Пираты ограбили станцию Торг

Пираты ограбили станцию Торг

«Нападение на станцию оформляется как приёмка груза. Отдельной формы для нападающих не предусмотрено: нападающие — тоже груз.»

— Инструкция по приёму, статья без номера

***

Они вышли из глубокого космоса в начале смены — без лоцмана, без накладной и без объявления. Лоцмана им назначили на месте. Он сам подошёл к первому катеру и встал у трапа, как встают у тележки, оставленной под наклоном: без спешки, но и не отходя.

— Приёмка там, — он показал рукой. — Вам туда.

— Мы тебя не брали!

— Назначили.

Причальный паук взял катер за борт так же, как берёт любой другой, — без обиды и без промаха. Десант сошёл на понтоны. Впереди шёл человек, который назвался Кушем. Имя он придумал себе сам — на чужой станции, где он трижды просился на службу чинить корабли и трижды услышал: приходите через год. Через год он пришёл — с пистолетом, и в ту станцию больше ни разу не заходил. А грабить он научился там же, в очереди: стоял и считал чужое. На Торг летел впервые: слышал, что здесь берут на любую службу, кто попросит.

— Это ограбление, — объявил он писарю у первого окна. Голос сорвался на последнем слоге; Куш кашлянул и повторил ниже: — Ограбление.

— Масса? — писарь протянул бланк.

— Масса чего?

— Ваша. Судно вы поставили к причалу — судно здесь груз. Сошли на понтоны — вы здесь груз. Масса?

Куш обернулся к своим. Шестнадцать человек глядели на него так, как глядят на того, кто обещал — и пока не сделал.

— Нас шестнадцать душ.

— Души — это живое. Класс два, отдельная ведомость, карантин.

— Мы не груз! Мы грабим!

— Всё, что стоит у причала, — груз. — Писарь повернул бланк так, чтобы была видна графа. — Себя впишете сами или вас впишут?

— Он меня записывает, — бросил Куш через плечо. — Слышите? Он меня записывает!

Сзади кто-то хихикнул. Младший, лет семнадцати, с ружьём не по росту, — хихикнул и тут же испуганно замолк.

— Назовите как хотите, я запишу как положено, — писарь уже писал. — Назвали — есть позиция. Не назовёте — будет масса, а с массы спросить некого.

Куш назвал. В графу «характер» легло слово «ограбление» и встало там ровно, как встаёт груз, который никто не просил разгружать. У Куша горели уши. Сколько лет он произносил это слово так, что люди отступали к стене. Здесь его просто записали чернилами в нужную клеточку.

— У нас план, — упрямо продолжил он. — Закон третий знаете? Перегрузка — и груз торговый. Мы не варвары. Грабим, оформляем, уносим. Пошлина — пожалуйста. Мы платим.

— Тогда вставайте в очередь.

— Что за очередь?

— На всё. Сначала ведомость.

***

Объявление по Мокрому прошло коротко: «В Сухом колене арки выключены по угрозе. Угрозой считается всё, что стоит на причале с оружием».

— Какие ещё арки! — Куш стоял под рупором, как под дождём. — Мы за тонким пришли!

— При угрозе выключают, — пояснил писарь. — Угроза — вы. Дальше идёте по пандусу своими ногами, а тонкое лежит там, куда ноги не пускают.

Про тонкое они знали всё: оно не весит, его не страхуют, в бумаги его не вносят — унести проще простого. Ради него и летели: полгода в железной банке, на консервах и злости. Учли всё, кроме пыли. Пыль в проёме была чужая, от такой чихают по три дня; шестнадцать человек чихнули разом, и первым — Куш. Он чихал, утирал глаза рукавом и ненавидел эту станцию так, как не ненавидел ни одну.

Карта у них была — купленная в киоске, как у всех. Устарела она прямо в руках: пока отряд шёл, Складское колено перестроили, Мутного на схеме не оказалось вовсе, а через километр Сухое стояло уже не там, где в начале смены. Отряд вышел обратно на причал — туда же, откуда ушёл. Младший сел на край понтона, обхватил колени.

— Я есть хочу.

Ему никто не ответил.

Такелажник тем временем выкатил к трапу ящик с внешнего склада. Ящик был неглубокий, с жестяной биркой: «невезение, четыре-а, из Авоси».

— Что это? — спросил Куш.

— Товар. — Такелажник поставил ящик с наветра.

Дальше невезение работало само. Заклинило тот самый шлюз, который пираты только что открыли. У одного выпал патрон, у другого сдали нервы, у третьего лопнул по шву карман, а в кармане лежало всё, что он успел прихватить со склада. Тележка покатилась сама и мягко ткнулась в пирата, стоявшего спиной; тот подпрыгнул и уронил пистолет в щель между понтонами. Такелажник споткнулся о собственный гуж, извинился и продолжил считать.

— К нам оно не липнет, — объяснил он Кушу, как объясняют погоду. — Мы его только возим.

