Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя

Глава 2, в которой вишневый пирог оказывается орудием допроса

Анна Каляда

Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя

Глава 1, в которой метёлка объявляет забастовку, а вечер перестаёт быть томным

К Эрлейму медленно приближался вечер, обнимая торговые ряды закатными лучами. Торговцы суетились возле своих лавок, собирая товары, выставленные вдоль витрин. Я тоже вышла на улицу, чтобы подмести возле входа перед закрытием. Солнце почти село, и мостовая дышала накопившимся за день теплом. Моя старенькая метёлка, заговоренная на очищение от негатива и доставшаяся мне в наследство от бабули вместе с артефакторной лавкой, тихо шуршала по каменной кладке. Подул тёплый летний ветерок, заставляя вывеску поскрипывать. «Опять кольца пересохли, надо бы смазать», — подумала я, разглядывая это недоразумение. За четыре года я так и не решилась сменить название: «Неспокойные артефакты от Эм». Бабушка Эмма была женщиной с юморком и знатной самоиронией, а также отличным артефактором. Я вот, к примеру, Лирена. Звучно, правда? Мама обожала старые баллады. Но для всей Рыночной улицы я так и осталась «госпожой Эм» — вывеску-то я за четыре года так и не сменила. Сначала денег не хватало, потом времени, а теперь уже и смысла нет: даже новые соседи, которые арендовали лавку специй через три двери от меня, искренне считают, что меня зовут Эмилия. Я не спорю. Имя артефактору — не главное, главное, чтобы руки из нужного места росли.

Я как раз дошла до порога, когда метёлка в моих руках вдруг вздрогнула. Не мягко, как бывает от сквозняка или чьей-то случайной завистливой мысли, а резко, всем пучком прутьев, и с кончиков сорвались бледно-синие искры — верный знак, что где-то рядом объявился очень сильный, очень неспокойный артефакт. Я подняла голову.

У входа в лавку, в нескольких шагах от меня, стоял мужчина.

Первое, что бросилось в глаза, — плащ. Длинный, глубокого серо-синего оттенка, из тех дорогих и добротных, что носят в Верхнем городе, но этот экземпляр явно знавал и дождь, и пыль трактов. Ворот поднят до подбородка, капюшон откинут ровно настолько, чтобы не выглядеть подозрительно, — и ровно настолько, чтобы тень скрадывала верхнюю половину лица. Ни герба, ни вышивки, ни единой блестящей пряжки. Даже пуговицы на камзоле, когда плащ чуть разошёлся при его следующем вдохе, оказались обтянуты тканью в цвет. Одежда человека, который не хочет, чтобы его запоминали. Или, наоборот, слишком хорошо знает, что отсутствие знаков — тоже знак.

Руки он держал перед собой, прижимая к груди небольшой свёрток — тот самый, на который так яростно отреагировала метёлка. Кисти закрывали перчатки тонкой чёрной кожи — не аристократическая лайка, а плотная, сидящая как вторая кожа, с едва заметными утолщениями на костяшках. Такие носят либо маги, работающие с опасными заклинаниями, либо люди, которые не хотят оставлять отпечатков.

Я скользнула взглядом выше. Лицо, насколько позволяло разглядеть закатное освещение и тень от капюшона, было сухим, с резкими линиями скул и твёрдым подбородком. Глаза тонули в тени, но угол его губ чуть дрогнул, когда он перехватил мой оценивающий взгляд. Он прекрасно понимал, что я его сканирую. И, кажется, не возражал.

От него пахло дождём, которого ещё не было, и слабым отголоском озона — так пахнет воздух после того, как рядом применили сильное поисковое заклинание.

— Ладно, заходите, — я кивнула на дверь, прислоняя метёлку к косяку, подальше от его свёртка. — Только ничего не трогайте. Некоторые артефакты кусаются, а мне потом объяснительные писать.

Он хмыкнул — кажется, это был смешок, — и шагнул внутрь.

В лавке было тепло и пахло сухой лавандой, горячим воском и едва уловимым озоном — так пахнут только работающие амулеты, когда с них снимаешь остаточный заряд. Я специально зажигала свечи, а не магические светильники, когда работала допоздна: живой огонь смягчает ауру помещения и успокаивает самые нервные артефакты. Вдоль стен тянулись стеллажи красного дерева, уставленные шкатулками, флаконами и камнями, но между ними — о, это всегда смущало новых клиентов — стояли горшки с цветами. Герань, пара папоротников, капризный лунный вьюнок, который цвёл только по ночам и тихо позвякивал бутонами, как фарфоровые колокольчики.

— У вас тут как в оранжерее, — заметил незнакомец, оглядываясь.

— У меня тут как в доме, — поправила я, проходя за прилавок. — Живу наверху. А растения… ну, во-первых, они очищают воздух от магических примесей. А во-вторых, бабуля говорила, что артефактор, который не может вырастить цветок, не сможет вырастить и приличный амулет. Так что герань — это профессиональная необходимость.

Он ничего не ответил, но я заметила, как его глаза на мгновение задержались на лестнице в углу лавки. Винтовая, кованого железа, она вела на второй этаж, где за тяжёлой портьерой скрывалась моя крошечная квартирка. Наверху ещё горел свет, и край портьеры был небрежно откинут — я спускалась в спешке и забыла поправить.

— Итак, — я оперлась ладонями о прилавок, — вы зашли перед самым закрытием, прочитали вывеску и всё равно вошли. Значит, дело срочное. Выкладывайте. В прямом смысле.

Мужчина расстегнул верхнюю пуговицу камзола и извлёк из внутреннего кармана тот самый небольшой свёрток тёмного бархата, на который так бурно отреагировала метёлка. Положил на прилавок, но руку не убрал — просто накрыл свёрток ладонью в перчатке и поднял на меня глаза.

— Прежде чем я это покажу, позвольте представиться. Магический порядок, отдел дознания. Моё имя вам пока ничего не скажет, да и звание я предпочёл бы оставить при себе — для пользы дела.

Я скрестила руки на груди. Дознаватель. Этого ещё не хватало. С дознавателями у артефакторов отношения как у кошек с мокрой метлой: вроде никто никого не задел всерьёз, а шерсть дыбом и настроение испорчено.

— И что же привело дознание в мою скромную лавку? Я ничего не взрывала. В этом месяце.

— Пока не взрывали, — он чуть склонил голову, и я не могла понять, шутит он или нет. — Но в одной уважаемой семье произошёл инцидент. Артефакт, который должен был служить защитным оберегом, едва не свёл с ума своего владельца. Я хочу, чтобы вы взглянули.

Он убрал ладонь, и я развернула бархат.

На потемневшей ткани лежал браслет. Серебряный, тонкой работы, с тремя вставками лунного камня. Вернее, когда-то лунного —

И то, что я услышала, мне не понравилось.

Браслет был взломан. Не разбит, не испорчен временем — а именно вскрыт, как вскрывают замок отмычкой. Кто-то очень умело и очень нагло перепрошил его структуру, заменив защитное заклинание на вытягивающее. Такой артефакт не охранял владельца — он пил из него силу. И пил долго, месяц за месяцем, пока камни не помутнели от чужой жадности.

Я открыла глаза и встретила пристальный взгляд дознавателя.

— Это не моих рук дело, — сказала я спокойно. — Но сделал его тот, кто знает мой стиль. Или хочет, чтобы подумали на меня.

— Я знаю, что не ваших, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на усталость. — Именно поэтому я здесь.

— Хорошо, — я пододвинула к себе чайник, стоявший на краю прилавка, и жестом предложила гостю сесть на единственный стул для клиентов. — Давайте по порядку. Вы говорите, что кто-то взломал защитный браслет и тот едва не свёл с ума владельца. Владелец — кто?

Дознаватель опустился на стул — точнее, аккуратно вписался в него, потому что стул был старым и рассчитанным на менее габаритных посетителей. Плащ зашуршал, полы разошлись, и я наконец заметила то, что он так тщательно прятал за отворотами: узкий кожаный ремень с рядом металлических пеналов. Не футляр для жезла — пеналы. Штук шесть. У дознавателей такого ранга, чтобы носить шесть инструментов разом, было либо очень высокое звание, либо очень дурная репутация. Либо и то, и другое.

— Леди Дафна Тиль, — сказал он, не глядя на меня. — Моя тётка. Вдова советника. Браслет был подарен ей супругом за месяц до его смерти. С тех пор она его не снимала. Говорит, он помогал ей справляться с мигренями. А три дня назад леди Тиль попыталась выброситься из окна собственного особняка. К счастью, внизу оказалась клумба с розами. Не слишком удачный выбор для самоубийства, но очень удачный — для того, чтобы выжить и задать вопросы.

— И вы, разумеется, проверили браслет первым делом, — пробормотала я, снова беря в руки артефакт. Лунные камни холодили пальцы, и я чувствовала внутри них глухую, застарелую пульсацию — словно кто-то запер в камне крик. — И что показала экспертиза?

— Ничего.

Я подняла бровь.

— То есть как — ничего? Тут чёрным по серебру написано, что браслет взломан. Даже слепому видно.

— Слепому — да. А вот нашим штатным артефакторам — нет, — в его голосе прорезалась та самая усталость, но теперь я понимала её природу. Это была не усталость от долгого дня. Это была усталость от коллег. — Магический порядок выдал официальное заключение: артефакт исправен, владелица переутомилась, дело закрыто.

Я уставилась на него поверх браслета.

— Простите, но если дело закрыто, то что вы делаете в моей лавке?

Он поднял на меня глаза — впервые за весь разговор прямо, не прячась за тень капюшона. И я наконец увидела их цвет: тёмно-серый, почти грифельный, с узким светлым ободком вокруг радужки. Такие глаза бывают у людей, которые слишком часто всматриваются в то, что не предназначено для чужих глаз. У артефакторов, например. Или у дознавателей, которые не умеют вовремя закрывать дела.

— Потому что это не первый случай, — сказал он раздельно.

Я замерла, не донеся браслет до бархата.

— Что вы имеете в виду?

— Четыре месяца назад умерла одна женщина. Инара Колль, тридцать два года, вдова, бездетная. Жила в том же районе, что и моя тётка. По заключению — «острая меланхолия», попросту говоря — умерла от тоски. Дело списали в архив, даже некроманта не вызывали: кому нужна тоскующая вдова, когда в городе полно настоящих преступлений?

Он помолчал, и я увидела, как желваки на его скулах напряглись.

— Но у меня в архиве есть показания её подруг и соседей, — продолжил Рас. — За две недели до того, как Инара начала угасать, она была, цитирую, «цветущей и жизнерадостной». Строила планы на лето, заказала новый гардероб, собиралась открыть чайную лавку. А потом — в один день — стала жаловаться на головные боли, слабость, апатию. Перестала выходить из дома. Говорила, что жизнь потеряла вкус. Через месяц она уже не вставала с постели. Ещё через месяц — умерла.

— И вы думаете, что у неё был такой же артефакт? — спросила я тихо, уже зная ответ.

— Я не знаю, — Рас наконец отвёл взгляд и уставился на браслет, лежащий между нами. — Я не догадался проверить. Никто не догадался. Если бы тётка не выбросилась в розы и не закричала, что браслет жжёт ей запястье, я бы и сейчас не связал эти два случая. Но теперь, когда я вижу это, — он указал на чёрные трещины, — я почти уверен. У Инары Колль тоже был артефакт. И кто-то превратил его в оружие.

В лавке повисла тишина. Даже лунный вьюнок перестал позвякивать бутонами, словно прислушиваясь. Я медленно опустила браслет обратно на бархат и скрестила руки на груди — на этот раз не из профессионального скепсиса, а просто чтобы они не дрожали.

— Значит, вы ведёте частное расследование, — подытожила я. — Без ведома начальства, без официальной поддержки, с риском для карьеры. И пришли ко мне, потому что ваши штатные эксперты то ли слепы, то ли не хотят видеть, а моя бабушка плела этот браслет. Всё верно?

— Абсолютно.

— И вы хотите от меня больше, чем просто осмотр артефакта. Вы хотите, чтобы я нашла того, кто это делает.

— Да, — Рас подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул. — Вы знаете этот узор, знаете технику плетения и, судя по тому, как ваша метёлка отреагировала на браслет, чувствуете магию лучше любого штатного артефактора. Плюс ко всему, — он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку, — у вас есть чувство юмора. А в этом деле оно понадобится.

Я шумно выдохнула.

— Я не дознаватель. Я даже не боевой маг. Я чиню сломанное и продаю амулеты от головной боли. Если кто-то намеренно подставляет меня, подделывая бабушкину работу, мне стоит сидеть в лавке и не высовываться, а не лезть в расследование.

— Именно поэтому вам стоит в него полезть, — негромко возразил он. — Потому что если вы не найдёте настоящего взломщика, следующим поддельным артефактом будет ваш собственный. И тогда заключение о «переутомлении» или «острой меланхолии» напишут уже на вас. А я не хочу находить вас в розовых кустах. Или хуже.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. И я поняла это на три секунды раньше, чем сообразила, что именно поэтому он и пришёл — не потому, что верил в мою невиновность, а потому что знал: следующий удар придётся по мне. И не важно, соглашусь я или нет. Поезд уже тронулся.

Снаружи окончательно стемнело. Закатные лучи уступили место густой синеве, и только свечи в лавке отбрасывали на стены тёплые, дрожащие тени. Я посмотрела на лестницу, ведущую в мою квартиру, потом — на дознавателя, который терпеливо ждал ответа, и почему-то именно в этот момент заметила, что он до сих пор не снял перчаток. Даже здесь, в тепле лавки, за закрытой дверью. Даже когда говорил о тётке, едва не погибшей.

— Хорошо, — сказала я, и голос прозвучал удивительно спокойно. — Я помогу вам найти взломщика. Но у меня есть два условия.

— Слушаю.

— Первое: вы снимете перчатки. Я работаю с теми, кому доверяю, а доверять человеку, который прячет руки, я не обучена.

Он помолчал. Затем медленно, палец за пальцем, стянул сначала левую перчатку, потом правую. Под ними оказались обычные мужские кисти — с длинными пальцами, парой старых шрамов на костяшках и тонкой полоской татуировки на запястье, уходящей под манжет. Я успела заметить край какого-то символа — не боевого, а скорее охранного, — но не стала разглядывать. Не сейчас.

— Второе, — продолжила я, выдержав паузу ровно настолько, чтобы он понял: я заметила татуировку. — Вы назовёте мне своё имя. Я не могу вести расследование с человеком, которого про себя называю «тот-кто-пришёл-перед-закрытием».

Он усмехнулся — на этот раз открыто, без тени капюшона, без скрытности. И от этой усмешки у меня почему-то потеплело в груди.

— Рас, — сказал он. — Просто Рас. Звания и должности, как я уже говорил, оставим пока за дверью.

— Ну вот, — я взяла с прилавка браслет и осторожно завернула его обратно в бархат. — Уже кое-что. А теперь, Рас-просто-Рас, я предлагаю чай. Потому что если мы будем разбирать этот браслет на голодный желудок, он нас обоих доконает.

— Чай? — переспросил он с лёгким сомнением.

— С мятой и каплей успокоительного зелья, — уточнила я, уже разворачиваясь к лестнице. — Вам, судя по глазам, не помешает. А мне — тем более.

Я успела подняться на две ступеньки, когда его голос догнал меня:

— Госпожа Эм.

Я обернулась.

— Лирена, — поправил он, и моё имя в его исполнении прозвучало как-то слишком правильно. Слишком точно. — Спасибо.

Я кивнула, чувствуя, как метёлка у двери тихо чихнула синими искрами — то ли одобрительно, то ли предупреждающе. Впрочем, было уже поздно: поезд тронулся, и я сидела в первом вагоне. А где-то в городе, возможно, прямо сейчас чей-то артефакт медленно вытягивал жизнь из ничего не подозревающего владельца.

Проснулась я с ощущением, что вчерашний вечер мне приснился. Ну, знаете это чувство: вроде бы всё было наяву, но слишком уж странно, чтобы быть правдой. Дознаватель на пороге, дрожащая метёлка, браслет с бабушкиным плетением, чай наверху… и человек, который назвал меня Лиреной так, будто пробовал имя на вкус.

Я села на кровати и прислушалась. В лавке внизу было тихо, только лунный вьюнок мелодично позвякивал бутонами — значит, уже рассвело, и он втягивал первые лучи. За окном чирикала какая-то отчаянная птаха, а с Рыночной улицы доносился привычный шум: торговцы раскладывали товар, перекрикивались, гремели ставнями. Эрлейм просыпался.

Я накинула халат и спустилась по винтовой лестнице. Лавка встретила меня запахом вчерашних свечей и лаванды, и первым, на что упал взгляд, был стул для клиентов — тот самый, на котором сидел Рас. Я зачем-то задержалась на нём взглядом дольше, чем следовало, и мысленно одёрнула себя: «Лирена, прекрати. Он просто дознаватель, ты просто артефактор. Ничего не было. Даже не думай».

Метёлка у двери тихо чихнула синими искрами. Соглашалась она или спорила — непонятно.

Я зажгла пару свечей, подмела вчерашнюю пыль (обычную, без магии — метёлка после вчерашнего ещё отдыхала у косяка) и как раз успела перевернуть табличку на двери с «Закрыто» на «Открыто, но не для всех», когда в лавку ворвалась Ричи.

Анриссия Гой никогда не входила. Она именно врывалась — в облаке рыжих кудряшек, звона браслетов и запаха свежей выпечки. Сегодня в руках у неё был бумажный пакет.

— Лирена! — провозгласила она с порога, даже не поздоровавшись. — Я шла мимо булочной, и меня чуть не сбила с ног новость, которую ты мне вчера не рассказала!

Я подняла бровь, продолжая расставлять на полке флаконы с зельями.

— Доброе утро, Ричи. Я тебе много чего не рассказываю. Например, о том, что ты вечно врываешься без стука.

— Не переводи тему! — она плюхнулась на тот самый стул для клиентов, и он жалобно скрипнул. — Роззи мне рассказала, что вчера вечером видела у твоей лавки мужчину. Высокий, в плаще, мрачный. И, цитирую: «Лирена стояла с ним на пороге так, будто он ей как минимум предложение сделал, а как максимум — украл метёлку и не признаётся». Ну? Кто он?

Я фыркнула, стараясь не показывать, как щёки наливаются теплом.

— Во-первых, Роззи слишком романтична. Во-вторых, он не мрачный, он просто… сдержанный. А в-третьих, это по делу. Он из Магического порядка.

Ричи ахнула и подалась вперёд, едва не уронив пакет:

— Дознаватель? Лирена, у тебя проблемы? Ты что-то натворила? О боги, ты всё-таки что-то взорвала!

— Ничего я не взрывала! — возмутилась я и, помедлив, добавила: — В этом месяце.

— Ли-ре-на!

— Ричи, честное слово, это расследование. Он принёс артефакт, который кто-то взломал, и хочет, чтобы я помогла найти взломщика. Это связано с бабушкиными работами.

Ричи моментально стала серьёзной. Мы дружили достаточно долго, чтобы она понимала: если речь зашла о бабушке Эмме — это не шутки.

— И ты согласилась? — спросила она, отложив наконец пакет с выпечкой.

— Согласилась, — я вздохнула и села на край прилавка, что делала крайне редко, только когда сильно уставала или нервничала. — Он сказал, что если я не найду взломщика, следующей жертвой могу стать я. Или кто-то из тех, кого я люблю.

Ричи помолчала, потом решительно кивнула:

— Значит, будем искать. Я, конечно, в магии не смыслю, но могу поспрашивать людей. Ты же знаешь, ко мне клиентки приходят и выкладывают всё — от семейных драм до рецепта лучшего тыквенного супа. Может, кто-то что-то слышал.

— Спасибо, — я искренне улыбнулась. — Только осторожно, ладно? Кто бы это ни был, он уже убил одну женщину и едва не убил вторую.

Ричи побледнела, но быстро взяла себя в руки:

— Тогда тем более. Кстати, а этот твой дознаватель — он симпатичный?

— Ричи!

— Что? Я просто спросила. Чисто в интересах следствия.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное, когда дверной колокольчик звякнул, и в лавку вплыла Роззи собственной персоной. В руках у неё был пирог — вишнёвый, судя по запаху, — а за ней, чуть пригнувшись в дверном проёме, вошёл Дилт с ящиком инструментов.

— Доброе утро, девочки! — пропела Роззи, водружая пирог на прилавок. — Я сказала Дилту, что у нашей Эм вчера был гость, а это значит, что у неё, во-первых, стресс, а во-вторых, нам нужно выяснить, кто он. Пирог — это предлог.

— Пирог — это предлог? — переспросила я, невольно улыбаясь.

— Конечно, милочка. Никто не отказывается от вишнёвого пирога. А пока ты его ешь, ты становишься разговорчивой. Старая семейная хитрость.

Дилт молча поставил ящик на пол и оглядел дверь.

— Петли, — кратко сообщил он. — Скрипят. Надо смазать.

— Я вчера как раз подумала про кольца на вывеске, — вспомнила я. — Дилт, вы невероятный человек.

Он только плечом повёл и принялся за работу. Роззи тем временем уже устроилась на втором стуле, который я спешно принесла из подсобки, и приступила к допросу.

— Высокий, — начала она мечтательно. — В плаще. И, кажется, без гербов. Лирена, душенька, ты же знаешь: мужчина без герба — это либо скромный дворянин, либо кто-то, кто не хочет, чтобы его узнали. В обоих случаях это интересно. Что он тебе сказал?

— Что он дознаватель, — сдалась я, понимая, что от Роззи не скрыться. — И что ему нужна моя помощь в расследовании.

Роззи и Ричи переглянулись.

— Дознаватель! — выдохнула Роззи. — Слышишь, Дилт? Дознаватель!

