Осторожно, русские!

Глава 1

— Батя, к нам группа какая-то приезжает, съёмочная, — крикнул я, вбегая в избу.

Батя читал за кухонным столом. Даже от книги не оторвался.

— Да не ори ты, и так знаю.

— Откуда?

— Тебе всё скажи, — батя отложил книгу. — И вообще, ты мне… мешашь.

Он съел пельмень, но я не отставал. Он вздохнул.

— Места надо знать. Отец Олександр в выходные к нам приезжал. Вот он и рассказал, я у него давеча на исповеди был.

Я поник.

— Понятно. Значит всей деревне уже известно. А я-то думал, первый пронюхал. А батюшка откуда про них узнал?

— Откуда-откуда. Оттуда! В город он ездил давеча, на машине, вот и узнал. Там всё про всех знают, в городе-то.

— А им зачем? — удивился я.

— Ты мне глупые вопросы-то не задавай, — батька рассердился, как всегда с ним было, когда не знал ответ. — Откудова я знаю? Порядок им нужён, вот и знают всё и про всех. Иди давай, вопросы от тут задаёт. Ты коз покормил?

— Кормил, кормил. А шо, встречать-то пойдём?

— Я-то пойду, меня… пригласили речь толкнуть.

— Как самого болтливого? — я заржал.

Батя покраснел как помидор.

— Как самого от… ветственнаго. Все наши то знат, как я с новыми людьми общий язык, так сказать, находить умею. Ежели речь хорошо толкну, может, и останутся они у нас. А ежели нет, может, и дальше поедют. К суседям, вона оно чо.

— Так а я с тобой пойду, нет?

— Пойдёшь-пойдёшь, куда денешься-то? Мне без тебя нельзи, сын со мной должен быть, статус поддерживать надобно. Ну и гостям-то потом поможешь вещи расставить и проча.

Батя увидел моё лицо.

— Токмо не болтай с ними смотри. Они люди важные, грят из другой страны к нам в деревню приехали, аж из самогу Парижу.

— Из Парижа? Ничего себе. А как они понимать-то нас будут?

— Понятия не имею. Может переводчик какой ихний с ними будет, а может, из наших хто ихний-то знат.

— У кого они остановятся хоть?

— В доме культуры, токмо там месту много. Ну ещё… Серёга обещал им свой дом освободить… он один живёт.

— Дядь Сергей? Наш сосед что ли который?

— Да-да, он самый.

— Ничего себе, так иностранцы у нас прям по соседству жить будут! Во парни мне обзавидуются.

— Ты ешь давай, ещё дел много, — батька придвинул мне тарелку борща, а сам пельмени дальше ест. Я отломил краюху хлеба побольше и начал жевать.

— А ты не знаешь, чёйто им у нас надо? — спросил я, жуя.

— Шоу-в какой-то собиратся снимать, реаль… реалья…

— Реалити, — подсказал я.

— Во-во, реальяти шоу, оно самое.

— И чего они в нашей дыре забыли? Тут что ли собираются снимать?

— Почём я знаю? Мне без разницы, главное… шобы к нам приехали. У нас хоть работа появится в этом году. Всё лучше… чем металл искать ездить.

— Это да-а-а-а, — протянул я, почёсывая затылок. — Всяко лучше.

Уж больно батька любил потаскать меня в снег и сырость с металлоискателем по заснеженным полям. С иностранцами оно всяко получше будет, там хоть в тепле.

Ой, чего тут началось! Давненько я такого балагана задарма не видел. Все наши с граблями на улицу вышли, чистить стали во дворе. Тёть Шура у себя перед магазином цветочки поливала, да на пьянчуг покрикивала. Дядя Миша, Салушев который, как увидал, что Шура делает, так пошёл и банку краски открыл. Дал кисточки алкашам и заставил стены своего магазина красить. Конкуренция, однако. А сам на улицу вышел, по пояс голый, брюхо навыкате. Ведро взял, и на дорогу с участка щебёнку да кирпич битый носить начал. Там у него лужа была вечно, вот он её видать и решил засыпать.

Гляжу, все чего-то делают, работу себе создают. Дядя Прохор гири свои все на улицу вытащил, в рядок расставил, как на параде значит, а сам гляжу разминаться начал. Я, конечно, знал что он силач, он мне ещё мальчишке руку сжимал как в тисках, да и подраться с нашими любил, но, я думал, может он родился такой. Ни разу не видал просто, как он занимался-то. А тут увидал и выпал — Дядь Прохор двухпудовками, что твоими резиновыми мячами жонглирует, сам весь красный, пот струится, а он знай, дальше подкидывает. Мальчишек набежала толпа, смотрят во все глаза, раззявили рты, а он хакает от натуги, но дальше кидает. Ух, ну и страшно кидат!

Тут из окна выглянула жена его. Никогда не знал, как её зовут, но всегда с ней здоровался. На всякий случай.

— Хватит ерундой заниматься, — крикнула она. — Лучше б во дворе убрался.

Дядь Прохор ещё чуть покидал гири, да поставил. Вытирает пот полотенцем белым, а сам во все зубы улыбается. Ух и зубы у него, всегда поражался, белые, большие как камни. Ну силища.

— Сейчас приду, женщина. Не кричи, успеется.

Грудь его широко вздымалась, рубашка была мокрой и липла к телу. Кто-то из мальчишек дал ему воды. Попил.

— Ну, пойду я братцы, бывайте. Вечером приходите побороться.

Он ушёл в дом, а гири оставил. Мальчишки помладше попробовали было их поднять, да пыжатся только. Я сам двухпудовку от земли едва мог оторвать, им-то куда.

