Первая схватка (и ещё пара тысяч после неё)

Глава 1

Пролог, в котором я знакомлюсь с инфраструктурой

Жильё у меня, так прямо скажем, весьма специфическое: студия без окон и дверей, санузел совмещённый с жилым пространством. В общем, планировочка так себе. Зато аренда бесплатная, да и кормят по первому требованию. Не разносолы, конечно, — меню однообразное и жидкое, — но для моего нежного гастроэнтерологического диагноза сойдёт.

С соседями, кстати, мне очуметь как повезло! Соседка — одна, какая-то дамочка. Зовут… Э-э-э… Я пока не разобрал как её зовут. Катя? Или Маша? Она, когда говорит, звук идёт такой объёмный, будто я в бочке с водой, очень сложно различать эти, как их, — слова. Но вот ин-то-на-ци-яяяяя… наиприятнейшая. Скажу вам по секрету – она ещё иногда поёт, а иногда ругается на кого-то по имени Дима. Вообще, судя по тону, Дима — существо очень проблемное, но и очень любимое.

Кроме её голоса, есть ещё один — низкий и басовитый, собственно, тот самый Дима. Он приходит и уходит. А когда он рядом, моя студия получает дополнительную звукоизоляцию: он прижимается к стенке и что-то такое бормочет — «Приветик, мой малышочек, это твой папочка». Насколько я смог понять, "Папочка" — это какая-то важная должность, потому что звучит шибко ответственно. Короче, будем знакомы.

Вот так вот я, значит, и живу. Плыву в красноватой тьме, слушаю саундтрек из сердцебиения и далёких неразборчивых разговоров. Плыву, чего-то жду, а чего — пока непонятно. Но, кажется, взрослые всё знают. У них там свой запланированный сценарий.

Глава первая, в которой появляется Оно

Долгое время я был абсолютно счастлив и, кажется, абсолютно глуп. Идеальнейшее сочетание, кстати, очень рекомендую.

Тьма? — Прекрасно! Я в ней как в колыбели. Тишина? — Почти полная, только сердце стучит, ровнёхонько так, как хороший бит в клубе, под который удобно медитировать. Какой бит? Какой клуб? Без понятия, но почему-то эти слова сами пришли в мой крохотный мозг. Еда поступает автомасисиськи... афтаматититьки… блиииин… автоматом, короче. Тут я могу двигаться в любую сторону, пока не упрусся в стенку. Стенка, надо сказать, такая тёплая и приятная — словно обитый бархатом эко-дом. Только не спрашивайте, что это значит! Видите ли, я смысла многих слов пока ещё совсем не понимаю. И не приставайте ко мне с вопросами, как тогда я могу что-то объяснять, вы уже все большие и фантазия всё сама дорисует.

Короче, я был духовно просветлённым человеком, просто в очень ранней стадии.

А потом включили звук… снаружи!

— БА-БАХ!

Я подскочил так, что ударился головой о потолок. Потолок, кстати, оказался довольно низким. Новость, конечно, неприятная, но зато он не течёт!

— Что это было? — спросил я, хотя спрашивать было некого.

— БАХ! БА-БАХ! ДЫ-ДЫРРРРР!

Этот звук был не просто звук — это был звук конца всего, как будто кто-то уронил небо, и оно покатилось по асфальту, подпрыгивая на ямах.

Я замер в ожидании этого самого конца всего. Сердце моей Соседки пропустило удар и моё — тоже. Мы синхронизировались в панике — первый совместный опыт, так сказать.

— Это называется гроза, — внезапно прорезался новый незнакомый голос.

Я чуть не вышел раньше срока от неожиданности. Этот голос был тихий, шёл откуда-то изнутри, словно мой внутренний диктор.

— Ты кто такой? — спросил я его мысленно.

— Я — твой Страх. Можешь звать меня просто Дракошка. Будем знакомы, Пупс.

— Эммм. Приятно познакомиться, Дракошка Пупс?

— Ээээ, не гони, братуха, «Пупс» — это ты. Я тебя так буду звать, пока не придумаю что похуже. Ты это… давай сразу расставим границы. Дракошка — пусть будет так, согласен. А ты — мой подопечный, Пупс. Можешь звать меня «Ваше Тревожное Величество», но для скорости сойдёт и Дракошка. И да, мы теперь соседи по коммуналке. Так что привыкай. Короче, слушай меня, я тут буду периодически комментировать происходящее, чтобы ты особо не расслаблялся.