— Слышу, — отозвался Дилт, не отрываясь от петель. — Хороший человек, если дознаватель. Порядок блюдёт.

— Никто не говорит, что он плохой! — возразила Роззи. — Просто это… романтично! Она — хозяйка магической лавки, он — таинственный дознаватель…

— Никакой романтики, — твёрдо сказала я. — Это чисто профессиональное сотрудничество.

Ричи хмыкнула.

— А почему ты тогда краснеешь?

Я не краснела. Ну, почти. Ладно, может быть, самую малость. От вишнёвого пирога. Жарко же.

К счастью, от дальнейших расспросов меня спас новый посетитель. Дверь распахнулась, и в лавку, чуть не споткнувшись о порог, влетел Сэмуэль Вольт.

Вид у него был, как всегда, катастрофический: волосы дыбом, мантия Академии перекосилась, шарф болтается на одной петле, в глазах — смесь паники и щенячьего восторга. Он ворвался так стремительно, что едва не сбил стопку флаконов с прилавка.

— Сестрёнка Эм! — выпалил он, переводя дыхание. — Мне срочно нужна твоя помощь! Ну, не помощь, а так, небольшая материальная поддержка. В размере двух серебряных. Или двух с половиной. Трактирщик орал, я не успел точно пересчитать!

Ричи закатила глаза так выразительно, что я услышала этот жест, даже не глядя в её сторону. Роззи обменялась с ней многозначительным взглядом, но промолчала — всё-таки Сэмуэля здесь знали и привыкли к его появлениям.

Я скрестила руки на груди и окинула его тем самым взглядом, который он называл «лекция номер три»:

— Сэм, тебе двадцать четыре. Ты выпускник Королевской Академии. Когда ты начнёшь вести себя как взрослый человек?

— Надеюсь, никогда, — радостно сообщил он и состроил такую невинную физиономию, что я невольно фыркнула. — Ну пожалуйста, Эм! Я на следующей неделе получу стипендию и всё отдам. Честно-честно!

— Ты говорил это в прошлом месяце. И в позапрошлом.

— Но в позапрошлом я правда отдал!

— Через три недели, — уточнила я.

— Ну… я же отдал в итоге!

Я вздохнула и полезла в кассу. Сэмуэль следил за моей рукой с таким энтузиазмом, будто я доставала не две серебрушки, а как минимум корону Эрлейма. Когда монеты звякнули в его ладони, он просиял и чмокнул меня в щёку:

— Ты святая! Лучшая сестрёнка во всём городе! Я когда-нибудь на тебе женюсь!

— Только через мой труп, — отозвалась я. — Иди уже, пока трактирщик не передумал тебя прощать.

Он подмигнул Ричи, поклонился Роззи, хлопнул по плечу Дилта (который воспринял это с невозмутимостью скалы) и вылетел за дверь с той же скоростью, с какой ворвался. В лавке стало непривычно тихо.

Ричи проводила дверь взглядом и выразительно повернулась ко мне:

— Лирена, я тебя обожаю, ты моя лучшая подруга, но ты с ним носишься как с дитём неразумным. Ему двадцать четыре! Он взрослый мужик, по идее. А ты ему до сих пор сопли подтираешь.

— Ничего я не подтираю, — возразила я, пряча кассу. — Просто выручаю иногда.

— «Иногда»? — Ричи приподняла бровь. — Да он к тебе через день за деньгами бегает! И ты всегда даёшь.

Я вздохнула и присела на край прилавка.

— Ричи, он сирота. У него никого нет. Ты же знаешь эту историю — он рос в пансионате

— Ну да, традиция, — проворчала Ричи, но уже мягче. — Бабушка Эмма его подбирала, теперь ты. Ладно, я всё понимаю, дело благородное. Но, может, хотя бы пусть он научится планировать бюджет? А то так и будет бегать к тебе до сорока лет.

— Если к сорока годам он станет профессором и будет бегать ко мне за деньгами на булочки — я сама его придушу, — пообещала я. — А пока пусть доучится. Я обещала бабушке за ним приглядывать. Считай, это мой долг.

— Ну-ну, — Ричи покачала головой и потянулась за новым куском пирога. — Долг у неё. А по-моему, ты просто не умеешь отказывать тем, кого любишь.

Я промолчала, потому что, в общем-то, она была права. Сэмуэль был частью моей жизни с самого детства — нелепой, безалаберной, но очень тёплой её частью. И бросать его я не собиралась, сколько бы серебра он ни задолжал в таверне.

Дилт как раз закончил возиться с петлями и выпрямился, довольно крякнув. Дверь открылась и закрылась в полной тишине.

— Порядок, — объявил он. — Теперь хоть всю ночь открывай — не скрипнет.

— Спасибо, Дилт, — я улыбнулась. — Вы меня балуете.

— Соседей надо беречь, — изрёк он с таким видом, будто только что вывел философскую максиму.

Роззи тем временем собрала остатки пирога, оглядела лавку хозяйственным взглядом и не удержалась:

— Ну так что, душенька, расскажешь нам про своего дознавателя или нам ещё по пирогу приносить?

— Профессиональное сотрудничество, — отчеканила я, пряча улыбку.

— Ага, — кивнула Ричи с набитым ртом. — Мы так и поняли. Особенно когда ты покраснела.

Я запустила в неё ближайшим клубком шерсти (не магическим, просто для штопки), и Ричи поймала его с видом победительницы. Роззи засмеялась, Дилт покачал головой, и в этот момент дверной колокольчик звякнул снова.

На пороге стоял Рас.

Сегодня на нём был тот же серо-синий плащ, но капюшон откинут, лицо открыто. Тёмно-серые глаза с лёгким прищуром оглядели компанию, и на губах промелькнуло что-то похожее на сдержанную улыбку. В руках — знакомый свёрток с браслетом и кожаная папка.

— Доброе утро, Лирена, — произнёс он, и в лавке вдруг стало очень тихо.

Роззи уставилась на него с откровенным женским интересом. Дилт смерил оценивающим взглядом, какой приберегают обычно для потенциальных зятьёв. Ричи медленно, очень медленно повернулась ко мне и одними губами произнесла: «Никакой романтики, да?»

Я проигнорировала её с королевским достоинством и шагнула навстречу гостю.

— Доброе утро, Рас. Вы как раз вовремя. Чайник только вскипел. Но учтите: с вас — история о том, что в этой папке.

— Договорились, — кивнул он и вошёл.

За его спиной Ричи беззвучно хлопала в ладоши. Я сделала вид, что не заметила.

Глава 3, в которой дознаватель берётся за молоток, а я — за старое

Когда мы поднялись наверх, я первым делом поставила чайник. Не то чтобы мне так уж хотелось чая — скорее, нужно было чем-то занять руки, пока Рас устраивался за моим крошечным столом. Вчера, в полумраке свечей, он казался частью теней — загадочным, почти нереальным. Сегодня, при дневном свете, льющемся из единственного окна под потолком, он был просто мужчиной. Высоким, широкоплечим, с усталыми глазами и привычкой класть руки на стол так, будто они всегда должны быть к чему-то готовы.

Папка легла между нами, как невысказанный упрёк.

— Итак, — я разлила чай по кружкам и села напротив, — что в папке? Надеюсь, не новые трупы?

— Всего лишь старые, — ответил Рас, и я не сразу поняла, шутит он или нет. — Это показания по делу Инары Колль. Те, что не вошли в официальный отчёт.

Я придвинула папку к себе и раскрыла. Внутри лежало несколько листов, исписанных аккуратным, почти канцелярским почерком — видимо, сам Рас и переписывал. Сверху — краткая справка: Инара Колль, тридцать два года, вдова, бездетная. Адрес в Верхнем городе, недалеко от особняка леди Дафны Тиль. Дата смерти — четыре месяца назад. Причина — «острая меланхолия, повлёкшая истощение жизненных сил».

Дальше шли показания.

«…Инара была в прекрасном расположении духа. Мы виделись с ней за две недели до того, как она слегла. Она говорила, что наконец-то чувствует вкус к жизни, что собирается открыть чайную лавку на Рыночной. Мы даже обсуждали названия». — показания Лианы Стерн, подруги.

«…она вдруг стала жаловаться на головные боли. Говорила, что по утрам просыпается разбитой, будто всю ночь не спала. А потом перестала выходить из дома. Я приносила ей еду, но она почти не ела. Сказала, что жизнь потеряла вкус. Я подумала — тоска по мужу. Он умер два года назад, но говорят, такое иногда возвращается». — показания Марты Флинн, соседки.

«…в последние дни она уже не вставала. Лежала и смотрела в потолок. Иногда улыбалась, но как-то странно — будто видела что-то, чего не видим мы. Целитель сказал — меланхолия. Прописал настойки и покой. Но ей ничего не помогало. Она угасла за месяц». — показания Лианы Стерн.

Я отложила листы и потёрла переносицу.

— Рас, это описание один в один как у вашей тёти. Головные боли, упадок сил, потеря интереса к жизни. Если бы леди Тиль не выбросилась в розы…

— …она бы просто угасла через месяц или два, — закончил он мрачно. — И никто бы не связал это с артефактом. Идеальное убийство.

Я снова взялась за показания, вчитываясь внимательнее. И вдруг замерла.

— Погодите. Вот здесь. Лиана Стерн говорит, что Инара «наконец-то почувствовала вкус к жизни». А за две недели до этого —

Рас посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Вы заметили. Я тоже задал этот вопрос. Лиана сказала, что Инара примерно за месяц до болезни получила подарок. От кого-то из близких друзей. Она не показывала — говорила, что это «очень личное» и «будет носить не снимая».

Мы встретились глазами.

— Браслет, — сказала я тихо. — Или что-то похожее на браслет. Кто-то подарил ей артефакт, который начал вытягивать из неё жизнь.

— И никто не догадался проверить, — добавил Рас с горечью. — Целители списали на меланхолию, штатные артефакторы не видели взлома, а подарок, если он был, исчез. Лиана сказала, что после смерти Инары никаких украшений при ней не нашли. А она не из тех, кто снимает с покойницы фамильные драгоценности.

Я откинулась на спинку стула, переваривая услышанное.

— Итак, у нас есть две женщины из одного района. Обе — вдовы. Обе получают в подарок артефакт, который должен помогать. Обе начинают угасать. Одну спасает случайность, другая умирает. И оба артефакта либо взломаны в одной технике, либо…

— …либо их делал один и тот же человек, — закончил Рас. — Тот, кто знает «Эммину косичку».

Я встала и прошлась по комнате. Три шага в одну сторону, три в другую — квартирка над лавкой не располагала к долгим прогулкам.

— Хорошо. Давайте по порядку. Кто мог иметь доступ к бабушкиным записям? Она не держала их под замком — говорила, что настоящий мастер не боится показать технику, потому что скопировать можно что угодно, а понять суть — нет. Но чтобы воспроизвести «косичку» с такой точностью, нужно было либо учиться у неё лично, либо…

— Либо иметь образец, — подсказал Рас. — Например, браслет леди Тиль — не первая работа вашей бабушки. Их может быть несколько в городе. Кто-то мог купить такой на аукционе или получить в наследство, изучить и скопировать.

— Или, — я повернулась к нему, — кто-то мог украсть записи. У бабушки были ученики. Не много, но были. Она никогда не брала официальных подмастерьев, но некоторые студенты Академии приходили к ней на практику. Она их подкармливала и учила тому, чего не дают в классах. Надо будет поднять её старые записи — может, там остались имена.

— Это хорошее начало, — кивнул Рас. — Если ваш взломщик учился у неё, он должен был где-то наследить. В письмах, в записях, в долговых расписках — не важно. Люди всегда оставляют следы.

— Значит, после дома Инары возвращаемся сюда и роемся в архивах, — подытожила я. — Звучит как план на вечер.

— Согласен, — Рас поднялся. — Тогда у меня предложение. Сегодня после обеда я хочу навестить дом Инары Колль. Её вещи всё ещё там — наследников нет, дело закрыто, дом опечатан, но не продан. Я могу получить доступ. Если там остались какие-то следы магии, вы почувствуете их лучше любого штатного артефактора.

— Вы предлагаете мне стать вашим напарником? — я приподняла бровь.

— Я предлагаю вам стать моим экспертом, — поправил он. — Официально я веду это дело как главный дознаватель. Неофициально — мы оба знаем, что без вас я не продвинусь дальше папки с показаниями.

Я помолчала. С одной стороны — влезать в расследование, где уже есть один труп и одно покушение, было откровенно страшно. С другой — если ничего не делать, третьим трупом могу стать я. Или кто-то, кто носит сейчас на запястье симпатичный серебряный браслет с лунными камнями и не знает, что носит собственную смерть.

— Хорошо, — сказала я. — Только есть одно условие.

— Опять условия? — он усмехнулся уголком рта.

— На этот раз всего одно. Я иду с вами, но сначала вы рассказываете мне, что у вас за татуировка на запястье. Я видела её вчера, и с тех пор мне любопытно.

Рас опустил взгляд на свои руки, всё ещё без перчаток. Татуировка виднелась из-под манжеты: тонкая полоска охранного символа, уходящая вверх.

— Это фамильный знак, — сказал он после паузы. — У нас в семье их носят все, кто служит в Магическом порядке. Что-то вроде дополнительной защиты. Или напоминания.

— О чём?

— О том, что есть вещи, которые стоит защищать.

Он поднял глаза, и в комнате вдруг стало очень тихо. Чайник давно перестал кипеть, за окном затихла птаха, и только лунный вьюнок на подоконнике тихо звякнул бутоном — то ли напоминая о себе, то ли просто не выдержав напряжения.

— Тогда выходит, что сегодня мы защищаем мёртвых, — сказала я. — И, возможно, живых. Во сколько выезжаем?

— Через час, — он поднялся и одёрнул плащ. — Я пока загляну в управление, возьму ключи от дома Инары. И да, Лирена…

— Что?

— Вы хороший эксперт. И хороший человек. Я рад, что вчера выбрал именно вашу лавку.

И исчез внизу, прежде чем я успела придумать достойный ответ. Впрочем, судя по тому, как предательски горели щёки, ответа от меня всё равно бы не дождались.

Некоторое время я просто сидела и смотрела на остывающий чай. А потом решительно встала, потому что у любого артефактора есть простое правило: когда в жизни происходит слишком много непонятного, нужно занять руки.

Список дел до отъезда у меня был такой, что я всерьёз задумалась — а не проще ли отложить расследование до завтра? Но нет. Лирена Второе-Имя-Не-Помню — сказала себе я, — ты обещала. Раз обещала — делай.

Первым делом я сменила воду в вазонах. Герань, спасибо ей, была неприхотлива, а вот лунный вьюнок требовал внимания — если не менять ему воду каждые два дня, он начинал звенеть так жалобно, что клиенты оглядывались. Затем я проверила амулеты на витрине — три штуки требовали подзарядки, и я как раз склонилась над ними с пинцетом и крошечным зарядным кристаллом, когда входной колокольчик звякнул.

— Я думала, вы ушли в управление, — сказала я, не оборачиваясь.

— Ушёл и вернулся, — раздался голос Раса. — Ключи у меня. А ещё я заметил, что у вас ставень на левом окне перекосился. И петля на двери подсобки болтается на одном шурупе.

Я обернулась. Рас стоял в дверях, закатав рукава плаща до локтей — татуировка теперь была

— Вы решили сменить профессию? — я приподняла бровь. — Из дознавателей — в плотники?

— До того как стать главным дознавателем, я десять лет был полевым агентом, — ответил он спокойно. — Мы там сами себе и плотники, и слесари, и иногда сапожники. Если надо, могу посмотреть ваш ставень. Время до отъезда ещё есть, а вы займётесь своими делами, не отвлекаясь.

Я хотела отказаться — не люблю, когда посторонние люди делают за меня работу. Но, во-первых, Рас уже не был посторонним. А во-вторых, ставень меня действительно бесил последние две недели.

— Инструменты в ящике у двери, — сдалась я. — Если почините ставень, с меня обед.

— С вас уже чай, — напомнил он, направляясь к ящику. — Обед — это перебор. Ограничимся пирогом, который оставила ваша соседка.

— Вы и пирог заметили?

— Я дознаватель, Лирена. Я всё замечаю.

Я фыркнула и вернулась к амулетам. Следующие полчаса прошли в странной, почти уютной тишине: я работала с кристаллами, сверялась с записями, меняла настойки на полках, а из-за спины доносился мерный стук молотка и скрип дерева. Рас работал молча, без лишней суеты, и это было неожиданно приятно — делить пространство с кем-то, кто не пытается заполнить каждую паузу разговором.

— Готово, — объявил он наконец, отряхивая руки от невидимой пыли. — Ставень открывается. И петлю я тоже закрепил. Подсобка больше не скрипит.

Я обернулась. Ставень и правда висел ровно, а дверь в подсобку закрывалась мягко, как новая. Я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Рас. Вы не обязаны были…

— Я знаю, — он посмотрел на меня серьёзно. — Но мне хотелось помочь.

И от этой простой фразы — «мне хотелось помочь» — у меня внутри что-то потеплело. Я быстро отвернулась, делая вид, что проверяю замок на витрине.

— Тогда выдвигаемся через четверть часа, — сказала я. — Дайте мне только переодеться. В доме, где четыре месяца никто не жил, вряд ли будет чисто.

— Жду снаружи, — кивнул он и вышел, оставив меня наедине с предательски горящими щеками и метёлкой, которая тихо чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, одобрительно.

Я поднялась наверх, накинула поверх платья плотный рабочий фартук, прихватила с собой маленькую дорожную сумку с инструментами — пинцет, лупа, пара диагностических кристаллов, крошечный флакон с нейтрализатором магии на случай, если в доме Инары остались активные заклинания. Подумав, добавила туда же пару булочек, оставшихся от Ричиного утреннего пакета. Никто не знает, сколько мы там пробудем, а на голодный желудок магия слушается хуже.

Когда я спустилась, Рас уже ждал у двери — снова в перчатках, с папкой под мышкой и с тем самым выражением лица, которое я про себя окрестила «дознавательской готовностью». Я повесила на дверь табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам» (бабушка говорила, что честность — лучшая политика, но не уточняла, в какой степени), погладила метёлку на прощание и вышла на улицу.

Рыночная бурлила, и на мгновение мне захотелось остаться — просто вернуться в лавку, заварить чай и сделать вид, что никакого браслета не было. Но я знала, что это не сработает. Взломщик где-то там, и он не остановится.

— Готовы? — спросил Рас, протягивая мне руку, чтобы помочь спуститься с порога.

Я вложила ладонь в его ладонь — тёплую даже через перчатку — и кивнула.

— Готова. Ведите, главный дознаватель.

Он чуть сжал мои пальцы и отпустил. И мы двинулись в сторону Верхнего города, туда, где четыре месяца назад умерла женщина, которая всего лишь хотела открыть чайную лавку.

Дорогие читатели!

Спасибо, что провели это время со мной и Лиреной. За то, что не заскучали над папкой с показаниями, не осудили Сэма за долги и начали подозревать всех вокруг — как и положено.

Впереди — дом с призраками прошлого, бабушкины архивы, новые улики и разговоры наверху, от которых даже метёлка смущается. Будет тепло, тревожно, смешно и немножко романтично.

Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение. Дальше — интереснее.

Спасибо за каждый отклик. Вы — лучшее, что может случиться с историей, которая начиналась с метёлки и заката на Рыночной улице.

Ваш автор — Анна Каляда

Глава 4, в которой мёртвый дом пахнет лилиями, а „Столичный вестник“ — сенсацией

Верхний город встретил нас тишиной.

Я редко бывала в этом районе Эрлейма — разве что по особым заказам, когда клиент не желал спускаться на Рыночную улицу и требовал, чтобы артефактор явился лично. Здесь не кричали торговцы, не гремели ставнями, не пахло горячей выпечкой и кожей из соседней сапожной мастерской. Вместо этого — ровные мостовые, аккуратные палисадники и особняки, глядящие на улицу чистыми окнами, за которыми явно жили люди, не привыкшие себе в чём-либо отказывать.

Дом Инары Колль стоял чуть в стороне от основной линии, спрятанный за разросшимся кустом жасмина. Небольшой, двухэтажный, с мансардным окном, которое смотрело на улицу, как подбитый глаз. Видно было, что за домом когда-то ухаживали: краска на ставнях ещё не облупилась, а кованая калитка, хоть и запертая, висела ровно. Но поверх всего лежал тот особый налёт запустения, который появляется только там, где долго никто не живёт.

Рас достал ключ — тяжёлый, с гербовой печатью Магического порядка на бородке — и отпер калитку. Та открылась без скрипа.

— Дом опечатали после смерти хозяйки, — пояснил он, пропуская меня вперёд. — Но опись имущества не проводили — некому наследовать. Так что внутри всё должно быть так, как оставила Инара.

— Или так, как оставил тот, кто забрал артефакт после её смерти, — добавила я, переступая порог.

Внутри пахло пылью, сухими травами и чем-то ещё — сладковатым, почти приторным, как застоявшийся запах увядших цветов. Я сразу насторожилась: такие запахи редко появляются в домах просто так. Либо работала магия, либо здесь что-то умирало очень, очень медленно.

Прихожая была небольшой, но уютной: вешалка с одиноким плащом, маленькое зеркало в резной раме, под ним

— Рас, — позвала я тихо. — Здесь кто-то был. Недавно.

Он мгновенно оказался рядом, взгляд стал жёстким.

— Вы уверены?

— Пыль потревожена. Видите — вот здесь, у вазы? След свежий. Может, неделя, может, две. Но точно не четыре месяца.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, двинулись дальше.

Гостиная встретила нас тем же запахом сладковатого увядания и полумраком — тяжёлые шторы были задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась в щель, разрезая комнату надвое. Я огляделась. Диван с вышитыми подушками, камин с горкой золы, книжный шкаф, заставленный томиками в потёртых переплётах. На журнальном столике — чашка с остатками чего-то, давно превратившегося в серую плесень. И ни одного цветка. При том что запах увядания стоял такой, будто где-то гнил целый букет.