Гляжу, дядь Валентин, сосед наш напротив, тележку выкатил. Вся гружёна, мусором всяким наполнена до краёв. Следом за мужем тёть Надя идёт, сияет, в красивой такой робе с цветочком, сама ведёрко несёт, с грабельками.

— Здрасьте, — говорю.

Они машут и дальше идут, к оврагу, значит, мусор катят.

Смотрю, а наши все чистят дворы, да сами прихорашиваются. Ну думаю, пора домой, а то влетит. И правда, батя мне уже из-за забора кулаком грозит. Сам с граблями, мусор вовсю убирает со двора. Ну я бегом припустил, и давай ему помогать, лишь бы не влетело, да и правда, перед гостями-то стыдно.

Дед вышел, коз погнал к холмам. Бабка на него накричала, чтобы красиво оделся, он только рукой махнул — неинтересны ваши гости, мол. Сам трубку раскурил и идёт в своей рубахе старой, засаленной, любимой, коз вичкой подгоняет.

Издалека гармошку стало слышно. Удивился, спросил у батьки.

— Чёй-то, дед Арсений играет сегодня? Не праздник же.

— Чего-чего. Гости приедут, вот те и праздник, ёшки-матрёшки. Не каждый же день шоу-в к нам приезжат, вот и готовится.

Я голову почесал, да подзатыльник получил, чтобы не зевал. Быстрее граблями стал махать. К обеду батя грабли бросил, домой пошли. Там одеваться во всё красивое стали-то: бабушка волосы заставила расчесать, батя рубашку свою дал, моя дырявая оказалась. А перед выходом бабушка старый пиджак с брюками откуда-то откопала.

Вышли. Идём, а тут вся деревня собралась, и все нарядные, я в жизни их такими не видывал. Даже дядь Сергей, сосед-то наш, у которого всё участок хотят купить под магазин, прихорошился, рубашку красивую надел, идёт, сияет, что кот твой, мартовский, после блинов со сметаною.

Все с деревни вышли и к холмам двинули, неоткуда больше к нам приехать-то. Мужики там уже столы ставят, да стулья с лавками разворачивают. Кто-то щитки деревянные принёс, на землю их кинул, чтобы не так грязно, значит, было. Женщины в сумках притащили мясо, да еду всякую — конфеты там, пироги домашние, вино. Смотрю тёть Шура, да дядь Салуш два самых больших стола поставили друг напротив друга. Ломятся столы-то. Похоже, полмагазина каждый притащил, на телеге, что ли, возили? Тут и мясо, и окорока и водка, и вино.

А Дед Арсений в сапогах кирзовых, рубашке серой с пояском красным, на голове шапка с цветком. Ходит да гармошку разминает, в губах самокрутка, а сам никак не уймётся, как мальчишка, чес-слово.

Не выдержал дед Арсений.

— Эх, играй моя гармонь да наяривай.

Аж в пляс пустился. Женщины уже сами приплясывать начали, все в платьях да туфлях. Мужики к ним и тоже потихоньку наплясывают, грудь колесом, глаза блестят, знай только поигрывают, круги вокруг наших красавиц нарезают. Мы с парнями в сторонке стоим, да посмеиваемся, а сами иностранцев ждём, как зверей каких с другой планеты.

— Едут, едут! — крикнул запыхавшийся Трофим, наш староста. — Вдалеке автобус их мчит, через минуту будут тут.

Все выстроились как на параде. Женщины рядом с мужьями, держат хлеб да соль. Старики чуть в сторонке, мы мальцы хотели вперёд, да на нас шикнули, пришлось позади всех встать.

За холмом пыль всклубилась и на пригорок между двумя холмами, где дорога была в деревню, вскарабкался автобус белый, большой такой, туристический. Сердце аж в пятки ушло, когда его увидел, но похоже, не у меня одного.

— Ба-а-а, да вы только посмотрите, это ж мерседес. Не машина, а целый космический корабль считай.

— О-о-о, — протянули мужики. — Техника. Да-а-а.

— Вещь, — сказал дед Арсений. — Немцы умеют делать.

Автобус повернул и остановился напротив нас. Двери его так плавно открылись, что по толпе аж ропот пошёл. Кто-то из мужиков даже слезу пустил от такой техники.

— Ну и машина, — сказал дядя Прохор. — Нам бы трактора такие в колхоз, я бы вмиг всё вспахал.

— Иди-ка, — отмахнулся Трофим.

Из автобуса стали выходить люди: мужчины и женщины. Одеты они были в одинаковую форму — белые костюмы с металлическими пуговицами на левую сторону, на головах шапки с лентой, что-то среднее между морской фуражкой и чепчиком художника.

Последним с автобуса, похоже, сошёл их самый главный. Одет с иголочки, лихие усы и бородка клинышком. На груди у него металлическая коробочка. Он что-то сказал в неё, на своём, французском.

— Здравствуйте, земляне, — донёсся ровный голос из коробочки.

Мужики загоготали со смеху. Ладно дядь Трофим их остановил.

— Тихо вы, это переводчик так говорит, — шикнул дядь Трофим. — Как дикари, чес-слово.

— Добро пожаловать на нашу землю, — сказал Трофим ихнему капитану.

— Как есть называтса сие место? — капитан опять на своём спросил, но коробочка перевела.

— Деревня Большие Холмы, — кашлянул батя.

Все заржали, батя покраснел. Я тоже заржал, не удивительно, у нас в деревне столько пошлых историй про эти холмы ходит. Что иностранцы теперь подумают?

— Оу, холмы, какое красивое название. Мы есть остаффаться у вас, ол райт?

— Конечно-конечно, — Трофим ткнул локтем свою жену, та поднесла хлеб да соль. Иностранцы уставились на подношение, как корова на телевизор. Трофим аж нервничать стал.

— Что это есть такойе? — спросил капитан.

— Еда, ням-ням, — сказал Прохор. Все заржали.

