Никогда не связывайтесь с идиотами!

Глава 1

Из продуктового магазина вылетел совсем без продуктов худой, длинный, ястребоносый и лохматый, будто старый унитазный ёршик, бывший очкарик. Дело в том, что уборщица – борцовских габаритов леди – не заметила посетителя и ручка её металлической швабы угодила очкарику (тогда ещё очкарику) в лицо. Очки треснули, из ноздрей побежало красносоплие. Теперь в одной руке бывший очкарик держал раскоканные очки, другой зажимал раскоканный нос и визжал с поросячьим негодованием:

– Вы как с прессой обращаетесь?!

Замерев на мгновение посреди тротуара, “пресса” швырнул непригодные более очки на землю, и по шоссе бриллиантами разлетелись остатки стёкол. Сам же, продолжая зажимать ноздри, вытянул руку вперёд, максимально сощурился и зашагал в сторону видавшего виды красного бортового грузовичка. Слепой как крот, пострадавший с трудом нащупал дверцу, нервным движением распахнул её, плюхнулся на сиденье и шарахнул дверцей посильнее.

– Поехали! Эти варвары прессу не уважают!

Бородатый водитель сперва удивлённо посмотрел на пассажира, но удивлялся недолго, а поспешно врубив передачу, сорвал грузовик с места так, что у бывшего очкарика только чикнули зубы.

При этом водитель такого же грузовичка, стоящего чуть выше по улице, метрах в пяти, и сам немало удивился. Он почесал затылок, выглянул в окошко и пробормотал:

– Куда это Шмауль помчался неизвестно с кем?

Проходящая мимо старушка, решившая, что вопрос адресован ей, в ответ смачно харкнула на зеркало заднего вида грузовичка.

А первый грузовичок резво скакал по дорожным неровностям, словно его кто-то хотел догнать, и отчаянно лязгал расхлябанными железными бортами. Из носа бывшего очкарика перестало течь. Теперь шнобель походил на огромную давленую вишню, из которой брызнул кровавый сок. Охлопав все карманы, Шмауль потребовал:

– Дай платок.

Он смотрел на водителя, сверкая чёрными зрачками сквозь щели паршиво видящих глаз. Водитель не реагировал.

– Есть платок, говорю?! – рявкнул Шмауль. – Или полотенце, или хотя бы тряпка какая? И воды мне дай.

– Э… ну, – осторожно ответил водитель, – нет ничё.

– Что у тебя с голосом? – нахмурился бывший очкарик.

– Это, того. Гхм. Картошкой подавился.

– Какой ещё картошкой? И что у тебя на лице?

– Это, того. Гхм. Борода.

– Борода? – изумился Шмауль. – Зачем ты нацепил искусственную бороду?

– Дак. Настоящая борода.

– Ты нацепил настоящую бороду?!

– Ну. Сама выросла.

– Выросла, пока я ходил в магазин? Ты что, идиот?

От неожиданности водитель икнул и едва не выпустил баранку из рук. Машину опасно болтануло. Бородач уставился на бывшего очкарика и завопил:

– Он знает, что я идиот!!!

И далее, не затыкаясь, врубил следующую передачу, вдавливая газ в пол. Мотор не остался в долгу и тоже принялся орать, за водителем и мотором начал орать и Шмауль, уже от страха, а бородач всё восклицал:

– Знает! Идиот! Неделю бить не будут!

Выезд из города приближался. Шмауль до побеления пальцев держался за трубчатую раму кабины. Бывший очкарик выпрыгнул бы на ходу, но всё не решался, глядя на мчавшуюся с бешенной скоростью дорожную ленту. То, что он сослепу перепутал штатный грузовик редакции и штатного водителя Вульванда, бывший очкарик уже понял. Теперь на такой же точно машине, не имеющей отношения к редакции, не имеющий отношения к редакции бородач вёз его за город туда, куда Шмауль хотел бы попасть меньше всего, поскольку это место имело прямое отношение к нему самому.

