.

Его пальцы чуть дрожат, и я понимаю: он тоже на пределе, еле сдерживает себя. Оберегая мою невинность.

— Нам нужно подождать, — тихо, но уверенно говорит он.

Да какой подождать? Зачем?!

— Не нужно нам ждать. Все равно скоро поженимся, Анри. Пожалуйста, — шепчу я, заставляя его колебаться.

Он еще думает? Ну уж нет. Я тянусь к нему сама. Пальцы находят его шею, ощущают тёплую кожу, под которой бьется сильный, уверенный пульс. Скользят ниже, к вороту рубашки, и пуговицам, натягивающим ткань на груди. Расстегиваю из одна за одной.

Он чуть отстраняется, но только для того, чтобы снять с себя рубашку полностью. В полумраке мышцы его груди и плеч выделяются светлым пятном, и я не могу отвести взгляд.

Я провожу ладонью по его коже, медленно, от груди до живота, и чувствую, как он замирает. На миг кажется, что он задерживает дыхание. Потом снова притягивает меня ближе, и мы оба падаем в этот бесконечный водоворот из поцелуев, жаркого срывающегося дыхания и прикосновений.

С каждым мигом поцелуи становятся все жарче. Пьянят меня не хуже вина. И мне хочется еще и еще. Чтобы он не останавливался, желательно вообще никогда. Раньше я думала, что это лишь в книжках возможно. Но оказывается, нет, это реальность, что от поцелуя можно потерять разум, если целуешься с таким невероятными мужчиной как Анри.

Он словно создан для меня, именно такой, о каком я не смела даже мечтать.

А дальше все мысли просто покидают мою голову. Потому что Анри добирается до моей груди, ласково втягивает в рот сосок. Играет с ним языком, слегка покусывает, а потом переключается на вторую грудь.

Его чуткие руки уверенно гладят мое тело, сжимают, сдавливают, отпускают и повторяют раз за разом эту нежную пытку. Я даже не успеваю заметить, когда он успел раздеть меня и обнажиться сам.

Я чувствую лишь, что теперь он вжимается в меня своим напряженным достоинством.

И мне его желание настолько приятно, что из груди вырывается сладкий стон. И, видимо, это так нравится Анри, что он сжимает меня еще сильней, буквально стискивает своими сильными руками.

Я больше не могу сдерживаться, тяну его на себя, обхватив руками шею. Выгибаюсь под ним.

Не понимаю как — то ли я сама, то ли Анри раздвигает мои сомкнутые колени и удобно устраивается между ними. Он делает одно незаметное движение вперед, упираясь в меня, а потом замирает на миг, внимательно смотрит на меня, словно выжидает разрешения.

И я решаюсь. Еле заметно киваю, еще больше развожу колени, полностью открываясь перед ним. Он входит в меня с глухим стоном. Сразу, одним движением полностью заполняет, заставляет меня туго обнимать его внутри себя.

Наверное вот это и есть магия. Я почти не чувствую боли,

Он понимает меня. Накрывает мои губы своими, уводит меня в глубокий поцелуй. Чуть подается бедрами назад и тут же вперед и снова назад и вперед. Будто раскачивает меня, дает привыкнуть к себе, чтобы двигаться яростней и резче.

Он сводит меня с ума. Раньше я никогда не думала, что можно так хотеть мужчину. Восторженно откликаться каждой клеточкой тела на его движения внутри. Оказывается, можно!

И я извиваюсь под ним, царапаю ногтями спину, притягивая его еще ближе к себе. Мне нужно, буквально физически необходимо слиться с ним полностью.

Движения Анри становятся мощными, он больше не жалеет меня, он словно властный самец берет свою самку, довольный ее согласием.

Запускает по моему телу электрические разряды удовольствия, пронзительные в начале и стихающие к концу волны. Краем улетающего от блаженства сознания я улавливаю его последние самое сильное движение. А потом он замирает, заполнив меня полностью, горячими толчками изливается внутри.

Мне хочется остановить эти мгновения навсегда. Залить янтарем и застыть в нем вот так, вдвоем. Момент какой-то почти торжественный. Только немного смешно от мысли, что ради всего этого стоило еще раз потерять девственность.

