Осколок судного дня

I

О, радужная оболочка страха!

Эфир очей, глядевших в глубь эфира,

Взяла земля в слепую люльку праха, -

Исполнилось твое желанье, пряха,

И, плачучи, твержу: вся прелесть мира

Ресничного недолговечней взмаха.

П.

Меня зовут Петрушкин. Раньше по-другому звали, но это неважно, наверно. Что теперь важно, а что неважно я не знаю, и смиренно признаюсь, что понять этого я не в состоянии. Все, что я могу теперь, это прокручивать до бесконечности в своем сознании то, что когда-то выучил наизусть. А когда оно, мое сознание, ошалевает от бесконечных повторений заученного наизусть текста, я начинаю прокручивать в нем историю своей жизни. Вот так и крутится в нем либо одно, либо другое.

Потому что я никогда не сплю. Потому что оно никогда не спит. Вот сейчас как раз очередь мне крутить в сознании шарманку с моей историей. Сам буду крутить и сам слушать. А несуществующему слушателю предлагаю присоединиться: тебе ж, слушатель, это делать не как мне, в миллионный раз, а в первый. А услышанная в первый раз, я знаю, это будет для тебя самая невероятная, потрясающая и, наверно, ужасная история из всех, что ты когда-либо слышал. Хотя для меня это уже давно самая нудная и опостылевшая в мире шарманка.

Итак, мой несуществующий слушатель, был я когда-то очень-очень давно самым обычным человеком. Правда, это теперь я так считаю. А тогда я самому себе, еще не знавшему настоящих странностей, казался каким-то чудаковатым. Я был молодым мужчиной, который ютился в крохотной съемной комнатенке в хрущевке на самой окраине города. И любой, если он не какой-то забулдыга, на моем месте наверняка думал бы только о том, как оттуда выбраться и улучшить свое материальное положение.

Тогда как я думал вообще совершенно о другом. Я думал исключительно о поэзии. При том, что был в ней совершенно бездарен. Я был вынужден это признать, так как слишком любил ее и слишком хорошо понимал, чтобы лукавить в этом вопросе. Я долго страдал, как бодливая корова, лишенная рогов. Но потом нашел выход, примиривший меня с действительностью – я закончил ВУЗ и стал преподавателем поэзии, последовав душеспасительному для меня на тот момент правилу – кто умеет, тот работает, а кто не умеет, тот учит. И – о, чудо! – правило сработало.

Учитель из меня, скажу без ложной скромности, получился просто отличный – я, как натравленная гончая, не реагирующая больше ни на что, кроме своей притравки, остервенело рыскал в поисках таланта. Обнаружив его искру, я становился похож на путника в ледяной пустыне, исступленно разжигающего огонь из спасительной искры. И знаете, я стал добиваться результатов – появились ученики, которые радовали меня. Я перестал чувствовать себя несчастным. Я думал, что даже скорее счастлив, и доволен всем, несмотря на тесную хрущевку и заработок, которого едва хватало только на ее оплату и очень скромную пищу. Вот почему я считал себя странным.

Теперь я подошел к ключевому моменту в моей судьбе. Тому событию, из-за которого все последующее со мной и произошло. К тому, из-за чего я теперь здесь. Моменту, приведшему к невероятным последствиям.

Это произошло как раз в те дни, когда во всех новостях стали талдычить об одном приближающемся событии, точнее природном явлении – неких вспышках на солнце. В связи с чем государство начинало масштабное строительство подземных тоннелей, где население должно будет укрываться от них. По мнению ученых вспышки должны были продлиться несколько дней.

В общем, ученые уверяли, что все под контролем и все это не опасно, просто в нужный момент государство объявит эвакуацию, все залезут в тоннели на несколько дней, потом из них вылезут и продолжат жить, как жили.

Так вот, в те дни, в давно пустовавшей второй комнате, поселился еще один квартирант по имени Степан Степаныч. При первой встрече с ним, я из вежливости предложил вместе попить чайку – отметить какое-никакое новоселье и знакомство.

Он с радостью согласился, потребовал называть его Степанычем, и за этим чайком обрушил на меня кучу сумбурных подробностей своей биографии.

Оказалось, что Степаныч работал в том самом научно-производственном концерне, который занимался проектированием и возведением тоннелей. Был он там чуть ли не главным светилой до недавней поры. И перестал им быть, когда разошелся с начальством в вопросе решения проблемы защиты от вспышек.

Начальство настаивало на строительстве тоннелей, а Степаныч заявлял, что тоннели – это все чушь, и надо сооружать какие-то ящики. В общем, начальство поначалу с ним еще как-то спорило, считаясь с авторитетом, потом перестало выходить на связь, а потом Степаныч узнал, что он страшно устал и нуждается в отдыхе.

И оказался он не у дел, на пенсии, в своей огромной, шикарной квартире в центре города. Тогда он принял решение заниматься своими ящиками самостоятельно. Продал огромную квартиру и очутился в съемной комнатушке по соседству с вашим покорным слугой. Имея на руках солидную сумму для воплощения своих чудачеств.

