Патруль

Глава 1

Ч.1. ПАТРУЛЬ

Когда-то, в полуденный летний зной, где-то в междуречье Северского Донца и речки Волчей, словно два чёрных пятна на степном пейзаже, шагали два путника. На одном, что повыше, был офицерский сапог, остатки гимнастёрки и холщовые брюки защитного цвета, вторая нога оставалась босой. Непокрытая грязная голова хранила след прямого пробора, он криво улыбался, не глазами, а скорее носом и щеками. Он походил то ли на жулика, прикинувшегося офицером, то ли на офицера, маскирующегося под жулика. Второй, сильно пониже, ступал нервическом шагом штатского человека. Плотный от природы, он был мал, худ и грязн. Всё его обличие, состоящие из таких же брюк, лакированных ботинок, чуть старомодного шейного платка, и белой когда-то рубашки, было покрыто пылью. Путники говорили о делах насущных - голоде и, что несколько странно в их положении, отсутствии денег. Не ели они уже три дня, спали на сгоревших хуторах, не зная где точно идёт фронт и обходя его как кошки. Двигались они на север. Дойдя до совершенно пустого села Бабкино, они остановились на привал и без сил уснули в траве. Там их и обнаружил отряд атамана Мрачинского.

Бойцы объявили сонным путникам, что они взяты в плен. На что получили резонный вопрос от Нервного:

- Позвольте узнать, кем?

Последовал удар прикладом в челюсть, более вопросов не возникало.

Атаман Мрачинский считал себя человеком государственных взглядов, что не помешало ему создать первую механизированную бригаду автономного действия им. Довженко. Прошлое атамана было туманно, он просто однажды пришёл из степного горизонта в небольшой шахтёрский городок и объявил о создании бригады. Желающих воевать было много. От бригады спустя годы войны остался лишь небольшой отряд, он давно потерял связь со штабом и бродил по степи патрулируя сам не зная, что. Довженковцы бережно хранили знамя бригады, красно-чёрный прапор с серой совой. О символике они не думали.

Путников обыскали. У Нервного нашли небольшую карманную икону Матки Божьей Ченстоховской. Её было забрали, но атаман приказал вернуть. В карманах Улыбчивого была смятая тетрадь, исписанная стихами и карандаш. Мрачинский уважительно кивнул, затем заметя офицерский сапог спросил Улыбчивого:

- Реконструкцией увлекаетесь?

Улыбчивый покачал головой.

- Шучу, в каком полку служили?

- Много где довелось.

Улыбчивый назвал фамилию и звание.

- Не имею чести знать. А вы, - обратился он к Нервному, - какого рода занятий будете?

Нервный представился и с лёгким шипящим акцентом объявил, что он поэт.

- По законам жанра мы должны были именно у вас найти карандаш и тетрадь, но что ж, поверим на слово. По-хорошему вас надо бы шлёпнуть как шпионов, всё-таки мы патруль, и время, - он посмотрел на застывшее в зените солнце, - всё-таки военное. Но, вижу вы люди интеллигентные, предлагаю вам обоим пари. Мои бойцы имеют очень чуткое сердце. Растрогайте их. Напишите про маму, про родину, про пацанов. Напи‌шите и им понравится – будете жить.

Пленники, не имея других вариантов согласились. Нервный попросил на работу тридцать минут ноль-ноль. Они склонились над тетрадями. Их карандаши черкали пожелтевшие листы. Спустя отмеренное время стихи были готовы. Отряд собрался кругом вокруг чтецов, Мрачинский присел чуть в отдалении на походный табурет. Улыбчивый вышел, осмотрел бойцов, встретился глазами с атаманом и принялся читать с листа. Но вот диво, из его горла прокричалось вовсе не то, что он написал. Аккуратные рифмы в тетради выросли и заплясали восклицательными знаками. Прогремела страшная строчка:

СЛОВНО Х……

...

Улыбчивый похоронен в селе Бабкино, бойцы атамана Мрачинского закопали его на околице. Самого атамана Мрачинского, в миру Алексея Богдановича Мрачнюка, Нервный встретил через 8 лет в Москве в очереди за хлебом. Тот потерял всю свою выправку, поседел, купил дешёвую куртку и держал в руках пластиковый пакет многоразового пользования. О Нервном лишь отмечу, что он впредь не бедствовал.