А грузовичок, минув поля, влетел в распахнутые ржавые ворота стоящей особняком крошечной фермы, огороженной кривым забором ржавой арматуры. Убитые тормоза скрипнули, уставший мотор с облегчением испустил последние газы, и ворота захлопнулись. Бородач и Шмауль одновременно вывалились из кабины. Первый продолжал истошно верещать:

– Неделю! Не бить! Идиоты!

Бывший очкарик не верещал. Побелевший, он упал на задницу, скрутился ёжиком и пытался бороться с приступами тошноты.

Человек пятнадцать обступило прибывших. Все как на подбор в джинсовых комбинезонах на голое тело, обвешанные всяческими верёвочками, тряпочками, проволочками, бельевыми прищепками. Из толпы выкатился настолько маленький и настолько толстый человек, что казалось, будто он имеет форму шара и действительно катится. Шею толстяка украшало ожерелье из бечевы с подвязанной к ней различной столовой утварью: ложками, вилками, скалками, взбивалками. Это явно был главарь, ведь голову его украшал шлем цвета застоявшейся мочи из проржавевшего ночного горшка и резинки от трусов в качестве удерживающей лямки. Такого больше не было ни у кого. Все затихли. Толстяк наклонился к Шмаулю, взял его за уши и с невероятной силищей потянул в стороны. Шмауль до хрипоты заверещал от боли и вцепился в руки толстяка.

– Видите, идиоты, – с отеческой теплотой сказал главарь, одарив своих идиотов взглядом, излучающим любовь, – я даже так могу.

– Даже так, даже так, – загудели взволнованные идиоты.

– Господин! – выкрикнул вдруг кто-то. – Этого пидора в газете видал – клеветническими статейками торгует!

Редактор Мржась нетерпеливо постукивал могучим кулаком по столу, отчего письменные принадлежности подпрыгивали, а монитор компьютера периодически выдавал помехи. Шмауль должен был явиться не позднее одиннадцати, а уже половина первого. На звонки журналист не отвечал, на мейлы не реагировал, а удары кулаком по столу и вовсе не имели никакого эффекта.

Шмауль, этот ответственный, талантливый и трудолюбивый журналист написал потрясающую, разгромную, едкую статью о некой секте идиотов. Себя они звали идиотистами, идолистами, идиотчиками, идолиотчиками – всего не упомнить. В самой секте ничего особенного не было, секта как секта – идиоты следуют за главным придурком, проповедуя какие-то идиотские взгляды. Но Шмауль, великий журналист Шмауль, на таком пустом материале вырастил гремящую статью, не применив при этом ни единого обзывательства, а используя лишь врожденную желчность, высокомерие, истеричность, скандализм, снобизм и лёгкую узость мышления. Номер еженедельника, где вышла статья про идиотов, вот уже вторую неделю пользовался спросом у торгашей. Редакции пришлось даже заказать новый тираж старого номера.

И теперь Шмауль, этот безответственный, бездарный и ленивый писачишка опаздывал на целые полтора часа, а ведь материала томилось в избытке, и на этом материале нужно взращивать новые статьи – потрясающие, разгромные, едкие. Чтобы гремели! Мржась всё сильнее и сильнее молотил ручищей стол. Старую мебель от распада спас робкий стук в дверь и вошедший в кабинет тот самый водитель из второго грузовичка.

– Здрась, – кивнул он.

– Что? – проворчал Мржась.

– Такая нелепая история произошла. Шмауль тут попросил его подбросить до редакции...

– Так он здесь?! – вскочил редактор.

– В том и дело, что нет. По пути он хотел зайти в продуктовый. Ну и зашёл. Правда, ему там сразу разбили морду, он выбежал, сел в грузовик и уехал.

– Он угнал наш грузовик?!

– Нет, он сел в другой, в совершенно такой же, как у меня. Когда Шмауль зашёл в магазин, этот, другой грузовик, подъехал и припарковался впереди. А поскольку вместе с мордой Шмаулю разбили очки, то, как я понял, машины он перепутал со слепу и со психу.

– Значит, он угнал чужой грузовик, – чуть спокойнее сказал редактор, – и уехал.