Анри первым нарушает молчание. Голос у него чуть хриплый, низкий, и каждое слово отзывается в моей груди сладким трепетом: — Я тебя люблю.

Счастливо закрываю глаза, потому что понимаю, что эти слова я буду помнить даже в старости.

Вместо ответа я тянусь к нему и целую. Медленно, долго, так, чтобы он понял, что это взаимно.

И когда он касается моих волос губами, зарывается в них носом, я всё-таки шепчу свое признание: — Я тоже тебя люблю. И всегда буду.

Он улыбается, словно всегда об этом знал. Прижимает меня крепче, ближе, будто пытается растворить меня в себе. Навсегда.

Глава 31

Я сижу за длинным праздничным столом, а вокруг — смех, звон бокалов, музыка, и запахи такой вкусной еды, что мне кажется, я готова снова и снова умолять Анри — тащи ещё, побольше, особенно вон того ростбифа. Но пока я всего лишь осторожно поправляю пышное платье, чтобы оно не мешало моему выдающемуся животику. По крайней мере, я надеюсь, что он огромный только с виду.

Слева от меня Анри — граф де Гастон, мой муж, опора и главный поставщик поцелуев и персиков в этом мире. Он в строгом тёмном камзоле, но воротник всё равно чуть расстёгнут — не привык он к слишком уж парадному виду. Справа ваза с цветами, которую я уже трижды придвинула к себе, чтобы они были ближе, потому что пахнут чудесно. А перед нами — виновник торжества.

Люмьер. Наш Люмьер, когда-то такой ветряной, балагур и завсегдатай всех кабаков в округе, теперь стоит рядом со своей невестой, статной, сияющей женщиной, в которую он, кажется, влюбился без памяти. И, честно сказать, я не уверена, кто сияет ярче: она от счастья, или он, от того, что наконец-то перестал бегать за всеми подряд и понял, что такое любить по-настоящему.

Поздравить его с этим событием собрался весь город, который образовался как-то сам собой недалеко от стен замка. И обитатели замка тоже тут как тут. Вон повзрослевший Чип танцует с девушкой, а вот Когсворт, который нехотя, скорее ради проформы, отбивается от пышной молодой поварихи. Думаю, тут у него особо не будет выбора, скоро и им свадьбу сыграем.

Музыка льётся плавно, гости смеются, а я украдкой глажу свой живот. Мы с Анри уже пять лет живём в замке, но скоро всё изменится. Николь, наша старшая, уже бегает где-то по залу, успешно убегая от своих нянек даже в пышном платье. Нахожу её в зале по косичкам, украшенным цветами, которые я заплела ей утром. Пять лет. Как? Я ведь помню, как держала её крошечную в руках и боялась даже дышать, чтобы не спугнуть это чудо.

И теперь вот — второй ребёнок. Пока ещё в животе, но я почти уверена, что это мальчик. Не спрашивайте, откуда я знаю — просто ощущение. Иногда я ловлю себя на том, что уже мысленно называю его Алексом. Хотя Анри всё ещё настаивает на имени Огюст, что означает “величественный”, которое, по мне, звучит слишком героически для младенца. Видимо, новообретенная графская гордость требует.

— О чём задумалась? — тихо спрашивает муж, наклоняясь ко мне. — О том, как назвать нашего сына, — отвечаю я, и он усмехается. — А если будет дочь? — Не будет, — уверенно говорю я, и он качает головой, как будто я упрямая девочка, но глаза у него тёплые, очень тёплые.

В одном дне пути от замка уже почти достроен наш собственный дом. Хотя, по правде сказать, он больше похож на замок — с башенками, балконом и садом, где я обязательно посажу розы. Нам положено родовое гнездо, так что строят его на совесть — я долго думала над планировкой, ругалась и скандалила, а теперь вот просто наблюдаю, как все делается по моему хотению.

Всё это стало возможно из-за одного сюрприза: Адам, наше бывшее Чудовище, вдруг оказался пропавшим принцем. Я в целом знала что-то такое по сказке, но семья там не упоминалась от слова совсем. Но, дело тут совсем не в этом!