— Ну, ты загнул. А зачем мне не расслабляться-то?

Дракошка вздохнул. У него был голос человека, который уже всё знает и всё это ему жуть как не нравится.

— Потому что через пару месяцев тебе отседова выходить, понял?!

— Куда это выходить?

— Наружу.

Я помолчал пяток ударов сердца, прикинул, что такое «наружу», исходя из тех звуков, которые до меня долетали: грохот, крики, Дима ругается с кассиром в супермаркете, пение соседки.

— Так, Дракошка, я никуда не пойду, — сказал я твёрдо.

— Все так говорят, но потом всё равно идут.

— А ты вообще, чей голос-то? Может, ты просто моя фантазия?

— Я — эволюционный механизм, призванный уберечь тебя от грядущей опасностей: агорафобия, клаустрофобия, экзистенциальный ужас. В общем, полный соцпакет на данном этапе твоего развития. Считай меня антивирусом, который немного перебарщивает с оповещениями.

— То есть ты будешь меня пугать?

— Ни в коем случае. Я буду тебя информировать, а ты уж сам решай, пугаться или нет.

С этого момента мой уютный внутриутробный ретрит превратился в постоянный подкаст «Страхи и ужасы с Дракошкой». И знаете что — он оказался довольно-таки креативным ведущим.

Глава вторая, в которой Дракошка вещает

— Эй, Пупс, слышишь этот плач? — спросил однажды Дракошка.

Я прислушался. Где-то снаружи, очень далеко, на грани слышимости, звучал тонкий, надрывный звук. Его издавал кто-то очень маленький и очень недовольный.

— Это ребёнок, — пояснил Дракон. — Уже родившийся. Ты слышишь, как он орёт? Это он только что понял, что выхода у него больше нет.

— В смысле «выхода больше нет»?

— В прямом. Ты выходишь один раз и всё, и назад не пускают. Это, дорогой мой, билет в один конец. Там, снаружи, — холодно и свет бьёт по глазам, а ещё тебя там отшлёпают по голой попе, чтобы ты так же закричал. И ты закричишь, и ещё будешь кричать лет сорок, пока не охрипнешь. А потом, когда устанешь, будешь просто молча страдать. Так вот.

Я переваривал эту неожиданную информацию.

— А зачем шлёпают-то?

— Это такой ритуал, чтобы жизнь тебе сразу показалась болью.

— Знаешь, звучит как-то не очень.

— А я о чём толкую. А дальше будут тебе памперсы, и ты будешь в них ходить в раскоряку. Это знаешь ли, такой позорный мешок, в который ты делаешь свои дела, причём прилюдно. Тебя будут переодевать при свидетелях, понял. Ещё будут фотографировать в ванночке и заставлять при этом улыбаться.

— Что значит улыбаться? — это как?

— Это когда ты растягиваешь рот до ушей, и показываешь свои беззубые дёсны, а они ржут над тобой и тыкают в тебя пальцами.

Господи, куда я попал, то есть, куда я только собираюсь попасть?!

А Дракошка всё продолжал свои жуткие лекции, и он был неиссякаем.

— Зубы, даааа. Потом у тебя будут резаться зубы — это ооооочень больно. Представь, что у тебя из твоих дёсен лезут кости. Представил?

— Какой кошмар!

— И это только начало, а потом начнётся школа, и ты будешь сидеть за партой, пока другие дети дразнят тебя за то, что ты не умеешь рифмовать слово «палка».

— Да я даже не знаю, что такое эта «школа» и какая-то там «палка».

— Узнаешь-узнаешь и будешь страдааааать. А дальше… дальше — институуууут, а потом рабооооота, или работа с институтом вместе, и налоооооги. Ты будешь платить налоооооги — это когда ты работаешь, а все деньги отдаёшь госудааааарству.

— А что такое «деньги»?

— Деньги? Это такие бумажки, из-за которых все постоянно ссорятся. Дима и твоя соседка, например, иногда из-за них ругаются. Слышишь? Вот прямо сейчас.