– Нет, грузовик он не угонял, там сидел шофёр. Бородатый и в джинсе, как мне привиделось.

– Бородатый и в джинсе, – повторил редактор, словно что-то припоминая. – А куда поехали?

– Я проследил, сколько получилось, но попал в пробку. Думаю, за город, севернее.

– За город, севернее, – ещё крепче призадумался редактор.

Но задуматься окончательно ему не дал щелчок, оповещающий о новом электронном письме.

– О, – обрадовался Мржась, – наверное, это от Шмауля!

Письмо поразило главного редактора до самой глубины души, так глубоко, что с каждой новой прочитанной строчкой он всё сильнее и сильнее вытягивал лицо, оно будто плавилось, словно жевательная резинка на жаре.

Несчастный журналист Шмауль страдал, плакал и проклинал всех подряд и всё на свете. Он проклинал сектантов, статью, которую заказал редактор, редактора, который мало того, что заказал статью, так еще в дополнительном тираже поместил портрет “героя недели” Шмауля на титульной странице в награду за отличную статью. Проклинал красные грузовики, проклинал штатного водителя Вускуля за то, что тот любезно согласился подбросить его, опаздывающего, до редакции. И магазин, и техничку с её шваброй, и разбившиеся очки, и бородатого сектанта, который так не вовремя подкатил на своей красной, точно такой же, как у Вускуля, колымаге к магазину.

Бедный журналист Шмауль проклинал собственный телефон который весело и задорно пиликал в руках у одного из идиотов, оповещая раз уже в двадцатый о том, что его, Шмауля, очень хотят услышать. И это, скорее всего, проклятый редактор.

– Никогда не отзывайтесь на звон вражеских колоколов, особенно телефонных, – вещал шароподобный главарь. – Вектор атаки, располагающийся на плоскости стремления к власти, проходит, как известно, по телефонным волнам нескончаемым потоком, и когда этот поток доходит от источника до адресата, начинается прослушивание всего в округе специальными службами с жучками, чипами и прочими научными отродьями. Потому не смейте отзываться на вражеские колокола, во имя Идола всемогущего! Вскоре я придумаю, как поступить, а пока призовите этого милого, но заблудшего человека к смирению. При помощи навоза и лёгких, дружеских побоев, разумеется.

Привязав к рукам и ногам Шмауля верёвки, его распялили между двух деревьев. Теперь он стоял широко расставив ноги и раскинув руки, перепуганный и совершенно беспомощный, а проклятые идиоты приступили к подлой, самой дерьмовой на свете экзекуции. Скорее всего, в том продолговатом сарайчике возле двухэтажного домишки, куда удалился главарь, до недавнего времени жила скотина, потому что навоз, который идиоты выносили оттуда на совковых лопатах, хотя и схватился корочкой, но не высох окончательно. Комки подвяленного навоза, брошенные в лицо Шмаулю, ударяли больно, а прилипали густо и жирно. Идеальная консистенция.

Бывший очкарик принялся сперва орать, угрожать и возмущаться, но быстро понял, что в такой ситуации лучше держать рот закрытым. Он только старался отворачивать лицо от летящих коричневых комков. А тут ещё какая-то сволочь зашла за спину и выдавала бедняге Шмаулю ощутимые поджопники, и удары иногда приходились прямиком промеж ног. На лёгкие дружеские побои это не походило.

Шмауль искренне обрадовался, когда на это говенное аутодафе вернулся шарообразный идиот – глава идиотов.

– Довольно, – сказал он торжественно, разглядывая пленника, облепленного навозом с ног до головы. – Видите, он стяжал уже достаточно смирения и стал неотличим от любого нормального идиота. Теперь он вполне способен написать опровержение на ту клевету из поганого вражеского журнальчика.

Бывший очкарик сейчас написал бы не только опровержение, но с удовольствием составил бы лживый донос на собственную мать, лишь бы этот кошмар прекратился. Беда в том, что без очков он различал людей только по росту, комплекции и голосу, и то не всегда, потому ни о каком письме не могло идти речи.

– Без очков я ничего не вижу, придурки! – заявил Шмауль. – Как я буду писать?