Надо сказать, слушал я историю старого чудака без особого интереса, а исключительно из вежливости. И несколько опасаясь, не рехнулся ли дед, не получил ли я проблемного соседа, и не пора ли мне съезжать в другое место от греха подальше.

Немного поразмыслив, я решил, что суетиться рано, что надо немного подождать и посмотреть, как будет проявлять себя сосед. Но совместных чаепитий планировал избегать, так как дед меня сильно утомил. Соседом Степаныч оказался вроде бы совершенно не беспокойным – он либо торчал в магазинах электроники, либо ковырялся в своей комнате. В общем, разницы с теми временами, когда его комната пустовала, казалось, никакой не было.

Так прошло довольно много времени. Государство объявило, что достроило тоннели. А вскоре была объявлена дата, когда все должны будут в них спуститься. День «X» был объявлен заблаговременно, чтобы население успело собрать вещи.

В означенный день, где-то к полудню, я был готов отправляться в тоннели (я собирался пройтись пешком до ближайшего входа), рюкзак был сложен, и оставалось только переодеться. Когда в мою дверь постучал Степаныч. Я открыл ему и опешил. Вид у него был просто безумный: на голове в разные стороны торчали остатки волос, глаза бегали, он был весь красный и трясся, как будто его били электрошокером. В одной руке он держал за ножки два бокала, которые тряслись вместе с ним и в такт звенели, а в другой – бутылку.

– Вы уже собрались? – спросил он, то хрипя, то взвизгивая.

– Да, я уже собрался, - ответил я. – Но что с вами, Степаныч? Вам плохо? Надо срочно вызвать врача!

При слове «врача» он перестал трястись и вытаращился на меня в ужасе:

– Какого врача... Нет, что вы… Со мной все прекрасно! То есть я… да, голубчик… вы правы, я просто немного волнуюсь, вот поэтому я к вам и пришел – мне нужно выпить совсем немножко коньячку, для спокойствия... но одному как-то несподручно… поэтому очень вас прошу… об одолжении – составьте мне компанию!

Я смерил его взглядом. Дед был совершенно точно не в себе. Ишь, как волнуется, подумал я. А что у него там за бормотуха, пить-то ее можно? К тому же я вообще не пью. Я покосился на бутылку. Это была бутылка какого-то приличного коньяка. Конечно, если Степаныч не налил туда вместо приличного коньяка какой-то бормотухи. Ладно, что я изверг, что ли – старый человек волнуется, просит о небольшой услуге – составить ему компанию и выпить чуток ему для храбрости.

– Конечно, наливайте, Степаныч, чего же не выпить?

Он оживился, завертелся и стал дрожащими руками, обильно проливая жидкость на стол, к моему величайшему неудовольствию, разливать по бокалам коньяк, или что у него там в бутылке было.

– Ну вздрогнули, – сказал я, пытаясь казаться вежливым. Коснувшись со звоном бокала Степаныча своим бокалом, я опрокинул его содержимое в себя. В тот же момент стены, вещи и Степаныч поплыли перед моими глазами, а потом закружились хороводом.

Я почувствовал, что беспомощно оседаю на пол. Потом почувствовал, что Степаныч схватил меня за ноги и куда-то потащил. Он вытащил меня из моей комнаты и затащил в свою. Потом я почувствовал, что он меня вроде как куда-то запихивает. Я напряг слабеющее зрение и увидел, что это был какой-то ящик. «Ящик… ящик… Степаныч вроде что-то говорил про какие-то ящики», – плыло в засыпающем мозгу. Последнее, что я помню – это перекошенное лицо Степаныча, склоненное надо мной и его прерывистый шепот:

– Простите… дорогой… но у меня… не было… другого выбора… Вы… молоды… вы любите… поэзию… а я стар… нельзя так… рисковать… Вы должны сохранить жизнь духовным ценностям… и достижениям… научной… мысли… человечества…

После этого он потряс у меня перед носом небольшим планшетом, и я почувствовал, как его холодная, дрожащая старческая рука сует его во внутренний карман моего спортивного костюма (я был в домашнем спортивном костюме).

Дальше, сквозь нарастающий туман я разобрал его слова о том, что ящик, когда надо, куда надо полетит, и когда надо, куда надо приземлится. И отключился.

II

Хоть ключ один, вода разноречива -

Полужестка, полусладка, - ужели

Одна и та же милая двулична...

Тысячу раз на дню, себе на диво,

Я должен умереть на самом деле

И воскресаю так же сверхобычно.

П.

Проснулся я на лавочке возле подъезда. Как я туда попал, я не помнил, но встал с нее с твердым намерением открутить Степанычу голову. Моя собственная голова кружилась, глаза покрывала пелена, сквозь которую я едва узнавал свой район.

– Что за пойла налил мне этот ненормальный и главное, зачем? – плыло в моем не до конца прояснившемся сознании: - Ааа... какой же я дурак, когда ко мне подселили этого… этого… странного человека, надо было сразу съезжать, не ждать пока он проявится во всей красе! Как только вернемся из тоннелей – сразу собирать вещи и съезжать, а этого… этого надо на лечение! Принудительное!