Я прислушался и действительно, снаружи доносился напряжённый диалог.

— ...я же просила купить зелёные обои...

— Зелёные — это безвкусица, Кать! Ребёнку нужно нейтральное пространство...

— А я говорю — зелёные!

— Ладно, давай компромисс: бежевые...

— Это не компромисс, Дима! Это капитуляция!

— Вот, — прокомментировал Дракошка. — Из-за цвета стены они уже сейчас ссорятся. А ты ещё даже не вышел на свет. Представляешь, что будет, когда ты начнёшь влиять на их бюджет? Памперсы, смеси, секции и прочее и прочее. Ты будешь обходиться им в копееееечку. Ты — их финансовый краааааххххх.

— Я думал, что они меня ждут с радостью...

— Дык они думают, что ждут с радостью, но пока они даже не знают, что ты будешь орать по ночам… месяцами. Ты сломаешь их сон, их психику и даже их брааааак. Знаешь, какой процент разводов в первый год после рождения ребёнка?

— Нет, я не знаю, что такое «процент» и даже что такое «развод».

— Большооооой процент! Очень большооооой!

Дракошка явно гордился своей статистикой, но похоже было на то, что он просто на до мной глумился, эдакий паразит.

Глава третья, в которой мои апартаменты сжимаются

С некоторых пор — сколько это уже длится, я точно не знаю, ведь у меня нет часов, понимаете мой конфуз, да? — мои апартаменты стали как-то потихоньку уменьшаться.

Сначала я было подумал, что это какая-то иллюзия. Ну, оптический обман там, в полной темноте. Звучит, кажется, глупо, но ничего другого я не смог придумать на тот момент. В общем, стенки хаты реально и неумолимо ко мне приближались. Раньше я мог вытянуться во весь свой богатырский рост, широко раскинуть руки, сделать сальто. А теперь кувыркаться стало тесновато, причём, в последнее время и вовсе невозможно.

— Это клаустрофоооообия, Пупс, — буднично объявил Дракошка. — Следующий этап наступил. Помнишь, я тебя предупреждал?

— Да мне просто стало немного тесно...

— Немного тесно? Ты просто ещё не понял всего масштаба надвигающейся катастрофы! Да твоя жилплощадь сократилась уже вдвое за последнюю неделю. К концу срока тебя просто спрессует до состояния чемодана. И из этого чемодана тебя выбросят наружу.

— А можно как-то остаться?

— Нельзя. Ты уже вырос и больше тут не помещаешься.

Я попытался найти удобную позу, покрутился, уперся головой в одно, ногами в другое, руками вообще непонятно во что. Поза эмбриона больше не была метафорой — это была суровая необходимость.

— Дракошенька, мне страшно.

— Наконец-то! — обрадовался Дракошка. — Я уж думал, что ты совсем бесчувственный. Слушай меня, Пупсик, это нормально, я тут для того и нужен. Бойся, бойся и сиди туточки.

— Но ты же сам сказал, что выходить всё равно рано или поздно придётся.

— Придётся. Но я буду бояться до последнего, так как это мой священный долг.

Странный, однако, у Дракошки был подход. С одной стороны, он признаёт неизбежность грядущего, а с другой — сопротивляется ей каждой клеточкой своего невидимого существа. Может быть, он и не враг вовсе? Может быть, он просто паникёр? И тогда я решил поговорить с ним по душам.

— Дракошка, вот ты говоришь, что снаружи плохо, а там вообще есть что-то хорошее?

Дракошка задумался. Я прям чувствовал, как он перебирает свою метафизическую базу данных.

— Ну... Там есть вкусная еда, а не эта жижа, которую ты получаешь через трубку, а настоящая и разнообразная. Вот, например, там есть пицца...

— А что такое "пицца"?

— Это круглое такое тесто, покрытое сыром и всякими всякостями. Очень вкусно, хотя я сам не пробовал, но в книжках, было дело, читал.

— В каких таких ещё "книжках"?

— Да это совсем неважно. Слушай дальше. Там, значит, есть ещё это, солнце. Ну, это такой свет, яркий, но не резкий, как от лампы в операционной, а тёплый такой, приятный. На нём можно лежать так вальяжно и греться.