– Почему же ты не взял с собой очков? – спросил главный идиот.

– Потому что мне их разбила долбаная техничка в сраном магазине.

– И поступила она совершенно правильно. Негоже писать такие статьи. Эй, – обратился главарь к одному из подопечных, – принеси из дома очки. Они где-то… там. И средство связи явите сюда! А вы, остальные, отмойте нашего пленника. Негоже писать опровержения, когда ты весь измазан дерьмом. Такому опровержению никто не поверит. Кто же верит человеку, если он дерьмом измазан?

– А если бы сам господин измазался дерьмом, ты бы ему верил? – шепнул на ухо один из идиотов другому.

– Если бы господин измазался дерьмом, я бы измазался вслед за ним и верил бы ему одному, – без тени сомнения ответил товарищ.

Дерьмо отмыли и даже развязали руки, позволив сесть на землю. В арсенале идиотских сектантов нашёлся даже древний, надсадно свистящий вентиляторами, огромный, словно прабабушкин патефон, ноутбук с портативным модемом. А вот очки не подошли. Шмауль крайне удивился, что у кого-то зрение может быть хуже, чем у него, однако факт оставался фактом – очки с такими толстенными линзами были рассчитаны, видимо, на абсолютно слепого, который всё равно ничего не видит. Журналиста моментально начало мутить и он сбросил монструозный увеличительный прибор.

– Вы сдурели! – возмутился он. – Мне такие не подходят, они слишком сильные даже для меня.

– Я сам напишу опровержение, – заявил глава идиотов. – Ты же дашь нам электрический адрес, куда я смогу отправить твоё опровержение, которое я сейчас напишу.

Печатал идиот невероятно быстро, частота ударов по клавишам порой превышала вычислительные способности старенького ноутбука, потому слова появлялись на белом поле с небольшой задержкой.

Дорогие читатели! Я, журналист Шмауль, торжественно даю опровержение тому, что писал ранее, поскольку сделался идиотом после очистительных процедур. Из всего увиденного мною я делаю вывод, что мой вывод, который я делал задолго до этого, неверный, а идиоты из общины идиотистов вовсе не сумасшедшие фанатики, в чём я лично убедился на своей шкуре и желаю каждому убедиться лично.

Наша философия состоит из нескольких неизменных постулатов, число и содержание которых иногда меняется по велению Идола.

1. Идол везде Идол, даже там, где его нет.

2. Истина не открывается подобно чемодану, она вообще не открывается.

3. Работа сделала из человека биоробота.

4. В начале августа стоит собрать лук.

5. Никогда не отзывайтесь на звон вражеских колоколов.

6. Особенно телефонных.

7. Радуйтесь, веселитесь!

8. Идиотом жить хорошо, даже на работу ходить не нужно.

9. Мы же не дураки.

10. Не стоит падать ниже, чем возможно – долго подниматься.

12. Я могу летать, но не буду. Я много чего могу.

Мир погружается в идиотизм, и чтобы мы не сошли с ума, когда проснёмся в окружении идиотов, нужно прежде других стать идиотчиками и окружить других, пока те спят, и пусть они сходят с ума, если не захотели стать идолистами.

В этом учение великого Идола.

Требую срочно опубликовать это опровержение, в противном случае меня будут бить в течение недели. Далее по обстоятельствам.

Навеки ваш, журналист Шмауль.

Не звоните во вражеские колокола.

Редактор Мржась прочёл письмо трижды, потряс головой и протер глаза бумажной салфеткой, в которую недавно были завёрнуты его беляши.

– Вускуль, читай, – распорядился он, а когда водитель в полном замешательстве оторвался от текста, спросил: - Что ты видишь?

– Честное слово, какую-то херню.

– И я её вижу. Кажется, с Шмаулем произошла забавная история. Читал его статью об идиотах?

– У него каждая вторая статья об идиотах. Когда он работал в другом издании, он даже писал о вас…

– Я про настоящих идиотов! Живут в лесу, молятся колесу… Точнее, на ферме молятся какому-то Идолу. Ходят в джинсовке, типа, фермеры, несут околесицу, типа, идиоты, и ничего не делают, типа, министры.