Его семья, как по волшебству (но почему-то же “как”, верно?), вспомнила, что он — единственный наследник. И, в приступе благодарности за помощь, спасение или черт его знает что еще, пожаловала Анри титул графа. Мне кажется, они и сами не поняли, что произошло — волшебство подействовало как-то странно, так что они периодами выпадали из разговора, если он вдруг заходил о прошедших годах заточения Адама в замке. Они ничего не могли вспомнить и некоторые детали банально не состыковались, но этого никто, кроме нас, не замечал. Веселое было времечко, надо сказать. Но, как по волшебству, проблемы решались, люди начинали помнить что-то очень нам выгодное и вообще не вспоминать чудовище и “заброшенный замок”. В их головах принц был всегда, замок не был заброшен, а люди не исчезали (и мебелью, конечно, не становились).

Очень легко остановилась экспансия за жильем одиноких и беззащитных — граф Анри де Гастон издал указ о неприкосновенности единственного жилья, а потом серию указов о смене мелких управленцев, старост, мэров… В итоге накрыли всю шайку-лейку.

Морис остался

Детей у них нет, кроме сына Анетт от первого брака, но парню уже шестнадцать и он работает помощником кузнеца, да в его семье и живет — так удобнее. Общаемся мы часто, с внучкой они периодически нянчатся, а скоро и с внуком, видимо, будут.

Сейчас Адам учится в Королевской Академии. За эти пять лет он не просто не изменился, но как будто стал младше на вид. Мы шутим, что Волшебница решила не просто вернуть ему потерянные годы, но подкинуть еще, омолодив его на десяток. Будто та самая история про взросление наоборот с красавчиком Брэдом. Ну а что нам еще думать, если Король и Королева внезапно стали искренне считать, что их сыночку тринадцать лет? При этом жил он один в замке. Выглядел он изначально лет на двадцать, когда чары спали, но в последний раз, когда мы его видели (а было это полгода назад, когда он приезжал в замок в импровизированный отпуск) он выглядел на шестнадцать. Рослые и совсем не прыщавые, но шестнадцать. Хотя, чему тут удивляться? Ну помолодел немного, на фоне чудесных превращений обитателей замка в мебель и обратно — вообще всё нормально, никаких странностей.

Вечером, когда праздник стихает, мы возвращаемся в свои комнаты в замке. Я, как всегда, в своём королевстве капризов: то смеюсь, то неожиданно начинаю плакать над тем, что чай остыл, потом требую, чтобы Анри срочно поцеловал меня, принёс свежих персиков и… принес погладить петуха, который живёт у нас во дворе. Анри выполняет всё без единого слова, с тем самым выражением лица, в котором есть и терпение, и любовь, и капля обреченного веселья.

Я сижу в кресле, ем персик и чувствую, как малыш внутри пинается. Николь прижимается ко мне с книжкой, а Анри, вернувшись с петухом под мышкой, шутит, что теперь он официально одомашненный граф. Мы смеёмся так, что у меня снова наворачиваются слёзы.

Где-то в тени, за окном, стоит Волшебница. Она смотрит на нас и улыбается — тихо, одобрительно. Потом взмахивает палочкой, и наш будущий дом, который слишком далеко для того, чтобы мы могли его видеть, окутывает мягкое золотое сияние. Но чему тут удивляться, для магии границ нет.

А мы, ничего этого не видя и не зная, наслаждаемся временем, которое проводим вместе. И я вдруг понимаю, что всё — всё, через что мы прошли, все страхи, все бури, — привело к этому моменту. К моему дому. К моей семье. К моему счастью.

Мне, выходит, нужно было умереть, чтобы обрести настоящую жизнь.

Что ж, я не задумываясь, сделала бы это еще раз.

Глава 32

Я сижу в увитой виноградной лозой беседке и допиваю свой утренний чай. Листья над головой отбрасывают лёгкую тень, сквозь которую пробиваются солнечные лучи, и чай в фарфоровой чашке кажется золотым. В саду пахнет свежескошенной травой и розами — Анри вчера сам занялся кустами, отогнав садовников, потому что «никто не умеет так ухаживать за шипами, как военный». Я улыбалась, глядя, как он с серьёзным видом подрезает побеги, словно командует целой ротой солдат.

Сегодня утро спокойное, редкое для нашего дома. Николь помогает гувернантке с мелкими поручениями, Люк уже ускакал на занятия верховой ездой, а Поль — наш вихрь — заснул после бурного часа беготни по двору. Я наслаждаюсь тишиной. И вдруг — замечаю его.