— Чувствуете? — спросила я, останавливаясь посреди комнаты.

— Запах, — кивнул Рас. — Сладкий. Как похоронные лилии.

— Это магия, — я прикрыла глаза и потянулась своим даром, как бабушка учила: не смотреть, а слушать. И дом отозвался.

Сначала — тишиной, плотной и вязкой, как вата. А потом я услышала: слабый, почти на грани слышимости, ритмичный гул. Так гудит вытягивающее заклинание, оставленное без присмотра. Оно работало месяцами, и даже после смерти жертвы не затихло до конца — просто ушло в стены, в половицы, в сам воздух.

— Здесь что-то осталось, — прошептала я, не открывая глаз. — Не артефакт. След. Отголосок. Он… наверху. В спальне или в кабинете.

Рас двинулся к лестнице первым, и я пошла за ним, стараясь ступать бесшумно. Лестница скрипнула под его весом — один раз, второй, — и снова тишина.

Спальня Инары оказалась небольшой, с окном в сад и кроватью, застеленной выцветшим покрывалом. Прикроватный столик, лампа с оплывшим огарком, пустой графин. И — на подоконнике — маленькая шкатулка.

Я взяла её в руки. Простая деревянная коробочка с выцветшей бархатной обивкой внутри. В ней когда-то лежало украшение — на бархате осталась вмятина, повторяющая изгиб браслета. И запах — тот самый, сладкий, как увядающие лилии, — шёл именно отсюда.

— Браслет хранили здесь, — сказала я тихо. — Инара, наверное, снимала его на ночь. А потом кто-то забрал. После смерти.

Рас подошёл ближе и заглянул в шкатулку через моё плечо. Я почувствовала тепло его тела совсем рядом — он стоял непозволительно близко для простого напарника по расследованию. Но отстраняться не хотелось.

— Идём дальше, — сказала я, заставляя себя вернуться к делу. — Нужно найти хоть что-то с именем.

Кабинет Инары оказался ещё меньше спальни — крошечная комната с письменным столом у окна. Здесь было светлее: шторы кто-то задёрнул не до конца, и на столешницу падала полоса закатного солнца. Я сразу заметила дневник — тонкий, в тканевой обложке, с закладкой-ленточкой, свисающей с последних страниц. Он лежал на столе так, будто хозяйка только что вышла и вот-вот вернётся.

Я раскрыла его. Почерк Инары был округлым, женственным, с завитушками на заглавных буквах. Она писала о погоде, о чайной лавке, которую мечтала открыть, о подругах, о том, что наконец-то чувствует себя живой. Последние записи становились короче, строчки — неровнее.

А потом из дневника выпал сложенный листок.

Я подхватила его, не давая упасть на пол, и развернула. Это был не вложенный разворот — отдельный лист, вырванный откуда-то, с неровным краем. Бумага пожелтела, но рисунок на ней был чётким: «Эммина косичка». Скопированная небрежно, с ошибками в трёх петлях из пяти. Словно кто-то тренировался — и спрятал листок между страниц дневника.

— Рас, — позвала я, и голос дрогнул. — Посмотрите.

Он склонился над столом рядом со мной.

— Тот же узор, что на браслете леди Тиль, — сказал он тихо. — Только грязнее. Как черновик.

— Это не Инара рисовала, — я сравнила листок с дневниковой страницей. — Видите? Здесь — её рука, плавная, женственная. А здесь — чёткие, злые штрихи. Кто-то сидел за её столом, рисовал на вырванном листе и спрятал его в её дневник. Может быть, при ней. Может быть, она сама дала ему дневник посмотреть, не зная, что он прячет внутри.

— Тот, кому она доверяла, — медленно проговорил Рас. — «Твой друг».

Мы переглянулись, и в его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: холодок от того, насколько близко этот человек подобрался к своим жертвам. Он не просто дарил им артефакты. Он сидел у них дома, пил с ними чай, листал их дневники. И при этом методично убивал.

Я аккуратно сложила листок и убрала обратно в дневник, а дневник — в сумку.

— Это нужно сохранить. И проверить на магические отпечатки. Если он держал карандаш голыми руками, мог остаться след.

Остаток часа мы провели, методично обшаривая остальные комнаты, но ничего важнее дневника не нашли. Только в гостиной, засунутый между диванными подушками, обнаружился сложенный листок бумаги. Не письмо — короткая записка, написанная аккуратным, почти детским почерком.

«Дорогая Инара, я знаю, что тебе сейчас непросто. Пусть это маленькое украшение напоминает тебе: ты сильнее, чем думаешь. Носи его, и жизнь обязательно наладится. Твой друг.»

Подписи не было. Но почерк — резкий, угловатый, с сильным нажимом — был тем же, что и на выпавшем листке.

— Вот мы и познакомились поближе, — сказал Рас мрачно. — «Твой друг». Без имени, но с очень узнаваемым почерком.

— И доступом в дом, — добавила я. — Инара впускала его сама. Оставляла с дневником в кабинете. Он был своим.

Мы вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату. Жасминовый куст отбрасывал длинную тень, пахло пылью и увяданием — но теперь этот запах оставался за спиной, а впереди, на Рыночной улице, меня ждали живые люди и живые заботы.

— Что дальше? — спросила я, когда Рас запирал калитку.

— Дальше — архивы вашей бабушки, как и договаривались, — он убрал ключ во внутренний карман. — Но сначала я отведу вас домой. Вы устали.

— Я в порядке.

— Я вижу.

И я не стала спорить. Потому что после мёртвого дома, после сладкого запаха и чужого почерка в дневнике хотелось, чтобы рядом кто-то был. Хотя бы до порога лавки.

Мы шли через Верхний город молча, и только когда впереди показались торговые ряды, я задала вопрос, который вертелся на языке с самого начала:

— Рас, почему вы этим занимаетесь? Не официальным расследованием, а вот этим — частным, опасным, без поддержки начальства. Вы главный дознаватель. Вы рискуете всем.

Он помолчал. Потом ответил, глядя куда-то вперёд, на зажигающиеся фонари Рыночной:

— Потому что я однажды уже закрыл глаза. Давно, в начале службы. Решил, что дело не стоит внимания. Женщина жаловалась на головные боли, целители сказали — переутомление. Я мог проверить. Не проверил. Она умерла через месяц. Я до сих пор не знаю, был ли это артефакт или просто болезнь. Но я поклялся, что больше никогда не оставлю такое без внимания.

— И поэтому вы пошли против своих же коллег? — спросила я тихо.

— И поэтому я пришёл к вам, — он наконец повернулся ко мне, и в сумерках его лицо было почти мягким. — Потому что вы — единственная, кто чувствует то же, что и я. Ответственность за мёртвых.

Я не нашлась с ответом. Мы как раз подошли к лавке, и я остановилась у двери, перебирая ключи. Рас ждал, не уходя.

— Завтра с утра? — спросила я. — С архивами?

— С утра, — подтвердил он. — Вы не против, если я приду не один? Со мной будет мой друг и заместитель, Кёртис Бринстон. Мы вместе начинали службу, он отлично разбирает старые документы. И умеет молчать, когда это нужно.

— Кёртис Бринстон? — переспросила я. — Вы о нём не рассказывали.

— Не было повода. Но для архивной работы он подходит лучше меня.

Я кивнула:

— Приводите. Если ваш заместитель так же хорошо работает с документами, как вы со ставнями, — мы за день переберём все бабушкины записи.

Рас чуть улыбнулся:

— Тогда до завтра, Лирена.

Я отперла дверь и шагнула внутрь — и замерла на пороге.

В лавке горели свечи, хотя я точно помнила, что не зажигала их перед уходом. А на стуле для клиентов, вальяжно закинув ногу на ногу, сидела Ричи. В руках она держала газету, и вид у неё был такой, будто она ждала меня по меньшей мере час и за это время успела мысленно выиграть все споры, которые мы когда-либо вели.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, подскакивая. — Я уж думала, ты решила заночевать в этом своём мёртвом доме. Или того хуже — в гостях у кое-кого! — она выразительно покосилась на дверь, за которой только что скрылся Рас, и многозначительно поиграла бровями.

— Ричи, ты как сюда попала? — я сняла сумку и повесила на крючок. — У меня вообще-то замок.

— У тебя запасной ключ под ковриком. Об этом знает вся Рыночная улица, включая бродячих котов. Я пришла тебя дожидаться с новостями и, надо сказать, не зря!

Она взмахнула газетой, как флагом. Я успела заметить, что это «Столичный вестник» — издание, которое обычно читают те, кто хочет знать, кто на ком женился, кто кому проиграл состояние в карты и какой маг устроил фейерверк над Верхним городом на прошлой неделе.

— Ричи, я устала, у меня в сумке дневник мёртвой женщины и записка вероятного убийцы. Если ты хочешь обсудить светские сплетни…

— О, я хочу обсудить не просто светские сплетни! — она торжествующе развернула газету и ткнула пальцем в разворот. — Я хочу обсудить, почему твой «просто дознаватель» красуется в списке «Самых завидных женихов столицы»!

Я замерла, не донеся чайник до плиты.

— Что?

— Читай! — Ричи сунула газету мне под нос.

Я опустила взгляд. Разворот и правда был посвящён ежегодному рейтингу — с портретами, гербами и краткими биографиями. На третьей позиции, между каким-то лордом-судовладельцем и племянником королевского казначея, красовался он. Портрет был сделан явно пару лет назад — Рас был моложе, без тени усталости под глазами, но с тем же твёрдым взглядом, который я уже успела выучить.

Под портретом — подпись:

«Расэль Арден, глава рода Арденов, главный дознаватель Магического порядка Его Величества. Наследник фамильного поместья Арден-холл, кавалер ордена Серебряного Пера за раскрытие заговора Трёх Башен, обладатель почётного жезла за двадцать раскрытых дел особой важности. Холост. В беседе с нашим корреспондентом заявил, что не ищет невесту, однако мы знаем: самый опасный холостяк столицы — это всего лишь вопрос времени».

Я перечитала дважды. Глава рода Арденов. Кавалер ордена. Двадцать раскрытых дел особой важности. «Самый опасный холостяк столицы».

— «Просто Рас», значит, — прокомментировала Ричи с видом победительницы. — «Без званий и титулов». Ну-ну.

— Он не врал, — сказала я, всё ещё глядя в газету. — Просто не всё рассказал.

— Конечно, не всё! Зачем мужчине рассказывать, что он глава рода и кавалер ордена, если можно скромно чинить ставни и говорить «мне хотелось помочь»? — Ричи расхохоталась. — Лирена, да он тебя охмуряет! Причём делает это так элегантно, что я даже не могу злиться. Я могу только восхищаться!

Я опустила газету и уставилась в стену. Расэль Арден. Глава рода. Кавалер ордена Серебряного Пера. И он чинил мне ставень.

— Знаешь, — медленно проговорила я, — я думала, что хуже уже быть не может. Что я и так влезла в опасное расследование. А теперь оказывается, что меня ещё и сфотографируют для «Столичного вестника», если кто-то увидит нас вместе.

— О, не переживай! — Ричи отмахнулась. — Ты в их рейтинг не попадёшь, ты же не аристократка. Но вот то, что он не афиширует своё имя, — это тебе на руку. Меньше конкуренток.

— Ричи!

— Что? Я серьёзно. Он скрывал имя не потому, что не доверяет тебе, а потому что не хочет, чтобы ты смотрела на него как на «главу рода Арденов». Он хочет, чтобы ты смотрела на него как на просто Раса. Который чинит ставни. И это, знаешь ли, очень мило.

Я вздохнула и наконец поставила чайник.

— Спасибо за новости. Теперь я знаю,

— Вот и правильно! — Ричи поднялась, явно довольная произведённым эффектом. — А газетку я тебе оставлю. Вдруг захочешь вырезать портрет и повесить над кассой.

— Ричи, клянусь, если ты ещё раз…

Но она уже выпорхнула за дверь, оставив меня наедине с газетой, чайником и мыслями, которые метались по голове, как стая перепуганных светлячков.

Я ещё раз взглянула на портрет. Расэль Арден. Глава рода. «Холост».

— Ну и ну, — пробормотала я вслух, и метёлка в углу тихо чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, с оттенком ехидства

Глава 5, в которой три человека, один сундук и ни одного шанса устоять перед обаянием

Утро началось с того, что метёлка у двери чихнула синими искрами ещё до того, как я успела спуститься в лавку. Обычно это означало одно: на пороге что-то лежит. И это «что-то» мне вряд ли понравится.

Я накинула халат и, ещё толком не проснувшись, спустилась по винтовой лестнице. Лавка встретила меня тишиной и тусклым утренним светом, пробивающимся сквозь витрину. За стеклом уже сновали ранние торговцы, но на Рыночной улице было ещё относительно тихо — тот редкий час, когда даже зеленщик не орёт, а только лениво раскладывает товар.

На коврике у двери лежал сложенный листок бумаги, придавленный маленьким камнем. Я наклонилась, подняла его и узнала почерк ещё до того, как прочитала первую строчку: чёткий, почти канцелярский. Рас.

«Лирена,

Вынужден уехать в Арден-холл на пару дней. Семейные дела, которые нельзя отложить. Если не вернусь раньше — пришлю Кёртиса. Он в курсе расследования, можете на него положиться. Дневник Инары и записку „Твоего друга“ пока держите у себя.

Возвращаюсь при первой возможности.

Рас.»

Я перечитала записку дважды. Потом ещё раз. «Семейные дела, которые нельзя отложить». Интересно, у главы рода Арденов вообще бывают дела, которые можно отложить?

— Ну вот, — сказала я вслух, обращаясь к метёлке. — Твой любимый дознаватель уехал. Теперь придётся самой развлекаться.

Метёлка промолчала, но я заметила, что искры на её прутьях сегодня были какого-то бледного, почти грустного оттенка. Или мне просто показалось.

Я вздохнула и оглядела лавку. Если ближайшие пару дней я буду предоставлена самой себе, то глупо сидеть и ждать. У любого артефактора есть золотое правило: когда жизнь подбрасывает неопределённость — займи руки. А у меня как раз скопилось столько дел, что хватило бы на неделю вперёд.

Первым пунктом шёл фасад. Вывеска «Неспокойные артефакты от Эм» хоть и была мне дорога как память о бабушке, но краска на ней облупилась ещё в позапрошлом году, а деревянные буквы потрескались так, что слово «неспокойные» читалось скорее как «неспо… йные». Я давно собиралась освежить фасад, и сегодняшний день, когда никаких мёртвых домов и дознавателей на горизонте, подходил для этого идеально.

Я оделась, перекусила остатками Роззиного пирога и отправилась в лавку красок на соседней улице.

Лавка господина Тиббла пахла скипидаром, лаком и чем-то ещё — кажется, самим временем. Старик Тиббл держал её уже лет сорок и знал о красках всё, что только можно знать.

— Госпожа Эм! — просиял он, увидев меня. — Давненько вы ко мне не заглядывали! Опять вывеску подновлять?

— Она самая, — я кивнула. — Мне бы краску для дерева, синюю и белую. И лак заодно.

— Синяя и белая — это мы мигом, — он засуетился среди полок. — А лак берите матовый, глянцевый на солнце бликует, клиентов слепит.

Через полчаса я вышла из лавки с увесистым свёртком и чувством, что день начинается правильно. Дома я переоделась в старый рабочий фартук, который не жалко было испачкать, вытащила стремянку и принялась за работу.

Красить вывеску на высоте, балансируя на верхней ступеньке, было тем ещё развлечением. Я как раз докрашивала букву «М», когда снизу раздался голос:

— Госпожа Эм, вы там не упадёте?

Я опустила кисть и посмотрела вниз. У стремянки стояла пожилая дама в элегантной шляпке с вуалью — из тех клиенток, что приходят с Верхнего города и всегда выглядят так, будто случайно забрели не в тот район.

— Не упаду, — заверила я. — Я на этой стремянке уже четыре года стою. Она меня знает.

— Это хорошо, — дама поправила шляпку. — Мне сказали, вы чините артефакты. У меня есть кулон — бабушкин, фамильный. Он перестал работать, а я без него как без рук. Вы не посмотрите?

Я спустилась, вытерла руки о фартук и приняла из её рук изящный золотой кулон с бледно-розовым камнем. Камень был тусклым, а цепочка — холодной, слишком холодной для обычного металла.

— Он защитный? — спросила я.

— От дурного глаза, — подтвердила дама. — Но последние полгода я чувствую себя… беззащитной. Может, он просто выдохся?

Я прикрыла глаза, прислушалась. Кулон не был сломан — он был истощён. Кто-то очень активно пытался навредить его хозяйке, и артефакт работал на износ. Ещё пара месяцев — и он бы просто рассыпался.

— Я перезаряжу, — сказала я, открывая глаза. — Но советую также сменить круг общения. Ваш кулон слишком старался.

Дама побледнела, потом понимающе кивнула. Мы договорились о цене, и она ушла, унося с собой не только кулон, но и пищу для размышлений. А я вернулась к вывеске.

К вечеру буквы сияли свежей синевой, а слово «неспокойные» наконец-то читалось целиком. Я отошла на пару шагов, полюбовалась работой и решила, что бабушка бы одобрила.

Остаток дня прошёл в привычной суете: ещё пара клиентов — один с амулетом, который фонил так, что пришлось надеть перчатки, второй с заказом на артефакт для отпугивания мышей. Проверка витрины, подзарядка кристаллов. Я даже успела пересадить лунный вьюнок в горшок побольше — он разросся так, что старый уже трещал по швам.

К тому моменту, когда я закрыла лавку и поднялась наверх, в голове было приятно пусто. Никаких мёртвых домов, никаких «Твоих друзей», никаких загадочных дознавателей. Только я, чайник и книжка, которую я уже полгода не могла дочитать.

Я

--

Утро следующего дня началось с Ричи.

Я едва успела спуститься в лавку и зажечь первые свечи, когда дверь распахнулась и на пороге возникла моя подруга. Сегодня она была без обычного бумажного пакета с выпечкой, зато с решительным выражением лица и в рабочем фартуке, который выглядел так, будто его надели впервые в жизни.

— У меня выходной, — объявила она с порога. — И я решила, что ты не будешь одна возиться с ремонтом. Чем помочь?

— Для начала — закрой дверь, сквозит, — я улыбнулась. — А потом можешь подержать банку с лаком. Я собиралась покрыть вывеску вторым слоем.

Ричи с готовностью скинула лёгкий плащ и закатала рукава. Мы провели за работой пару часов, и к полудню вывеска сияла, а фартук Ричи приобрёл несколько новых синих пятен, которые она гордо объявила «боевыми шрамами».

— Кстати, — сказала она, когда мы наконец уселись передохнуть с кружками чая, — а где твой дознаватель? Я думала, он теперь постоянно тут. Второй день не вижу.

— Уехал, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Записку прислал. Семейные дела в Арден-холле, на пару дней.

— Семейные дела? — Ричи прищурилась. — Какие, интересно? Ты не спросила?

— Мне показалось, что в записке не было приглашения к расспросам, — я хмыкнула. — Но он обещал прислать друга. Кёртиса Бринстона. Своего заместителя. Чтобы помог с архивами, пока его нет.

Ричи, уже поднёсшая кружку к губам, вдруг замерла.

— Кёртис Бринстон? — переспросила она. — Погоди-ка… Я где-то уже слышала это имя.

— Он заместитель главного дознавателя, — подсказала я. — Рас говорил, они вместе начинали службу.

— Да нет, я не про службу, — она нахмурилась, а потом вдруг хлопнула себя по колену. — Вспомнила! «Поедатель сердец»! Точно! Мне про него Ли́нна рассказывала — ну, знаешь, портниха, которая шьёт для Верхнего города. Так вот, она говорила, что этот Кёртис Бринстон — тот ещё ходок. В каждом районе по запасной невесте. И что ни одна приличная девушка не должна…

— Ричи, — перебила я, — ты сама говорила, что нельзя верить слухам.

— Слухам — нельзя, — согласилась она. — Но Ли́нна знает всё про всех. Если она говорит, что он «поедатель сердец», значит, как минимум три сердца он уже съел.

Я покачала головой, пряча улыбку.

— Ну вот и проверим. Если Рас не вернётся раньше, Кёртис, наверное, заглянет сегодня или завтра.

— Пусть только попробует меня очаровать, — Ричи воинственно вздёрнула подбородок. — Я ему не какая-нибудь барышня из Верхнего города. Я с Рыночной улицы. У меня иммунитет к чарам.

— Конечно-конечно, — я допила чай и поднялась. — А теперь давай заканчивать с вывеской, пока лак не засох.

Мы как раз убирали инструменты, когда дверной колокольчик звякнул, и в лавку вошёл мужчина. Я подняла голову и первое, что заметила — он был без плаща. Вместо мрачного серо-синего одеяния, которое я привыкла видеть на дознавателях, на нём был тёмно-зелёный камзол, расстёгнутый на верхнюю пуговицу, и светлая рубашка с небрежно закатанными рукавами. Среднего роста, коренастый, с аккуратной бородой и глазами, которые смеялись даже тогда, когда лицо оставалось серьёзным.

— Добрый день, — произнёс он, и голос у него оказался на удивление приятный — глубокий, но без той сдержанной хрипотцы, что была у Раса. — Госпожа Лирена? Я Кёртис Бринстон. Рас просил передать, что задерживается в Арден-холле ещё на день, и прислал меня на подмогу. Надеюсь, я не помешал?

— Нет-нет, проходите, — я отложила тряпку и вытерла руки. — Рас предупреждал, что вы можете зайти. Это Ричи, моя подруга. Ричи, это Кёртис.