– Ну, – кивнул Вускуль.

– Так вот, Шмауль, говорю, попал в забавное положение. Тот грузовик, на котором он уехал по ошибке, был, наверное, с той самой фермы, где идиоты живут. Сейчас они выведали у Шмауля мой мейл, скорее всего, пытками, и посылают всякий бред. Характерный бред для этих сектантов с фермы.

– А ведь Шмауль столько гадостей про них написал!. Нужно срочно спасать его, шеф, иначе его запытают до смерти. Или того хуже – Шмауль свалит всю вину на нас. Нужно срочно обращаться в полицию.

– В полицию не нужно, – нахмурился редактор. – Полиция – это неконтролируемая огласка, а огласка должна быть контролируемой. Это основа журналистики. Точнее, в полицию нужно, но в контролируемую полицию. К надёжному, насквозь коррумпированному, проверенному временем и деньгами человеку. Я обращусь к майору Лещингу. Не пройдёт и часа, как майор добудет нам нужную информацию и предоставит людей, надёжных, как он сам.

Не прошло и часа, как обещанный майор Лещинг предоставил обещанных надёжных людей в лице одного прапорщика Плюхвы. Третьим членом операции стал сам водитель грузовичка. Вускуль совершенно не желал участвовать в операции по спасению Шмауля, но был вынужден участвовать, ведь редактор Мржась пригрозил ему увольнением с работы с самой честной служебной характеристикой. Ничто так не портит репутацию человека как честная характеристика.

На ускоренном инструктаже майор Лещинг не говорил лишнего, он был скуп на слова, хмурился и рубил воздух ладонью. Каждое движение его говорило о предельной собранности и конкретности, каждое слово с его нервных уст падало несдвигаемой гранитной глыбой.

– Переодеваемся в джинсу. Едем на место. Вы – идиоты. Я тоже, но это временно. Обязаны приложить все усилия к тому, чтобы сойти за своих. Вступаем в секту. Расшатываем организацию изнутри. Оружие на экстренный случай в моём гульфике. На операцию два часа. Дислокация преступников установлена. Вопросов нет? Выдвигаемся.

И теперь зелёный мотоцикл с коляской подпрыгивал по ухабистой дороге, ведущей сквозь кукурузное поле, поднимая клубы пыли. Синхронно подпрыгивали прапорщик Плюхва за рулём и Вускуль, вцепившийся в прапорщика, в коляске же гордо восседал майор Лещинг. Их внешний вид полностью соответствовал требованию “сойти за своих”.

А журналист Шмауль потерял всякую надежду попасть на свободу. Когда мейл с “опровержением” был отправлен, бывший очкарик ещё помышлял о том, что его выпустят, хотя и помышлял слабо. Но главный идиотист заявил, что выпустит его непременно, как только прочтёт опровержение в журнале. А пока, сказал он, Шмауля нужно посадить в сарай, привязать к столбу и тщательно охранять. Хуже всего было то, что где-то вне пределов видимости, за деревянной перегородкой кого-то постоянно били. Приводили одного, затем раздавались хлёсткие удары по телу чего-то резинового или кожаного, ферму накрывали крики боли и отчаяния. После нескольких минут всё ненадолго прекращалось. Затем приводили нового. Шмауль до трясучки боялся, что вскоре дойдёт очередь и до него, но его успокоили – он пока не идиотист-идолист, ему не положено быть битым.

Таким образом не били троих. Шмауля, поскольку он не достоин пока такой чести, водителя, который привёл нового члена секты, оказавшегося еще и лживым журналистишкой, и главаря. Предводитель идиотов взял обрезок конской вожжи, спустил штаны, отклячил жирную задницу, словно завлекая ею кого-то, и добросовестно настёгивал себя прямо посреди двора. Рядышком на перевёрнутом ящике из-под пива сидел бородатый водитель и уплетал из кастрюльки что-то белое, кажется, творог. Он мечтательно улыбался рдеющему на закате солнышку, наслаждался трапезой, дышал полной грудью и совершенно не замечал, как в двух метрах от него его лидер занимается самоистязанием. Казалось, бородач собрался так сидеть всю неделю, на которую его освободили от побоев.