— Погоди, ты мне недавно про какой-то холод говорил...

— Ну, говорил, но Солнце — это исключение. И есть ещё... эти... — Дракошка запнулся. — ... обнимашки.

— Обнимашки? Это то, что сейчас происходит, когда стенки сжимаются?

— Нееееет. Это когда тебя держат, там, снаружи. Держат аккуратно, и в то же время крепко, и не отпускают. И ты чувствуешь тепло, но не изнутри, а, как бы, снаружи. Катя будет тебя часто-часто обнимать. И Дима тоже. И ты будешь знать, что ты не один.

— То есть я всё-таки не буду один?

— Ну, не совсем так, не всё время, конечно, но иногда будешь, а иногда — нет. И это «иногда нет» стоит того, чтобы отсюда выйти.

Повисла долгая пауза, в течение которой я пытался осмыслить всё услышанное.

— Дракошка, получается, что ты сейчас противоречишь сам себе.

— Да я вообще очень сложная личность.

Глава четвёртая, в которой я слышу тишину

Эта странная, непривычная тишина наступила как-то внезапно. Я же привык к сердцебиению, я жил под этот ритм. А тут вдруг — раз, и нету его этого тудум, тудума.

Сначала я было подумал: может, оно заснуло. Подождал минуту, две, а может и больше. Без часов считать как-то неудобно, но по моим ощущениям уже прошла вечность. Сердце по-прежнему молчало.

— Дракошка?

— Туточки я.

— Это что сейчас такое происходит, а?

— Ну, я не знаю, — сказал Дракошка.

Очень-очень странно, ведь раньше, так мне казалось, он всегда и всё знал. А тут бац — признался в незнании. Какой же это Страх, если он сам не понимает, что сейчас происходит?

— Она умерла? — спросил я шёпотом.

— Я не чувствую её. И вообще я ничего не чувствую.

— Ты же моя фантазия! Ты и не можешь ничего чувствовать, это я — тот, кто всё чувствует!

— Значит, ты тоже ничего не чувствуешь.

Это было ужасное какое-то ужасное открытие. Я, живой и мыслящий, висел в красной полутьме и не ощущал ничего, кроме своего очень одинокого одиночества. Мир без сердцебиения — это уже и не мир вовсе, а какой-то вакуум, получается.

И вдруг я испугался по-настоящему, без абстрактных лекций Дракошки. Прям конкретно испытал животный такой страх, аж до ледяного пота (ну, вы понимаете, выражение такое, чтоб позабористее описать свои непривычные чувства). Я же испугался не за себя, а за неё, за мою соседку, за мою Катю, за мою Маму.

Хотя я раньше никогда не называл её так — Мама. Это слово как-то само пришло.

— Если она умерла, значит и я тоже умру, — сказал я.

— Да, Пупсик, похоже на то.

— Но я не хочу умирать. Я хочу, чтобы она жила, чтобы мы жили.

— Я тоже так хочу, — неожиданно сказал Дракошка.

Тут я понял: Дракошка — это не враг. Он всего-навсего другая часть меня. Та часть, которая всего боится, поэтому и заботится. Та часть, которая включает сирену при любой малейшей опасности, потому что лучше перебдеть, чем недобдеть. Согласны? Он совсем не желает мне зла.

А тишина всё продолжалась и уже начинала давить своей неизвестностью и безысходностью.

А потом вдруг — ту-дум, слабое, едва слышное.

— Жива! — заорали мы с Дракошкаом хором. Два голоса внутри одной крохотной головушки. Это хорошо, что снаружи нас никто не слышал, а то приняли бы за сумасшедшего. Ну, или за очень ранний случай раздвоения личности.

Ту-дум. Ту-дум. Знакомый стук сердца вернулся.

— Слушай, Дракошка.

— Чего тебе?

— Спасибо, что ты есть.

— ...ты это сейчас серьёзно?

— Вполне серьёзно. Без тебя я бы, может, вообще ничего не боялся, вышел бы раньше срока и замёрз там. Ты — мой предохранитель, моя сигнализация.

Дракошка вдруг замолчал. Я подумал, что он обиделся, а оказалось — растрогался.