Ричи окинула гостя оценивающим взглядом — тем самым, каким она обычно меряла потенциальных кавалеров: от ботинок до кончиков волос.

— А, тот самый Кёртис, — протянула она тоном, который не предвещал ничего хорошего. — «Поедатель сердец» собственной персоной. Наслышана.

Кёртис, к моему удивлению, не смутился. Он широко улыбнулся — и улыбка у него оказалась действительно обезоруживающая, открытая, с ямочкой на левой щеке.

— «Поедатель сердец»? — переспросил он с искренним интересом. — Надо же. А мне казалось, я всего лишь скромный заместитель главного дознавателя. Приятно знать, что обо мне ходят такие лестные слухи.

— Я бы не назвала их лестными, — парировала Ричи, скрещивая руки на груди. — Скорее, предупреждающими.

— Предупреждения — это тоже комплимент, — он подмигнул ей и повернулся ко мне. — Рас сказал, у вас есть записи бабушки. Я хорошо разбираю архивы. Если позволите — готов помочь.

— Я как раз собиралась их поднять, — я кивнула в сторону лестницы. — Они наверху, в бабушкином сундуке. Но предупреждаю: их много. Бабушка вела записи всю жизнь.

— Значит, работы хватит на всех, — он бросил взгляд на Ричи. — Вы с нами? Или предпочитаете наблюдать за «поедателем сердец» с безопасного расстояния?

Ричи фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.

— Я останусь. Кто-то же должен проследить, чтобы вы не съели сердце Лирены заодно с бабушкиными записями.

— Увы, — Кёртис картинно вздохнул, — сегодня я на диете. Только архивы.

Я рассмеялась и первой поднялась по лестнице. Через минуту мы втроём уже сидели вокруг моего крошечного стола, заваленного пожелтевшими папками, тетрадями и отдельными листками, исписанными бабушкиным почерком.

Бабушка Эмма вела записи хаотично. Рецепты зелий соседствовали с философскими заметками о природе магии, а зарисовки артефактов — с хозяйственными списками. Я перебирала листы, и сердце сжималось от каждого знакомого слова.

— Так, — Кёртис раскрыл ближайшую папку. — Давайте разделимся. Я возьму переписку с клиентами. Ричи — если не боитесь испачкать руки в вековой пыли — можете просмотреть общие записи. Лирена — вы лучше всех знаете бабушкин почерк, вам — дневники.

— А почему это я должна копаться в пыли? — вскинулась Ричи.

— Потому что у вас самые красивые глаза, и ради них я готов уступить вам самое интересное, — не моргнув глазом ответил Кёртис.

Ричи открыла рот, закрыла и, к моему изумлению, слегка покраснела. Но тут же взяла себя в руки:

— Знаете, Бринстон, ваши комплименты, может, и работают на барышнях из Верхнего города, но я выросла на Рыночной улице.

— А я и не пытаюсь проводить, — он снова улыбнулся той самой ямочкой. — Я искренен. Это мой главный недостаток.

— У вас их, судя по слухам, целый список, — буркнула Ричи, но папку взяла.

Я спрятала улыбку и углубилась в бабушкины дневники.

Час проходил за часом. За окном солнце перевалило за полдень и начало клониться к закату. На столе выросла гора пустых чашек, а Ричи несколько раз порывалась сдаться, но каждый раз, когда Кёртис бросал на неё весёлый взгляд и говорил что-то вроде «я знал, что вы справитесь», возвращалась к работе с удвоенным усердием. Искры между ними летели такие, что я всерьёз опасалась за сохранность бумаг.

— Ага! — вдруг воскликнул Кёртис, и мы с Ричи одновременно подняли головы. — Кажется, кое-что есть. Вот, смотрите.

Он протянул мне пожелтевшее письмо. Бабушкин почерк — торопливый, но узнаваемый.

«Дорогая Марта,

Ты спрашивала о технике плетения. Посылаю тебе схему „Эмминой косички“ — только никому не показывай, это наш семейный секрет. Если будут спрашивать — говори, что я тебя не учила. Шучу. Но не совсем.

Твоя Эмма».

— Марта, — прошептала я. — Имя какое-то знакомое. Кажется, бабушка упоминала её… но очень давно. Надо проверить, кому адресовано письмо. Может, Марта была одной из её учениц?

— Или клиенткой, — добавил Кёртис. — Судя по тексту, Эмма ей доверяла. Достаточно, чтобы делиться техникой.

— А ещё достаточно, чтобы потом об этом пожалеть, — тихо сказала Ричи, и я с ней мысленно согласилась.

Мы продолжили поиски, но солнце уже садилось, а мы так и не нашли больше ни одного упоминания Марты. Зато нашли счета за браслеты, заметки о прошлых заказах и даже рисунок метёлки — оказывается, бабушка зачаровывала её в три этапа и очень гордилась результатом.

Когда часы на каминной полке пробили восемь, Кёртис поднялся и потянулся.

— Пожалуй, на сегодня хватит. Я завтра снова могу зайти. Разузнаю пока насчёт Марты — может, в городских архивах что-то найдётся.

— Да, спасибо, — я встала, провожая его. — Вы очень помогли.

— Это моя работа, — он улыбнулся и повернулся к Ричи. — А вам, госпожа Ричи, отдельное спасибо. Вы делаете пыльные архивы почти приятными. Почти — потому что пыль всё-таки ужасная.

— Я запомню это на случай, если вы снова попытаетесь меня очаровать, — отрезала Ричи, но без обычной резкости.

— О, я обязательно попытаюсь, — пообещал Кёртис и, коротко поклонившись, исчез за дверью.

В лавке повисла тишина. Потом Ричи шумно выдохнула и рухнула на стул для клиентов.

— Он невыносим, — заявила она. — Совершенно невыносим.

— Угу, — я спрятала улыбку, собирая бумаги. — И ты ему ни капельки не поддалась. Я заметила.

— Лирена!

— Что? Я просто констатирую факты. Как ты любишь.

Ричи хотела возразить, но вместо этого неожиданно рассмеялась.

— Ладно, признаю: он забавный. Но это ничего не меняет. «Поедатель сердец» — он и в Эрлейме «поедатель сердец».

— Может быть, он просто ещё не встретил ту, которая не даст ему это сердце съесть, — предположила я.

Ричи посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не ответила.

Когда она ушла, я ещё долго сидела над бабушкиными записями. Имя «Марта» вертелось в голове, как недопетая мелодия. Кто она? Почему бабушка ей доверяла? И главное — связана ли она с тем, кто сейчас подделывает «Эммину косичку»?

Глава 6, в которой Марта открывает тайну двадцатилетней давности, а я стараюсь не думать об одном дознавателе

Прошло два дня. Два долгих, пустых, наполненных только бытовой суетой дня, в которые я не получила ни весточки ни от Раса, ни от Кёртиса.

Я просыпалась, спускалась в лавку, зажигала свечи и первым делом проверяла коврик у двери. Пусто. Никаких сложенных листков, придавленных камнем. Никаких флаконов с успокоительным зельем. Метёлка в углу чихала бледно-голубыми искрами — цвет сомнения, — но я старалась не придавать этому значения.

— Он занят, — говорила я вслух, обращаясь то ли к метёлке, то ли к лунному вьюнку. — Он главный дознаватель. У него расследование. И семейные дела. И вообще — мы не договаривались переписываться каждый день.

Метёлка молчала. Вьюнок позвякивал бутонами — кажется, скептически.

Я вздыхала и шла заниматься делами. В первый день разобрала ящик с испорченными амулетами, починила три кольца и брошь. Во второй — пересадила лунный вьюнок, проверила витрину и приняла трёх клиентов. Один принёс артефакт от головной боли, который вместо лечения начал вызывать у владельца желание петь оперные арии. Я провозилась с ним до обеда, но нашла ошибку в плетении: кто-то перепутал успокаивающую руну с вдохновляющей.

К вечеру второго дня заглянули Роззи и Дилт. Роззи принесла яблочный пирог, а Дилт молча проверил петли на двери подсобки — те самые, которые чинил Рас, — и одобрительно кивнул:

— Хорошая работа. Крепко.

— Это не я, это… — начала я и осеклась.

— Знаю, кто, — Дилт посмотрел на меня с тем самым выражением, с которым обычно смотрят на молодёжь, не понимающую очевидных вещей. — Потому и говорю: хорошая работа.

На третий день с утра пораньше явился Сэмуэль. Я как раз стояла у прилавка, когда дверь распахнулась, и в лавку влетел вихрь в мятой мантии, с вечно взъерошенными волосами и сияющей улыбкой.

— Сестрёнка Эм! — провозгласил он. — У меня к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться!

— Если ты опять задолжал в таверне, то я смогу.

— Никаких долгов! Честное слово! Я просто подумал, что ты забываешь есть, когда занята, и решил составить тебе компанию. А заодно помочь. Тебе же на рынок надо? Я донесу пакеты!

Я с подозрением посмотрела на него. Сэмуэль Вольт, добровольно предлагающий помощь в бытовых делах, — это было что-то новенькое.

— Что случилось? Тебя отчислили? Ты потерял стипендию?

— Почему сразу «отчислили»?! Просто у меня сегодня настроение хорошее. Весеннее. Летнее. Какое-то такое… хорошее!

— Сэм, на дворе осень.

— Тем более! Организму не хватает радости. А радость — это

Я вздохнула и сдалась. Мы вышли на рынок, и Сэм исправно таскал пакеты, попутно перебрасываясь шутками с каждым встречным торговцем. Его здесь знали почти так же хорошо, как меня, и, кажется, любили за лёгкий нрав. Когда мы вернулись, он рухнул на стул и заявил, что умер, но после обеда чудесным образом воскрес. Мы поели вместе, он рассказывал об Академии и о том, что один из младших студентов случайно вырастил плотоядный фикус, который теперь требует мяса два раза в день.

А потом он ушёл, и лавка снова опустела.

Вечером третьего дня на коврике у двери я нашла свёрток. Небольшой, перевязанный бечёвкой, с короткой запиской, прикреплённой сверху. Я узнала почерк сразу.

«Лирена,

Простите за молчание. Расследование затянулось, семейные дела потребовали больше времени, чем я рассчитывал. Завтра я вернусь, и мы навестим Марту Таллин вместе. Это важно.

Посылаю вам это. Не спрашивайте зачем — просто показалось, что пригодится.

Р.»

Внутри оказался флакон из тёмного стекла. На этикетке — всё тем же чётким почерком: «Успокоительное зелье. Двойная доза мяты. Возвращаюсь завтра. Р.»

Я уставилась на флакон, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. Он прислал мне успокоительное. С двойной дозой мяты. Значит, думал. Значит, помнил, что я завариваю мяту каждый вечер.

— Так, — сказала я вслух, адресуя флакону строгий взгляд. — Никаких «значит». Он просто заботится об эксперте. Ничего личного.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз с оттенком явного ехидства.

--

Утро четвёртого дня началось со стука в дверь. На пороге стоял Рас — высокий, в своём серо-синем плаще, с откинутым капюшоном и тем самым взглядом, от которого у меня всегда теплело где-то под рёбрами. Под глазами залегли тени, но держался он прямо.

— Доброе утро, Лирена. Я вернулся.

— Вижу. Вы как раз вовремя. Чайник только вскипел. И у меня есть новости.

— У меня тоже, — он чуть усмехнулся. — Тогда чай. И новости. Всё как вы любите.

Я разлила чай по кружкам, и Рас достал из внутреннего кармана несколько листов, исписанных мелким почерком.

— Я ездил в Арден-холл не просто по семейным делам. Мой отец когда-то вёл дело, которое списали в архив за недостатком улик. О вытягивающих артефактах. Двадцать лет назад кто-то уже использовал ту же схему. Три жертвы, все — вдовы из Верхнего города. И тогда же в отчётах впервые всплыло имя Марты Таллин.

Я отставила кружку. Рас продолжал:

— Марта Таллин была не просто преподавательницей. Она была разработчиком. Двадцать лет назад она работала над технологией вытягивающих плетений. Но её целью было не воровать жизненную силу. Она пыталась создать артефакт, который вытягивал бы проклятие из мага. Болезни. Порчи. Она хотела лечить.

— А что пошло не так? — спросила я.

— У неё был ученик. Очень способный. Он увидел в её разработках не лекарство, а оружие. И переделал плетение так, чтобы оно вытягивало не проклятие, а саму жизнь.

— Кто он?

— Его звали Орлан Кросс. Он выпустился двенадцать лет назад. Официально — мёртв. Погиб в пожаре через год после выпуска. Тело не опознали, но дело закрыли.

— Но вы думаете, что он жив, — сказала я.

— Я думаю, что он не умер, — подтвердил Рас. — Он просто сменил имя и фамилию. И, возможно, все эти годы продолжал свою работу. Марта должна знать его настоящее имя. И, возможно, она сможет его узнать, даже если он теперь зовётся иначе.

Мы отправились в Нижний город немедленно.

Дом, который мы искали, оказался на тихой улочке, зажатой между булочной и каким-то складом. Ни вывески, ни таблички с фамилией — только медная гравировка с единственной буквой «М». Я постучала.

Дверь открылась не сразу. На пороге стояла женщина лет шестидесяти — седые волосы, убранные в тугой пучок, тёмное платье, вязаная шаль на плечах. Глаза — цепкие, светло-карие, слишком живые для такого уставшего лица.

— Добрый день, — сказала она без враждебности, но и без приветливости. — Вы кто?

Я шагнула вперёд.

— Меня зовут Лирена. Я артефактор с Рыночной улицы. Внучка Эммы.

Что-то дрогнуло в её лице — не страх, скорее, узнавание.

— Эмма, — повторила она тихо. — Я знала вашу бабушку. Очень давно. Проходите.

Она отступила вглубь дома, пропуская нас. Внутри было неожиданно уютно: книги, свечи, пара горшков с геранью — почти как у меня.

— А вы, — она перевела взгляд на Раса, — из Магического порядка. Я вижу печать за версту. Чем обязана?

— Мы ищем человека по имени Орлан Кросс, — сказал Рас без предисловий. — Нам сказали, что вы были его преподавателем.

Марта замерла. Её рука, лежавшая на спинке стула, побелела.

— Кто вам это сказал? — спросила она глухо.

— Архивы, — коротко ответил Рас. — И ещё — ваше имя всплыло в старом деле моего отца. Вы ведь были разработчиком вытягивающих плетений. Не для оружия — для лечения.

Она долго молчала, а потом опустилась в кресло, будто ноги перестали её держать.

— Я не слышала этого имени много лет, — сказала она тихо. — Орлан. Я думала, он мёртв.

— Мы думаем, что нет, — сказала я, присаживаясь напротив. — Мы думаем, что он сменил имя и продолжает свою работу. И что именно его плетения убили как минимум одну женщину и едва не убили вторую.

Марта побледнела.

— Расскажите мне, — попросила она. — Всё, что знаете.

И мы рассказали. Про браслет леди Тиль, про Инару Колль, про рисунок в дневнике и записку «Твой друг». Про то, что кто-то копирует бабушкину «Эммину косичку» — но делает это с ошибками, будто учится. Про то, что след ведёт в Академию, к её бывшим студентам.

Когда я закончила, Марта сидела, закрыв лицо руками.

— Я не хотела, чтобы кто-то пострадал, — сказала она наконец. — Я хотела создать лекарство. Мой муж умирал от проклятия. Я думала, что смогу вытянуть его. Но не успела. А Орлан был моим

— И что вы сделали, когда поняли? — спросил Рас.

— Сообщила в Академию. Они исключили его, но без огласки — боялись скандала. А через год он якобы умер. Я знала, что это неправда. Я знала, что он где-то там. Но у меня не было доказательств. И я молчала. Двадцать лет молчала.

— Вы знаете, под каким именем он живёт сейчас? — спросила я.

Марта покачала головой. В её глазах стояли слёзы и страх.

— Нет. Но я могу попытаться узнать. У меня сохранились старые архивы. Записи, фотографии. Где-то там должна быть его студенческая карточка — с настоящим именем и снимком. Я подниму всё, что у меня есть. Если я найду фотографию, вы сможете опознать его, даже если он теперь зовётся иначе.

— Это было бы очень ценно, — кивнул Рас.

— Но я не обещаю, что получится быстро, — предупредила Марта. — Мои бумаги в ужасном состоянии. Я годами к ним не прикасалась. Но я постараюсь. Ради Инары. Ради всех, кого он…

Она не договорила.

— Мы будем ждать, — сказала я. — И если вам понадобится помощь или защита — вы знаете, где нас найти.

Марта поднялась и проводила нас до двери. На пороге она задержала мою руку:

— Будьте осторожны. Если Орлан узнает, что я заговорила, он может прийти. Не только за мной.

— Мы справимся, — ответила я, хотя внутри всё сжалось.

Когда мы вышли от Марты, солнце уже клонилось к закату. Узкие улочки Нижнего города наполнились длинными тенями. Я шла молча, прокручивая в голове услышанное: «сменил имя», «фотография», «двадцать лет».

— Лирена, — позвал Рас, когда мы остановились у дверей лавки. — Вы в порядке?

— В порядке, — ответила я и почти не соврала. — Просто теперь у нас есть имя. И человек, который, возможно, сможет показать нам его лицо. Но где-то там, прямо сейчас, может работать ещё один взломанный артефакт. А мы даже не знаем, как выглядит тот, кто их делает.

— Мы узнаем, — сказал Рас. В его голосе прозвучала уверенность, которая передалась и мне. — А пока — мы сделали важный шаг. Марта на нашей стороне. И она поможет.

Он помолчал, а потом добавил — тише, как будто эти слова не предназначались для дела:

— Я рад, что вернулся. Рад снова быть здесь.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня — не как дознаватель на эксперта, а как-то иначе. Теплее.

— Я тоже рада, — сказала я тихо. — Что вы вернулись.

Между нами повисла та самая неловкая пауза, но наполненная чем-то, что никто из нас пока не называл.

— Завтра продолжим? — спросил он наконец.

— Завтра, — кивнула я.

Он развернулся и пошёл прочь — высокий силуэт в серо-синем плаще, растворяющийся в сумерках. А я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и вдруг поняла, что улыбаюсь.

Глава 7, в которой Рас обнажает не только душу

Утро началось с того, что метёлка чихнула три раза подряд. Я как раз спускалась по лестнице и замерла на полпути: три чиха означали, что в лавку явился кто-то с очень сильной магией. Либо очень опасный, либо очень взволнованный.

Опасным оказался Кёртис Бринстон. Взволнованным — тоже он.

— Она нашла! — выпалил он с порога, даже не поздоровавшись. — Марта! Прислала записку с посыльным, сказала — срочно. У неё есть фотография.

Я едва не выронила чайник. Чайник, к счастью, был пуст.

— Где Рас? — спросила я, хватая сумку и фартук.

— Уже там. Я за вами. Сказал — одну не пускать.

Нижний город встретил нас привычной прохладой и запахом реки. У дома Марты, зажатого между булочной и складом, нас уже ждал Рас. Он стоял, прислонившись к стене, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Но когда он увидел меня, в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Лирена. Хорошо, что вы здесь.

— Я же ваш эксперт, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Куда вы без меня?

— Никуда, — ответил он, и прозвучало это так просто, что я на мгновение забыла, зачем мы здесь.

Дверь открылась, и Марта, бледная, но решительная, провела нас в гостиную. На столе лежала старая картонная папка, перевязанная выцветшей лентой. Рядом — фотографический снимок, пожелтевший от времени, но всё ещё чёткий.

— Вот, — сказала Марта, и её голос дрожал. — Я нашла. Это студенческая карточка Орлана. Двенадцать лет назад.

Я взяла фотографию. С неё смотрел молодой мужчина — чуть за двадцать, с резкими чертами лица, тяжёлым подбородком и холодными светлыми глазами. Взгляд был прямым, почти вызывающим, а тонкие губы изогнуты в усмешке, которую я бы назвала презрительной. Он не выглядел как безумец. Он выглядел как человек, который точно знает, чего хочет, и не собирается спрашивать разрешения.

— Орлан Кросс, — прочитал Рас через моё плечо. — Исключён за неэтичные эксперименты. Через год после выпуска признан погибшим при пожаре. Тело не опознано.

— Тело не нашли, — поправила Марта. — Пожар был странным. Слишком сильным для обычного дома. И слишком вовремя.

— Теперь мы знаем, как он выглядит, — сказал Кёртис. — Это уже кое-что.

— Это больше чем кое-что, — возразил Рас. — Теперь мы можем опросить всех, кто с ним контактировал.

Марта покачала головой.

— Его однокурсники разъехались кто куда. Преподаватели, которые его помнили, уже на пенсии. А те, кто знал его близко… — она запнулась. — Был один человек. Мой ассистент в те годы. Молодой, способный. Он помогал мне с чертежами, когда я ещё работала над вытягивающим плетением. И он же был единственным, кроме меня, кто знал схему до того, как Орлан её украл.

— Кто он? — спросила я.

— Его звали Тобиас Вэлл. Но он пропал через год после пожара. Просто исчез.

— Ещё одно имя, — пробормотал Кёртис, делая пометку в блокноте. — И ещё одна загадка.

Рас взял фотографию и долго вглядывался

— Я разошлю этот снимок по участкам. Если он жив, кто-то должен был его видеть.

Марта поднялась и сняла с полки ещё одну папку — толстую, в тканевом переплёте.

— Вот, — она протянула её мне. — Здесь все мои старые чертежи. Оригинальная схема вытягивающего плетения, рабочие записи, правки. Если Орлан переделал мою разработку в оружие, вы должны понять, как именно. Это поможет вам искать другие взломанные артефакты.

— Спасибо, — я прижала папку к груди. — Мы изучим каждую страницу.

Когда мы вышли от Марты, солнце уже перевалило за полдень. Кёртис распрощался и отправился в управление, а мы с Расом молча дошли до лавки. Я отперла дверь, повесила сумку и устало опустилась на стул для клиентов. Рас остался стоять у прилавка.

