Опыление смыслов.

пролог

Ностальгия по классике. Из не вошедшего в роман.

Пролог

В нашу редакцию попала папка с надписью: «То, что цензура не пропустит, а совесть не позволит сжечь».

Перед вами обрывки великой эпохи, пахнущие денатуратом, дешевыми папиросами и неувядаемой надеждой на Рио-де-Жанейро. Здесь собраны зарисовки, которые авторы просто не успели придумать; здесь нет сквозного сюжета — только моменты, когда герои на секунду останавливаются, чтобы поспорить с создателем, прихлопнуть муху или испугаться неизведанных привидений. Мы не стали править текст: в конце концов, история — дама беспощадная, но любовь к классике срока давности не имеет. Все, что не попало на сцену из-за отсутствия у артистов текста, но никак не могло усидеть в голове автора, предлагаем доиграть самим зрителям.

Кто летит?

— Скажите, Шура, вы видели, как летает…

Остап Бендер специально сделал паузу, затянув ее чуть дольше, чем требовалось для создания драматического эффекта, чтобы понаблюдать за происходящим в комнате. Однако назойливость наглого жужжащего насекомого внезапно изменила философию вопроса, и дискуссия приняла совершенно неожиданный ракурс.

— …муха? — закончил Великий Комбинатор.

Балаганов вопросительно уставился на Бендера. Складывалось впечатление, что в самом начале этого глубокомысленного пассажа летать должен был кто-то совершенно другой — возможно, птица высокого полета вроде председателя исполкома или хотя бы аэроплан общества «Добролет». Но автор вопроса все равно казался искренне обеспокоенным.

— Да-да, именно муха! — окончательно определился Бендер, наводя на насекомое указательный палец. — С каким энтузиазмом! С каким напором и скоростью! Ее полет — это феерия диких, невообразимых смыслов. Это поэзия страстных, несмолкающих звуков!

Остап проводил взглядом коричневую точку, заложившую в воздухе петлю Нестерова над пожелтевшим бюстом Карла Маркса.

— Заметьте, Шура, — продолжал Бендер, вдохновенно прохаживаясь по комнате, — вы никогда не определите по полету, кто именно летит. Просто товарищ? Уполномоченный? Инструктор райкома? Или, чем черт не шутит, лицо из самого состава? В природе, Шура, нет этих пошлых условностей. Муха не носит в заднем кармане мандата с печатью. Она не состоит в профсоюзе. У нее нет анкеты, в которой указано «из служащих» или «из крестьян-середняков». Она просто летит!

Балаганов не знал, как относиться к услышанному. С одной стороны, речь шла о банальной мухе, с которой у Шуры были давние счеты гигиенического свойства. С другой — говорил Командор, а слова Командора всегда пахли если не миллионом рублей, то как минимум плотным обедом. На всякий случай Балаганов решил не перебивать и принял вид человека, тяжело задумывавшегося над классовым происхождением двукрылых.

— Взгляните на наше просвещенное общество, Шура, — Бендер остановился у окна и оперся о подоконник. — Оно изнывает под тяжестью собственных условностей. Если человек идет по улице в мятом пиджаке — он подозрительный элемент и скрытый лишенец. Если он надевает белые брюки и желтые ботинки — он буржуазный пережиток или мелкий жулик, хотя в душе он может быть романтиком и поэтом, мечтающим о Рио-де-Жанейро.

— Или молочно-кислотным фуражиром, — вставил Балаганов, желая показать свою осведомленность в современной терминологии.

— Именно, Шура! Вы схватываете на лету, как эта самая муха. Мы обставили жизнь тысячами невидимых заборов. «Не стоять», «Не курить», «Предъявите справку о том, что вам нужна справка». Человек больше не принадлежит себе. Он — сумма своих бумажек. Нет бумажки — нет человека. Есть бумажка — вы уполномоченный по заготовке рогов и копыт, перед вами расступаются трамваи, а официанты в ресторане «Палас» нежно дышат вам в затылок.

Муха тем временем сделала победный вираж над графином с помутневшей водой и бесцеремонно села на край бендеровского фуражного картуза.

— А теперь посмотрите на этого крылатого пролетария, — Бендер уважительно кивнул на собственный головной убор. — Никаких патентов. Никаких взносов в местком. Никакого страха перед гужевым транспортом и финансовыми инспекторами. Она садится на картуз Великого Комбинатора с той же абсолютной естественностью, с какой села бы на лысину председателя Совнаркома. Вот она — истинная свобода от условностей! Вот он — настоящий, неиспорченный бюрократией ангел чистой мысли!