— Меня ещё никто не благодарил за всю историю моего существования, — пробормотал он дрожащим от волнения голосом. — Я, знаешь ли, непопулярный механизм. Все, понимаешь, хотят радости, а страх все ненавидят. А я ведь просто пытаюсь помочь, от чистого сердца.

— Я знаю. Ты мне очень помог. Теперь можешь успокоиться.

— Не могу, я же страх. Я не умею успокаиваться, даже если очень захочу, это зашито на генетическом уровне.

— Ну хотя бы веди себя потише, хорошо?

— Ладно. Я очень постараюсь.

И правда, потом стало потише.

Глава пятая, в которой я выхожу на сцену

Они начались внезапно — схватки. То есть, для меня это было что-то вроде «О БОЖЕ МОЙ МИР РУШИТСЯ!», а для неё, наверное, просто «началось».

Первая волна пришла, и меня как-то сплющило, в прямом смысле. Стены сдвинулись так, что я думал мне пришёл конец. Или я просто стал плоским как лист, ну ладно, не настолько — как блин, или как пицца без начинки.

— Началось! Началооооось! — запаниковал Дракошка. — Это оно! Держись, Пупс! Держись за пуповину!

— Я не могу!

— Держись! Держииииись.

Волна ушла и я снова стал объёмным. Можно сказать перевёл дух. Хотя как его переводить, я не понимал.

— Слушай, Дракошка, у меня возникла потрясающая идея.

— Прям таки потрясающая?

— Ага! А давай я всё-таки выйду отсюда?

— Но почему?

— Потому что если я останусь тут ещё на неделю, я превращусь не знал во что, и потом меня будут доставать по частям. Эти ужимки, знаешь ли, неприятные и это мягко сказано.

— Резонно-резонно.

Внезапно началась вторая волна и меня сжало и куда-то потащило. Поток жидкости, в которой я плавал всю мою жизнь, вдруг стал двигаться в одну сторону, как будто открыли слив в ванной, и меня понесло в трубу.

— Ай-яй-яй, ой-ё-ёй! Я передумааааал! — закричал Дракошка. — Хватайся скорей за стенки!

— Да там не за что хвататься!

— Тогда ори, они как можно громче!

— Кому орать-то?

— Это не важно! Просто ори!

И мы орали вместе. Два голоса в унисон. Снаружи, наверное, слышали только один крик — Катин.

Меня куда-то несло, или выносило, было не понятно. Давление сменялось свободой, свобода — давлением. Свет, тьма, свет, тьма. Я уже ничего не понимал и чувствовал себя просто объектом, движущимся по тоннелю.

— Я хочу жить, — сказал я.

— Я тоже хочу жить! — отозвался Дракошка.

— Тогда пошли вместе.

— Как так вместе?

— Ты же часть меня. Если я выхожу, значит ты тоже выходишь со мной. Ты побудешь моим внутренним голосом ещё какое-то время, лет эдак восемьдесят.

— Восемьдесят лет? Ты серьёзно?

— Ну, сколько там получится, я же не знаю.

— Кошмар! Я не выдержу столько! Я же Страх! Я выгораю на такой дистанции!

— Ничего-ничего. Будешь работать посменно. Иногда отпуск за свой счёт.

— ...это как-то нечестно.

— Зато мы увидим пиццу. И солнце. И обнимашки.

— Солнце — мной специально было переоценено.

— Ну Дракошка.

— Ладно, ладно, уже плыву.

Волна подхватила меня в последний раз — самая сильная. Я летел сквозь боль и свет, сквозь холод и звук, сквозь конец всего знакомого и начало я гото нового и неизвестного. Пуповина натянулась, но я не стал за неё держаться... И вывалился.

Эпилог, в котором я прохожу техосмотр

Первое, что я почувствовал снаружи был холод. Да, это была не шутка и Дракошка был абсолютно прав. Холод был такой, будто меня окунули в ледяную воду, я от этого тут же возмутился и издал какой-то странный звук.

— А-а-а-а!!!

Но этот звук получился вполне себе отличный: громкий, пронзительный и требовательный. Я, конечно, не хвалюсь, но всё же мне понравилось. И я решил его издать ещё раз.

— А-а-а-а-а-а!!!

— Мальчик, — сказал кто-то. — Четыре килограмма. Настоящий богатырь.