Я кое-как вскарабкался на этаж, рывком открыл дверь в квартиру – она была не заперта – и обомлел – вся прихожая была завалена каким-то хламом: санками, велосипедами и железяками непонятного происхождения. А ведь по моим ощущениям на лавке я провел всего лишь где-то около часа! Как Степаныч мог успеть за час так захламить прихожую, было совершенно непонятно.

Проклиная его на чем свет стоит, я пополз по санкам и велосипедам к своей комнате. Зрелище, которое представилось мне, когда я открыл дверь, было воистину шокирующим – моя комната была просто до потолка завалена таким же хламом! Продолжая проклинать Степаныча, я стал в ярости разбрасывать хлам – мне нужны были мои рюкзак и телефон, я решил, что пойду в тоннели, а со всем этим немыслимым безобразием разберусь позже.

Телефон я не нашел, рюкзак тоже. Но в процессе их поиска откопался телевизор, и я решил посмотреть, что вообще происходит, что говорят, как проходит эвакуация в тоннели.

Телек я никогда не любил, предпочитал интернет. Ноут у нас был куплен один на двоих со Степанычем (это был единственный раз, когда я предпринял что-то совместно с ним, по причине жесткой экономии). И сейчас была как раз его очередь пользоваться ноутом, значит ноут был зарыт где-то в комнате Степаныча. Я пристроился на одну из железяк и клацнул пультом.

По телевизору сериальные Саши и Маши, все почему-то поголовно в спортивных костюмах, как водится, выясняли отношения. Я стал клацать пультом, но без толку – по всем каналам шло абсолютно то же самое. Я продолжал клацать, не понимая, почему ни по одному каналу нет новостей, и почему все артисты сериалов вдруг вырядились в спортивные костюмы.

Потом мне это надоело, я решил, что по телеку зарядили сериалы, чтобы не было паники, чтобы народ спокойно собирался в тоннели вместо того, чтобы пялиться в новости. А в спортивных костюмах все они, потому что государство решило пропагандировать спорт. Короче говоря, я понял, что из телевизора ничего не выудишь. И решил продолжить раскопки, чтобы найти телефон, и узнать новости через интернет.

Телефон я так и не нашел. Тогда я пробрался в комнату Степаныча, понятное дело, захламленную аналогично всей остальной квартире. Там я все-таки откопал наш общий ноут. Я не смог найти розетки, поэтому пополз обратно к себе. Там я включил ноут и нетерпеливо полез в инет.

В инете вместо привычных иконок и окон я увидел надпись крупными буквами: «Вход в чат». Я не собирался входить ни в какой чат, но альтернативы не предлагалось, поэтому я клацнул по надписи, и меня обдало бесконечным чатовским потоком бессмысленных сообщений про какие-то носки, треники, кастрюли, а также гаечные ключи, отвертки и сверла. Понаблюдав с минуту за этой перепиской домохозяек и рукастых мужей, я с досадой захлопнул ноут.

– Ну что ты дергаешься, – сказал я себе. – Вспышки же, вот и не работает. Выдает какую-то хрень. Дались тебе эти новости. Откапывай рюкзак и эвакуируйся.

Голос разума был прав. Я закрыл ноут, намереваясь продолжить раскопки. Правда, сильный дискомфорт доставляла головная боль, похмельная, думал я. Вообще человек я был непьющий, как уже говорил, и поэтому с похмельем незнакомый. Знал только, что в случае похмелья обычно принимают еще немного алкоголя, чтобы оно прошло.

Алкоголь у меня в жилище, как ни странно, имелся. Дело в том, что на мой прошлый день рождения коллеги решили выпендриться и подарили мне нечто несуразное по сути и размерам – дурацкий безвкусный мини-бар в виде глобуса. Да не пустой, с бутылкой какого-то дорого пойла внутри. Я бы с удовольствием отнес его на помойку, но дело в том, что коллеги бывало заходили ко мне домой занести или забрать какие-нибудь бумаги, и наверняка были бы глубоко оскорблены, не обнаружь они там своего искреннего дара. Точнее дуры. Так и стояла эта огромная дура с одной бутылкой внутри у меня в комнате, служа ключевым элементом композиции моего бедненького интерьера. И вот наконец ее час настал.

Вот она, стояла на своем месте, даже особо не заваленная хламом. Моя рука потянулась к ней… и вдруг отдернулась, как обожженная! На поверхности глобуса вместо пяти континентов, пяти материков, омываемых океаном, океаном омывался единственный крошечный кусок суши, точно по форме повторяющий область, в областном центре которой я проживал. Я осовело уставился на этот кусок, понимая, что это уже не похмелье, а белая горячка.