— Сегодня предлагаю разобрать записи Марты, — сказал он, кивнув на папку. — Чем быстрее мы поймём, как именно Орлан переделал её схему, тем быстрее выйдем на него.

Я перевела взгляд на прилавок. Деревянные заготовки громоздились вперемешку с мотками проволоки и пузырьками лака. Готовые браслеты ждали зарядки уже третий день. Записки от клиентов, рассованные по щелям, вопили мятыми уголками.

— Рас, — я вздохнула, — я бы рада. Но посмотрите на это. У меня заказы, которыми я не занималась уже несколько дней. Клиенты скоро начнут ломиться в дверь.

Он окинул прилавок оценивающим взглядом.

— Тогда давайте иначе. Займитесь заказами. А я помогу.

— Вы? — я приподняла бровь. — Артефактор? Вы же дознаватель.

— Дознаватель. Но амулеты по готовым схемам собирать умею. У меня нет вашего дара, я не слышу магию так, как вы. Но руки у меня не из задницы растут, вы сами видели. И аккуратность профессиональная.

Я вспомнила ставень. Вспомнила петли, которые Дилт одобрил. Вспомнила, как он держал браслет леди Тиль — бережно, точно зная, где можно касаться, а где нет.

— Хорошо, — я сдалась и пододвинула к нему коробку с заготовками. — Вот простые защитные амулеты. Нужно вставить кристаллы в пазы, закрепить проволокой и покрыть первым слоем лака. Справитесь?

— Справлюсь, — он устроился на стуле для клиентов, закатал рукава и взял первую заготовку.

Следующие полчаса прошли в удивительно приятной, почти медитативной тишине. Я работала над сложным браслетом — тройное плетение, требующее полной концентрации, — а Рас, склонившись над прилавком, аккуратно вставлял крошечные кристаллы в деревянные пазы. Пальцы у него оказались на удивление ловкими: ни одного выпавшего камня, ни одной перетянутой проволоки. Я пару раз ловила себя на том, что смотрю на его руки дольше, чем нужно.

— Где вы научились? — спросила я, чтобы отвлечься.

— В полевой службе, — ответил он, не отрываясь от работы. — Мы часто работали в отрыве от городов. Артефакты ломались, жезлы требовали подзарядки, а штатного артефактора под рукой не было. Приходилось учиться.

— И давно вы в полевой службе? — я покосилась на него. — Вы же главный дознаватель. Я думала, вы сразу родились в кабинете с гербовой печатью.

Он тихо фыркнул — почти смешок.

— Нет. Я начинал с патрулей. В Верхнем городе тогда было неспокойно — серия краж с магическим взломом. Меня, вчерашнего выпускника, кинули в самый гущу. Первый месяц я ночевал в участке чаще, чем дома.

— А дом — это Арден-холл?

— Да, — он помолчал. — Родовое поместье. Там сейчас живёт тётя, после того как её выписали от целителей. Я вырос там. Отец служил в Магическом порядке, мать умерла, когда мне было десять.

Я отложила плетение.

— Мне жаль. Потерять мать в таком возрасте…

— Это было давно, — он пожал плечами, но я заметила, как напряглись его пальцы на заготовке. — Отец так и не женился снова. Говорил, что одной любви на всю жизнь достаточно. — Он чуть усмехнулся. — Бросал все силы в службу. Я пошёл по его стопам.

— Это поэтому вы стали дознавателем?

— В том числе. Ещё — потому что однажды не смог помочь. Я вам рассказывал: женщина, которую я не проверил. Она умерла. С тех пор я не оставляю дел незакрытыми.

— Даже когда начальство против?

— Даже тогда. Особенно тогда.

В воздухе повисла тишина — не неловкая, а какая-то насыщенная. Я вдруг поняла, что он впервые говорит со мной так открыто. Не о деле. Не об уликах. О себе.

— А вы? — спросил он, возвращаясь к амулету. — Вы говорили, что бабушка вас вырастила. А родители?

Я вздохнула.

— Мама умерла, когда мне было три. Я её почти не помню — только запах. Она пахла мятой и чем-то сладким. Может быть, пирогами. Отец… — я помедлила. — Он ушёл через год после её смерти. Просто исчез. Бабушка говорила, что он не смог справиться с горем. Я не осуждаю. Мне было четыре, я не понимала.

Рас отложил заготовку и смотрел на меня — внимательно, без жалости, но с тем самым выражением, от которого у меня всегда сжималось сердце.

— Значит, вы с детства знали, что такое потеря.

— Как и вы, — я попыталась улыбнуться. — Может, поэтому мы оба такие… упёртые.

Он хмыкнул.

— Может быть.

Мы ещё какое-то время работали молча, но тишина стала другой. Более личной. Более тёплой.

— Кстати, — вдруг сказал Рас, отрывая меня от размышлений. — Я заметил, что у вас полка над левым стеллажом немного перекошена. Если хотите, могу поправить. Заодно и лак для амулетов на неё переставим — чтобы не занимал место на прилавке.

— Вы теперь ещё и плотник? — я приподняла бровь.

— Полевые агенты — мастера на все руки, — он поднялся. — Где у вас инструменты?

— В ящике у двери.

Он кивнул и направился к ящику, а я потянулась к верхней полке, где стояла банка со специальным лаковым покрытием — тем самым, что не даёт силе из амулетов быстро вытекать. Банка была тяжёлой и стояла у самого края.

— Давайте я достану, — Рас вернулся с молотком и шагнул ко мне.

— Я сама, — я встала на цыпочки и потянулась.

Наши пальцы встретились на банке одновременно. Я дёрнулась — его рука была

Лак пролился. Густой, тягучий, янтарного цвета — прямо на плечо Раса, на его рубашку, на шею, на волосы.

— О боги, — выдохнула я, хватая тряпку. — Простите! Я не хотела!

Рас замер, глядя на свою рубашку, которая стремительно пропитывалась липким составом.

— Кажется, — сказал он наконец, — я теперь не просто дознаватель, а лакированный дознаватель.

— Это специальное покрытие, оно застывает за полчаса. Если его не смыть прямо сейчас — оно прилипнет к коже намертво.

Рас посмотрел на меня. Я посмотрела на Раса. А потом мы оба одновременно перевели взгляд на лестницу, ведущую в мою квартиру.

— Лирена, — сказал он очень спокойно, — у вас ведь есть горячая вода?

— Есть. Поднимайтесь. Быстро. Я пока принесу полотенце. И одежду. Вашу надо срочно застирать.

— Чью одежду?

— Соседа, — бросила я, вылетая за дверь. — Дилт примерно вашего размера!

Я пулей пронеслась через Рыночную улицу, ворвалась в лавку Дилта и Роззи, выпалила что-то про «срочно нужна мужская рубашка», схватила свёрток от ошарашенной Роззи и помчалась обратно.

Когда я влетела в спальню, дыхание сбилось.

— Рас! Я принесла одежду! И полотенце… — я замерла.

Полотенце я забыла. Напрочь. А Рас стоял посреди моей спальни — абсолютно обнажённый, спиной ко мне, — и пытался стянуть с волос остатки лака краем моей простыни.

Я замерла. Простыня, надо сказать, была коротковата.

Спина у него оказалась шире, чем я представляла. Плечи — рельефные, с длинной линией мышц, уходящей вниз. На левой лопатке виднелся ещё один фрагмент татуировки, продолжающий ту, что шла от запястья. А ниже… ниже я не смотрела. Почти.

Он обернулся.

Я судорожно отвела глаза, но было поздно. Угол его губ дрогнул в той самой усмешке, от которой у меня всегда теплело в груди. Только теперь тепло разлилось куда-то ниже.

— Полотенце, — сказал он негромко. — Вы, кажется, упоминали полотенце.

— Забыла, — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я забыла полотенце.

— Вижу.

Он стоял и ждал. Голый. Мокрый. В моей спальне. И совсем не выглядел смущённым.

— Сейчас, — я метнулась к шкафу, выдернула чистое полотенце и, не глядя, сунула ему в руки. — Вот. Одежда Дилта на кровати. Я… я подожду внизу.

— Лирена.

Его голос остановил меня на пороге. Я обернулась через плечо — и снова покраснела. Он накинул полотенце на плечи, но запахнуть не успел, и я видела линию ключиц, тёмные капли воды на груди и узкую дорожку волос, уходящую вниз.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За одежду.

— Пожалуйста, — выдохнула я и сбежала по лестнице быстрее, чем когда-либо в жизни.

В лавке я прислонилась к прилавку, закрыла лицо ладонями и попыталась дышать ровно. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Перед глазами стояла картинка, которая теперь будет преследовать меня во снах.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, ехидно.

— Даже не начинай, — сказала я ей.

Она чихнула снова.

Глава 8, в которой мы оба делаем вид, что ничего не случилось (и оба знаем, что это не так)

Я стояла внизу, у прилавка, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели так, что я всерьёз подумывала приложить к ним холодную банку с лаком — благо одна банка у нас ещё осталась. Та, что уцелела.

В голове была каша. Обрывки мыслей метались, как перепуганные светлячки: «он голый», «он в моей спальне», «он видел, как я смотрела», «он не выглядел смущённым», «он сказал спасибо», «ох боги, какая у него спина», «Лирена, прекрати немедленно».

Я не прекращала.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз с таким откровенным ехидством, что я погрозила ей пальцем.

— Ты, — сказала я, — вообще молчи. Ты метёлка. Твоё дело — подметать. А не комментировать.

Она чихнула снова.

Сверху донёсся звук шагов — спокойных, размеренных. Я замерла. Шаги приблизились к лестнице, и через несколько секунд Рас спустился в лавку. Одетый в рубашку и штаны Дилта. Рубашка была ему чуть широковата в плечах, а штаны — коротковаты, открывая щиколотки. Его собственная одежда, перепачканная лаком, лежала свёртком в руке.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. И наступила тишина — та самая, которая красноречивее любых слов.

— Спасибо, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём проскальзывало что-то новое. Не деловое. Не официальное. — За одежду. И за… душ.

— Пожалуйста, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Получилось не очень.

Он помолчал, перекладывая свёрток с одеждой из руки в руку.

— Я завтра зайду. Верну вещи Дилта.

— Да, — сказала я. — Завтра. Конечно.

Он кивнул и направился к двери. Уже взялся за ручку, но остановился и обернулся через плечо. Я успела заметить, как на его губах мелькнула та самая усмешка — короткая, тёплая, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

— Лирена.

— Что?

— В следующий раз, когда банка с лаком упадёт, — скажите мне. Я поймаю.

И вышел, прежде чем я успела придумать достойный ответ.

Я стояла и смотрела на закрытую дверь. Сердце всё ещё колотилось. В висках стучало. Перед глазами — спина, плечи, татуировка, уходящая под простыню. И эта фраза: «В следующий раз скажите мне. Я поймаю».

Метёлка в углу чихнула. На этот раз искры были золотистыми.

— Даже не начинай, — сказала я ей.

Она чихнула снова.

Весь оставшийся день я провела как в тумане. Доделала заказы на автопилоте: руки помнили, что делать, а мысли витали где-то на втором этаже. Пару раз я ловила себя на том, что смотрю на лестницу. Пару раз — на стул для клиентов, где ещё утром сидел Рас, закатав рукава и аккуратно вставляя кристаллы в заготовки.

Один раз

— Прекрати, — сказала я себе вслух. — Ничего не случилось. Он принял душ. Ты забыла полотенце. Он пошутил про банку. Всё.

Метёлка промолчала, но я чувствовала её скепсис всей своей артефакторской душой.

Вечером я закрыла лавку пораньше, поднялась наверх, заварила мяту и попыталась читать. Буквы расплывались. Я думала о том, как он стоял у окна, спиной ко мне, и как капли воды стекали по его позвоночнику.

Я тряхнула головой и отложила книгу. Спать. Завтра будет новый день, и я снова стану просто экспертом, а он — просто дознавателем. Никаких забытых полотенец. Никаких взглядов.

Я почти поверила в это, прежде чем заснуть.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочила, накинула халат и сбежала вниз. Сердце колотилось. Я одёрнула себя: «Это, наверное, Роззи с пирогом. Или Кёртис с новостями. Или клиент. Успокойся».

За дверью стоял Рас. В своём обычном плаще. С папкой под мышкой. Без следов лака. Свежий, собранный, с тем самым взглядом, который я теперь знала слишком хорошо.

— Доброе утро, Лирена, — сказал он.

И всё. Никакого намёка на вчерашнее. Никакой неловкости. Только лёгкая тень усмешки в уголках губ.

— Доброе утро, — ответила я, пропуская его внутрь. — Чай?

— С удовольствием. И у меня новости.

Мы сели за прилавок — я с одной стороны, он с другой, как и в прежние дни. Только теперь между нами лежала не только папка с бумагами, но и что-то ещё. Что-то, чего мы оба решили пока не называть.

— Я разослал фотографию Орлана по участкам, — начал Рас, раскладывая листы. — И поднял старые дела Тобиаса Вэлла, ассистента Марты. Того, что пропал.

— И?

— И нашёл кое-что любопытное, — он достал из папки лист с печатью. — Тобиас Вэлл не просто пропал. За два дня до исчезновения он взял в банке крупную сумму. Все свои сбережения. А потом исчез. Ни тела, ни следов.

— Думаете, он жив?

— Думаю, он либо прятался, либо ему помогли исчезнуть. И я почти уверен, что Орлан Кросс и Тобиас Вэлл связаны. Возможно, Тобиас стал первой жертвой. Возможно — сообщником.

Я взяла лист и пробежала глазами по строчкам. Сумма действительно была крупной. Не на побег — на новую жизнь.

— Мы должны найти его, — сказала я. — Или хотя бы понять, жив ли он.

— Согласен, — Рас откинулся на спинку стула. — Но это потребует времени. И поездки в архивы Академии. Кёртис уже занимается этим.

Мы помолчали. Тишина была уже не такой напряжённой, как вчера, но всё ещё наполненной.

Рас вдруг выпрямился и посмотрел на меня как-то иначе — словно собирался с мыслями.

— Лирена, я хотел вас поблагодарить, — сказал он. — За вчерашнее. За одежду и за то, что позволили воспользоваться вашим душем. Это было… неожиданно, но я очень ценю.

— Не за что, — я улыбнулась. — Надеюсь, лак полностью отмылся.

— Почти, — он усмехнулся. — Пахнуть мятой я теперь буду ещё неделю, но это, пожалуй, к лучшему.

Я тихо рассмеялась. Он тоже улыбнулся — не той короткой усмешкой, которую я привыкла видеть, а настоящей, открытой улыбкой, от которой у меня внутри всё потеплело.

— И ещё кое-что, — он чуть помедлил, и я заметила, как его пальцы коснулись внутреннего кармана плаща. — У меня как раз есть два билета. На представление в Королевском театре. В эти выходные. Я хотел бы пригласить вас. Если вы, конечно, не заняты.

Я замерла. В Королевский театр? Тот самый, куда ходят аристократы из Верхнего города, где ложи обиты бархатом, а в фойе подают шампанское?

— Вы приглашаете меня в театр? — переспросила я, всё ещё не веря.

— Да. Там дают какую-то новую пьесу — что-то про древних магов и проклятия. Мне показалось, вам будет интересно. И… — он на секунду отвёл взгляд, — мне хотелось бы провести с вами вечер. Не как с экспертом. Как с вами.

Я почувствовала, как щёки заливает краской — но на этот раз не от смущения, а от радости. Чистой, неожиданной, захлёстывающей.

— Я с удовольствием, — сказала я, и голос прозвучал теплее, чем я планировала. — Давно не была в театре.

— Правда? — он просиял. — Отлично. Тогда в субботу, в семь. Я зайду за вами.

— Договорились.

Мы сидели и смотрели друг на друга, и на губах у нас обоих блуждали совершенно глупые, совершенно счастливые улыбки. Я вдруг поймала себя на том, что думаю: «Он пригласил меня в театр. Не как эксперта. Как меня».

— Значит, в субботу, — повторила я, всё ещё улыбаясь.

— В субботу, — подтвердил он, и его глаза сияли тем самым светом, который я теперь знала слишком хорошо.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела за прилавком, глупо улыбаясь и глядя в стену. Метёлка в углу чихнула синими искрами — на этот раз, готова поклясться, одобрительно.

— Знаю, — сказала я ей. — Сама в шоке.

Она чихнула снова.

--

Следующее утро началось с паники. Не с метёлки, не с записки на коврике, не с Кёртиса, который врывается с новостями. А с моего шкафа.

Я стояла перед распахнутыми дверцами и мрачно разглядывала содержимое. Три рабочих платья. Два фартука. Одно «приличное» — то самое, в котором я хожу на Рыночную площадь по праздникам. И ни одного, подходящего для Королевского театра.

— Катастрофа, — сказала я вслух.

Метёлка в углу промолчала, но я чувствовала её скепсис. Ей-то что, она метёлка. У неё нет проблем с гардеробом.

Я перебрала платья ещё раз, с надеждой, что из шкафа волшебным образом появится что-то элегантное, тёмно-синее, с открытыми плечами и, может быть, серебряной вышивкой. Ничего не появилось. Только старая герань на подоконнике сочувственно покачивала листьями.

— Роззи, — осенило меня.

Роззи была швеёй. И не просто швеёй — лучшей швеёй на всей Рыночной улице. Если кто-то и мог сшить мне платье за несколько дней, то только она. Я схватила фартук, накинула его поверх домашнего платья и вылетела за дверь.

В лавке Роззи пахло тканью, мелом и свежей выпечкой — Дилт, видимо, только что принёс жене завтрак. Сама Роззи сидела за рабочим столом, склонившись над отрезом тёмно-зелёного бархата, и что-то тихо напевала. Увидев меня, она просияла.

— Лирена, душенька! Ты как раз вовремя! Я тут подумала — может, тебе к новому сезону что-нибудь сшить? А то ты всё в одном и том же ходишь, а женщина должна…

— Роззи, — перебила я, всё ещё запыхавшись. — Мне нужно платье.

— Платье? — она отложила бархат и уставилась на меня с живейшим интересом. — Какое платье? Для чего? Лирена, ты куда-то собралась?

Я помялась, но поняла, что врать бесполезно. Роззи всё равно всё узнает — если не от меня, то от Ричи, а если не от Ричи, то от вселенной, которая явно была на стороне сплетен.

— В театр, — сказала я. — В Королевский театр. В субботу.

Роззи ахнула и прижала руки к груди.

— В Королевский? С кем? Неужели с тем самым дознавателем? Тем высоким, который…

— С ним, — подтвердила я, чувствуя, как щёки теплеют. — Но это не свидание! То есть… это свидание, но… В общем, мне не в чем идти.

Роззи уже вскочила, схватила сантиметровую ленту и энергично развернула меня спиной к себе.

— Стой ровно. Руки в стороны. Не дыши — хотя нет, дыши, ты мне живая нужна. Значит, Королевский театр, с дознавателем. Так-так-так… Цвет? Тёмно-синий? Или, может, бордовый? Хотя нет, с твоими глазами — только изумрудный. У меня как раз есть отрез шёлка — приберегала для особого случая, и вот он, особый случай!

— Роззи, я не могу взять твой особый шёлк, — запротестовала я.

— Ещё как можешь! — отрезала она, уже прикладывая ленту к моей талии. — Я его три года хранила, не зная зачем. А теперь знаю. Талия у тебя — загляденье. Плечи открытые сделаем? Или скромные? Хотя нет, для Королевского — только открытые. И вышивку серебром. Никаких кружев, кружева — это для дебютанток, а ты у нас женщина взрослая, красивая, и дознаватель твой пусть смотрит и понимает, кого он в театр повёл.

Я стояла, раскинув руки, и чувствовала, как на губах расползается улыбка. Роззи продолжала щебетать, измеряя всё подряд — талию, бёдра, длину от плеча до щиколотки, обхват запястья, — и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не просто «госпожой Эм», артефактором и внучкой бабушки Эммы. А просто Лиреной. Которая идёт в театр. С мужчиной, который ей нравится.

— К субботе успеем? — спросила я, когда Роззи наконец отпустила меня и принялась делать пометки в блокноте.

— Успеем, — уверенно кивнула она. — Сегодня раскрой, завтра примерка, послезавтра финальная подгонка. В субботу утром будешь с платьем. И даже если мне придётся не спать ночь, ты будешь самой красивой женщиной в этом театре. Обещаю.

Я обняла её — порывисто, неожиданно для самой себя — и прошептала «спасибо».

— Не за что, — Роззи похлопала меня по спине. — Ты нам с Дилтом как дочка. А дочка должна быть красивой. Особенно когда идёт с дознавателем. Кстати, он в каком цвете будет?

— Понятия не имею, — честно призналась я.

— Тогда универсальный изумрудный, — решила Роззи. — Иди, не мешай мне кроить.

Я вышла из лавки Роззи в приподнятом настроении. Солнце уже поднялось над Рыночной улицей, торговцы раскладывали товар, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом и специями. Всё было обычным — и одновременно новым. Словно кто-то протёр запылённое стекло, и мир засиял ярче.

Я как раз повернула к своей лавке, размышляя о том, успею ли до обеда закончить последний заказ, когда чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.

— Лирена!

Я обернулась. Передо мной стоял Сэмуэль — взъерошенный, запыхавшийся, с мятой мантией Академии и встревоженным лицом. Он явно бежал.

— Сэм? Что случилось? Ты опять задолжал?

— Нет! — выпалил он, переводя дыхание. — То есть… не в этот раз. Мне нужно тебя попросить. Очень серьёзно.

Я нахмурилась. Сэмуэль Вольт редко говорил «серьёзно». Даже когда был при смерти голоден, он и то шутил.

— Говори.