— Так, может, её газеткой? — осторожно предложил Шура, тихонько доставая из кармана сложенный вчетверо номер «Известий». — А то еще заразу какую занесет…

Остап вздохнул и с жалостью посмотрел на уполномоченного по копытам.

— Эх, Балаганов, Балаганов… Какая глубокая проза жизни! Я говорю вам о крушении социальных барьеров и триумфе естествознания, а вы предлагаете прихлопнуть философию свежим номером партийной печати. Впрочем…

Бендер быстро смахнул муху рукой и с интересом уставился на подоконник, где лежал забытый кем-то огарок свечи.

— Впрочем, вы правы. Абстрактная свобода — это прекрасно, но в Рио-де-Жанейро на одной свободе в трамвай не сядешь. Там требуют деньги. А пока у нас нет денег, нам придется притворяться, что мы тоже подчиняемся этим глупым условностям. Пойдемте, Шура. Нас ждут великие дела, парочка недоверчивых заготовителей и один очень условный обед в столовой Нарпита.

Опыление

Возле входа в помещение толкалась, дышала и изворачивалась большая очередь. Над входом висел транспарант с гордой надписью: «Безнадежно! Честно! В срок!». Категоричность утверждения призывала задуматься, но, как известно, у налоговых органов конкуренции не было! Остап быстро оценил ситуацию и, не обращая внимания на скопившихся, резко направился в сторону двери; за ним по пятам следовал Паниковский.

— Товарищи, мы с дедушкой по решению совбеза! — кричал он, ловко жонглируя локтями.

Очередь субординацию уважала, но исполнительность, как всегда, упрямо хромала. Уступать никто не хотел, но компаньонов это не смущало!

— Мужчина, не заставляйте меня предъявлять документ, вы по какому вопросу? — завершал схватку О. Бендер, оттесняя последних от открывшейся двери. — Проходите, дедушка, я вас пропускаю первым! — победоносно прозвучало оглашение!

Посредине комнаты стоял большой угрюмый стол, прятавший все секреты начальника в нижнем ящике. В этой комнате он давно был главный, и от этого его положение катастрофически усугублялось. Время шло, инфляция бессовестно прыгала, размер взятки переставал умещаться. Столу грозило увольнение. Привлеченное внимание начальника казенно излучало вопрос: «А вы по какому делу?».

Остап уважал работу бюрократии, особенно он ценил ее занятость.

— Нам только спросить, — начал он издалека. — Вот у дедушки навязчивая старческая идея: он хочет открыть пенсионный криптофонд на первую группу налогообложения. Чтоб собрать себе несколько хлебных крошек на беззубую старость, — пронеслось в голове председателя. — Что бы вы посоветовали?

В конце вопроса в кабинете вдруг заиграл марш: «Мы — храбрые кавалеристы». Стол напрягся.

— Мы умеем благодарить! — заговорчески наклонился Остап.

— Что это? — провоцировал вопросом председатель бендеровскую сообразительность.

Конверт, плотно перетянутый голубенькой каймой, быстро переместился в надежные руки.

— Это опыление! — нисколько не смущаясь, Бендер озвучил председателю свою версию о добыче меда, из которой выходило, что опыление — это некая благодарность цветкам от пчел за небольшую помощь и, в частности, для продолжения плодотворного сотрудничества. Председателю теория понравилась.

Паруса, наполненные ветром, чувствовали себя на корабле командором удачи! Однако курсом упрямо управлял руль. В голове О. Бендера компромиссы смыслов никогда не прекращали борьбу! И если бы Эдисон не поторопился с электричеством, беспокойный ум Бендера был бы вынужден заняться нечто подобным. Но, как мы знаем, история — дама беспощадная, поэтому лавры первооткрывателя О. Бендер решил материализовать несколько иным образом.

Культуру в массы!

— Я человек бесконфликтный! — выдавливал из себя Остап, медленно поднимаясь из-за стола.

Больше никаких других поблажек ситуация не обещала. Паниковский не любил трагические финалы! Балаганову сцена тоже не нравилась. Актеры сникли, свет погас! Окончательно наведя порядок, Бендер обратился к Балаганову:

— Шура, развивайте свой образ, и вам достанется бессмертие!

Балаганов свой образ развивать не умел, да и вообще он считал, что это работа автора. К чужой работе он относился скептически!

— Шура, вы любите себе подобных? — Бендер с еле заметной издевкой пристально посмотрел в глаза Балаганова. Глубина вопроса требовала доработки сюжета. — Шура, я давно хотел посетить выставку, посвященную обезьяньему творчеству.

Балаганов втайне считал себя культурным человеком, но мест, где это можно было показать, ему критически не хватало, поэтому предложение Бендера было заманчиво. Компаньоны проследовали в зал. Это была выставка-продажа картин. Сбор от выручки шел на покупку еды художникам. При входе на столе лежала книга отзывов, выход был организован в другом зале.