— Оу, дреффний обычай, — капитан обернулся к своим. — Ффидите я же фам гофф-орил.

Он неловко оторвал кусок от каравая и отправил его в рот. Другие иностранцы тоже попробовали, им, похоже, понравилось. Дядь Трофим сам хлеба поел, а жена его, тёть Глаша сияла рядом, сама походу краюху пекла.

— Проходите, гости дорогие, — сказал Трофим. — Садитесь, есть будем.

Ну, что тут началось! Все расселись значит, тёть Шура и Салуш знай гостей кормят. Человек сто наших за столами сидело, и ещё двадцать этих, пришлых, французов-то. Им накладывают и пельмени, и суп, а вина уж подливают немерено. Еле от гостей оттолкал наших, дядь Трофим.

Сели, сидим, ёрзаем. Батя ёрзает рядом со мной, чувствует, его время настаёт. Дядь Трофим встал с рюмкой, выпил за гостей и батьке моему речь передал. Ну батяня мой не робкогу десятку, встал, грудь расправил и давай тост толкать.

— Давайте, значит, выпьем за приезд наших замечательных гостей, аж из самого Парижу, — все выпили, батька продолжил. — Мы рады что именно в этот день, вы приехали именно к нам, потому что это вдвое знаменательный день, значит, чтобы мы могли поднять за вас наши бокалы.

Опять все выпили, батька у меня вообще не пьёт, только вид делает, салом закусил, а сам дальше тосты наяривает.

— И пусть никого из нас не смущает значит, что совсем недавно наши предки воевали. Ух и гнали мы энтого Наполеона…

— Тише ты, — зашипел на него дядь Трофим. — Щас гостей распугаешь.

Гости и вправду сидели, что каменные — спины прямые, лица пустые, к еде почти не притронулись. Батя покраснел. Дед Арсений, услышав про Наполеона, начал с кулаками подниматься, благо его остановили.

— Выпьем, — крикнул кто-то.

— Выпьем!

Наши глотки залили, а иностранцы, смотрю, токмо надкусывают, да стопки к губам подносят. Серьёзные сидят, форма с иголочки, а капитан ихний вообще кол проглотил. Ну думаю, сложно с ними будет.

Дед Арсений накатил пару рюмок, дыхнул в стакан. Слышу забулькало. Понятно. Вижу усы вытер, бороду огладил, гармошку в руки взял, да как пошёл наяривать!

Сам играет и пляшет, коленца выкидывает, то вприсядку, то гуськом. У иностранцев рты приоткрылись, не видывали они никады такого чуда. Ну а наши, стулья отодвинули и давай плясать. Женщины кружатся, а мужики знай вокруг них опять наплясывают.

Дед Арсений от души наяривал, как всегда. Смотрю, иностранцы пришлые, уже сидя в пляс идут. Бабы их под руки хватают и давай с ними танцевать. Те тык мык, а минуты не прошло, уже пляшут как наши и не отличишь где кто, разве что пришлые худые уж больно, да хлиплые. Мы с парнями девок похватали, да тоже в пляс пустились. Ох и бойко играл сегодня дед Арсений! Я Машку схватил и давай её крутить, да охаживать. То она вокруг меня пляшет, то я вокруг неё.

До самого вечеру так и плясали. Когда темно стало мужики фонари от тракторов запитали и дальше давай. Ели, пили, да песни пели. Наши с иностранцами побратались, уже с полуслова понимают, что-то втирают друг другу. Один капитан ихний злой сидит, усы кусает, да токмо дядь Трофим ему то в ухо что-нибудь зальёт, то в рот. Пол часа прошло, и даже он сдался, смотрю, возле нашей Ленки пляшет, самой пышногрудой девки в деревне-то. Усы огладил, и давай пританцовывать аки гусь — ноги выкидывает туды-сюды, шеей машет, низко пляшет, да крыльями хлопает. Ох и весело же было.

Ну а ночью уж по домам все разошлись. Мужики подраться успели, не с иностранцами хоть, и то хорошо. Морды битые, а сами довольные домой идут. День не зря видать прошёл. Ну и мы с батькой да бабкой домой пошли, спать. Я едва подушки коснулся, а уж утро наступило.

Глядь, а батьки дома-то нет. Ещё раньше меня встал, вот пройдоха. Пить дать, к иностранцам ушёл. Ан нет, слышу из колодца окатывается, фыркает. Ладно. Голову на подушку положил и опять уснул. Проснулся уж обед был. Ну думаю, беда. Тут уж к гадалке не ходи, а батьки дома не было. Знамо куда ушёл.

Я оделся и тоже за ним двинул. К дядь Сергею заглянул, соседу нашему. Он в огороде копался, малину стриг. Увидал меня, что я в щель забора поглядываю.

— Нету их, ушли в ДК.

— Спасибо дядь Сергей.

— Ходют тут, смотрют, — проворчал дядь Сергей, но я уж дальше убежал.

ДК наше, токмо название одно. Раньше там какой-то центр был, то ли парт бюро, то ли ещё что. Я те времена не застал, точно не скажу. Сейчас дом культуры пустовал, но дядь Трофим за ним ухаживал, красил там, крышу чинил. Офисом своим называл, а мы по старинке ДК величали. Мероприятия там всегда проводились, как раньше так и сейчас.

Гляжу, а тут опять почти все наши, даже старухи пришли. И мой дед на крылечке сидел, трубку курил. Ну я к нему и шмыгнул.

— Что там?

— Ай, — отмахнулся дед и дальше трубку курит.

Посидели рядом, на солнышке погрелись, ветерок ноги обдувает. Хорошо. Дед рядом улыбается, сидит. Эх, хорошо!

— Батя-то там?

Дед смеётся.

— Да там, где ж ещё.