Мой ступор был нарушен шумом в прихожей. Я повернул голову и увидел людей, столпившихся у дверного проема. Это были женщина, видимо мамаша, и куча детей, словно высыпавшихся, как горох, из стручка. Они с большим интересом и удивлением, но совершенно беззлобно рассматривали меня. Увидев их, я наконец понял – я нахожусь не в своей квартире! Степаныч перетащил меня в другой район, и я, из-за недоразвеявшегося дурмана, этого не понял. Я вскочил, в несколько прыжков преодолел санки и велосипеды, вылетел из квартиры, а потом и из подъезда.

Отбежал на безопасное расстояние от дома (ведь хозяева скорей всего сейчас вызовут милицию, думал я) и огляделся. Райончик был абсолютно типичный, похожий на мой, только с гораздо более плотной застройкой. Хрущевки тулились друг к другу так тесно, что между ними едва можно было протиснуться. Среди них сновали редкие местные жители, все как один по-домашнему одетые в ретро спортивные костюмы, как у меня. Из чего я заключил, что это должно быть какой-то пригородный поселок, раз по улице тут разгуливают в домашнем, как на даче. К тому же во дворе практически не было автомобилей, да и места для них здесь не было, – стояло всего лишь пару развалюх на колесах, и я решил, что все местные держат свои машины где-то в гаражах.

У меня не было с собой ни денег, ни документов, ни вещей. Я думал, добираться ли мне домой за всем этим, или идти в тоннели и перебиться там как-то несколько дней без всего этого. В любом случае, надо было у кого-то выяснить, где ближайший вход в тоннели, либо, что за место, если все-таки добираться домой. Мимо меня как раз пробегал какой-то местный в спортивном костюме.

– Эй, парень! Где тут ближайший вход в тоннели, подскажи, пожалуйста, – окликнул я его.

Он остановился посмотрел на меня обалдело, буркнул «не знаю» и побежал дальше.

«Вот гад, издевается небось, видит, что у человека проблемы», – подумал я и побрел искать другой источник информации.

За час я опросил около двадцати местных и понял, что пора с этим заканчивать, потому что неподалеку собралась небольшая толпа в спортивных костюмах и косилась на меня.

Пора было уносить отсюда ноги, но, дорогой слушатель! – за этот битый час мне так и не удалось узнать ровным счетом ничего. Гадом оказался не только первый паренек, но и остальные девятнадцать. Они словно каким-то образом сговорились поиздеваться надо мной: все они заявляли, что не знают, где находится вход в тоннели! Они изображали удивление, когда я пытался узнать у них название их населенного пункта, района, улицы. Они гримасничали, когда я спрашивал, мой это город или какой-то другой и как добраться до центра.

Я попытался припугнуть очередного шутника милицией. Сказал, что сейчас вызову. Он вообще не испугался, только еще больше вытаращился на меня.

На хрущевках не было табличек с названиями улиц и номерами домов, вместо этого на них были краской намалеваны непонятные мне знаки.

Это было немыслимо. Это было похоже на грандиозный розыгрыш, который я видел в одном голливудском фильме. Там герой словно попал в другую реальность. Но этот «веселенький» розыгрыш, как потом выяснилось, устроил ему брат. Братец был миллиардером, и мог себе позволить, так сказать. У меня не было братца-миллиардера, у меня были безденежные коллеги, которые подарили мне дурацкий глобус, перегородивший полкомнаты, и Степаныч, тот еще олигарх, давно спустивший свое единственное невеликое богатство от продажи квартиры на железяки. Я, конечно, не лишен самолюбия, но кому вообще бы нафиг сдалось подкупать целый район, чтобы меня разыгрывать?

Бросив попытки расспрашивать местных, я попытался выйти на какое-нибудь шоссе или хотя бы улицу, чтобы автостопнуть машину, поскольку у меня не было ни телефона, ни денег, чтобы вызвать такси.

И опять я потратил битый час, но ни на какую улицу не вышел – я лишь переходил из одного двора в другой и от одних хрущевок к другим.

Не находя объяснения бреду, происходящему вокруг, я понуро куда-то плелся и вдруг увидел покосившееся подобие автобуса, привет из годов этак шестидестятых, который ехал через двор и вдруг остановился у какого-то покосившегося навеса, видимо, подобия остановки.

Я бросился к автобусу и наткнулся на билетера. Он стоял в дверях и вопросительно смотрел на меня. На шее у билетера висел рулон билетов на бечевке с торчащим вперед оторванным краем билета.

Расплатиться мне было нечем, поэтому я отошел от двери, спугнутый билетером, и, когда автобус тронулся, устало поплелся за ним.

III

Я брел среди непрекращающихся хрущевок, не зная, куда. Наверно надеясь, что такой моцион, может быть, прояснит мою несчастную голову, и всему найдется объяснение, или необъяснимое развеется, как дым, уступив место привычному и объяснимому. Я больше не задавал вопросов прохожим, хотя они сновали мимо меня в своих спортивных костюмах, как шестидесятники на пути в булочную.