Остап, которого интересовало исключительно помещение под будущую деятельность, глазами увяз в полотне, на котором стоял вроде бы конь, у которого хвост почему-то был впереди; рядом зеркально стоял вроде бы ослик, уши у которого были на месте хвоста коня.

— Шура, — обратился Остап, — вы тоже это видите?

Балаганов пытался понять вопрос. Остап, слегка отодвинувшись и чуть склонив голову, хотел разгадать идею художника, его кредо и способы, которыми он видит мир. Вырвавшийся крик: «Я понял, это предвидение апокалипсиса!» — ускорил Балаганову мыслительную деятельность. Привидений он не любил, но списывать их со счетов пока не спешил.

Конкуренция.

На фасаде здания отсвечивал красным транспарант: «ЦЫГАНЕ СЛИШКОМ СУРОВЫ, ЧТОБЫ ВРАТЬ».

Удивление Бендера резко изменило схему движения. Балаганов, шедший сзади, с размаху врезался в спину. Вырвавшийся звук добавил ситуации пацифизма.

— Не будете ли вы так любезны менее оптимистично выражать свое внутреннее состояние, месье Балаганов? — вскипел Остап.

Шура сконфуженно засопел:

— Остап Ибрагимович... Да как же это? Что ж это... Это же наш лозунг! «Слишком суровы, чтобы врать»... Разве ж так бывает?

Корабль профессиональных кладоискателей опасно наклонился под порывом ветра внезапных сомнений. Некоторые члены команды (в лице одного Балаганова) уже готовы были взбунтоваться.

Бендер повернулся. Глаза его горели безумным, великанским восторгом первооткрывателя. Он широко раскинул руки.

— Шура, вы абсолютно ничего не понимаете в законах большой драматургии! — задорно загремел командор. — Посмотрите на этот размах, на эту геометрию мысли! Мы еще идею не додумали, а они уже сперли! Обыватель ждет обмана, он смертельно к нему привык. Он зажал в потном кулаке свои несчастные три рубля и заранее дрожит, ожидая, что его обвесят. И тут система бьет его наотмашь кристальной, суровейшей цыганской правдой! Против правды, Шура, у нашего советского человека нет никакого иммунитета. Ломается вся матрица! Сперли — и не обиделись!

Остап сделал шаг назад. От здания разило свечным заводиком и деревенским навозом — на всю Вселенную целиком.

— Какая глубина, какой контраст! — продолжал вещать Бендер, и в его голосе уже прорезался баритон маркиза Карабаса, управляющего собственной галактикой. — Внутри этого притона явно заседает Архитектор Времени. Видите эту бархатную занавеску на входе? За ней скрывается не просто лавка старьевщика. Там, Шура, невидимая железная цепь, по которой круглосуточно катается механическое чудо, а в углу стоит сундук, печатающий чужие судьбы быстрее, чем Комитет по заготовкам выдает справки на отрубы.

Шура послушно закивал, хотя из всей тирады понял только слово «цепь».

— А... А может набить им морду, на всякий случай? — все больше распалялся Балаганов, нервно шаря по карманам. — Что-то это мне подозрительно напоминает?

Монолог Шуры был безжалостно заглушен грохотом проезжающего мимо трамвая.

— Так мы заходим, Остап Ибрагимович? — крикнул Балаганов прямо в ухо великому комбинатору, опасливо озираясь по сторонам.

Бендер прищурился, вглядываясь в темный проем за приоткрытой портьерой. Оттуда доносилось тихое, солидное кошачье мурлыканье.

— Не бойтесь судьбы, Шура, она все равно вас догонит в самом неожиданном месте! — Остап решительно шагнул вперед, увлекая за собой растерянного помощника. — С божьей помощью, Шура... С божьей помощью . Харе Кришна!

Эпилог. Последний параграф, которого не было.

Вечер, пахнущий пылью, жареным луком и предчувствием нового исхода, смотрел на уходящий вдаль громыхающий трамвай.

— Ну что, Шура? — тихо произнес великий комбинатор, не оборачиваясь. — Папка закрыта, цензура утерла пот, а совесть... совесть — дама осторожная. Впереди — неизведанные континенты, несговорчивые миллионеры и вечное Рио-де-Жанейро.

Балаганов покорно переложил в кармане медяки, шмыгнул носом и не вовремя прикусил язык. Командор уже шел вперед — легко, не оглядываясь и на ходу придумывая новые способы отъема денег у доверчивой вселенной.

А в редакции тем временем аккуратно завязали тесемки на потертой папке, вытерли чернильные пальцы и оставили дверь открытой. На случай, если герои решат вернуться.