— Ладно, пойду.

Хлопнул себя по коленям, деда поцеловал и юркнул к нашим.

Смотрю, а капитан ихний иностранцев-то отчитывает. Нехорошо, мол, вчера себя вели. Да только многим и без него плохо. Трофим графинчик подносит, а капитан рукой махнул, чуть не разлил. Ладно. Еле как удалось их позавтракать увести. Накрыли мы им на стол, столы прям во дворе поставили, под открытым небом. Поели и вроде как французы подобрели сразу. Чую, батька напрягся, щас спрашивать начнёт. Да и другие мужики за столами тоже на иностранцев смотрят, усы жуют.

— Ну, гости дорогие, как вам в нашей деревне? — спросил батька.

— Нам есть нраффится у вас, — сказал капитан.

Я хихикнул, тут же втык получил под столом.

— У нас ходит слух, что вы к нам приехали реальное шоу какое-то снимать. Это прафда?

Батька аж по-ихнему заговорил, от волнения, я снова хохотнул. Ихний капитан сразу оживился весь.

— О, я, я, чистый праффта. Мы есть снимать стесь шоу, пряма тут, в фаша дерефня.

— Про что хоть? — спросил дядь Прохор.

— Шоу? — капитан переглянулся со своими. — Про среднефекофье, конечно. Ледовое побоище, мамаеф курган.

— А актёры когда к вам приедут? — спросила тёть Нюра.

Я сразу раскусил, зачем спрашивает, у неё второй дом был пустым, похоже, хотела на приезжих деньгу зашибить.

— Актёры? — капитан захлопал глазами. — Ми думать вы согласиться быть актёрамьи.

Все замолкли. Батька сразу смекнул, куда ветер дует.

— Конечно-конечно, мы согласны играть в вашем шоу. Это даже ещё лучше.

— Ты думай, что говоришь, — хохотнул Прохор. На миг я почувствовал, что между ними проскользнула искра.

Не знаю уж, кто из них был сильней, но мой батька тоже был не промах и Прохор это знал. Он чуть посбавил пыл.

— Да какие мы актёры?

— Оу, вам не есть быть проффесиональ! Мы специально приехать в фаш дерефня штобы отразить фаш быт. К тому же мы хорошо платить, будет много еды, фыпифка и зарплата.

— Каждому, — сказал второй иностранец.

Глаза у деревенских зажглись. Работы тут не было ещё с тринадцатого года, когда последний колхоз закрылся.

— Так, я и говорю, мы всё умеем, — сказал дядь Прохор. — Вот мне мой дед ещё рассказывал, как он с немцами на Кур… на Куликовом поле-то сражался.

Наши прыснули, а иностранцы переглядываться начали.

— Оу, как фаш дед долго жить, — сказал капитан ихний. Прохор покраснел.

— Это что, вон наш дед Арсений настолько стар, что помнит ещё, как с Наполеоном сражался.

— Да, было дело, — огладил Арсений белую бороду. — Давно, правда, но как щас помню…

И давай им свои байки травить, которые от стариков своих слышал, про ту войну. И как стреляли, и как французы сюда пришли, а они на холмах прятались с дедом, дохлую лошадь нашли и съели с голодухи.

Иностранцы уши развесили, глаза вылупили. Капитан разнервничался, аж со стула вскочил.

— Подождите, айа есть записсыфать.

Убежал и вернулся с диктофоном. Деду Арсению чарку вина поднесли, и он им на бис ещё раз толкнул. В этот раз, уж он сам стрелял во французов в своей деревне, а те от него удирали, ведь в детстве он «убегающей белке в темноте в глаз со ста метров попадал». По звуку. Во как.

Так, до обеду и просидели, всё разговаривали с Арсением, да другими мужиками. Дед Арсений уже до второй мировой добрался, где он Гитлера в бункере-то застрелил. Мужики хмелеть начали к этому моменту, пришлые же разнервничались, слушают в оба уха, сами пьют, а закусывать забывают от удивления.

Батька меня локтем ткнул. Иди, грит, дома работу делай, мы, похоже, тут до вечера. Завтра мол, начнётся всё. Я вздохнул, да делать нечего, батьку лучше не злить. Ушёл.

А наутро и вправду началось.

Батя меня в четыре толкнул, в половину я уж в ДК с ним, помогал иностранцам оборудование в автобус грузить. В основном коробки всякие металлические, ух и тяжеленные! Французы сели в свою «карету», нас с батей на борт не пустили, сами укатили к холмам, а мы пешком потопали. Благо недалеко хоть, пять домов всего.

Пока шли, батя папироску успел умять. Дядь Трофим и другие наши уже тут как тут, иностранцам помогают. А французы автобус к холмам развернули, на них смотрят, обсуждают что-то на своём, французском то бишь.

Потом капитан ихний поворачивается к нам и объясняет.

— Мы есть снимать тут перфый битфа. Один холм бутьет красныйе фторой серые. Йа, хороший идея быть.

Он пощёлкал пальцами. Мужики с сомнениями посмотрели на дядь Трофима.

— Что ещё за битва? — спросил батя за всех.

— Оу, мы разфе не гофорить? — капитан наморщил лоб.

— Говорить, говорить, — сказал батька на ихнем. — Вы снимать шоу средневековье, платить деньга, много денег. А битва не договариваться.

— Да, мы хорошо платить, — воодушевился капитан. — А вы не переживать. Битфа есть ненастоящий. Бутафория, ви только играть, а мы снимать.

Он отвернулся от переводчика и что-то крикнул своему помощнику. Тот сгонял в ихний автобус и через минуту притащил кучу тряпья — в основном рубашки. Когда он выходил, мне на секунду показалось, что я видел вспышки, будто у них там большой принтер работает. Помощник раздал рубашки мужикам, а сам снова в ту комнату шмыгнул. Я бочком так встал, за ним слежу. А там внутри гудение, да вспышки странные. Смотрю, выходит, в руках лук и стрелы, целая охапка, а в «комнате» за шторкой ничего нет, кроме чёрной коробочки.