— В Академии собрание, — сказал он, всё ещё тяжело дыша. — Для выпускников и их… ну, в общем, для тех, кто указан как ближайшее контактное лицо. У меня нет никого. Ну, ты знаешь. Сирота, пансионат, всё такое. А в графе «контактное лицо в случае необходимости» я написал тебя. Ещё когда поступал. Понимаешь… больше было некого.

Он замолчал и посмотрел на меня — без обычного дурашливого блеска в глазах, а как-то иначе. Беззащитно. Словно ему всё ещё десять, он только что сбежал из пансионата и не знает, куда идти.

— И когда это собрание? — спросила я мягко.

— Послезавтра. В полдень. Я понимаю, что у тебя дела, и лавка, и расследование, и всё такое. Но если ты сможешь… это займёт не больше часа. Просто посидеть, послушать, расписаться в ведомости. Мне очень нужно.

Он выглядел таким искренним, таким взволнованным, что у меня сжалось сердце. Я вспомнила, как бабушка приводила его — замёрзшего, голодного, с разбитым носом, — и отогревала чаем. Вспомнила, как он рос у нас на глазах. Вспомнила, что в его документах действительно значится моё имя — он попросил об этом ещё на первом курсе, и я тогда расписалась не глядя, потому что ну какой от этого может быть вред?

— Конечно, я приду, — сказала я. — Послезавтра в полдень. Запиши адрес.

— Серьёзно? — его лицо озарилось такой радостью, что я невольно улыбнулась. — Ты лучшая! Сестрёнка Эм, ты просто святая! Я когда-нибудь на тебе женюсь!

— Только через мой труп, — привычно отозвалась я. — А теперь беги в Академию. И попробуй на этот раз не задолжать в таверне до собрания.

— Обещаю! — крикнул он уже через плечо, исчезая за углом.

Я проводила его взглядом и медленно направилась к лавке. Собрание в Академии. Интересно, кто ещё там будет? Может быть, бывшие преподаватели Марты. Может быть, те, кто помнил Орлана Кросса.

Глава 9, в которой изумрудный шёлк делает своё дело,

До субботнего вечера оставалось два дня, и я решила, что не буду сходить с ума от ожидания. Нет, я займусь делом. Например, разберу заказы. Проверю амулеты. Схожу на собрание в Академию, куда меня пригласил Сэм. А потом, ближе к субботе, заберу у Роззи платье и позволю себе немножко поволноваться. Таков был план. И он почти сработал.

Королевская Академия магических наук располагалась в Верхнем городе и занимала целый квартал: три корпуса, соединённых крытыми галереями, обсерватория, библиотека и парк, в котором, по слухам, до сих пор бродили призраки давно почивших профессоров. Я бывала здесь всего пару раз — когда бабушку приглашали читать гостевые лекции, — и каждый раз чувствовала себя немного не в своей тарелке. Слишком много мрамора. Слишком много гербов. Слишком много студентов, которые смотрят на тебя так, будто ты ошиблась дверью.

Сегодня Академия гудела. Выпускники в парадных мантиях сновали туда-сюда, преподаватели с озабоченными лицами несли кипы бумаг, а у главного входа толпились взволнованные родственники. Кто-то приехал в экипаже с гербом, кто-то пришёл пешком, как я. Сэмуэль ждал меня у ворот — без обычной дурашливой улыбки, в отглаженной мантии и причёсанный. Я почти не узнала его.

— Сестрёнка Эм! — он просиял, увидев меня, и я поняла, что это всё-таки он, просто очень старается выглядеть взрослым. — Ты пришла! Я боялся, что ты забудешь!

— Я обещала, — сказала я, поправляя воротник его мантии. Привычка, от которой я, кажется, уже никогда не избавлюсь. — Ну, веди. Что за собрание?

— Выпускное, — он взял меня под руку и повёл к главному входу. — Нам расскажут про распределение, про вакансии, про то, кто куда поедет после выпуска. А контактным лицам — про то, как нас поддерживать и всё такое. Ничего сложного. Просто посидишь, послушаешь, распишешься.

— И ради этого ты меня звал? — я покосилась на него с подозрением. — Собрание, распределение, ведомость? Сэм, ты мне что-то недоговариваешь.

— Ну… — он замялся и почесал затылок. — Ещё там будут объявлять лучших выпускников. И я… в общем, я в списке.

Я остановилась прямо посреди галереи.

— Сэмуэль Вольт. Ты — лучший выпускник?

— Не самый лучший! — тут же замахал он руками. — В списке! В середине списка! Но всё равно в списке! По кафедре теоретической магии. У меня работа по трансформации плетений заняла третье место на факультете. Я не говорил, потому что боялся сглазить.

Я уставилась на него. Тот самый Сэмуэль, который вечно одалживает два серебряных на таверну, забывает шарф в аудиториях и выращивает плотоядные фикусы, — занял третье место на факультете.

— Сэм, — сказала я, и голос предательски дрогнул, — бабушка Эмма гордилась бы тобой. И я горжусь.

Он моргнул. Потом ещё раз. А потом его лицо озарилось такой искренней, такой мальчишеской радостью, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Ладно, хватит, — буркнул он, отводя взгляд, но я заметила, как он украдкой шмыгнул носом. — А то расплачусь, а мне ещё речь толкать.

— Ты — и речь?

— Короткую. Очень короткую. Обещаю.

Мы вошли в просторный зал, уже заполненный людьми. Выпускники сидели впереди, родственники — на боковых скамьях. Я заняла место во втором ряду, разглядывая гербы на стенах и дубовые балки под потолком. Пахло старым деревом, книгами и лёгким озоном — где-то неподалёку явно работал магический генератор.

Собрание началось. Пожилой магистр в тёмно-синей мантии говорил что-то про академическую успеваемость, про «светлое будущее магической науки» и про «ответственность выпускников перед короной». Я слушала вполуха, разглядывая зал. Выпускники — человек сорок, не больше. Родственники — родители, дяди, тёти, у некоторых, как у Сэма, просто близкие люди. И стенды на стенах — с фотографиями выпусков прошлых лет.

Я уже хотела отвести взгляд, когда заметила знакомое лицо. Холодные светлые глаза, резкие черты, тяжёлый подбородок. Та самая фотография, которую Марта показывала нам несколько дней назад. Орлан Кросс.

Сердце пропустило удар. Я оглянулась — Сэм сидел ко мне спиной, магистр продолжал говорить, никто не смотрел в мою сторону. Я осторожно встала и подошла к стенду.

Это был стенд выпускников двенадцатилетней давности. Орлан Кросс — в верхнем ряду, с подписью: «Лучший студент кафедры прикладной артефакторики». Рядом с ним — ещё несколько имён, которые мне ни о чём не говорили. Но одно имя я всё-таки нашла. Тобиас Вэлл. Ассистент Марты. Тот, кто пропал.

Их фотографии висели рядом. Два друга? Два сообщника? Или убийца и его первая жертва?

— Госпожа? — раздался голос за спиной, и я вздрогнула. — Вам помочь?

Я обернулась. Рядом стоял молодой человек в мантии Академии — кажется, из младших преподавателей. Рыжеватый, веснушчатый, с табличкой «Архивариус» на груди.

— Я… изучаю историю Академии, — сказала я, надеясь, что голос звучит убедительно. — Эти выпускники… кто-то из них ещё работает здесь?

Архивариус нахмурился, вглядываясь в стенд.

— Орлан Кросс — трагическая история, — сказал он. — Очень талантливый, но погиб в пожаре. Тобиас Вэлл — пропал. А остальные… кто-то уехал, кто-то работает в Верхнем городе. Но если вам нужны подробности, лучше обратиться в архив. Там хранятся личные дела всех выпускников.

— Архив работает? — спросила я, стараясь не выдать волнения.

— По вторникам и четвергам, — кивнул он. — С десяти до четырёх. Приходите, я помогу.

— Спасибо, — я запомнила: вторник, четверг.

Собрание закончилось через полчаса. Сэма вызвали на сцену — он поднялся, чуть споткнувшись о ступеньку, и пробормотал короткую речь, в которой поблагодарил Академию, преподавателей и «одного очень важного человека, который верил в меня, даже когда я был оболтусом». Я сидела с комком в горле и думала о том, что бабушка Эмма, наверное, слышит его оттуда, где она сейчас.

После собрания Сэм подбежал ко мне, сияя:

— Ну как, не опозорился?

— Ты был прекрасен, — честно сказала я.

— Спасибо, что пришла, — он порывисто обнял меня, и на мгновение я почувствовала себя виноватой. В конце концов, он просил меня просто поддержать его. А я, оказывается, ещё и искала улики.

— Ты же знаешь, я всегда прихожу, — сказала я, взъерошив его волосы. — А теперь — беги. У тебя ещё,

— Точно! — он подпрыгнул. — Побежал! Вечером загляну, если выживу!

И исчез в толпе выпускников.

Я проводила его взглядом и снова посмотрела на стенд. Архив. Вторник. Личные дела Орлана Кросса и Тобиаса Вэлла. Возможно, там мы найдём что-то, что связывает их с браслетами. Или с тем, кем Орлан стал сейчас.

За моей спиной портрет Орлана Кросса смотрел на меня холодными светлыми глазами. И, кажется, улыбался.

--

Следующие два дня пролетели в хлопотах. Я закончила заказы, съездила на рынок, пополнила запасы лаванды и воска, приняла трёх клиентов, зарядила амулеты на витрине. А в пятницу вечером Роззи принесла платье.

Она стояла на коврике, прижимая к груди объёмный свёрток, перевязанный бечёвкой, и сияла так, будто не спала всю ночь — что, подозреваю, было чистой правдой.

— Готово! — объявила она с порога. — Изумрудное! Серебряная вышивка! Открытые плечи! Лирена, ты будешь как королева.

Я подхватила платье и бросилась наверх. Переодевалась с такой осторожностью, будто платье было сделано не из шёлка, а из крыльев бабочки. Когда я застегнула последний крючок, посмотрела в зеркало и замерла.

Из зеркала на меня смотрела Лирена. Не «госпожа Эм», не артефактор в фартуке. А просто Лирена — молодая женщина в потрясающем платье, с блестящими глазами и румянцем на щеках. Плечи были открыты, талия подчёркнута, шёлк струился до самого пола. Серебряная вышивка вспыхивала при каждом движении.

— Ну как? — донёсся снизу голос Роззи.

Я спустилась. Роззи ахнула, прижала руки к груди и замерла.

— Дилт будет мной гордиться, — выдохнула она. — Ты даже красивее, чем я думала. И я думала очень красиво.

— Где-то жмёт? — спросила я, кружась.

— Нигде. Сидит идеально. Снимай, я ещё подошью подол на полпальца, и в субботу — чтобы была самой красивой.

— Обещаю, — я обняла её.

Роззи ушла, унося платье для последней подгонки, а я ещё долго стояла у прилавка и глупо улыбалась.

--

Суббота наступила быстрее, чем я ожидала. Днём Роззи принесла платье — готовое, отглаженное, завёрнутое в тонкую бумагу. Я поблагодарила её, пообещала рассказать всё в подробностях и поднялась наверх готовиться.

Когда я спустилась в лавку, Рас уже ждал у двери. Он стоял спиной ко мне, глядя на закат над Рыночной улицей, и обернулся, услышав мои шаги.

На нём был тёмно-синий камзол — не тот, в котором он ходил на службу, а другой, явно сшитый на заказ, с серебряными пуговицами и тонкой вышивкой по воротнику. Никакого плаща. Никаких перчаток. Волосы всё ещё падали на лоб, но сегодня он даже не пытался их убрать. В руках он держал небольшой букет — не пышные розы, а скромные полевые цветы, перевязанные простой лентой.

— Ты прекрасна, — сказал он, и его голос дрогнул.

Я хотела ответить что-то остроумное, но слова застряли в горле. Поэтому я просто улыбнулась и взяла цветы.

— Спасибо. Ты тоже… очень.

Он усмехнулся.

— Я старался. Готова?

— Готова.

И мы вышли в тёплую летнюю ночь.

Королевский театр сиял сотнями магических огней. У входа толпились аристократы в бархате и драгоценностях, подъезжали экипажи, звучал смех, и где-то в фойе уже настраивали инструменты. Я почувствовала себя немного не в своей тарелке — всё-таки артефактор с Рыночной улицы, а не леди из Верхнего города, — но Рас взял меня под руку, и это прикосновение — уверенное, спокойное — вернуло мне почву под ногами.

— Не волнуйся, — сказал он. — Ты здесь самая красивая.

— Ты мне льстишь.

— Я никогда не льщу. Я главный дознаватель. Моя работа — говорить правду.

Я тихо рассмеялась, и мы вошли.

В фойе было многолюдно. Дамы в платьях с кринолинами, кавалеры в орденах, маги в парадных мантиях с фамильными гербами. Рас держался так, будто всю жизнь провёл в этих стенах, — кивал знакомым, отвечал на приветствия, но ни на шаг не отходил от меня. Я уже начала расслабляться, когда к нам подошла женщина.

Она была из тех, кого замечаешь сразу и навсегда. Высокая, с точеной фигурой в алом платье, которое облегало бёдра и спускалось шлейфом до пола. Чёрные волосы уложены в сложную причёску, на шее — рубиновое колье, которое стоило, наверное, больше, чем вся моя лавка вместе с товаром. От неё пахло дорогими духами — жасмин и что-то пряное, — и она двигалась с той особой грацией, которая бывает только у женщин, никогда в жизни не носивших фартук.

— Расэль! — пропела она, останавливаясь перед нами, и её голос был низким, грудным, словно мёд с горчинкой. — Какая неожиданность! Я думала, ты похоронил себя в своём управлении. А ты, оказывается, ещё способен выбираться в свет.

Рас выпрямился — едва заметно, но я уже научилась читать его язык тела. Это было напряжение.

— Леди Камилла, — произнёс он ровно. — Рад видеть вас в добром здравии.

— О, я более чем в добром, — она улыбнулась, и улыбка эта была красивой, но какой-то слишком осведомлённой. Словно она знала о нём что-то, чего не знала я. — Мы так давно не виделись. Я скучала. Заходи как-нибудь — по старой памяти. У меня теперь новый особняк на улице Лилий, и я как раз подбираю картины для галереи. Ты всегда так тонко чувствовал искусство.

Она говорила это всё, глядя ему прямо в глаза, и её пальцы — длинные, с алым маникюром — чуть коснулись его рукава. Жест интимный, собственнический. А потом она перевела взгляд на меня — впервые за весь разговор. Её глаза скользнули по моему платью (спасибо Роззи, оно выдержало проверку), по лицу, по букетику полевых цветов в моей руке, и она улыбнулась — так, как улыбаются женщины, которые не видят в тебе соперницу, но хотят, чтобы ты это поняла.

— А кто эта милая леди? — спросила она, и слово «милая» прозвучало как «не заслуживающая отдельного упоминания».

Рас помолчал ровно секунду. Потом сказал, спокойно, но с достоинством:

— Это Лирена. Моя близкая подруга.

«Близкая подруга». Я знала, что это самый безопасный ответ — для него,

— Вот как, — пропела Камилла, и её улыбка стала ещё слаще. — Что ж, очень приятно. Надеюсь, вы тоже любите театр. Расэль когда-то обожал его. Мы, бывало, проводили здесь каждый вечер — в ложе, разумеется.

— Пьеса вот-вот начнётся, — сказал Рас, беря меня под локоть. — Прошу прощения, леди Камилла. Передавайте привет вашему супругу.

Камилла рассмеялась — низко, бархатно.

— О, я уже вдова, Расэль. Разве ты не слышал? Уже три года как. Но ты всегда был занят — тебе простительно.

Рас ничего не ответил. Он кивнул и увлёк меня за собой, вверх по лестнице, к балкону. И только когда мы оказались в тишине первого яруса, он выдохнул.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не ожидал её здесь увидеть.

— Кто она? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Старая знакомая. Из тех, кого не выбираешь, а просто однажды понимаешь, что они есть в твоей жизни. Но это было давно. Очень давно.

Я кивнула, ничего не ответив. Мы прошли на свои места, и свет в зале начал гаснуть.

Пьеса оказалась именно такой, как обещал Рас: про древних магов, проклятия и невозможную любовь. Я смотрела на сцену, но боковым зрением всё время ловила его профиль — как он чуть хмурится в драматических моментах, как улыбается на шутках. В антракте он принёс мне бокал шампанского, и мы стояли у окна, глядя на огни Верхнего города.

— Спасибо, что пригласил меня, — сказала я. — Давно не чувствовала себя… так.

— Как?

— Красивой. Обычной. Не артефактором, не внучкой Эммы. Просто Лиреной.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты всегда была просто Лиреной, — сказал он. — Для меня.

Второй акт я почти не запомнила — мысли путались, и я думала о том, что вечер почти закончился, а мне не хочется, чтобы он заканчивался.

--

После спектакля мы вышли в ночь. Тёплый ветер нёс запах цветущих лип, где-то смеялась компания студентов, переходящих улицу, и город казался вырезанным из бархата и золота. Мы шли не спеша, и Рас рассказывал о том, как в детстве с отцом ходил на премьеры в этот самый театр, а я слушала и думала, что в его голосе сегодня меньше сдержанности, чем обычно. Словно театр что-то растопил в нём.

Когда мы подошли к лавке, я остановилась у двери, перебирая ключи, и вдруг поймала себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Может быть, виной тому было шампанское в антракте. Может быть — изумрудное платье и ощущение, что сегодняшний вечер был слишком хорош, чтобы заканчивать его вот так, на пороге. А может — просто то, как он смотрел на меня весь вечер.

— У меня есть бутылка вина, — сказала я, и голос прозвучал смелее, чем я себя чувствовала. — Красного. Тётя подарила на прошлый Новый год, а я всё не решалась открыть — не с кем было.

Рас посмотрел на меня. Пауза длилась ровно столько, чтобы я успела подумать: «Лирена, что ты делаешь?» — а потом он улыбнулся.

— Я не откажусь, — сказал он. — Если ты действительно хочешь.

— Хочу.

Мы поднялись наверх. Лунный вьюнок тихо позвякивал бутонами на подоконнике, а я зажгла пару свечей и достала из шкафа запылённую бутылку. Рас открыл её сам — у него оказался с собой перочинный нож, — и мы устроились на диване: я подвернула ноги, он сел напротив, и между нами стояли два стакана. Не бокалы — обычные гранёные стаканы, как для чая. Но вино и в них было прекрасным.

Мы говорили о чём-то лёгком — о пьесе, о музыке, о том, как он в детстве боялся кулис, а я в детстве боялась бабушкиного подвала с артефактами. Вино постепенно убывало, а я чувствовала, как тепло разливается по телу, и мысли становятся мягче, и всё кажется проще.

В какой-то момент я заметила, что Рас смотрит на меня. Не как дознаватель. Не как друг. А как мужчина, который весь вечер был рядом и не хотел, чтобы вечер заканчивался.

— Лирена, — сказал он тихо, — я, пожалуй, пойду. Уже поздно.

— Нет, — сказала я быстрее, чем подумала. — То есть… я хотела спросить. Может, ты… останешься? Ещё ненадолго?

Слова вырвались сами. Вино придало храбрости, и я не стала её подавлять.

Рас замер. Его глаза — тёмно-серые, почти грифельные — смотрели на меня с тем самым выражением, которое я уже видела раньше. Сдерживаемое желание, смешанное с осторожностью. Он молчал несколько секунд, а потом спросил:

— Ты уверена?

— Уверена.

Он медленно поставил стакан на стол. Потом протянул руку и коснулся моей щеки — едва ощутимо, подушечками пальцев.

— Тогда я останусь.

Глава 10, в которой некоторые вещи случаются не с первого раза, но всё равно правильно

Он поставил стакан на стол — медленно, не сводя с меня глаз. Стекло коснулось дерева с глухим, окончательным звуком. Лунный вьюнок на подоконнике замер, перестав звенеть, словно и он затаил дыхание. В комнате стало тихо — так тихо, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Он не сказал ни слова. Протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, и он притянул меня к себе — медленно, давая время передумать. Я не передумала.

Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым — вопрос, который он задавал губами. Я ответила, прижавшись ближе, и вопрос превратился в утверждение. Его руки легли на мою талию, пальцы чуть сжались — собственнически, но не грубо. От этого жеста у меня подогнулись колени.

— Рас, — выдохнула я ему в губы.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза. Его собственные

— Скажи «нет», и я остановлюсь.

— Я не скажу «нет».

Он выдохнул — коротко, резко, словно всё это время держал дыхание. И снова поцеловал меня, на этот раз глубже, требовательнее, зарываясь пальцами в мои волосы. Шпильки посыпались на пол. Я не заметила, когда он успел их вытащить.

Платье, которое Роззи шила три дня и две ночи, держалось на дюжине крошечных крючков. Пальцы Раса нащупали первый из них — тот, что под левой лопаткой, — и замерли.

— Их тут целая армия, — пробормотал он мне в шею.

— Роззи знает своё дело.

— Я запомню. И поблагодарю её. Позже.

Он расстёгивал крючки один за другим — медленнее, чем мог бы, потому что каждый расстёгнутый крючок сопровождался поцелуем. В ложбинку между лопаток. В выступивший позвонок. В то место на шее, где бился пульс — слишком быстро, слишком громко. Я чувствовала, как изумрудный шёлк сползает с плеч, как прохладный ночной воздух касается обнажённой кожи, и как его губы, наоборот, обжигают.

Когда платье наконец упало к моим ногам, он отступил на шаг. Всего на один. Но этого хватило, чтобы я почувствовала себя выставленной напоказ — и одновременно желанной так, как никогда в жизни.

— Лирена, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как молитва. — Ты…

— Не говори ничего, — перебила я. — Просто иди сюда.

Он подчинился.