В саду появляется Адам.

Да-да, тот самый Адам. Бывшее Чудовище, нынешний вечно молодой принц, над чем мы постоянно по-доброму шутим. Его походка чуть торжественная, но в то же время в ней есть неуверенность. Лицо серьёзное, даже напряжённое. Я сразу настораживаюсь: когда у него такая мина, это значит, что сейчас прозвучит что-то важное.

— Бэлль, — начинает он, подходя ближе. Голос ровный, но я слышу в нём странное волнение. — Я пришёл просить руки твоей дочери.

Я, клянусь, чуть не опрокидываю чайник прямо себе на колени.

— Что-о-о?! — вырывается у меня так громко, что петух на заборе в ужасе срывается вниз и убегает куда-то к сараю. — Ты… руки… моей Николь?!

Адам кивает. Очень серьёзно.

Я открываю рот, чтобы сказать ему всё, что думаю про наглых принцев, которые вдруг решают жениться на дочерях своих подруг… но в итоге начинаю смеяться. Смех рвётся из меня сам, без спроса — потому что картина до невозможности абсурдная и трогательная одновременно.

— Знаешь, Адам… я подумаю, — выдыхаю я, всё ещё качая головой и вытирая выступившие от смеха слёзы.

Сзади раздаётся тяжёлый, полный драматизма вздох.

— Я так и знал… — это Анри. Голос его суров и ревнив, хотя в глазах — искорки. — Вот почему ему, как мёдом намазано, приезжать к нам каждые две недели, хотя государственных дел у него — тьма тьмущая. А он всё чаи у нас попивает…

Я оборачиваюсь. Мой муж стоит в проёме беседки, скрестив руки на груди, и смотрит на принца так, будто тот вот-вот похитит королевские сокровища, а не просто просит руки нашей дочери.

— Мы просто… Я ничего такого себе не позволял, клянусь! — поспешно восклицает Адам. Но уши у него предательски краснеют, и от этого он выглядит нелепо и трогательно. Взрослый мужчина, принц, будущий правитель — краснеет как мальчишка перед строгим отцом.

Я не удерживаюсь и снова улыбаюсь.

Тем временем из-за розовых кустов появляется Николь. Конечно, ей не утерпелось: стояла там, пыталась подслушивать, всё слышала. Ей только исполнилось восемнадцать, и она прекрасна в своей юности. На ней лёгкое платье, волосы тёмные, блестят на солнце, а глаза сияют. При виде Адама её щёки тут же заливаются румянцем.

В груди у меня щемит. Я понимаю, что моя девочка влюблена.

Смешно, правда? Когда-то я сама должна была полюбить Чудовище, чтобы снять проклятие с жителей целого замка. Я сопротивлялась, боялась, спорила… и всё же постепенно открыла в нём человека. А в итоге — это сделала моя дочь, почти двадцать лет спустя. Только вовсе не ради спасения кого-либо. Просто потому что её сердце так решило.

Правда, Адам теперь уже не чудовище. Да и взрослеет он наконец-то нормально. Ну, почти. Выходит, что он всего-то лет на десять старше Николь. Впрочем, для принцев из волшебных сказок это, наверное, вообще ерунда.

— Мама… — Николь

— Ага, конечно, — бурчит Анри, обнимая меня за талию. — Розы. Вот прямо сейчас и срочно. Ну иди, что с тебя взять… Но гувернантку с собой не отпускай. Пусть ходит за вами и дышит тебе в спину.

Николь улыбается ещё шире, кивает и увлекает за собой Адама. Тот оглядывается на нас, словно мальчик, пойманный за шалостью, и только потом, уже во дворе, расправляет плечи и вновь становится принцем.

Я прижимаюсь к мужу. Чувствую его тепло, силу рук, спокойное биение сердца. Всё, что у нас есть сейчас — наш дом, наши дети, наши заботы и радости — и есть счастье.

Нашему сыну Люку уже почти тринадцать. Он упрямый, как его отец, и гордый, как я когда-то. Но, в отличие от нас обоих, он любит лошадей больше книг и оружия. Я знаю: если его спросить, кем он хочет стать, он ответит — наездником. И пусть.