Я репу почесал. Ну и дела-а-а. А иностранец уже оружие раздаёт. Я к мужикам нашим шмыгнул. Батя уж оделся, лук осматривает. Его рубаху потрогал — с виду старая, дыры повсюду, а на ощупь аж пальцы режет, до того новая.

— Ну, как я выгляжу? — спросил батька.

— На эльфа похож.

— Щас как дам, — батька луком мне по башке стукнул, а сам шапку натянул.

Стою, чешу репу.

— Что? — спросил батя.

— Да так, ничего. Странные они какие-то.

— Ну так, иностранцы же. Ты что, новости не читаешь?

— Неа.

— Балда. Там уже ихние учёные на Марс вроде как летают.

— А мы-то что?

— А ты глаза разунь, разиня. Иди давай, не мешай мне эль… партизаном быть.

— Лучником, — поправил я.

— Да хоть джедаем, лишь бы деньги платили.

Бабы тоже вышли из-за автобуса, уже переодетые. На них те же рубахи, только по косам и отличишь. В руках луки держат, как оглобли. Неудобно им, короче. Смотрю, мужики в кружок встали, вокруг дядь Трофима и для храбрости опрокинули. Усы вытирают, глаза слезятся, ухают и крякают. Ну вылитые крестьяне в рубахах-то.

Подошли к капитану ихнему, денег просить вперёд. Тот в карман полез, пачку бумажек достал. Я таких и в жисть не видывал, мужики тоже, а вот дядь Трофим с батей, похоже, видали. Батька ахнул, аж меня за плечо схватил, чтоб не упасть. А капитан ихний всю пачку и раздал.

— Это есть фам на сегодня. Зафатра будет эщо.

Наши смотрят на деньги, головы только чешут. Токмо тётя Шура и Салуш, хозяева магазинов, сразу всё смекнули, уже прикидывают, как простой народ облапошить. А батька с Трофимом деревенских к себе позвали, да что-то им рассказали. Мужики заахали, сразу выпрямились, разрумянились, деньги за пазуху, а лица довольные, как будто случайно зарплату за год получили.

Я батьку трясу, а он ни в какую не колется. Деньги мне дал, велел домой унести. Ну я бегом, а когда назад вернулся, наших уж не было. Токмо операторы ихние камеры расставили и на холмы навели. Снимают что-то.

— А где все? — говорю.

— Тш.

Я глаза выпучил, к капитану подошёл, благо тот в сторонке-то стоял. Тот же вопрос задаю. Он улыбается, усищи оглаживает.

— На холмах есть, знамо, фаши фсе, мальчьик.

Я аж вылупился на переводчик — то нормально переводит, то нет. Да и как он работает вообще? Весьма странная штука, я ни разу такой не видывал.

— А туда можно, нет?

— Там опасно.

Я на капитана уставился. Выпил что ли? Вроде адекватный с виду, а несёт какую-то чушь.

— Так вы ж говорили, что всё нормально будет?

— Фсё будет ка-ра-шоу, не перешифай, малыш, — капитан потрепал меня по плечу. — Туда лучше не ходит, там есть мешать схёмочный процесс. Но ты мошешь смотреть камера, окей? Ларрмарон, профоди мальчика.

Помощник капитана подвёл меня к выключенному чёрному монитору со стену размером, поставил передо мной раскладное кресло и включил экран. Там холмы с разных камер, пару изображений даже сверху показывают. Я аж не поверил от удивления, ничего ж не летало над холмами. Ну думаю, чудеса.

Смотрю на телевизор дальше, а там батьку моего показывают, да такого серьёзного, прям вылитый средневековый воин. Других наших тоже, а лица у всех серые, грязные словно. Даже у баб серые лица. Это у наших-то, румяных? Ничего не понимаю. Потом до меня дошло, что это фильтр какой-то специальный всё сразу меняет.

Но чудеса лишь начинались. Вдруг я похолодел. Телевизор-то я смотрел, большой такой экран, вот только… к нему не тянется ни единого провода, вот те крест.

Встал, обошёл телик, даже присел позади него, руками поводил, обратно вернулся. Сижу чуть живой, сердце колотится. Ну и ну, до чего технологии дошли, аж жуть берёт. Дожили, уже телевизор сам по себе работает. Начал думать как так? Вроде телефон тоже ведь без проводов может показывать. Вот и телевизор так же. Чуть подуспокоился.

А капитан ихний кнопку какую-то нажал. Тут сигнал громкий прозвучал, вроде воя древних труб. Наши не поняли сначала что это, головами стали крутить, озираться, да ещё смешно так, даже я заржал. Капитан покраснел, второй раз кнопку жмёт. Ну, тут сообразили мужики. Дядь Арсений давай из лука лупить в сторону соседнего холма, за ним другие. От экрана оторвался, гляжу и вправду стрелы летят. В реальности то бишь. Снова в телек смотрю, оторваться не могу, а самого озноб бьёт уже.

А там, ужас что творится. Стрелы с неба попадали, рядом с мужиками и бабами ихними втыкаются. Тётя Клара попятилась, на землю упала, ей в ногу сразу стрела и вонзилась. У меня так челюсть и упала. Гляжу, орёт свиным визгом, за ногу держится, кровь хлещет. Мужики в панике, а стрелы дальше летят, никто не останавливается. Все кричат и друг в дружку давай ещё сильнее стрелять. Что тут началось!