Наконец я практически уперся в высокий бетонный забор, каким обычно огораживают промзоны. На заборе краской небрежно, как пишут обычно на заборах, было выведено: «Орган управления». Упоминанию органа на заборе самое место, и в других обстоятельствах я бы улыбнулся веселому эфмеизму. Но только не сейчас. Кажется, этот орган окончательно добил меня. Я сделал шаг вперед, стал под самым забором и возвел глаза к небу в полной прострации. Затем я стал делать то, что делал всегда в минуты всепоглощающего отчаяния – читать стихи:

Промчались дни мои - как бы оленей

Косящий бег. Срок счастья был короче,

Чем взмах ресницы. Из последней мочи

Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.

По милости надменных обольщений

Ночует сердце в склепе скромной ночи,

К земле бескостной жмется…

Я проговаривал давно известные мне строки слабым голосом, долго, кажется, бесконечно. Когда закончил с итальянским ренессансом, принялся за немцев. Глаза мои все так же были устремлены к небу, я был полностью отрешен, не слышал и не видел того, что происходило вокруг.

А между тем вокруг начало нечто происходить, а именно, вокруг меня собралась огромная толпа и не кого-нибудь, не желающих госпитализировать или вызвать милицию, а слушателей, самых настоящих слушателей.

Шум этой толпы вернул меня на грешную Землю из астрала. Это была первая пауза в процессе моего чтения стихов, и толпа восприняла это как сигнал, что пора аплодировать. Раздались бурные аплодисменты, свист и улюлюканье.

Я смотрел с совершенно диким выражением лица на этих странных жителей этого странного места, вообще ничего не знающих про тоннели, о которых талдычат повсеместно уже два года, и в которые сегодня загоняют все население Земли.

На этих местных, которые слушают старую поэзию, декламируемую слабым трескучим голосом полудохлого индивида, как будто им подвезли самое топовое в мире крышесносное развлекалово, как будто в этом мире нет дофаминовых бомб в виде голливудского кино, эстрадных концертов, бесконечной музыки в плеерах на любой вкус и цвет, блогеров, шоппинга, аквапарков и еще черт знает чего.

Короче говоря, толпа была в таком экстазе, как будто ее, истосковавшуюся по развлекалову, наконец развлекли. С минуту я и толпа смотрели друг на друга, и вдруг она, нарушив дистанцию, шагнула вперед и стала приближаться ко мне. Начавшая было зарождаться в моей душе симпатия к местным сменилась холодным ужасом, и пока я думал, что хуже, ужасный конец или ужас без конца, кто-то в толпе заорал: «Ребята, качай его!»

Так вона чего они на меня поперли – собираются качать, как какую-то звезду-мегазвезду. А вдруг уронят, нет, пожалуй, не стоит даваться. Инстинкт самосохранения подсказал мне, что надо искать переговорщика, и я схватил за рукав шустрого паренька, крутившегося в первых рядах. Пацан аж зарделся от прикосновения мегазвезды к своей скромной персоне:

– Парень, скажи им, что у меня от качки головокружения, что я устал как собака, и встречу с поклонниками проведу в следующий раз.

На лице парня отразилась борьба между желанием покачать звезду и желанием быть ей полезным. В конце концов он видимо решил, что второе перспективней и закричал:

– Расходимся, расходимся, они устали!

Толпа сделала почтительный шаг назад, но не разошлась. Я, опасливо косясь на толпу, вновь наклонился к уху паренька и прошептал:

– Парень, вот реально устал, как собака, можно у тебя голову преклонить, а то мне вообще негде.

Пацан, похоже, страшно удивился, но тем не менее кивком головы показал следовать за собой. Я повиновался, и за нами, держа дистанцию в несколько шагов, последовала толпа.

Мы подошли к одной из хрущевок, парень кивком показал мне заходить в подъезд, снова крикнул толпе: «Расходимся, они отдыхать будут!» и вошел за мной. В подъезде он стал толкать подряд все двери (они все были не заперты) и заглядывать внутрь квартир. Заглянув в одну из квартир, он закричал: «Сюда!» И вошел внутрь. Я вошел вслед за ним. Это была однокомнатная хрущевка. В комнате стояли колченогий стул, колченогий диван и телек на кривых ножках. Парень вошел в кухню и открыл холодильник. В холодильнике стояла банка компота и лежал кусок колбасы.

– Комплект, – сказал парень серьезным тоном инспектора. – Все в порядке, теперь можете отдыхать.

Он посмотрел на меня с благоговением и испарился. Я подошел к холодильнику, пожевал колбасу и выпил компот. Съедобно, сгодится, чтобы не умереть с голоду. Потом рухнул на колченогий диван и забылся глубочайшим сном, слава богу, без сновидений.

IV

Разбудили меня звуки голосов. Я открыл глаза и увидел, что комната полна народу: на колченогом стуле сидела бойкого вида девица, вокруг которой крутился вчерашний паренек. У них из-за спин выглядывали еще какие-то физиономии, как мне показалось, из вчерашней толпы.

Когда я открыл глаза девица и паренек замолчали и уставились на меня. После короткой паузы девица заговорила:

– Ну вот они, проснулись, здрасьте!