Уже под вечер скрипнули ворота, и на ферме появились двое в джинсовых комбинезонах на голое тело. Возможно, операция по внедрению прошла бы успешно, если бы майор Лещинг не остался в засаде сторожить мотоцикл. Уж он со своим многолетним опытом службы что-то придумал бы. Или если бы пленного Шмауля, связанного и попахивающего дерьмом, не вывели во двор, чтобы показать, как велико влияние идиотов в мире, что к ним примыкают новые и новые идиоты. Подслеповатый журналист напряг все силы, чтобы напрячь остатки зрения, и подумал, что у него начались галлюцинации. Штатный водитель Вускуль стоял в идиотском облачении в компании какого-то дёрганного недомерка и счастливо улыбался сектантам. Шмауля затрясло от злости. Глубокое осознание подлого предательства накатило неудержимой волной, хотелось плакать и материться, хотелось убивать. Ну конечно, всё это – заговор, не иначе. Идиоты прекрасно знали, кого к ним везут. Не бывает такого, чтобы два одинаковых грузовика в одно время встали у магазина. А как усиленно бородатый идиот делал вид, что всё в порядке! А уборщица? Она специально разбила ему очки. Но почему Вускуль сам не повёз его к идиотам, раз он тоже идиот? Наверняка это хитрый план. В чём конкретно заключалась хитрость, Шмауль не понимал, и тем коварнее виделся ему замысел сектантов.

Сглотнув горчайший комок, Шмауль заорал:

– Вускуль! Ты, сын подзаборной марамойки! Я всегда знал, что ты подлая сволочь, но то, что ты идиот, для меня новость!

Сектанты переглянулись. Тот, что узнал Шмауля, был, как видно, самым сообразительным среди идиотов, потому что он сделал гениальный вывод:

– Господин! Нас предали! Эти пидоры знакомы!

Так спасательная операция провалилась, едва успев начаться. Вускуля и прапорщика Плюхву моментально схватили и начали вязать. Прапорщик зачем-то сообщил:

– А там ещё один в кустах, с мотоциклом! У разлапистой берёзы, похожей на ёлку!

Но когда сектанты отправились к указанному ориентиру, ни мотоцикла, ни майора Лещинга там не обнаружили.

С лютой ненавистью смотрели на прапорщика товарищи по несчастью. Их совершенно не беспокоило то, что прапорщик оказался трусливым стукачом, но это был замечательный повод высвободить зло, ведь их только что закидали дерьмом, умыли и после битый час громко решали, стоит ли начинать бить пленных или же повременить. И пришли к выводу, что ситуация исключительно сложная и нужно ожидать появления Идола.

Главный идиотист вошёл во вкус, и, нахлестав свою задницу до багрового сияния принялся писать на мейл редактору Мржасю опровержение за опровержением, одно абсурднее другого. Мржась не отвечал, и главарь был уверен, что редактор подготавливает к печати материал и отчаянно рыдает.

Сперва пленники грязно ругались, обвиняя друг друга в тупости, трусости, малодушии, скотстве, скотоложестве, незаконнорожденности и многом другом, но со временем конфликт разрешился компромиссом, устраивающим всех: Шмауль – жертва обстоятельств, Вускуль – не идиот, прапорщик Плюхва – трусливый шакал, подлая гнида, ублюдочная мразь, говноед, свинорыл и гнусная падаль. А после мирного соглашения у них нарисовалась общая цель – спасаться. Беда в том, что не было ни малейшего представления о том, как это сделать. В кино обычно кто-то из героев ослабляет верёвки, подзывает охранника, вырубает его, а дальше всё по обстоятельствам идет к чёртовой матери, но здесь всё играло против троих. Верёвки были старыми, пыльными, заскорузлыми и совсем не хотели скользить, никакого охранника не было в помине, да и в герои никто выдвигаться не хотел.