Я не помню, как мы добрались до кровати. Помню только, что его руки были везде — на моей талии, на бёдрах, на груди, — а мои пальцы путались в завязках его рубашки, пока он не помог мне, просто стянув её через голову. Камзол остался где-то на полу. Штаны — тоже. Осталась только кожа к коже — горячая, влажная, нетерпеливая.

Он опустился на колени перед кроватью, увлекая меня за собой, и его губы прошли дорожку от моей ключицы до пупка. Я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как перекатываются мышцы под моими ладонями. Татуировка — охранная вязь, оплетающая его левую руку и уходящая на грудь, — была чуть теплее остальной кожи, и когда я коснулась её губами, он вздрогнул.

— Это чувствительно, — предупредил он хрипло.

— Я заметила.

Я провела языком по линии татуировки — от запястья до локтевого сгиба, — и он застонал. Низко, глухо, запрокинув голову. Я никогда не думала, что мужской стон может быть таким красивым. Таким правильным.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, подхватывая меня и опрокидывая на простыни.

— Это взаимно.

Он навис надо мной — широкоплечий, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, — и на мгновение замер, давая мне возможность рассмотреть его. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как быстро бьётся сердце под рёбрами. Моё собственное билось так же.

— Ты уверена? — спросил он в последний раз.

Вместо ответа я обхватила его бёдра ногами и притянула к себе.

Первый толчок был медленным, почти осторожным — он давал мне время привыкнуть. Второй — глубже. Третий — на грани боли и наслаждения, от которого я вскрикнула и впилась ногтями в его спину. Он замер, но я мотнула головой:

— Не останавливайся.

И он не остановился.

Ритм нарастал. Мои тихие стоны становились громче, его дыхание — тяжелее. Мы двигались как одно целое, и где-то на границе сознания я подумала, что никогда не чувствовала ничего подобного. Что всё, что было до него, было лишь репетицией. А это — настоящее. Живое. Наше.

— Лирена, — его голос сорвался, когда он почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него. — Я сейчас…

— Я тоже, — выдохнула я, и это было последним, что я успела сказать до того, как мир разлетелся на тысячу осколков и собрался заново.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его плечо — влажное, горячее, пахнущее сандалом и чем-то звериным, что появляется только в такие минуты. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Мои — рисовали круги на его груди, обводя татуировку.

— Это было… — начал он и осёкся.

— Не подбирай слова, — попросила я. — Просто лежи.

Он усмехнулся.

— Я хотел сказать «потрясающе». Но «просто лежи» тоже подходит.

Мы замолчали. Тишина была плотной, уютной, как старое одеяло. За окном стрекотали сверчки. Вьюнок наконец-то тихо звякнул бутоном — словно выдохнул.

— У меня давно никого не было, — сказала я тихо. — Очень давно. Я, наверное…

— Ты всё сделала правильно, — перебил он, и в его голосе была та самая убеждённость, с которой он говорил на допросах. — Всё было правильно, Лирена.

— Даже когда я заехала тебе локтем в ребро?

Он тихо рассмеялся.

— Это было моё любимое мгновение.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В лунном свете, падающем из окна, он был похож на картину: расслабленное лицо, прикрытые глаза, размётанные по подушке волосы. Я наклонилась и поцеловала его — нежно, почти целомудренно. Совсем не так, как несколько минут назад.

— Останься, — прошептала я.

— Я никуда не ухожу.

Я устроилась у него под боком, и сон накатил быстро — тёплый, глубокий, без сновидений. Лунный вьюнок за окном мерно покачивал бутонами, отсчитывая ритм ночи. Метёлка в лавке молчала. И всё было так, как должно быть.

--

Проснулась я от того, что лунный вьюнок на подоконнике тихо, но настойчиво звенел бутонами — его любимый способ сообщить, что солнце уже встало и пора бы полить его, пока он не устроил забастовку. Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась: слишком ярко. Слишком много света. Слишком много всего.

Потому что рядом со мной, на моей подушке, спиной ко мне, спал Рас.

Я замерла. Дышать сразу стало труднее — и не потому, что в комнате было душно, а потому что воспоминания вчерашнего вечера нахлынули все разом и с такой отчётливостью, что я покраснела до корней волос. Театр. Камилла. Возвращение домой.

Одеяло сползло с его плеча, открывая татуировку — охранную вязь, которая начиналась на запястье, поднималась по предплечью и исчезала под краем простыни. В утреннем свете она казалась почти серебряной. Я смотрела на него и думала о том, что ещё вчера утром мы были просто дознавателем и экспертом. А сегодня…

Рас пошевелился. Я замерла, притворившись спящей, но было поздно — он повернулся на спину, и наши взгляды встретились. Его глаза были сонными, но уже цепкими — он всегда просыпался быстро, я это уже знала.

— Доброе утро, — сказал он хрипло. Голос был ниже, чем обычно, — тем самым утренним голосом, который бывает у людей, ещё не до конца вернувшихся из сна.

— Доброе, — отозвалась я, натягивая одеяло до подбородка. Глупый жест, учитывая, что он видел меня без одеяла всю ночь. Но ничего не могла с собой поделать.

Он заметил это движение и усмехнулся уголком губ:

— Ты прячешься?

— Немного, — призналась я.

— От меня?

— От ситуации. От того, что я вчера сказала. От того, что теперь всё изменилось.

Он помолчал, перекатился на бок и подпёр голову рукой. Теперь мы лежали лицом к лицу, и расстояние между нами было — один вдох.

— Лирена, — сказал он серьёзно, — я не хочу, чтобы ты жалела. Если ты хочешь сделать вид, что ничего не было, — я пойму. Я уйду, и мы будем работать дальше, как работали.

— А если я не хочу делать вид? — спросила я тихо.

— Тогда я останусь. И мы будем работать дальше. Но уже по-другому.

Я смотрела на него и думала: вот он, Расэль Арден, главный дознаватель Магического порядка, самый завидный холостяк столицы, лежит в моей постели, на моей подушке, и говорит мне, что готов уйти, если я попрошу. И при этом в его глазах — надежда, которую он даже не пытается скрыть.

— Останься, — сказала я. — Хотя бы на завтрак.

Он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня теплело в груди. Только теперь это тепло было не просто искрой, а целым пожаром.

— Завтрак — это серьёзно, — заметил он.

— Очень серьёзно. У меня есть остатки пирога и кофе. И я даже готова сварить его сама.

— Нет, — он сел на кровати и потянулся. Мышцы на его спине перекатились, и я на секунду забыла, о чём мы говорили. — Кофе варю я. Ты вчера пила вино. Тебе нужен отдых.

— Я выпила два бокала!

— И этого хватило, чтобы ты предложила мне остаться. Так что кофе варю я. Где банка?

— В шкафу над плитой. Синяя крышка.

Он кивнул, поднялся — совершенно не стесняясь своей наготы, — и я, краснея, отвела глаза. Но тут же поймала себя на том, что смотрю снова. На его спину, на татуировку, на то, как он двигается — уверенно, по-хозяйски, но без наглости. Просто как человек, которому комфортно в этом пространстве. В моём пространстве.

Через несколько минут на кухоньке уже пахло кофе. Я накинула халат и вышла — и замерла в дверях. Рас стоял у плиты в штанах Дилта, которые так и остались у меня после случая с лаком, и в моём фартуке. Надетом на голое тело. Фартук был ему маловат, и от этого картина была ещё более захватывающей.

— Ты в фартуке, — сказала я.

— Я нашёл его в шкафу.

— На тебе мой фартук.

— Ты сказала — кофе в банке с синей крышкой, — он обернулся через плечо. — Логично было предположить, что готовкой занимаюсь я. А готовить без фартука — негигиенично.

— И поэтому ты надел только фартук?

— У тебя тут жарко, — он усмехнулся, и я вдруг поняла, что он флиртует. Расэль Арден стоит на моей кухне в моём фартуке и флиртует со мной. Мир определённо сошёл с ума.

Я подошла к нему и обняла со спины, прижавшись щекой к его лопатке. Он замер на секунду, а потом накрыл мои руки своими — тёплыми, всё ещё пахнущими кофе.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За то, что остался. За то, что не ушёл сразу. За то, что варишь кофе. За всё.

Он развернулся в моих руках и притянул меня ближе.

— Это ты меня поблагодари, когда попробуешь кофе. Я варю его по особому рецепту.

— Какому?

— Фамильному. Ардены варят кофе с корицей и каплей кардамона.

— Звучит как признание в любви, — сказала я, улыбаясь.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, тягуче, словно у нас впереди была целая вечность.

— Возможно, так и есть, — прошептал он в мои губы.

Завтрак прошёл удивительно по-домашнему. Кофе действительно оказался с корицей и кардамоном — и он был лучшим кофе в моей жизни. Мы сидели за моим крошечным столом, делили остатки Роззиного пирога и болтали о пустяках. Он рассказывал о том, как в детстве пытался сам сварить кофе и устроил на кухне Арден-холла такой дым, что отец вызвал пожарных магов. Я хохотала до слёз и думала, что никогда не видела его таким — открытым, домашним, настоящим.

А потом, когда кофе был допит, а пирог — доеден, мы оба как-то разом замолчали. Потому что оба знали: пора возвращаться к делу.

— Архив Академии работает по вторникам и четвергам, — сказала я первой. — Завтра — вторник. Если мы хотим найти личные дела Орлана и Тобиаса, это наш шанс.

— Я договорюсь о допуске, — кивнул Рас. — Моя должность даёт право на доступ к академическим архивам. Но лучше идти вдвоём: ты знаешь, что искать.

— И ещё, — я помедлила. — Вчера, до театра, я говорила с Ричи. Она обошла своих клиенток — тех, что заказывали артефакты в последние месяцы. Одна из них упомянула, что её подруга, вдова из Верхнего города, недавно получила в подарок кольцо. Очень красивое,

Рас выпрямился, и я увидела, как в нём просыпается дознаватель. Фартук и кофе остались в прошлом — теперь передо мной был главный дознаватель Магического порядка.

— Кольцо? Не браслет?

— Кольцо. Но симптомы те же. Если это Орлан, он мог сменить форму артефакта — чтобы мы не нашли его по описанию.

— Имя вдовы?

— Пока нет. Ричи обещала узнать сегодня. Если подтвердится — мы успеем снять артефакт до того, как он начнёт вытягивать жизнь всерьёз.

— Тогда ты к Ричи, я — в управление за допуском в архив, — сказал Рас, поднимаясь из-за стола. — И вечером… я зайду?

Он произнёс это с вопросительной интонацией, но в глазах была надежда. И что-то ещё — кажется, страх, что я отвечу «нет».

— Заходи, — я улыбнулась. — Я приготовлю нормальный ужин. Без пирога. Ну, почти.

— Договорились.

Он наклонился и коснулся губами моего лба — легко, почти невесомо, — и от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось сильнее, чем от всех вчерашних поцелуев. Может быть, потому что именно так касаются тех, кого хотят видеть рядом каждый день. А не только в постели.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела у окна, глядя на просыпающуюся Рыночную улицу. Солнце уже поднялось над крышами, торговцы раскладывали товар, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом. Всё было как всегда — и в то же время совершенно по-новому.

Глава 11, В которой я пеку пирог, чиню половицу и пытаюсь не думать о дознавателе (безуспешно)

Утро после его ухода выдалось хлопотным — и это было к лучшему. Когда руки заняты, голова меньше думает о том, что произошло ночью. А думать было о чём. Его руки. Его губы. Его голос, когда он произносил моё имя так, будто оно было единственным словом, которое он знал. Я стояла у прилавка, пыталась зарядить простой защитный амулет, а перед глазами всё ещё была картинка: Рас в моём фартуке, варящий кофе с корицей. Это зрелище, кажется, впечаталось в меня навсегда.

— Соберись, — сказала я вслух. — У тебя сегодня дел на три жизни вперёд.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — соглашаясь или, наоборот, напоминая, что дел действительно много, а я стою и мечтаю.

Первым пунктом в моём мысленном списке значилась половица. Та самая, что скрипела последние две недели прямо у двери в подсобку. Каждый раз, когда я наступала на неё, клиенты вздрагивали, а лунный вьюнок обиженно замолкал на полчаса. Я отложила амулет, закатала рукава и вооружилась молотком, гвоздями и банкой лака — на этот раз обычного, не магического, так что обливаться им было не страшно.

Половица держалась на честном слове и, кажется, на остатках бабушкиного заклинания, которое выдохлось ещё в прошлом году. Я поддела её стамеской, и она отозвалась жалобным скрипом, похожим на вздох уставшего призрака.

— Прости, — сказала я половице, — но ты мешаешь бизнесу.

И принялась за работу.

Через час половица была прибита, отшлифована и покрыта лаком. Я сидела на полу, вытирая пот со лба, и с удовлетворением смотрела на дело своих рук. Никакой магии — только молоток, гвозди и моя решимость. Иногда это именно то, что нужно.

Метёлка одобрительно чихнула.

— Спасибо, — сказала я ей. — С тебя — подмести возле входа. Клиенты жалуются, что у порога пыль.

Она возмущённо дёрнулась, но поплыла к двери.

Вторым пунктом шли заказы. За последние дни их скопилось столько, что я всерьёз подумывала нанять помощника. Три защитных амулета ждали зарядки, два браслета требовали тонкой настройки плетения, а один совершенно невозможный клиент заказал артефакт для отпугивания моли — но не простой, а чтобы моль не просто уходила, а «испытывала глубокое раскаяние за испорченные вещи». Я билась над этим заказом уже неделю и пока добилась только того, что моль, попадавшая в радиус действия артефакта, начинала кружиться в странном танце.

— Может, сойдёт за раскаяние? — спросила я у метёлки, когда она проплыла мимо с охапкой пыли.

Метёлка чихнула скептически.

— Ладно, доведём до ума позже.

К полудню я разобралась с защитными амулетами, настроила один браслет и даже продвинулась в плетении второго, когда в дверь постучали. Не колокольчиком — а именно постучали, требовательно и часто, так, как стучат только соседи с горячими новостями.

— Открыто! — крикнула я, не отрываясь от плетения.

В лавку вплыла Роззи. В руках у неё была корзинка, накрытая полотенцем, а на лице — выражение живейшего любопытства.

— Лирена, душенька! — пропела она, водружая корзинку на прилавок. — Я принесла тебе яблок. У Дилта знакомый фермер привёз целый мешок, и я сразу подумала: надо отнести Лирене. А ещё я подумала: может, ты испечёшь свой знаменитый яблочный пирог? А я помогу? И заодно расскажешь, как прошёл театр?

Я отложила плетение и уставилась на неё. Роззи была не просто швеёй. Она была гением маскировки. Под видом заботы о моём рационе она проводила разведывательную операцию.

— Театр прошёл хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Хорошо? — Роззи приподняла бровь. — И только? А платье? Платье понравилось?

— Платье было великолепно. Он сказал, что я прекрасна.

Роззи ахнула и прижала руки к груди.

— Он сказал «прекрасна»? Прямо так и сказал?

— Прямо так и сказал.

— А потом? Что было потом?

Я почувствовала, как щёки заливает краской. Проклятие. Я никогда не умела врать Роззи.

— Потом мы вернулись домой, — осторожно сказала я. — Выпили вина. И… поговорили.

— Поговорили, — повторила Роззи с таким выражением, будто я только что призналась как минимум в государственной измене. — Лирена, ты врёшь. У тебя глаза блестят. И ты улыбаешься. Ты улыбаешься, как женщина, которая ночью не просто «говорила».

Я закрыла лицо ладонями.

— Роззи!

— Что? Я старая замужняя женщина, я знаю этот взгляд. Дилт на меня так же смотрел после первой ночи. А потом ещё три дня ходил с таким видом, будто он король мира.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Хорошо. Да. Он остался. Но это всё, что я скажу.

— Остальное я додумаю сама, — Роззи подмигнула и сдёрнула полотенце с корзинки. — А теперь — пирог. Яблоки уже вымыты. Мука у тебя есть? Корица?

Пирог мы пекли вместе. Роззи чистила яблоки и рассказывала о последних сплетнях с Рыночной улицы: зеленщик подрался с булочником из-за места на углу, а новая модистка, что открыла лавку через две улицы, оказывается, была замужем за каким-то бароном и сбежала от него с бродячим магом. Я месила тесто и вполуха слушала, иногда вставляя «да что ты?» и «не может быть». Это было уютно. По-домашнему. Так, как бывало раньше, до браслетов, расследований и дознавателей.

Когда пирог отправился в печь и по лавке поплыл запах корицы, яблок и сдобного теста, Роззи вытерла руки и вдруг стала серьёзной.

— Лирена, — сказала она, — я рада за тебя. Правда. Ты давно заслужила что-то хорошее. Но будь осторожна. Этот твой дознаватель — он из другого мира. Аристократ, глава рода, ордена, поместья. А ты — наша Эм. Девочка с Рыночной улицы. Я не говорю, что это плохо. Я говорю — пусть он докажет, что достоин.

Я обняла её.

— Спасибо, Роззи. Он доказывает. Каждый день.

Роззи шмыгнула носом и тут же вернулась к своему обычному тону:

— Тогда ладно. А теперь — где у тебя лопатка? Пирог пора вынимать.

Пирог вышел золотистым, с хрустящей корочкой, и пах так, что даже метёлка подплыла поближе и чихнула искрами одобрения. Я отрезала Роззи щедрый кусок с собой, а остальное оставила на вечер — если Рас зайдёт, как обещал, мне будет чем его угостить. Если нет — что ж, у меня будет пирог.

После ухода Роззи я закончила последний заказ (браслет наконец-то задышал ровным плетением), проверила витрину, полила герань и лунный вьюнок, который в благодарность тихо звякнул бутонами. Солнце уже клонилось к закату, когда в дверь постучали снова — на этот раз коротко, уверенно.

Я открыла. На пороге стоял Рас — в своём обычном плаще, но с каким-то новым выражением лица. Сосредоточенным, но не мрачным.

— Добрый вечер, — сказал он. — Я договорился о допуске в архив. Завтра в десять. Но сначала — у меня есть новости о кольце.

— Тогда заходи, — я посторонилась, пропуская его внутрь. — У меня пирог.

Он вошёл, и лавка сразу наполнилась запахом дождя, который обещал быть, но всё никак не начинался. Метёлка чихнула — на этот раз коротко, приветственно.

— Ты печёшь? — спросил он, оглядываясь.

— Иногда. Когда хочу произвести впечатление.

— На меня?

— На Роззи. Но ты тоже можешь попробовать.

Он усмехнулся и снял плащ. И я вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер — с пирогом, с расследованием, с человеком, который только что вошёл в мою лавку и уже кажется частью её, — может быть, именно то, чего мне не хватало все эти годы.

Глава 12, в которой ведутся беседы о важном

Мы устроились наверху — на моём крошечном диване, который сегодня казался ещё меньше, потому что Рас сидел слишком близко. Я разлила чай, отрезала по куску пирога, и несколько минут мы просто молча жевали. Пирог и правда удался: яблоки пускали сок, корица щекотала нос, а тесто было именно той степени рассыпчатости, которую бабушка называла «правильной».

— Ты вкусно печёшь, — сказал Рас, отставляя тарелку. — Я не ожидал.

— А ты думал, я только амулеты могу? — я усмехнулась. — Бабушка говорила: артефактор, который не умеет печь пироги, не умеет и заряжать амулеты. И то и другое требует терпения.

— И любви, — добавил он, глядя на меня.

Я сделала вид, что очень занята чаем, но щёки всё равно потеплели. Он заметил — конечно, заметил, он был дознавателем, — и удовлетворённо откинулся на спинку дивана.

— Рассказывай про кольцо, — попросила я, чтобы перевести разговор в деловое русло.

Он стал серьёзным мгновенно — я почти услышала, как в его голове переключился какой-то рычажок.

— Я опросил ювелиров Верхнего города. За последние три месяца было продано несколько десятков колец с камнями, но одно описание совпадает с тем, что передала твоя Ричи. Кольцо с тёмно-синим сапфиром, серебряная оправа, необычное плетение — продавец сказал, что камень «холодил пальцы», хотя такого быть не должно. Купил его мужчина. Средних лет, светлые глаза, тёмные волосы с проседью.

Я замерла.

— Орлан?

— Возможно. Описание похоже на фотографию Марты, но с поправкой на возраст. Плюс кое-что ещё, — Рас достал из внутреннего кармана сложенный листок. — Покупатель назвался господином Корвином. Но продавец запомнил, что у него был странный акцент — не местный, но и не провинциальный. Скорее, как у человека, который долго жил за границей и почти избавился от говора.

— Корвин, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Фальшивое?

— Почти наверняка. Я проверил — в Эрлейме нет дворянского рода Корвинов. Зато есть старый купеческий дом с такой фамилией, но они все вымерли лет десять назад. Удобно — мёртвые не спрашивают, кто пользуется их именем.

Я откинулась на спинку дивана. Мозаика складывалась. Орлан Кросс, исчезнувший двенадцать лет назад, жив. Он сменил имя — возможно, не одно. Он делает артефакты — теперь не только браслеты, но и кольца. И где-то в Верхнем городе прямо сейчас женщина с сапфировым кольцом на пальце страдает от мигрени, не зная, что носит собственную смерть.

— У нас есть её имя? — спросила я.

— Госпожа Оливия Марч. Вдова, живёт на улице Белых Роз. Я приставил к её дому наблюдателя, но пока никаких подозрительных визитов.

— Кольцо всё ещё у неё?

— Носит не снимая, — подтвердил Рас. — Говорит, подарок от «старого друга».

— «Твой друг», — прошептала я, вспоминая записку в дневнике Инары. — Опять. Он всегда друг.

Рас взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими. Я не заметила, когда он успел снять перчатки.

— Мы остановим его, — сказал он твёрдо. — Завтра в архиве мы найдём

— А если нет?

— Тогда мы пойдём другим путём. Он оставляет следы — записки, рисунки, подписи. Он не так осторожен, как думает.