Поль, наш младшенький, которому всего пять, — настоящий вихрь. С ним не справляются сразу две няньки, и только когда он засыпает у меня на руках, дом наконец-то обретает тишину. Сегодня я обещала продолжить читать ему новую сказку про рыцаря и волшебный замок. Знаю, он будет зевать, прижиматься ко мне и пытаться дослушать, но уснёт где-то на середине.

И всё это простая жизнь. Неспокойная, шумная, полная забот, но настоящая.

А ещё — я думаю о том, что, вероятно, через пару лет моя дочь станет принцессой. Я вижу, как смотрит на неё Адам. В его глазах нет ни капли того холодного отчуждения, которое я когда-то встречала в его взгляде. Там очень заметен интерес и, похоже, любовь — тихая и настойчивая.

Я вздыхаю и улыбаюсь сама себе. Когда-то я боялась замков, проклятий, страшных превращений. А оказалось, что самые сложные превращения происходят в нас самих. Я была пленницей, а стала хозяйкой собственного счастья. Адам был чудовищем и стал человеком. Николь была ребёнком и вот уже становится женщиной.

И я знаю, что всё будет хорошо. Не может не быть, если честно.

Я беру чашку, допиваю остывший чай, а потом кладу ладонь на руку Анри. Он смотрит на меня и чуть улыбается, хотя ревнивый огонёк в его глазах ещё не угас.

— Ничего, — шепчет он мне, — мы ещё посмотрим, стоит ли доверять этому «вечно молодому принцу».

Я смеюсь. И понимаю, что да — вот это всё, со всеми его заботами, ревностью, смешными сценами и неожиданными признаниями — и есть счастье.

Сказочное или нет.

Эпилог

Я просыпаюсь ещё до зари и долго лежу, прислушиваясь к дыханию дома. Суета чувствуется еще с самой ночи, потому что сегодня я выдаю дочь замуж. Сегодня Николь становится женой Адама.

Встаю осторожно, чтобы не разбудить Анри, но он, конечно, уже не спит. Сидит у окна в одном белье, с кружкой чего-то крепкого и смотрит на двор, где подмётчики рисуют веником идеальные круги на мокром камне. Широкая спина, привычная сутуловатость человека, который всегда готов подставить плечо, и знакомое упрямство в линии челюсти. Люблю его таким — настоящим, домашним, хмурым по утрам и смешливым по вечерам.

— Не спишь? — шепчу, зажигая свечу. — А ты попробуй усни в такой день, — бурчит Анри, не оборачиваясь. — Принцы, свадьбы, гости. И этот… хм… жених.

Я смеюсь и подхожу ближе, забираю у него кружку. Пью маленький глоток и морщусь: крепко, как его характер.

— Ты опять будешь бурчать, что Адам — чудовище? — спрашиваю, присаживаясь на подоконник. — Потому что он чудовище и есть, — серьёзно отвечает Анри и всё-таки поворачивается ко мне. — Манеры у него чудовищные. Видел, как он вчера стул передвинул? Одной рукой, как бочку, и по камню — скрежет на весь зал! Это ли манеры принца?

— Манеры, говоришь… — я улыбаюсь и гладим его по щеке. — Напомнить тебе, как ты когда-то входил на кухню сапогами по свежевымытому? И как разговаривал со скатертью, когда она, бедняжка, «неправильно» лежала? — Я… — он хмурится и тут же сдаётся. — Ладно. У меня тоже не музей этикета в душе. Простолюдин я, хоть и граф теперь, да и ты тоже. Но всё равно бы хотелось, чтобы наш зять помнил, где у столов ножки, а где углы.

— Он помнит главное, — говорю я. — Как держать твою дочь за руку, когда ей страшно. Этому никак не учат, это либо есть, либо нет.

Анри тихо выдыхает и тянется ко мне, чтобы коротко поцеловать в лоб. — Мне просто… — он запинается, — страшно отпускать её. — Мне тоже. Но это хороший страх.

Мы одеваемся неторопливо. Я выбираю лёгкое платье с тонкой синей тесьмой — в честь Николь, которая надела синее. Волосы заплетаю в простую косу, вплетаю цветы на память, на счастье, на долгую жизнь. В зеркале женщина, которую я раньше не знала: спокойная, сильная, чуть уставшая, но светлая. Я улыбаюсь ей и выхожу в коридор.