Под вечер идиоты стали куда-то собираться. Они наполнили мешки едой, обломками деревяшек, нитками, тряпками, кто-то особо старательный запихал в свой гигантский рюкзак рессорную пластину от грузовика. Когда сектанты закончили собирать необходимое, тот, кто привёз Шмауля, построил идиотов колонной по три, сам взял грабли и встал во главе подобно тамбурмажору, скомандовал “марш” и зашагал, громко выкрикивая “раз-два, раз-два!”. Остальные, напрочь игнорируя счёт, разнобойным шагом двинулись за ним. К одиннадцати часам вечера на ферме остались только связанные пленники и главарь идиотистов, усиленно подметающий двор жиденькой метёлкой.

В ужасе отбросив метёлку, глава идиотских сектантов бросился на землю так, что даже немного отпружинил пузом. Он благоговейно поднял глаза и усиленно кивал кому-то невидимому и неслышимому, затем вскочил с завидной для толстяка резвостью и побежал в сарай к пленникам.

– Идол велел мне явить силу! – сказал он, подхватил с пола дрын и от души заехал им прапорщику по зубам.

Тот смиренно повесил голову и громко пукнул. А главидиот захохотал, глядя, как испуганные пленники заверещали и задёргались.

– Явлю силу, дарованную Идолом! – гордо выпячивал брюхо сектант. – А её я так могу, и так, и так! И вот так!

Приговаривая это, он прошёлся по сараю туда и обратно, затем пробежался, затем постоял на одной ноге. Это была его сила и сверхспособность.

– Взгляните на него, ведь это просто дегенерат! – закричал Шмауль.

– Я не дегенерат, я идиот! – весело поправил его пузан. – Узрите мою сверхсилу!

Прапорщик уже пришёл в себя и сплевывал кровавые слюни, проверяя языком, на месте ли зубы. Зубы оказались удивительно прочными и почти не пострадали, только немного шатались и болели нещадно.

– Слушай, уважаемый, – вежливо обратился Вускуль. – Отпусти нас. Зачем тебе проблемы? Майор скоро приведёт сюда целый отряд полиции. Боевой вооружённый отряд. И никакие сверхспособности тебе не помогут. Отпусти нас, а Шмауль обязательно напишет опровержение. правда, Шмауль?

– Вооружённый отряд? – удивился глава секты. – Не помогут способности? За мною Идол, мне ничто не страшно. И никакие Шмаули мне не нужны. Я написал столько опровержений, что можно смело истреблять любого Шмауля в мире и никому не станет хуже, только лучше и лучше. Чем меньше Шмаулей, тем лучше, тем толще озоновый слой и поросята, тем тоньше журналы и шёлк, тем больше на свете идиотов, а идиоты – то есть мы – венец творения Идола. Так начнём же, начнём уничтожение Шмаулей!

Сектант сложил пистолетиком пальцы и прицелился в опорную балку чуть выше головы журналиста, сказал “пам” и выстрелил. В прямом смысле. Без видимых причин опорная балка разлетелась в щепки с жутким грозовым треском, а кровля тут же заметно просела. Шмауль оцепенел и обмочил от ужаса штаны. Стрелковая рука идиотского главаря сияла зелёным, будто из фосфора. Свет наполнял сарай подобно воде, которая наполняет ёмкость, и вскоре дошёл до потолка. И в этом свечении материализовалась фигура маленького, чуть выше метра, человечка, в болотных сапогах, джинсовом комбинезоне и лыжной шапочке с загадочной надписью “Палата 228”.

– Идол! – просиял толстяк.

– Исчезни, – приказал человечек.

И тот, покорно склонившись, исчез, как будто его никогда не было, растворился в воздухе. Пленники пребывали в состоянии полного обалдения, потому даже не особо удивились подобному фокусу. Возможно, они пока не отошли от выстрела.

А человечек добрым взглядом прищуренных, с хитрецой, глаз, осматривал пленников. Его взгляд излучал тепло и доброту. Так на обожаемых внуков мог смотреть дедушка, задумавший сотворить над ними какую-то безобидную шутку.