Меня зачем-то куда-то понесли, потом протёрли чем-то холодным, как будто я и без того недостаточно намёрзся. Потом меня завернули в какую-то ткань и мне сразу стало теплее. А потом я получил шлепок. Хоть и небольшой, но очень неожиданный.

— Что я говорил! — торжествующе завопил Дракошка. — Шлёпают!

— Да ладно, не так уж и больно.

— Это пока! Подожди, вот когда зубы начнут резаться!

Меня прижали к чему-то тёплому и мягкому. Я почувствовал знакомый запах. Да это же моя Катя! Моя Мама. Та самая соседка, с которой мы прожили вместе девять месяцев. Только теперь я уже не внутри, а снаружи.

Её сердце билось прямо под моей щекой. Ту-дум. Ту-дум. Тот же ритм. Просто теперь он шёл с другой стороны, как будто я переехал из студии в соседнюю квартиру, и стена между нами стала тоньше.

— Здравствуй, Егорка, — сказала моя Мама. Её голос дрожал, она плакала и смеялась одновременно.

Егор — это, значит, я. Надо будет запомнить.

— Здравствуй, мамочка, — сказал бы я, но получилось только: «Уа-уа».

Ну ничего, научусь со временем.

Сверху нависла большая тень. Судя по голосу — тот самый Дима, мой Папа.

— Привет, сыночек. Я твой папуля. Ты меня слышал, да? Я тебе рассказывал про...

— О Боже, уже начинается лекция, — простонал Дракошка. — Он тебе будет постоянно читать нотации. Я прям чую. Кажется, у него это наследственное.

— Заткнись, пожалуйста, Дракошка.

— Ни за что не заткнусь. Я же твой страх. Я имею право голоса.

— Имеешь, конечно. Но не надо злоупотреблять.

Меня куда-то переложили. Я открыл глаза впервые за всё время тутошнего существования. Свет был яркий, но не такой страшный, как обещал Дракошка.

Я увидел чьё-то лицо, оно было размытое, но угадывалось, что красивое. Это моя Мама.

— Какой ты хорошенький... — прошептала она.

— Она даже не знает, что внутри ты дико паникуешь, — прокомментировал Дракошка.

— Я больше не паникую. Я родился и всё.

— Это пока всё. Вот подожди до завтра, там посмотрим.

— Дракошка!

— Молчу-молчу. Поздравляю тебя с днём рождения, Егорка!

— Спасибо. А я тебя поздравляю.

— Но я же не рождался. Я был всегда.

— Ну тогда тем более.

Нас перевели в другую палату. Выключили большой свет, оставили ночник. Мама прижала меня к себе и задышала ровно. Она устала и я тоже. Мы лежали, прижавшись друг к другу, разделённые всего лишь кожей — но уже не стеной и не целым океаном, а просто двумя слоями эпидермиса.

— Слушай, Дракошка.

— Чего?

— А ты останешься со мной?

— А куда я денусь-то. Я — твой страх. Я буду с тобой до самого конца.

— И будешь меня всё время пугать?

— Обязательно! У меня уже расписание составлено. Завтра — страх громких звуков. Через месяц — боязнь незнакомцев. К трём годам — чудовища под кроватью. К школе — страх опоздать на урок. К институту — страх будущего. К сорока — кризис среднего возраста. К шестидесяти...

— Хватит-хватит. Дай отдохнуть. У меня же первый день жизни.

— Ладно. Извини. Профессиональная деформация, знаешь ли.

Я закрыл глаза. Мама поцеловала меня в лобик.

— Спи, мой маленький. Завтра будет новый день.

Завтра будет много новых дней и много страхов. А ещё много радости. И пицца, которую я однажды попробую. И солнце, на котором я буду лежать. И обнимашки, которые окажутся даже лучше, чем я представлял. И Дима с его лекциями. И Мама с её песнями.

В общем, будет интересная и непредсказуемая жизнь.

Дракошка тихо засопел где-то в районе позвоночника. Видать устал, бедняга. Тяжёлая у него работа — бояться за двоих. Но я ему за это благодарен. Без страха храбрость не имеет смысла. Без Дракошки я бы не знал, что я победил.

Конец моей первой серии из, надеюсь, очень длинного сериала длинною в жизнь!