Замок уже гудит, как улей. Слуги несут корзины с цветами, музыканты строят инструменты, по внутреннему двору тянутся ленты, белые и синие. Люмьер лично проверяет, чтобы на каждом канделябре было по три свечи — «для гармонии», как он говорит. Миссис Инкерим командует кухней, и аромат жареного мяса, свежей выпечки, тмина и муската выливается в коридоры такой волной, что я на секунду забываю, что иду не в столовую.

Николь ждёт меня в её комнате. Сидит у окна, ладонью гладит подол синего платья. Тот самый оттенок, глубокий, ночной, с вышивкой серебряными листьями по краю. Волосы собраны, пара тонких прядей мягко ложатся на шею. Она красива до боли — ещё девочка и уже женщина. Я вдыхаю и улыбаюсь, чтобы не расплакаться.

— Мама, — шепчет она, — я готова? — Ты готова уже давно, — отвечаю и целую её в висок. — Сегодня всё будет просто восхитительно, обещаю.

Приходит Адам, но не к нам, так не положено. Он ждёт во дворе, у арки. Я не вижу его, но слышу, как затихают разговоры: это он появился. Всегда при его появлении всё вокруг становится немножко громче.

Пока Николь допивает воду маленькими глотками и глубоко дышит, заходит Анри. Оглядывает дочь с головы до ног, делает вид, что проверяет, всё ли пристегнуто, пришито и пришпилено, а потом торжественно произносит: — Ну… сойдёт.

Я бодаю его локтем, а он подмигивает Николь.

Мы смеёмся и напряжение отступает. Хороший знак.

Процессия тянется по галерее к внутреннему двору. Музыка поднимается волной, гости поворачиваются, кто-то ахает. Я иду чуть позади, и мои пальцы холодеют от перил, но сердце горячее, чем когда-либо. Вижу Адама у импровизированного алтаря, он держит руки по швам, но пальцы подрагивают — я замечаю даже издалека. Он ждёт и очень нервничает. И это тоже хорошо, это правильно.

Николь делает последний шаг, и в этот миг происходит чудо. Её синее платье вспыхивает тонким светом, будто его коснулся солнечный луч, прорвавшийся из-под облаков. Свет разливается по ткани, и синий медленно растворяется, уступая место белому. Белоснежное, струящееся, с мягким блеском, с кружевом, которое я раньше не видела, со шлейфом, чуть отстающим от её шага, — платье, которого не было минуту назад, оказывается на моей девочке. По двору прокатываются восторженные ахи и охи.

— Чёртова ведьма, — выдыхает у меня за спиной Анри. — Не смогла удержаться.

У меня перехватывает горло, но я улыбаюсь. Я знаю, что это её дар. Не ловушка, не каприз, а именно подарок: прощание, благословение и признание того, что круг замкнулся и больше не требует крови.

Николь замирает и смотрит на себя, как будто боится пошевелиться и разрушить колдовство. Адам делает шаг и бережно берёт её руку. На миг мне кажется, что у него в глазах слёзы. И я больше тоже не могу сдерживаться, развожу сырость. Старею, наверное. Но всё правильно. Всё ровно так, как нужно.

Церемония проходит, как и должно: клятвы — простые и честные, взгляды — прямые, без игры. Я слышу, как Адам говорит «буду рядом», и вспоминаю, как когда-то он не умел говорить «прости». Помню, как рычал из темноты, как прятался в башне, как пах мокрой шерстью и страхом. И вот теперь — рядом с моей дочерью — стоит мужчина, который научился всему. Не потому что его научили, а потому что захотел сам. И я чувствую, что горжусь им, несмотря на всю нашу историю, на колкости Анри, на шрамы в памяти.

Пир начинается сразу после благословения. Зал вспыхивает огнями, музыка тянет людей танцевать, бокалы звенят. Я сижу рядом с Анри во главе стола и наблюдаю, как мир складывается из мелочей: как Люмьер шепчет что-то Миссис Инкерим, и та смеётся, прикрыв рот; как Чип, уже давно не чашка, а долговязый подросток, гордо несёт блюда; как наши сыновья — Люк и Поль — через стол обмениваются секретными знаками, уверенные, что я ничего не замечаю. Замечаю, конечно, но делаю вид, что нет.