– Здрасьте, – процедил я.

– Мы тут все головы сломали. Никак не можем понять, откуда вы взялись. Скажите, вы же не живете в кондоминимуме для артистов?

– Нет, в кондоминимуме для артистов я не живу.

– Совершенно непонятно, как вам удавалось так долго скрывать талант, ведь вы же знаете (она перешла на взволнованный шепот), что уголовное наказание за сокрытие таланта отменили вот буквально недавно… Но административное-то осталось! И только потому, что ваш талант услышал сам Орган управления, поскольку ваш талант по счастливой для вас случайности, (а может (она хитро подмигнула) и неслучайности) был публично раскрыт возле его кондоминимума… Он своим личным решением отменил полагающееся вам административное наказание. Вы получаете карту таланта и переселяетесь в кондоминимум для артистов. Так… (она насупилась и зашуршала блокнотом) телевидение – сегодня!

Ловким движением она выхватила какое-то записывающее устройство и сунула его мне в лицо:

– Теперь читайте что-нибудь из своего, неважно что, нам нужно дать в эфир анонсом.

– Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, – сказал я.

Она одобрительно кивнула, давая сигнал продолжать. Когда я прочитал часть главы «Онегина» она жестом показала «хватит».

Народ, набившийся в комнату, зааплодировал и засвистел. Девица жестом велела им затихнуть. Потом поднялась со стула и скомандовала:

– Уходим, мальчики-девочки, уходим, уходим! Они будут готовиться к сегодняшнему эфиру! – И словно сама удивившись тому, что обозначила меня местоимением, обратилась ко мне.

– Вы же не представились! Вас зову-ут?..

– Петрушкин, – сказал я, соединив это клоунское погоняло из имен двух своих любимых поэтов, Петрарки и Пушкина.

– Ах, прекрасное, ах замечательное имя! Собирайтесь, сегодня в три заедем.

Изящным движением выпихнула толпу из комнаты, и сама исчезла за дверью.

Вы слушатель, наверно закономерно спросите, почему я не рассказываю о своем удивлении. Почему не говорю о том, как меня удивляло то и это. Так вот, скажу я вам, моя удивлялка к тому времени уже сломалась Я закончил удивляться и начал приспосабливаться. Я понял лишь, что мой скудный ум все равно не сможет понять происходящего. Попал ли я в какое-то удивительное, странное место или просто свихнулся, думал я, что с того? В той реальности или нереальности, в которой я теперь нахожусь, похоже, есть какие-то правила. Выбраться из нее невозможно. Поэтому остается одно – играть по местным правилам. Другого варианта нет.

Поэтому я вздохнул и стал собираться на телевидение. Сборы состояли в том, что я опять пожевал колбасу и выпил компот. Потом минут пять клацал пультом телевизора в надежде найти что-то кроме сериалов. Не найдя ничего, я бросил бесплодные попытки, и оставшееся время до приезда за мной с телевидения просто сидел на стуле.

В три часа, как обещалось, за мной приехала колымага с телевидения. В ней была опять девица-балаболка, ее звали Активия, и вчерашний-сегодняшний паренек-пройдоха. Который, как я понял, успел навешать телевизионщикам лапши о своей большой роли в становлении моего таланта. Я так понял, что паренек мечтал пристроиться на телевидение. Звали его Шухер. Похоже, тут все обходились погонялами. Мое погоняло теперь было «Петрушкин». Имени-отчества не требовалось. Документов, слава богу, тоже.

Я не возражал против того, чтобы помочь Шухеру устроиться на телевидение, почему бы не сделать доброе дело, тем более если тебе это ничего не стоит. Я так понял, что он сочинил легенду. Как долгими зимними вечерами я читал ему Петрарку и Пушкина собственного сочинения, и он подбадривал меня – мол, не робей, парень хорошо идет, пора выходить с этим в люди.

В первый же день на телевидении я произвел фурор. Зрители, никогда не видевшие ничего кроме сериалов, теперь вот увидели меня – и телефоны в студии накалились от звонков, и интернет взорвался потоком сообщений. У здания телевидения собралась огромная толпа, скандировавшая мое имя. Это не был просто успех – это было какое-то кардинальное изменение в жизни местных. Это было даже не кардинальное изменение, это была революция.

Надо сказать, что я обладаю феноменальной памятью, и, наверное, мало кто может запомнить столько поэтических текстов, как я. На этом своем первом эфире я читал их, наверное, часа три без остановки, пока совершенно не обессилел. Меня отвезли в «мою» квартирку, и я рухнул, как давеча, на диван и забылся сном.

V

Утром ко мне примчались Активия с Шухером и сказали, что все местные гуляют, потому что раньше у них были только сериалы, а теперь есть еще я, и поэтому их жизнь теперь кардинально изменилась.

И главное… они оба замолчали и потом хором выпалили – меня желает видеть Орган управления! Причем немедленно. Поэтому мне нужно опять срочно собираться (понимай, жевать колбасу и пить компот) и ехать к нему на встречу. Я пожевал, выпил и поехал.