– Я могу одной своей волей выпустить вам кишки, – мягко сказал Идол. – Но не вижу в этом никакого смысла. Для такого существа, как я, смерть одного из вас не значит ничего. Что за развлечение в том, чтобы убить несколько человек или спасти несколько человек? А вот помучить немного – это всегда пожалуйста. Кто там оклеветал моих идиотиков?

– Они, – пискнул прапорщик, кивнув на Шмауля и Вускуля.

– Он, – машинально снял с себя ответственность Вускуль, кивая на Шмауля.

– Хуесосы! – возмутился Шмауль. Свалить снять с себя ответственность он уже не мог.

Коротышка проделал жест, будто сжимает в руке резиновый эспандер с лютой яростью, ненавистью и отчаянием. Выпучив глаза, Шмауль запищал:

– Яйца!

Коротышка брезгливо потряс рукой и направил в сторону шофёра. Лицо шофера сперва смялось, подобно густому тесту, под напором невидимой пятерни, потом в омерзении сморщилось.

– Шмауль, ты что, уссался? Статьи писать умеешь, а как отвечать…

– Замолкните, - потребовал Идол. – Что вы делаете? Я оказываю людям великую милость, превращая их в идиотов, но люди предпочитают становиться идиотами сами. Мой идиот и свой собственный – это два разных идиота. Взять к примеру моего примерного слугу Епрыжа, который любезно растворился в воздухе. Он счастлив, несмотря ни на что. Так и прочие. Всё, что происходит с ними – это лишь проверка истязаниями, насколько они стали идиотами, как сильны они в своём идиотизме. Но что же делаете вы, идиоты бесхозные? Пишете обличительные статейки, не зная, что за великая суть стоит за моим учением. Переодеваетесь в костюмы идиотов, будто имеете на это право и проникаете туда, где вас быть не должно. За это я вас накажу так, чтобы вы помнили. Может даже я накажу вас так, чтобы вы забыли всё прочее, кроме наказания.

Несколько обломков уничтоженной подпорки взмыли в воздух и завертелись хороводом вокруг Идола. Движение деревянных огрызков становилось стремительнее и стремительнее, затем, сорвавшись с идольной орбиты, они устремились к связанным. Деревяшки наносили удары по рукам, ногам, по лбам, носам, зубам, метили в промежность, а одна даже умудрилась залезть под комбинезон прапорщика и до черноты натереть ему соски. Пленники орали, визжали, плакали и молили о пощаде, но Идол лишь по-доброму глядел на них и немножко хихикал.

Когда морды были достаточно разбиты, носы расквашены, а туловища покрылись ровным слоем синяков, Идол взмахнул руками, палки замерли, потом с шумом разлетелись, загремев по стенам сарая.

– Я хочу людям добра, – печально сказал Идол. – Добра странного и непонятного, но вам и не нужно понимать, вам достаточно принять его. Да, в процессе я немножечко шалю, развлекаюсь, но ведь я достоин награды за доброе дело. Когда мир сойдёт с ума сам по себе, только мои идиоты смогу выжить в нём, не рехнувшись. Вас я накажу самым жестоким образом. Я вас… отпущу в мир.

И идол покинул сарай, не сказав более ни слова. Вслед за ним исчезло свечение, а после ослабли верёвки. Пленники, не веря себе, с трудом поднялись. Их тела, превращённые идиотскими палками идиотского лидера в нежнейшие отбивные, слушались с трудом и болели полностью. Казалось, болели даже кончики волос. Осторожно выглянув из ворот и никого там не обнаружив, талантливый журналист Шмауль, штатный водитель Вускуль и бравый прапорщик Плюхва бросились прочь с территории сектантской обители, хромая, спотыкаясь и постанывая.

Когда с рассветом на двух бронированных автобусах прибыло два специальных отряда полиции, – амбалы, вооружённые до зубов пистолетами, автоматами, ножами, гранатомётами, кастетами, дубинками, рогатками и складными кавалеристскими копьями, – они обнаружили только забор, а вместо сарая, домишки и других построек кучи досок. Над руинами вилась удушливая пыль.