Смотрящий за очередью обошёл десант с талонами: каждому по талону — имя, номер, очередь на оформление. Куш свой порвал. Порвал медленно, на четыре части, глядя смотрящему в глаза.

— Пирата не пишут!

— Порванный — тоже запись, — смотрящий протянул ему новый. — Только с другим знаком.

Рука взяла талон раньше, чем Куш успел ей запретить.

Репутация у них была тонкая, как весь класс четыре: она портится от внимания. К середине смены их имена стояли в ведомости приёмки, в карантинном бланке, в талонах очереди и в перечне имущества, где кто-то вычеркнул слово «пистолет» и оставил прочерк. Четыре бумаги с именами — и ватага перестала быть ватагой. Она была заполнена.

***

Двое всё-таки успели нырнуть в погреб внешнего склада и выкатить две тележки, пока писарь досчитывал души. Писарь за ними не побежал. Он подошёл, встал рядом и написал: «Первая», «Вторая».

— Мы их забираем! — крикнул Куш с понтона.

— Забирайте. Перегрузили — значит, торговый. За перегрузку — пошлина.

Двое переглянулись и покатили тележки обратно, надеясь, что обратно не считается. Писарь написал: «Третья», «Четвёртая».

— Обратно тоже?! — Куш вцепился в тележку обеими руками, костяшки побелели.

— Инструкция направления не различает. — Писарь не поднимал головы. — Трогали — значит, перегрузили. Нести обратно можно. Здесь всё можно. Просто дорого.

— За что я плачу? За то, что трогал?!

— За то, что трогали при мне. И за вопрос: это содействие. — Он кивнул на бланк. — Вопрос, который вы задали, я вам же и продал. Втридорога. Стандартная процедура.

Куш открыл рот и закрыл. Ему хотелось ударить писаря — коротко, в переносицу, как он умел. Но писарь сидел, сгорбившись над бланком, с чернильным пятном на манжете, и бить его было всё равно что бить окно: окно ни при чём, и очередь за ним никуда не денется.

Отряд стоял и чихал. Тележки стояли и ждали. Бланк рос.

— Дальше несём? — тихо, без надежды спросил кто-то из десанта.

— Несём, — ответил Куш: другого ответа у него не было.

Пять тележек они докатили до понтона, и писарь записал ещё пять. Где-то на четвёртой Куш уже ставил их ровно, колёсами к трапу, чтобы писарю удобнее было считать. Грабить он перестал и начал разгружать — раньше, чем успел это заметить.

***

К концу смены писарь сложил бланки стопкой, достал чистый лист и стал считать вслух — так считают погрузку, а не человека.

— Вход: шестнадцать душ, сошедших вне очереди. Перегрузка: семь тележек в вынос, две — назад; назад тоже считается. Содействие: вопрос и молчание, второе дороже первого. Всего — четыре часа приёмного вне графика и вся добыча.

— Добыча у нас кончилась раньше вашего счёта, — глухо отозвался Куш.

— Добыча у вас есть. Вы её сами принесли. — Писарь отодвинул лист. — Куда её денешь, если не сюда.

Куш считал по-своему, медленно, шевеля губами, как считают чужое. Добыча кончилась раньше цифры. Он отдал её всю: патроны, тележки, содержимое лопнувшего кармана. И четыре часа сверху. Часы в очереди копились всё время, пока он стоял и оформлялся, сам того не зная. Четыре ушли писарю. Пять остались у него.

Пять часов. Он держал талон двумя пальцами, будто тот был горячий. Всё, что у него когда-либо было, он у кого-нибудь отнял. Эти пять часов он не отнимал. Он их выстоял.

Меняла у стойки в тот же час объявил курс: на Торге нападение — как война, а во время войны за час приёмного дают двигатель.

— Отдайте пять часов, — предложил меняла. — И я вам…

— Нет.

«Нет» вырвалось раньше, чем Куш его обдумал. Пять часов — это пять двигателей, это домой, это снова полгода консервов и злости. Он сжал талон в кулаке и не разжал.

— «Чистый» уходит? — спросил писарь.

— «Чистый» стоит. По тарифу.

— За стоянку платят по сменам. Пока он стоит — он тяжелеет.

— Знаю.

Из шестнадцати душ двое ушли — писать в Конторское претензию в трёх экземплярах на то, что их ограбили; по словам уходивших, претензия выходила длиннее смены. Младший проводил их глазами, шмыгнул носом и остался. Остальные тоже вернулись в очередь: место их стояло и ждало, и к концу смены за него давали больше, чем за всю вынесенную добычу.

— Служба? — писарь протянул руку за бланком.

Куш взглянул через причал на «Чистый». Корабль стоял у причала как груз и числился как приёмка; с каждой минутой он дорожал — точнее, дорожала стоянка, а для Куша это было одно и то же. Полгода он был на этом корабле главным. Плечи у него вдруг опустились, будто с них сняли ящик, который он тащил всю дорогу и не замечал.

— Такелажник, — ответил Куш и взял тележку.

Младший пристроился за ним.

И очередь пошла; никто не обернулся — в очереди не оборачиваются.