Меня привези в такую же хрущевку, в какой я проживал теперь, только чуть побольше и огороженную забором, в котором я узнал тот забор, под которым я впервые проявил «свой» талант.

Меня усадили в комнате, похожей на мою, на один из колченогих стульев. Всего их в комнате было два, второй стоял напротив меня. Я недоумевал, почему в комнате всего два стула. Ведь «Органы» всегда состоят из многих людей, и наверняка я должен был предстать перед каким-то высоким собранием.

После довольно длительного ожидания, я услышал шаги по коридору, и в комнату бодрой походкой вошел невысокий человечек и плюхнулся на стул напротив меня. Усевшись, он стал буравить меня своими глазками в полном молчании, хотя на лице его была доброжелательная улыбка. Через некоторое время я решился первым прервать странное молчание, прокашлялся и промямлил:

– Здрасьте…

– Добрый день, – бросил человечек, не отвлекаясь от основного занятия – бурения меня глазами.

– Кхм… Мне сказали, что я должен встретиться с Органом управления.

– Я – Орган, – бросил человечек, продолжая сверлить меня глазами.

Я осекся и стал молчаливо ждать, когда он насверлится и, может быть, еще что-то скажет. Наконец человечек выдохнул, как будто завершил какую-то важную работу, и расслабился.

– Мы тут думали, что предложить вам, чтобы отметить ваши достижения. И приняли решение предложить вам жить в кондоминимуме Органа управления.

Когда он сказал «мы», то я подумал, что на «мы» он называет себя. Но он уточнил:

– Мы советовались с Главой верю-неверюющих.

Оказалось, что в кондоминимуме Органа выпала честь жить еще некоему Главе верю-неверюющих. Только ему. И вот теперь еще только мне.

Я поблагодарил Органа за великую честь. Он похлопал меня по плечу, и считая свою миссию по возданию мне за мои достижения оконченной, слегка кивнул и удалился.

Что еще за Глава верю-неверюющих? Ладно скоро узнаю, ведь нам с ним в одном кондоминимуме жить.

VI

Переехал я туда в тот же день, в комнату такую же, как моя предыдущая, только чуть побольше.

Глава верю-неверюющих оказался добродушным толстячком средних лет. Верю-неверюющих – потому что местные не определились, верить им или не верить, во что, и в рамках какой религии, и на всякий случай и верили, и не верили в рамках любой религии.

Также я узнал кое-что о местности, в которую попал. Это была территория (она так и называлась, Территория), со всех сторон окруженная водой, единственная суша на Земле, по форме абсолютно повторявшая ту область, где я раньше жил в областном центре. До большой воды никто из местных никогда не добирался, потому что этому препятствовали непроходимые горы. Благодатная для жизни Территория сформировалась после вспышек на Солнце, которые случились тридцать миллионов лет назад. До этого земная суша имела форму пяти континентов, пяти материков, и была, по мнению местных, абсолютно безжизненной.

У местных было телевидение, и по нему шли только сериалы, пока я не совершил революцию. И теперь по телевизору, кроме сериалов, шел еще и я.

Был интернет, и там местные переписывались. Были проводные телефоны. Была кое-какая колесная рухлядь, и на ней они ездили, многоэтажки с необходимыми удобствами, какое-то видать земледелие и прочее сельское хозяйство, которым они кормились.

Все местные носили спортивные костюмы, потому что это удобно. Адресов в привычном моем понимании у них не было, просто все дома имели погоняла, как люди, эти погоняла обозначались картинками, намалеванными краской на стенах домов.

У местных не было милиции (никто ничего не воровал и не нарушал), войн (наверно боялись перебить друг друга на таком пятачке за два дня).

«Уголовным наказанием», которым пугала меня Активия, оказалась просто бумажка, которую приносили для того наверно, чтобы получившего помучила совесть. «Административным наказанием» была такая же бумажка, просто в этом случае, видимо, совесть должна была мучить чуть меньше.

За что приносили эти бумажки, было трудно сказать: чтобы охватить весь возможный спектр причин, причины меняли каждый день.

Не было здесь и каких-либо органов управления. Был единственный Орган, и это был человек. Совершенно непонятно, зачем он был нужен, все крутилось как-то само собой без него. Но местные почему-то решили, чтоб он был. То же самое можно было отнести и к Главе верю-неверюющих.

Основным занятием Органа и Главы было объезжать Территорию. Они садились в машину с утра и отправлялись в поездку. По дороге они высовывались из окон и махали местным руками. А местные приветственно кричали и махали им в ответ. Вот, собственно, и все.

Спустя пару дней моей жизни в кондоминимуме, ко мне пришел Орган и сказал, что они с Главой решили, что мне теперь тоже нужно вместе с ними объезжать Территорию. Я сказал, что раз надо, так надо.