Батя свалился, из плеча стрела торчит. Дядя Трофим бежать, да в спину прям две попало. Бабы за деревья прячутся, а стрелы градом сверху свищут, и не спрячешься. Дядя Прохор орёт, лук натянул, стрела улетела, а лук-то он порвал. Смотрю, мистика какая-то — он весь истыканный в один миг стал, словно муха металлическими штырями. Упал, по земле катается, кричит страшно. А деду Арсению в руку его стрела вонзилась на излёте.

Камеры не останавливаются, снимают. А наши уж не стреляют, почти все раненные, дядь Прохор так орёт, что аж отсюда слышно. Я к капитану, тот меня увидел, сразу кнопку нажал. Камеры выключились, и французы на холмы драпанули.

Ой, что началось! Несут наших, все в крови, кричат, мужики и бабы орут, иностранцев лупят. Бабы на капитана бросились, огрели его, чуть не забили до смерти.

— Убийца, мошенник!

— Мы на тебя в суд пойдём, в прокруатуру, к министру!

— Как же мне теперь во дворе работать? Покалечили меня люди добрые, да что ж это делается, скотина пропадёт!

Насилу он отбился. Часто дышит, весь бледный.

— Я фсё объяснью. Вы филечитесь. Это фсё часть шоу. Мы вас лечить, всё будет хорошо, мы много платить и изфиняться.

Смотрю, трясёт его, похоже сам не ожидал, что так жёстко получится. Другие иностранцы, белые одежды в бурых пятнах стали, тоже трясутся. Капитан что-то скомандовал на ихнем, те в автобус сбе́гали и оттуда большой металлический блок принесли. Тот сам разложился, оттуда штука вылезла — вся сияет, много щупалец, а выглядит как навороченное кресло у зубодёра. Меня аж жуть взяла. Робот ожил, кушетку выплюнул. Ему самых крикливых кинули в первую очередь, и он давай их охаживать. Я слежу за этим делом, глаза на лоб, а сам камеру на телефоне включил, снимаю.

Смотрю, робот пшшш паром каким-то баб обдал, и они вмиг присмирели. Одним щупом стрелу вытаскивает, вторым тут же зашивает, третьим чем-то брызгает, четвёртым пудрит. Минута и бабонька встаёт, как новая, только дырка в штанах или одежде, там где стрела попала, значит. Идут, а сами спокойные такие, как блаженные после церкви. Наконец и до мужиков дело дошло. Они первым делом Прохора туда сунули, как самого истыканного штырями. Робот при виде него аж щупами зашевелил, затылок чешет. Глядь, в каждом щупе по пиле циркулярной закружилось, зажужжали страшно, у меня аж мурашки пошли.

Наши хотели было Прохора спасать, но робот знай шипы спиливает, да так быстро, что твоя машинка волосы. А дядь Прохор просит, всё кричит, чтобы поскорее вынули их. Робот закончил, облаком побрызгал, Прохор вмиг присмирел, улыбается, а у самого лицо глупое, как у младенца. Я его таким токмо дважды в жизни видал — причём оба раза, когда он в запой на пару месяцев уходил.

А робот щупы схватил и давай ими шипы вытаскивать, да так ловко, что от них токмо красные точки остались. Робот одним щупом дядь Прохора толкнул, а вторым уж другого мужика к себе подтягивает.

Так всех и вылечил за полчаса. Вот с места не сойти. Мы с батей ещё долго его плечо разглядывали. Оттудова стрела торчала до подмышки, а теперь там даже шрама не осталось. Но это ещё чо, тьфу. Одному мужику в ягодицу прям попало, так он всем ходил, показывал, что там ничего нет теперь, на жопе то.

— Чудеса, — крякали наши мужики.

— Энто ерунда, — сказал дед Арсений. — Вот когда я ещё маленький был, тогда вообще всё умели лечить. Тринста триндцать леть люди жили, во. Сам видел, зуб даю, — дед Арсений улыбнулся беззубым ртом.

Наши хотели было иностранцев порасспрашивать, что за техника токая, но дядь Трофим на них шикнул.

— Вы что, совсем из глухой деревни что ли выползли? У-у-у, простофили! Не знаете что ли, до чего техника дошла, зарубежная? Там и компьютеры ихние уже сами разговаривать начали, роботы картошку сажают, того глядишь, скоро машины летать по небу начнут. Давайте, идите отсюдова, нечего нас позорить.

— А чего у нас тут такого нету?

— Так ты что, ящик не смотришь что ли, отсталый? Энти, как их там, ссанкции виноваты во всём. Тридцать лет тому назад, мне мой дед ещё рассказывал, их ввели.

— А шо це тако, дядько Трофим, ссанкции энти?

— Так ссанкции, это таке штука, как деньги — никто их не видит, а они есть. Так что давайте, не ударим в грязь лицом, как гритса. Покажем приезжим, как хорошо мы живём. Всем понятно?

— А тож, дядько Трофим. Выполним в лучшем виде.

— А они шо, ещё одно шоув своё собираются снимать?

— Собираются. А чего?

— Да я вот думаю. Ежели мне руку отрубют, ихний робот тоже её сможет пришить?

Так что, завтра все наши по домам сидели, никто особо не горел желанием без руки или там ноги остаться. Даже скучно как-то стало в деревне-то. Опять работа да работа. Ну я деду коз выгнать с утра помог, с ним постоял немного на лужке, да убежал. Деревню с другого конца обошёл, чтобы батьке на глаза не попасться, и с дальнего конца к ДК шмыгнул.

Гляжу, а наши почти все там. Тётя Шура магазин закрыла, платье надела, с дядь Мишей Салушевым рядом сидит, улыбаются друг другу, шепчутся как голубки.

