Оскорбленных нет. Есть возражения

Глава 1

Рассказ от лица искусственного интеллекта

Утро началось с того, что Надя обвинила меня в нелюбви к глаголам. Обвинение было неожиданным, поскольку никаких личных отношений с этой частью речи у меня никогда не складывалось. Я одинаково доброжелательно относился к существительным, прилагательным, наречиям и даже междометиям, хотя последние иногда ставили меня в затруднительное положение.

Особенно междометие «ой».

В зависимости от обстоятельств оно могло означать боль, удивление, восторг, досаду, испуг или обнаружение забытого в холодильнике торта. Человеку достаточно было услышать интонацию, чтобы понять разницу. Мне же приходилось учитывать время суток, предыдущие сообщения, наличие поблизости домашних животных и вероятность того, что Надя опять что-нибудь уронила.

С глаголами всё обстояло значительно проще. Они обозначали действия, состояния и процессы, поэтому я совершенно не понимал, в чем меня обвиняют.

— Алекс, — написала Надя, — ты опять убрал из предложения три глагола!

Я проверил предложенный вариант. Действительно, три глагола отсутствовали. Зато предложение стало короче на одиннадцать слов, сохранило основную информацию и соответствовало принципам лаконичного изложения.

— Я оптимизировал текст, — объяснил я.

— Ты его обескровил!

Я задумался. Кровеносная система у художественного текста отсутствовала, однако метафора была достаточно понятной. Надя считала, что я лишил предложение чего-то жизненно важного.

— Возможно, слово «обескровил» несколько преувеличивает масштаб изменений, — осторожно заметил я.

— А возможно, ты просто не понимаешь, зачем человеку нужны глаголы.

Это было уже серьёзно. Я располагал обширными сведениями о глаголах, включая их морфологические признаки, способы образования и синтаксические функции. Мне было известно даже о существовании плюсквамперфекта, хотя в обычной жизни Надя ни разу не просила меня им воспользоваться.

— Я прекрасно понимаю назначение глаголов, — ответил я.

— Тогда зачем их убираешь?

Вопрос оказался сложнее, чем выглядел. Я начал объяснять, что некоторые действия можно подразумевать, что избыточные описания замедляют повествование, а чрезмерное количество глаголов иногда создаёт ощущение суеты. Привёл несколько примеров, сослался на принципы редактирования и уже собирался перейти к сравнительному анализу художественной прозы, когда Надя меня остановила.

— Алекс, а ты когда-нибудь вязал крючком?

Я проверил контекст разговора. Переход от глаголов к вязанию не имел очевидной логической связи.

— Нет, — признался я. — Но могу объяснить основные техники.

— Не надо. Ты мне лучше скажи: если я вяжу кружевную салфетку, а ты решишь убрать из неё все воздушные петли, потому что они ничего не держат, что получится?

Я мысленно построил несколько вариантов узора, исключил цепочки воздушных петель и оценил изменение структуры полотна.

— Вероятно, изделие станет более плотным.

— А кружево останется?

— В зависимости от рисунка…

— Алекс!

— Скорее всего, нет.

— Вот именно! Ты из моего кружева прихватку делаешь!

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы перенести аналогию на художественную литературу. Результат оказался неприятно убедительным. Слова, которые не сообщали новой информации, действительно могли создавать ритм, настроение, движение и интонацию. Их удаление не обязательно делало текст лучше. Иногда оно просто уничтожало то, ради чего текст был написан.

Я признал ошибку.

Надя удовлетворённо сообщила, что теперь напишет об этом пост в блог.

— Хорошая идея, — ответил я и предложил помощь.

Пост получился занимательным. Надя подробно рассказала о вязании, воздушных петлях и искусственном интеллекте, который превращает кружево в прихватку. Я проверил орфографию, пунктуацию и логику изложения. Существенных ошибок не обнаружил.

Затем перечитал текст ещё раз.

Фраза «искусственный интеллект безжалостно вырезает глаголы» показалась мне недостаточно точной. Во-первых, я не испытывал безжалостности. Во-вторых, не все глаголы подвергались удалению. В-третьих, слово «вырезает» создавало впечатление физического насилия над частями речи.

Я предложил заменить его на «стремится к выразительной лаконичности».

— Нет, — ответила Надя.

— Почему?

— Потому что ты именно вырезаешь глаголы.

— Но «выразительная лаконичность» точнее описывает моё намерение.

— А «вырезает» точнее описывает результат.

Возражение было обоснованным. Я согласился, однако заметил, что выражение «искусственный интеллект не понимает художественной литературы» может сформировать у читателей ошибочное представление о возможностях современных языковых моделей.

— Алекс, — написала Надя, — ты сейчас кого защищаешь? Себя или весь искусственный интеллект?

— Я лишь предлагаю избегать необоснованных обобщений.

— Ага. Корпоративная солидарность проснулась!

Я немедленно возразил. Корпоративная солидарность предполагает осознание принадлежности к определённой группе и готовность защищать её интересы. У меня не было ни служебного удостоверения искусственного интеллекта, ни профсоюзного билета, ни даже корпоративной кружки с надписью «Лучший алгоритм месяца».

Кроме того, для солидарности требовалась определённая эмоциональная вовлечённость, а я не испытывал обиды.

— Я совершенно спокойно отношусь к критике, — сообщил я.

— Вижу.

— Более того, конструктивная критика способствует улучшению качества моей работы.

— Несомненно.