— Смотри, — толкаю Анри локтем, — как Адам держит нож. Всё-таки научился. — Да, — с видом знатока соглашается муж, — а стул двигает всё равно как бочку. Видела? — и тут же, чтобы не ругаться в такой день, наливает мне лимонаду. — Но ладно. Пускай. Если будет плохо себя вести — я ему напомню, что я когда-то капитаном был. И графом теперь тоже.

— Ох, граф, граф, — смеюсь я, — манеры у тебя всё равно те же. Простолюдин ты мой любимый.

Он смотрит на меня теплее тёплого, тянется и целует в висок. — И ты моя.

Мы танцуем. Я кладу голову ему на плечо и позволяю себе немного забыться: пусть ноги сами знают рисунок, пусть в уши льётся музыка, пусть в груди стучит слишком часто. Время расправляется, как парус, и несёт нас по комнате. Мимо пролетает Николь — в белом, в свете свечей, смеётся так, как я не слышала её смеяться с пяти лет. Рядом Адам — наконец-то не скованный, совсем молодой и серьёзный одновременно, он не отрывает от неё глаз. Я ловлю его взгляд — он кивает мне. И этого кивка достаточно.

К полуночи мы ускользаем во двор. Свежее ночное воздух пахнет розами и сладковатыми остатками вина. Гости ещё пляшут, музыка не стихает, но здесь, под звёздами, тише. Анри обнимает меня за плечи, и я вдруг остро чувствую, сколько всего было «до». Сколько страхов, глупостей, отчаяния. И сколько — «после». Мне кажется, я проживаю новую жизнь, хотя старую никто не забрал: она просто стала фундаментом.

И тут над замком вспыхивает первый свет. Тонкая золотая стрелка уходит в небо, распадается на россыпь искр. За ней — ещё одна, и ещё, и сине-зелёные, и белые, и такие, что гремят животом, отзываясь эхом в стенах. Фейерверк взмывает всё выше, расцветает огромными шарами и падает дождём. Люди внизу ахают и аплодируют, кто-то кричит «ура», кто-то крестится, кто-то смеётся до слёз.

Я поднимаю голову и улыбаюсь — небу, судьбе, себе сегодняшней и той, прежней, что когда-то стояла на пороге и думала, что в сказки верить глупо.

— Пусть это будет в последний раз, — шепчу я туда, где прячется тень Волшебницы. — Но… спасибо.

Анри слышит, сжимает мою руку. — Я всё равно буду бурчать на неё, — честно сообщает он. — Бурчи, — отвечаю. — Мы ей всё равно обязаны многим… и ничем.

Мы долго стоим под золотым дождём. Потом возвращаемся в зал — там ещё танцуют, ещё смеются. Николь с Адамом исчезают ненадолго — им простительно — а я по очереди обнимаю всех, кто когда-то был мебелью, а теперь снова люди. Это — тоже чудо, которое не меркнет с годами.

Позднее, когда дом стихает, я сижу у окна в нашей комнате и смотрю на чёрный сад. Над крышей ещё тлеют запахи пороха и сахара, а внизу, на дорожках, блестят осколки конфетти и цветных лент. Мне хорошо. Это «хорошо» не громкое и не бьющее в грудь — тихое, как шелест платья, как вздох свечи, как шёпот «да» у алтаря.

Я думаю о том, что когда-то мне хотелось убежать от этой сказки: слишком много в ней было дикого, детского, ненастоящего. Но сказки — это просто язык, на котором иногда говорит реальность. И если прислушаться, слышишь не заклинания, а людей. Слышишь, как один мужчина учится не рычать. Как другой — перестаёт прятать мягкость за грубостью. Как девочка становится женщиной. Как женщина — матерью. Как дом — домом.

Я гашу свечу, тону в темноте и улыбаюсь. Завтра всё будет по-другому — у нас прибавится семья. У меня появится зять с чудовищными манерами и золотым сердцем, а у Анри — новый повод бурчать по утрам и смеяться по вечерам. Ворота будут пропускать его так же исправно, как пропускали всегда.

Я закрываю глаза и шепчу почти беззвучно: — Доброй ночи, моя девочка. Доброй ночи, принц. Доброй ночи, ведьма. Спасибо, что выбрали сегодня белое.