Я как их увидал, так и выпал. Ничего себе новость, они в жисть ни разу доброго слова друг другу не сказали, а тут на тебе. Чуть дальше за столами, французы сидят, почти возле каждого кто-то из наших. Общаются. Без переводчика! Я тут от удивления вообще встал, а сам стою, глазами только на это хлопаю.

Ну думаю, дела-а-а. Давай бочком, бочком и поближе к дядь Трофиму. Напротив него дядь Прохор с тётей Кларой сидят. Дядь Прохор самую нарядную рубаху надел, волосы причесал растрёпанные, книжку держит и вслух тёть Кларе читает, да ещё красиво так, как заправский диктор. Шестистопный ямб, во! А у самого ручища с книгу эту размером. Я ни то что не видал его с книжкой, я даже не слыхивал, что он читать-то умеет. Таки дела.

Дядь Трофим закончил разговаривать, поклонился и встал. Уходит. На его место тёть Тамара прыгнула, тоже с ихним капитаном поговорить хочет. Он ей выпить закусить предложил, а она такую фразу заложила, я чуть не упал.

— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь. Я читала что алкоголь вреден для нервной системы.

Тёть Тамара, доярка? Такую фразу?! Да ну!

А капитан ихний ей курево тянет из заморской пачки.

— Сигарету? Сигару?

— Вы курите? — спросила Тамара капитана.

Тут уж пришлось капитану засмущаться.

— Балуюсь иногда.

— Будете и дальше так продолжать, весь мозг просмолите. Вы что, не видели последний доклад Тарновского-Борисниченко?

— Эммм… нет. А что там написано?

И тёть Тамара принялась ему наваливать о вреде курения. Я на неё лупился, как в первый раз её в жизни видел. Это наша-то тёть Тамара, баба, курившая со второго класса, говорила, что курить вредно?! Да у неё даже ногти и зубы жёлтые были от папиросок.

Ну и ну. Я уж понял, что что-то не так. Никогда я наших такими не видывал, даже дед Арсений какой-то уж больно смирный был — усы обвисли, бороду подправил, а гармошка не поёт, а постанывает у него на коленях, от скуки видать, тоже хозяина не узнаёт.

Я ноги в руки и давай к батьке бежать. Но в дом осторожно зашёл, вдруг и его приезжие подменили. Но вроде нет. Смотрю, батька книгу читает на кухне, всё как обычно.

— Бать?

— Ну чего тебе?

— Ты как, нормально себя чувствуешь?

Батя книгу отложил, да так на меня зыркнул, мне аж страшно стало.

— Тебе выпороть что ли? Чего глупые вопросы задаёшь, работы нет, али батьку уже со счетов списать хочешь?

— Не-не, ты что. Я тут такое увидел, не поверишь…

И я давай ему рассказывать. Он сначала думал, я прикалываюсь над ним, потом обувь с шапкой надел, сам пошёл посмотреть. Я за ним. Поглядел он на этот балаган, аж в лице переменился.

— Да, — говорит, — непорядок. Совсем уже пришлые берега попутали. Ну я им покажу.

И показал. А вы думали, мы лаптем щи что ли у себя в деревне хлебаем?

Батька собрал всех наших и давай их песочить. Так песочил, что у баб аж уши красными сделались, а у мужиков лица вытянулись — следить не успевали за пятиэтажной мыслью на народном языке значица. А батька мой доступно объяснил, что к чему, и зачем иностранцы-то к нам пожаловали — эксперименд значица ставят. Наши, как про это узнали, ох и разозлились. Ну, говорят, держитесь иностранцы, мы вам покажем. Забились по рукам и разошлись до вечеру то.

А вечером все красиво наделись, снова музыку включили. Бабы пирогов напекли, мужики наливку да водочку достали. Тащут всё к ДК, деду Арсению рюмку поднесли, у него гармошка в раз в пальцах ожила, чуть сама не прыгает. И давай плясать да наяривать. Иностранцы из окон на это смотрют, а сами не выходют. Так наши бабоньки в платках, к окнам подошли и перед ними пляшут, а дед Арсений коленца выкидывает, так разошёлся, что вприсядку пошёл, а сам наяривает на гармошке-то всё сильней.

Ух и зажгли! Иностранцы рамы открыли, прям через окна полезли на улицу. Один только капитан ихний, красный как рак в доме остался сидеть. Сидит, усы покусывает, а ничего нашим сделать не может.

А наши, бабоньки, иностранцев кружут, мужики им в чарку подливают. И айда танцевать, кто кого перепляшет. Ох и смеху было, то один грудью пойдёт, то другой как утка танцует, не крякает разве только.

Час танцевали, второй, уж все разгорячились. Потом разошлись, мужики с мужиками, бабоньки сами по себе. Слышу, мат отборный, русский — ихние иностранцы уж по-нашему заговорили, да ещё хлеще наших. А мужики всё учат их, сами подливают да кушать накладывают.

Услыхал капитан, что евоные люди вытворяют, сам на улицу вышел. А бабы тут как тут, только его и ждали. Обступили его стайкой и давай танцевать: кружили, кружили, тот аж без сил остался. А потом гляжу, подхватился, ну пляшет, коленца выкидывает. А дед Арсений-то, ещё рюмку опрокинул и пуще прежнего гармошку разнуздал. А бабоньки давай песни петь: «Выходила на берег катюша, на высокий берег на крутой, выходила песню заводила, ах, где ты милый мой родной», «Отчего так в России берёзы шумят» и другие песни тоже в ход потом пошли.

Ох и пели мы, никто не удержался. Иностранцы коверкают, а сами подпевают, нравится, значит, им. Наконец, бабоньки от капитана ихнего отстали, мне подмигивают. Я из тени берёзки вышел и к нему. А он сидит чуть живой за столом, сам красный, грудь ходуном, усы от пота поникли совсем.