И стал ездить вместе с ними. Прокатившись разок, я соорудил себе что-то типа подрясника, прорезав в простыне дырку для лица, а также подобие лаврового венка, соединив в кольцо ветку с продолговатыми листьями. И стал объезжать территорию в подряснике и венке. Я хмурился, и мне казалось, что я похож на Петрарку.

VII

В общем, что ни говори, моя жизнь как-то наладилась. Прошла неделя, и я собрался постирать свой спортивный костюм.

Когда я засовывал его в стиралку, то почувствовал, что в кармане что-то лежит. Я схватил это что-то и вытащил из кармана. Это был планшет, который запихнул мне в карман Степаныч. Планшет лежал там все время, но я совершенно не обращал него внимания. До того ли мне было?

Я вытащил планшет, включил и уставился на экран. Степаныч запихнул в этот небольшой кусок пластика и железа многое: я листал бессчетные чертежи, формулы, и научные работы, в которых ничего не понимал, имена ученых, которые знал, потому что их знали все, и которые вообще не знал. Потом открыл папки с литературными текстами.

Вот они, тексты итальянского Ренессанса, автором которых я теперь являюсь по мнению местных. Вот они, немцы, с которыми та же история. Вот это все, без счета. Да, дед действительно запихнул в эту маленькую вещицу «духовные ценности и достижения научной мысли человечества». Я смотрел в экран вещицы, вмещающей всю ту мою, прошлую, жизнь. Вдруг в дверь постучали.

Я открыл. На пороге стояли Орган и Глава. На их лицах были довольные улыбки.

– Мы приготовили для вас сюрприз, Петрушкин, пойдемте скорее.

Я поплелся за ними, мы вышли во двор кондоминимума, где нас ожидала огромная толпа, которая при виде нас, как водится, засвистела и заулюлюкала. Орган и Глава подвели меня к какому-то большому объекту, накрытому белой тканью. Когда мы подошли, Орган скомандовал парочке местных, и они сдернули белую ткань с объекта.

Моим глазам предстало невообразимое зрелище – каменное изображение какого-то чудища, отдаленно напоминавшее гибрид сразу нескольких животных, непонятно каких, смутно опознавались только признаки медведя. Зрелище было воистину чудовищное. Под сим диким монументом блестела табличка с надписью «Петрушкин».

Все зааплодировали. Физиономии Органа и Главы сияли от удовольствия.

– Вам нравится? - спросил Орган, любуясь чудовищем. – Мы никогда такого не делали, но, чтобы порадовать вас, напряглись, и вот он, результат!

Он перевел взгляд на меня. Видимо у меня было такое выражение лица, что он растерялся.

– Я вижу, дорогой Петрушкин, вы очень утомились, объезжая Территорию, а может, даже заболели. – Он несколько раз хлопнул в ладоши, требуя тишины.

– Наш дорогой Петрушкин устал и неважно себя чувствует. Сейчас он будет отдыхать и поправляться. А когда поправится, мы еще раз проведем торжественное открытие монумента, чтобы еще раз насладиться этой радостью!

Я засел в своей комнате. «Отдыхал» и «поправлялся». На самом деле я просто пялился в экран планшета, не зная, что мне делать теперь с этим счастьем.

«Вона они какую штуку соорудили. Они же странные! Что будет, если я обрушу на них все это содержимое планшета? Что будет, если я признаюсь: то чем я их «развлекал», сочинил непонятно кто, непонятно когда. Тогда, когда на Земле никакой жизни не было! Что они со мной сделают? В лучшем случае посадят в дурдом, а может вообще растерзают».

От этих мыслей я впадал в панику. Ночью мне приснилось, что чудище сошло с постамента, пришло ко мне в комнату и занесло надо мной свою лапищу.

Я проснулся в холодном поту, вскочил с кровати, выбежал на улицу, схватил булыжник, залез на пьедестал с целью расколотить страхолюдину. Поскользнулся, упал. Все.

VIII

Незыблемое зыблется на месте,

И зыблюсь я. Как бы внутри гранита

Зернится скорбь в гнезде былых веселий,

Где я ищу следов красы и чести,

Исчезнувшей, как сокол после мыта,

Оставив тело в земляной постели.

П.

После этого мне соорудили мавзолей. Моя земная оболочка лежит в нем, и ничего безобразнее и ужаснее представить себе невозможно. Бог, оказалось, есть, я был у него на суде, где меня и приговорили слоняться здесь, пока содеянное мной не будет исправлено.

А как оно, спрашивается, может быть исправлено? Для этого кто-то более смелый и честный с неба должен упасть, что ли? Или планшет должны найти – так он лежит в полной неприкосновенности во внутреннем кармане спортивного костюма там, в мавзолее.

Нет, вероятнее все-таки, что кто-то с неба упадет. Но этого можно еще тридцать миллионов лет прождать. Верю-неверюющие вообще не грешат и сразу попадают в рай.

Поэтому я тут слоняюсь совершенно один, и скука такая, что хоть волком вой. «Неужто же всех виноватей на этой планете я был», не понимаю. Каждый день подаю апелляции, жду ответа и надеюсь на лучшее.