Ч.2. ВОЕННЫЙ ПЕНСИОНЕР

Алексей Богданович Мрачнюк мирно спал в электричке савёловского направления. Он был помят, но чист и трезв, во сне он улыбался. Ему снилось, что в вагон зашёл человек и предложил спеть что-нибудь революционное. Вагон гремел что-то на немецком, а Алексей Богданович весело дирижировал. Фантазию прервал усталый голос машиниста, сновидец вздрогнул, поезд прибыл в Москву. По перрону застучали внесезонные ботинки Алексей Богдановича, его голову прикрывала фетровая шляпа, руки держали пластиковый пакет многоразового пользования. Лёгкие ноги несли Алексей Богдановича на радиорынок, к своим.

Под московским скучным небом, на восточных покрывалах, на старых дублёнках и местами просто на асфальте, лежали богатства прошлого. Богатства охраняли робкие люди. Чуть поодаль гоготали чеченцы. Алексей Богданович молча кивал знакомым продавцам и уверенно шагал до точки. У одного из столбов ветер колыхал бархатное знамя. После изгнания, или как любил говорить атаман: "оперативной паузы", занянувшейся на восемь лет, отряд довженковцев осел в Москве и переживал не лучшие времена. Всё началось с широких слётов в арендованных домах культуры, продолжилось редкими подвальными съездами, и ужалось до небольших воскресных сходок на савёловском радиорынке. Существование отряда держалось на жизнелюбии Главного.

Бывшие бойцы переминались с ноги на ногу и непривычно молчали. Алексей Богданович бодро салютовал: - Здорово, братцы! Ответного приветствия не последовало. - К вам тут это, пришли. Откуда-то из тени вышел человек, Мрачинский не сразу узнал его. - Атаман, очень рад вас видеть! - раздался высокий голос.

Нервный, а это был он, ничуть не постаревший, ладный и франтовски одетый, протянул маленькую сухую ладонь. Алексей Богданович протянул руку в ответ и запнулся. - Простите, но я не могу вспомнить вашего имени. Обстоятельства нашей прошлой встречи... - Ничего страшного. Меня зовут Ю... К..., - представился Нервный. У меня есть к вам разговор. Я уважаю ваших воинов, но хотел бы провести его приватно.

Мрачинский сделал успокаивающий жест бойцам и переговорщики пошли к пивному ларьку, где белоснежные столики прятались за гигантскими синими зонтами. Заняв один из столиков они продолжили. - Ю..К.., должен вам сказать, что мне очень совестно.

- Не тушуйтесь, Алексей Богданович, я не держу на вас зла. Ни вы, ни мой спутник ни в чём не виноваты. Обстоятельства, как вы выразились... Законы поэтического фронтира. Они жестоки, но справедливы как цензор. И раз уж об этом зашла речь, вы же знаете, что в своей тетради на самом деле тогда написал мой спутник?

Мрачинский зажёг папиросу. В его сером лице что-то отразилось. Сам того не ожидая, он произнёс: - Да, там была та гадость, за которую его и шлёпнули. - Ошибаетесь, Алексей Богданович. Откуда-то из полов пальто он достал обуглённую тетрадь. - Вот, посмотрите сами, если не верите. Она ваша.

Бывший атаман пролистал жёлтые страницы. Стихи как стихи, многие заставляют задуматься. За такое не расстреливают. Но той самой строчки он не обнаружил. Нервный продолжил: - В тот день я представился вам поэтом, но это было ложью юного идиота, хотевшего жить. Артистов принято жалеть, но кто же знал, что вам придёт в голову это дьявольское пари! Повторюсь, я не держу на вас зла. Мой улыбчивый друг записал какую-то пресную ерунду, но сам того не ведая транслировал что-то. Что-то, что не было записано, но что прозвучало. Фронтир сам выбирает, кому быть поэтом, а кому цензором. И цензором он выбрал вас. Посмотрите в ваш пакет. Мрачинский заглянул в пластиковый пакет и с удивлением достал оттуда новенькие золотистые погоны полковника действующей армии. - Да как же... Нервный подмигнул: - Скоро начнётся, Алексей Богданович, скоро начнётся. Безвременье закончилось! Затикали секундные стрелки! У вас и ваших бойцов впереди много работы. Думаю, остальное вам объяснять не нужно. - Не нужно. Мрачинский задумчиво глядел перед собой. - Я вижу, вы не слишком рады. - Рад, рад. Просто вспомнилось былое. Атаман широко оскалился. Нервный полез обниматься и они расстались друзьями.

- Ну что там было-то, Богданыч? - Да сегодня всё, ребят, отдыхайте.

Лучи закатного солнца ударили в пыльную комнату. По стенам заходили призрачные тени. Алексей Богданович Мрачнюк подошёл к столу, взял ножницы и с щелчком разрезал погоны. Он опустился на скрипнувший стул, улыбнулся, и медленно написал первые строки в тетрадь. Чья-то рука водила его перо.