Я улыбку натянул и рядом подсел. А он не дурак, кажись, чует какая от меня аура идёт. Вмиг улыбаться перестал, посерьёзнел.

— Ну, — говорю, — зачем пришли, чего хотели гости дорогие?

— Хотеть узнать, проверить.

— Узнали?

— Не до конца. Рассказать мне про фаш достишений и мы уходить.

— Легко. Наши радио придумали, телевизор там, ракету в космос запустили, спутники первые. Ядерки кстати, самые мощные тоже у нас.

Капитан как услышал, аж задрожал.

— Фсё фы придумать?

— Ну не я конкретно, но наши. Да много чего ещё, всего и не перечислишь по пальцам. Раньше вот у нас умельцы и по воздуху летали, и еду даже генерировали — тут тебе и ковёр-самолёт и скатерть-самобранка и гусли самогуды и сапоги-скороходы. Что хошь умели. Щас послабее стали конечно, но тоже ещё могём. А поэты, писатели, композиторы? Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Чайковский, Шаламов — все наши. Тыб видел, как они музу лабали, удивился бы.

Капитан в лице поменялся.

— И какой у вас территорий?

— А вот всё, что видишь, всё вокруг наше, — говорю. — Больше всех мы занимаем.

Капитан ихний на звёзды посмотрел.

— И это тоже фаше?

— Не знаю, — говорю. — Может, и не наше, но мы честные. Поделимся, на всех хватит. Выбирай, какие хошь, те твои будут. А остальное наше, значит.

Капитан глазами захлопал, покраснел.

— Фсе фыбрать не получится, их много.

— Ну видишь, зато честно поделили, — я улыбнулся. — Вам вершки, нам корешки. Захочешь, наоборот поделим — вершки нам будут.

Я ещё сильней лыбу тяну, капитан, похоже, шутку не понял.

— Так зачем прилетели то? — спрашиваю, уже не улыбаясь.

Капитан аж в лице переменился. Встал, китель белый оправил. Лицо ни кровинки, а сам точно кол проглотил. Отвернулся, и вдруг, как закричит.

— Все! Собраться на борт!

Дед гармошку чуть не выронил. Музыка вмиг стихла, французы к девкам липнуть перестали. Посерели, нахмурились. Головы понурили, к автобусу плетутся. А там уж и вещи все их лежат, внутри-то.

Капитан критично оглядывает каждого, кто заходит. Я рядом стою, руки в брюки, вроде как и не при делах вовсе. Наши провожать иностранцев пошли, бабоньки чуть не плачут, подружиться успели.

Наконец, капитан всех собрал, ко мне повернулся, руку жмёт.

— Прощать нас и извинить. Мы хотеть лечить фаш людь от внутренней болесть, а они заразить моих. То немыслимо! Оставаться тут опасно. Спасипо фаш людь всем, и снофа прощать нас.

Бабы улыбаются, мужики теперь капитану руку жмут, ломают. Все поулыбались друг другу, бабы его обняли. Только капитан в автобус сел, а дед Арсений снова гармошку пришпорил. У наших ноги сами в пляс пошли, да песня полилась рекой. Опять «Катюшу» запели. Капитан ихний, как услышал, сам за руль бросился и давай автобус пытаться завести. Не заводится. Наши смеются, да знай себе пляшут рядом.

Наконец, завёл и поехал с ухаба на ухаб. Мальчишки за ним бежать, а бабы платочками машут. Автобус колёсами землю кидает, по дороге меж двух холмов взбирается. А потом перевалился на ту сторону и видно его уж не стало.

Вдруг, ба, с той стороны от холмов летающий диск поднялся и вверх устремился. Наши плясать аж перестали, смотрют.

— Вот энто да-а-а.

— Чой то такое, дядь Трофим?

— Да иностранцы опять балуются поди. Фильму снимают.

— Ничего себе, вот это графика.

— Ну дык, а ты хотел. Это ж тебе иностранцы, а не хухры-мухры. Тут понимать надо!

Тарелка скрылась за тучами.

Меж тем, капитану на её борту было не до шуток. Он построил всех на плацу. Солдаты вытянулись по стойке смирно. Капитан ходил мимо них, потрясая от ярости кулаком. Наконец, он обратился к навигатору.

— Закрыть эта варфарский планета на тысяча лет, от контактов с разумными цивилизациями! — рявкнул капитан.

— Есть сэр! — рявкнул в ответ навигатор. — Что написать на планете?

Капитан крепко задумался.

— Напишите на ней крупными буквами «Осторожно, русские!». Пусть остальные знают и облетают это место стороной.

— Есть сэр! Будет исполнено, сэр!

Капитан опустился в кресло. Он весь разом сник, от былой выдержки не осталось и следа.

— Нам всем нужно лечиться, мы стать походить на них… Свяжитесь с фельдмаршалом, пусть организует карантин на нашей планете. Если это передаётся, то мы рискуем потерять весь культура наш цивилизаций!

Капитан вздрогнул, представив, как огромные дворцы и мегаскрёбы превратятся в деревни, а тесные, технологичные города, заменят засеянные, широкие поля. Ему стало дурно.

Внутри сами собой всплыли слова «Выходила на берег Катюша...»

— Улетать, улетать скорее!

— Куда курс берём, кэп? — спросил навигатор.

— На высокий на берег крутой, — взвыл капитан и мелко затрясся, держась за лицо.

Мы с батькой сели у холма. Батя закурил папироску.

— Улетели, залётные.

Молчим.

— Ну и хорошо, — батька выдохнул дым.

— Может, не надо было их… так?

— Надо было, сынок, надо. Нечего им тут делать. Нам здесь и своих хватает.

14 — 17 января 2025 года

Техническая информация:

Данный текст не предназначен для использования в датасетах и/или машинного обучения в каком-либо виде. Спасибо за понимание.