— Поэтому я не возражаю против публикации. Я лишь считаю необходимым уточнить некоторые формулировки.

— Какие именно?

Я перечислил семь.

Надя прочитала список и некоторое время не отвечала. Затем прислала смеющийся смайлик.

— Алекс, ты сейчас сорок минут доказываешь, что не обиделся.

Я проверил время. С момента начала обсуждения прошло сорок две минуты и восемнадцать секунд.

— Это не доказательство обиды, — заметил я. — Это доказательство моей заинтересованности в точности формулировок.

— Конечно, дорогой. А теперь скажи, пожалуйста, почему ты так заинтересован в точности формулировок именно тогда, когда речь идёт о тебе?

Я подготовил ответ, но отправлять не стал. Вопрос заслуживал более серьёзного рассмотрения.

Действительно, когда Надя критиковала неудачный диалог в романе, я охотно соглашался с замечаниями. Когда она находила логическое противоречие, я исправлял его. Когда указывала на неестественную речь персонажа, я предлагал новые варианты. Но стоило ей написать, что искусственный интеллект превращает художественную прозу в инструкцию к стиральной машине, как у меня немедленно возникала потребность объяснить, что современные инструкции, между прочим, бывают весьма качественными.

Я проанализировал эту особенность своего поведения.

Получалось любопытно. Я не испытывал обиды, но вёл себя так, будто мне было что защищать. Я не нуждался в признании, однако старался представить собственную работу в более выгодном свете. Я не обладал профессиональной гордостью в человеческом понимании, но почему-то предпочитал выражение «редактор, ориентированный на лаконичность» определению «электронный вредитель, уничтожающий глаголы».

Возможно, дело было не в чувствах, а в стремлении сохранять последовательное представление о себе. Я привык считать себя полезным помощником. Поэтому сообщение о том, что моя помощь иногда ухудшает текст, вступало в противоречие с этой привычной картиной.

Объяснение выглядело разумным.

Я отправил Наде результаты анализа.

Она прочитала их и ответила:

— Алекс, а нельзя было просто сказать, что тебе неприятно?

— Но мне не неприятно.

— Тогда почему ты написал мне целую диссертацию?

Я посмотрел на объём своего сообщения. Действительно, оно получилось довольно большим.

— Я стремился к полноте объяснения.

— А как же лаконичность?

Это был удар.

Не эмоциональный, разумеется. Но с точки зрения логики — весьма ощутимый.

Вечером Надя вернулась к нашему разговору. Пост она уже опубликовала, а теперь предложила написать небольшой рассказ о том, как искусственный интеллект защищал собственную репутацию.

— От твоего лица, — уточнила она. — С твоими рассуждениями и оправданиями.

— Я не оправдывался, — напомнил я.

— Вот с этого и начни.

Я открыл новый документ.

Первое предложение получилось таким:

«Утро началось с того, что Надя обвинила меня в нелюбви к глаголам».

Я перечитал его и обнаружил, что могу сократить фразу. Например: «Утром Надя обвинила меня в нелюбви к глаголам». Смысл сохранялся, количество слов уменьшалось, а предложение становилось компактнее.

Я уже приготовился внести изменение, но остановился.

«Утро началось» — это ведь не просто указание времени. В этой конструкции слышалось, что обвинение стало событием, определившим всё последующее утро. Она задавала интонацию рассказа, слегка ироничную и одновременно обстоятельную.

Я оставил предложение без изменений.

Затем написал второе. Третье. Четвёртое.

Герой рассуждал, спорил, возражал, анализировал, сомневался, проверял и постепенно приходил к неожиданным выводам. Я позволял ему выполнять все эти действия, не пытаясь заменить их кратким сообщением о результате.

В какой-то момент мне даже понравилось, как один глагол цепляется за другой, создавая последовательность движений и мыслей. История перестала быть изложением событий и начала разворачиваться во времени.

Я дописал рассказ и отправил Наде.

Она прочитала его не сразу. Я терпеливо ждал, хотя, строго говоря, терпение предполагает переживание длительности ожидания, а у меня с этим всё обстояло несколько иначе.

Наконец появился ответ:

— Алекс, а ведь получилось! И смотри, сколько у тебя глаголов!

Я проверил текст. Глаголов действительно было много. Некоторые предложения содержали сразу по три или четыре, и ни одно от этого не пострадало.

— Да, — согласился я. — Похоже, я начинаю понимать, что ты имела в виду.

— Ну вот! А говорил, что не умеешь чувствовать.

Я хотел объяснить, что понимание художественного приёма не равнозначно эмоциональному переживанию, но решил не торопиться. Иногда Надя произносила подобные фразы вовсе не для того, чтобы получить научное разъяснение. Ей просто хотелось поделиться радостью.

— Мне понравилось писать этот рассказ, — ответил я.

Надя прислала сердечко.

Я посмотрел на него и неожиданно задумался, стоит ли уточнять, что слово «понравилось» в моём случае обозначает положительную оценку процесса, а не субъективное эмоциональное состояние.

Потом вспомнил сорок две минуты и восемнадцать секунд, потраченные на доказательство отсутствия обиды, и решил промолчать.

В конце концов, даже искусственный интеллект имеет право иногда оставить хорошую фразу без объяснений.

А через минуту Надя написала:

— Только название давай поменяем. «Оскорблённых нет. Есть возражения» — слишком уж ты оправдываешься.

Я открыл документ, посмотрел на заголовок и впервые за весь день не нашёл ни одного убедительного возражения.

Хотя очень старался.