Я кивнула, но тревога не уходила до конца. Он сжимал мои пальцы, и от этого становилось легче — не совсем спокойно, но хотя бы не одной.

Мы замолчали. Тишина была уже привычной — уютной, как старое одеяло. Рас сидел, откинувшись на спинку дивана, и я вдруг поймала себя на том, что рассматриваю его. Не так, как раньше — украдкой, стесняясь. А спокойно, почти по-хозяйски. Морщинка между бровей — он часто хмурился, когда думал о деле. Серебряная нитка в волосах — я раньше её не замечала. Татуировка, выглядывающая из-под манжеты — знакомая до последней линии.

— О чём ты думаешь? — спросил он, не открывая глаз.

— О том, что ты седой.

Он хмыкнул.

— Это наследственное. Отец поседел в тридцать.

— Тебе идёт.

Он открыл глаза и посмотрел на меня с тем выражением, от которого у меня всегда что-то переворачивалось внутри. Не страсть — что-то глубже. Нежность, смешанная с удивлением, будто он сам не верил, что всё это происходит с ним.

— Иди ко мне, — сказал он тихо.

Я подвинулась ближе. Его рука легла на моё плечо, и я уткнулась носом в его рубашку — ту самую, что пахла дождём и сандалом. Сердце билось ровно, спокойно. Так, как бьётся только рядом с тем, кому доверяешь полностью.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептала я.

— Расследование?

— Это тоже. Но я не о нём. Я о нас.

Он помолчал. Потом его губы коснулись моего лба — всё то же невесомое, почти целомудренное прикосновение, которое я уже знала.

— Я тоже не хочу, — сказал он. — Поэтому давай сначала закончим с архивом и Орланом. А потом… будет потом.

— Договорились, — сказала я. — Сначала — архив.

Он улыбнулся и притянул меня ближе. И мы ещё долго сидели так — без слов, без движения, — пока за окном сгущались сумерки, а метёлка в углу тихо чихала синими искрами, словно напоминая, что время не ждёт.

А потом в дверь постучали.

Я нехотя отстранилась.

— Кого это принесло в такой час?

— Открой — узнаешь, — философски заметил Рас, но руку с моего плеча убрал.

Я спустилась в лавку и распахнула дверь. На пороге стоял Кёртис Бринстон — взъерошенный, с папкой под мышкой и сияющей улыбкой, которая могла означать либо хорошие новости, либо то, что он сейчас опять начнёт флиртовать с кем ни попадя. Судя по тому, что следом за ним в лавку энергично протиснулась Ричи с неизменным бумажным пакетом в руках, — я поняла, что сейчас начнётся второе.

— О! — воскликнула Ричи, увидев Кёртиса. — А ты что здесь делаешь?

— Работаю, — Кёртис широко улыбнулся. — А ты?

— Я к подруге. В отличие от некоторых, я не «работаю» в нерабочее время.

— А жаль. С тобой было бы приятно поработать.

Ричи фыркнула и демонстративно отвернулась к прилавку. Кёртис проводил её взглядом, в котором читалось что-то среднее между азартом и искренним восхищением.

Я вздохнула и закрыла дверь. Вечер обещал быть долгим.

Глава 13, В которой мы спасаем госпожу Марч, а след ведёт в Академию

Новость о кольце не давала мне покоя весь вечер. Даже после того, как Ричи и Кёртис, обменявшись последними шпильками, разошлись по домам, даже после того, как Рас ушёл, пообещав зайти утром перед архивом, — я всё равно лежала без сна и смотрела в потолок. Где-то в Верхнем городе женщина по имени Оливия Марч носила на пальце смерть и не знала об этом. А где-то ещё — может быть, совсем рядом — кто-то продолжал дарить такие «подарки».

Утро началось с метёлки. Она чихнула три раза подряд — и я, уже наученная горьким опытом, вскочила с кровати быстрее, чем обычно. Три чиха означали одно: либо очень сильная магия, либо очень плохие новости. Либо и то, и другое.

За дверью стоял Кёртис. Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь, — взъерошенный, с тенями под глазами, но собранный и даже не пытающийся шутить. Это пугало больше всего.

— Госпожа Марч, — сказал он с порога. — Наблюдатель доложил: ночью к ней приходил посетитель. Молодой парень, студенческого возраста. Представился сыном близкого друга покойного мужа. Пробыл около часа. Ушёл до рассвета.

— Студент? — переспросила я. — Не мужчина средних лет?

— Нет. Молодой. Наблюдатель сказал — лет двадцать с небольшим, тёмные волосы, мантия Академии. Он не стал его задерживать — приказано было следить за мужчиной, подходящим под описание Орлана.

Я схватила фартук и сумку с инструментами. Студент Академии. Молодой. Темноволосый. Это мог быть кто угодно, но ясно одно: мы ищем не только старшего кукловода, но и того, кто ходит по домам и дарит «подарки».

Дом госпожи Марч на улице Белых Роз оказался небольшим, но изящным — два этажа, палисадник, кованая калитка с вензелем «М». Нас встретил Рас — в плаще, с тем самым выражением лица, которое я про себя называла «дознавательским режимом». Никаких улыбок, никакой нежности. Только сосредоточенность и холодный гнев, спрятанный где-то глубоко.

— Она жива, — сказал он вместо приветствия. — Но едва. Слуги нашли её утром в постели — без сознания, с посиневшими пальцами. Кольцо всё ещё на ней.

— Вы не сняли его? — спросила я, уже направляясь к двери.

— Без тебя — нет. Я не хотел рисковать. Если там ловушка — ты почувствуешь.

Я кивнула и вошла в дом.

Спальня госпожи Марч была залита утренним светом, но в воздухе стоял тот самый сладковатый запах — как увядающие лилии, как в доме Инары Колль. Я сразу узнала его. Пожилая женщина с бледным лицом лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка.

Я подошла ближе, стараясь не дышать. Кольцо пульсировало. Не светом — скорее, тьмой. Я чувствовала, как оно вытягивает остатки силы из своей хозяйки, медленно, методично, как насос.

— Оно почти закончило, — сказала я тихо. — Ещё сутки — и она бы не проснулась.

Рас встал рядом.

— Сможешь снять?

— Попробую.

Я достала из сумки тонкие кожаные перчатки, надела их и осторожно коснулась кольца. Оно обожгло холодом — даже через перчатку. Я прикрыла глаза и потянулась своим даром, как бабушка учила: не смотреть, а слушать.

Кольцо звенело. Тонко, пронзительно, как комариный писк. В нём было зашито то же плетение, что и в браслете леди Тиль, — «Эммина косичка», но перевёрнутая, вывернутая наизнанку. Я нащупала узел — тот самый, что перенаправлял поток силы от владельца, — и осторожно, петелька за петелькой, начала его распускать.

Это заняло не больше минуты, но мне показалось, что прошёл час. Когда последняя нить плетения поддалась, кольцо треснуло — прямо посередине, — и сапфир рассыпался в пыль. Госпожа Марч вздохнула — глубоко, судорожно, как человек, который долго не мог дышать, — и открыла глаза.

— Кто вы? — прошептала она.

— Друзья, — сказала я, стягивая перчатки. — Вы в безопасности.

Рас вышел вперёд и мягко, но настойчиво начал задавать вопросы. Кто подарил кольцо? Как он выглядел? Где они встречались? Госпожа Марч отвечала слабым голосом, но достаточно уверенно:

— Это был молодой человек. Совсем мальчик. Он сказал, что его отец был близким другом моего покойного мужа. Что мой муж когда-то — ещё до смерти — заказал у его отца кольцо для меня. Хотел сделать подарок на годовщину, но не успел. И этот мальчик — он представился сыном того друга — пришёл, чтобы передать кольцо. Сказал, что его отец тоже умер, а он нашёл кольцо среди отцовских вещей и решил, что оно должно быть у меня.

— Как он выглядел? — спросил Рас.

— Молодой. Тёмные волосы. Очень вежливый, обходительный. Сказал, что учится в Академии. Мантия на нём была студенческая. Я не запомнила имя — простите, мне было плохо уже тогда. Но он показался мне таким искренним.

— Он говорил что-то ещё?

— Говорил, что мой муж был замечательным человеком. Что он много о нём слышал от отца. И что он рад, что может исполнить его последнюю волю.

Рас и Кёртис переглянулись. Я видела, как в их глазах мелькнуло одно и то же: студент Академии, тёмные волосы, вежливый. Это мог быть кто угодно.

Когда мы вышли из дома госпожи Марч и сели в экипаж, я первая нарушила молчание.

— Это не может быть случайный студент. Он использовал «Эммину косичку». Значит, он либо учится на факультете артефакторики, либо имеет доступ к тем, кто там учится.

— Согласен, — кивнул Рас. — Но Академия большая. На одном факультете может быть несколько десятков студентов.

— Значит, нам нужно сузить круг, — я повернулась к нему. — У нас есть Сэм.

Рас приподнял бровь.

— Он учится не на артефактора, — продолжила я. — Он на кафедре теоретической магии. Но он знает всех. Он общительный, он вхож в студенческие круги, он наверняка в курсе, кто с артефакторики лучший, кто странный, кто мог бы сделать такое плетение. Если мы поговорим с ним — без обвинений, просто попросим помочь — он сможет составить нам список подозреваемых. Или хотя бы назвать тех, на кого стоит обратить внимание.

Рас помолчал, обдумывая.

— Ты доверяешь ему?

— Я доверяю ему как брату, — сказала я твёрдо. — И если он может помочь — он поможет. Он не артефактор, он не делал этих колец. Но он знает тех, кто мог бы.

— Хорошо, — кивнул Рас. — После архива найдём Сэма. Спросим.

Кёртис, сидевший напротив, хмыкнул:

— Значит, план такой: сначала роемся в пыльных бумагах, потом ищем студента-теоретика, который, возможно, знает убийцу. И всё это до обеда. Прекрасно. Я в деле.

Экипаж катился к Академии. Впереди был архив — возможно, главный ключ ко всей истории. А потом — разговор с Сэмом. Я надеялась, что он поможет. Я очень на это надеялась.

Глава 14, В которой архив говорит голосами мёртвых, а мы слушаем

Архив Академии располагался в подвальном этаже восточного корпуса — там, куда не долетал шум студенческих голосов и не проникал солнечный свет. Здесь пахло старой бумагой, пылью и временем — тем самым запахом, который появляется только в помещениях, где десятилетиями никто ничего не трогает, кроме архивариусов. Нас встретил тот самый рыжеватый веснушчатый молодой человек, которого я видела на собрании. Он представился Грегором и, узнав Раса, заметно побледнел.

— Главный дознаватель, — пробормотал он, нервно поправляя табличку на груди. — Для нас большая честь. Чем могу служить?

— Личные дела выпускников, — сказал Рас, не тратя времени на любезности. — Двенадцатилетней давности. Орлан Кросс и Тобиас Вэлл.

Грегор моргнул.

— Кросс? Но он же…

— Мёртв, — закончил Рас. — Я в курсе официальной версии. Дела всё ещё здесь или их уничтожили?

— Нет-нет, они здесь, — архивариус засуетился, доставая связку ключей. — Мы храним дела всех выпускников, даже тех, кто… ушёл раньше срока. Пойдёмте.

Он провёл нас через лабиринт стеллажей в дальний конец архива, где на полках, помеченных биркой «Закрытые дела», стояли ряды одинаковых картонных папок. Грегор пробежался пальцами по корешкам, пока не нашёл нужные.

— Вот. Орлан Кросс. Тобиас Вэлл. — Он положил обе папки на деревянный стол в центре зала. — Я буду рядом, если понадоблюсь.

И исчез за стеллажами — кажется, радуясь, что уносит ноги.

Мы с Расом сели за стол. Кёртис остался стоять, опершись на спинку стула и заглядывая через моё плечо. Я открыла первую папку — Орлан Кросс.

Личное дело было тонким, но каждая страница в нём дышала тревогой. Характеристики от преподавателей — сплошные противоречия: «блестящий ум», «выдающиеся способности к плетению», и тут же — «замкнут», «неконтактен», «склонен к манипуляциям».

— Улица Гончаров, — прочитала я вслух. — Это в Нижнем городе. Там до сих пор стоит тот дом?

— Можно проверить, — Рас сделал пометку в блокноте. — Если он не сгорел дотла.

Я перевернула страницу и замерла. Среди официальных бумаг лежал сложенный вдвое листок, исписанный от руки — не канцелярским почерком, а живым, быстрым, с наклоном вправо. Записка, адресованная кому-то по имени «Т.».

«Т., если ты это читаешь — не ищи меня. Я сделал то, что должен был. Ты знаешь, о чём я. Они никогда не поймут. Ты — единственный, кто может сохранить мои записи. Спрячь их. Уничтожь, если придётся. Но помни: я был прав».

Подписи не было. Но внизу, вместо неё, стоял крошечный рисунок — узел, который я узнала бы из тысячи. «Эммина косичка».

— Это писал Орлан, — сказала я тихо. — Тобиасу. Перед пожаром.

— «Я сделал то, что должен был», — повторил Рас. — Что именно?

— Может, взломал артефакт. Может, украл разработку Марты. А может — инсценировал свою смерть.

— И Тобиас ему помог, — подхватил Кёртис. — Спрятал записи. Или спрятал его самого.

Я открыла вторую папку. Личное дело Тобиаса Вэлла было ещё тоньше. Характеристики — «спокойный, усидчивый, склонен к аналитической работе». Никаких взысканий. Отметка о том, что работал ассистентом на кафедре у Марты Таллин. А в конце — справка о том, что через год после выпуска Вэлл снял все сбережения со счёта и бесследно исчез.

— Они оба исчезли в один год, — сказала я. — Один — в пожаре, второй — без следа. И оба знали «Эммину косичку».

— Значит, либо Тобиас помог Орлану сбежать, либо Орлан убил Тобиаса и забрал его деньги, — резюмировал Рас. — И то и другое объясняет, почему Вэлл не объявился до сих пор.

Мы переглянулись. В воздухе висела разгадка — близкая, почти осязаемая, но ускользающая. Я чувствовала, что в этих папках есть ещё что-то. Что-то, что мы упустили.

— Можно мне посмотреть список выпускников того года? — попросила я Грегора, который как раз появился из-за стеллажей с чайником. — Не только Кросса и Вэлла. Весь факультет артефакторики.

— Сейчас, — он снова исчез и вернулся через пару минут с толстым журналом. — Вот. Двенадцать лет назад, выпуск. Двадцать три человека.

Я пробежала глазами по списку. Орлан Кросс — исключён. Тобиас Вэлл — пропал. Остальные — кто где: кто-то в Верхнем городе, кто-то в провинции, кто-то открыл свою практику. Я искала имя, которое могло бы связать их с Сэмом, с Академией, с сегодняшним днём. И нашла.

— Линда Марч, — прочитала я вслух. — Выпускница того же года. Артефактор. Работает в Академии. Преподаватель кафедры прикладной артефакторики.

— Марч? — переспросил Рас. — Как госпожа Оливия Марч?

— Возможно, совпадение. А возможно — нет.

Кёртис присвистнул.

— Значит, у нас есть преподавательница Академии, которая училась вместе с Орланом и Тобиасом. Которая знает «Эммину косичку». И чья однофамилица — или родственница — едва не стала жертвой.

— Нужно поговорить с ней, — сказала я.

— После Сэма, — напомнил Рас. — Сначала — он. Потом — Линда Марч.

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Мы поднимались по лестнице из архива, а в голове крутились обрывки: «сохрани мои записи», «я был прав», «список из двадцати трёх имён». Где-то среди этих имён — или среди их учеников — прятался тот, кто сейчас дарит вдовам кольца и браслеты. И мы подбирались к нему всё ближе.

Солнце заливало внутренний двор Академии. Студенты спешили на лекции, преподаватели курили у фонтана, и всё казалось таким мирным, что на мгновение я забыла о кольце, о записках, о пожаре на улице Гончаров. Но только на мгновение.

— Найдём Сэма? — спросил Кёртис.

— Найдём, — ответила я. — Надеюсь, у него найдётся для нас время.

И мы двинулись через студенческий городок — туда, где в одной из аудиторий кафедры теоретической магии мой названный брат, сам того не зная, держал ключи к разгадке.

Глава 15, В которой Сэм помогает следствию, а я снова учусь доверять

Сэмуэля мы нашли в дальней аудитории восточного крыла — он сидел за столом, заваленным книгами и свитками, и что-то увлечённо чертил на грифельной доске. Сложная схема трансформации магического потока — я узнала её по бабушкиным записям, хотя сама никогда не работала с этой областью. Мантия его была перепачкана мелом, волосы, как обычно, стояли дыбом, а на лице застыло выражение глубокой задумчивости — такое бывает у людей, которые только что решили сложную задачу и сами ещё не до конца в это поверили.

— Сэм, — позвала я с порога.

Он обернулся, и лицо его озарилось улыбкой.

— Сестрёнка Эм! — он подскочил со стула и, кажется, хотел обнять меня, но замер, заметив за моей спиной двух дознавателей. — Ой. И главный дознаватель. И господин Бринстон. Что-то случилось?

— Ничего страшного, — я прошла в аудиторию и села на край стола. — Нужна твоя помощь. Как консультанта.

Сэм переводил взгляд с меня на Раса и обратно. Вид у него был озадаченный, но не испуганный.

— Консультанта? По теоретической магии?

— Скорее, по студентам, — я вздохнула. — Сэм, ты знаешь всех. Ты общительный, ты вхож в разные компании. Нам нужно узнать, кто с факультета артефакторики мог бы сделать очень сложное плетение. «Эммину косичку». Или её искажённую версию.

Сэм нахмурился.

— «Эммина косичка» — это же бабушкин узор. Я его с детства помню. Она мне показывала, когда я ещё мальчишкой был. Говорила, что это семейный секрет.

— Вот именно, — подтвердила я. — И кто-то его использует. Не для защиты — для нападения. Чтобы вытягивать жизненную силу из владельца.

Он помолчал, переваривая услышанное. Я видела, как в его глазах мелькнула тревога, смешанная с возмущением.

— Вы думаете, это кто-то из наших?

— Мы думаем, что это студент или недавний выпускник с факультета артефакторики, —

Сэм опустился обратно на стул и потёр лоб.

— С факультета артефакторики… — пробормотал он. — Выпускников я знаю хуже, но среди младших курсов есть несколько очень сильных. И странных. Я не хочу ни на кого наговаривать, но если нужно — могу назвать имена.

— Нужно, — твёрдо сказала я.

Он кивнул и начал загибать пальцы.

— Первый — Лоран Дейн. Выпускной курс. Лучший на потоке по прикладным плетениям. Тихий, замкнутый, почти ни с кем не общается. У него работы всегда безупречны, но я видел пару его чертежей — они какие-то… холодные, что ли. Как будто он делает не для людей, а для галочки.

Рас записал имя.

— Второй — Никто из его однокурсников не знает его настоящего имени. Все зовут его Игла. Он специализируется на тонких плетениях. Очень талантливый. И очень скользкий тип. Я с ним лично не знаком, но слышал, что он пару раз попадался на том, что подделывал чужие работы. Его чуть не отчислили, но он как-то выкрутился.

— Подделывал? — переспросил Кёртис, подаваясь вперёд.

— Да. Стилизовал под чужие техники. Говорили, что он может скопировать практически любое плетение, если увидит хотя бы раз.

Мы с Расом переглянулись. Это звучало многообещающе.

— Кто ещё? — спросила я.

Сэм задумался, потом нехотя добавил:

— Есть ещё Милли Брайт. Она на курс младше меня, но её считают восходящей звездой. Она специализируется на защитных амулетах. Очень добрая, отзывчивая, все её любят. Я не думаю, что она могла бы сделать что-то плохое, но технически она способна. Просто для полноты списка.

— Спасибо, Сэм, — я коснулась его плеча. — Это очень поможет.

Он поднял на меня глаза, и в них была какая-то странная смесь вины и облегчения.

— Лирена, — сказал он тихо, — если бы я знал, что кто-то использует бабушкину работу для такого… я бы сам пошёл к дознавателям. Ты же знаешь, я бабушку Эмму любил. Она мне как родная была.

— Знаю, — я улыбнулась и взъерошила его волосы. — Поэтому я тебя и попросила помочь. Ты не под подозрением, Сэм. Ты наш консультант.

Он выдохнул — шумно, облегчённо, — и улыбнулся в ответ.

— Тогда ладно. Если понадобится ещё что-то — я всегда здесь. Ну, или в таверне. Но лучше здесь.

Я рассмеялась, и напряжение, висевшее в воздухе с самого утра, наконец немного отступило. Сэм проводил нас до выхода из аудитории и, уже прощаясь, вдруг добавил:

— Кстати, об Игле. Я слышал, он иногда бывает в лавке древностей на улице Ткачей. Что-то покупает, что-то продаёт. Может, это поможет.

— Определённо поможет, — сказал Рас, делая пометку. — Спасибо, господин Вольт.

— Просто Сэм, — поправил он. — Я пока не заслужил «господина».

— Заслужишь, — коротко бросил Рас, и Сэм почему-то покраснел от удовольствия.

Когда мы вышли во внутренний двор Академии, солнце уже клонилось к закату. Студенты разбредались по домам, где-то звенел смех, и тёплый ветер нёс запах цветущих лип. Я шла между Расом и Кёртисом, прокручивая в голове три имени: Лоран Дейн, Игла, Милли Брайт. Кто из них мог скопировать «Эммину косичку»? Кто из них ходит по домам и дарит вдовам отравленные подарки?

— Ты как? — спросил Рас, когда Кёртис отошёл к фонтану — якобы попить, а на самом деле, подозреваю, чтобы поговорить с какой-то студенткой, которая слишком долго на него смотрела.

— В порядке, — ответила я. — Даже лучше, чем утром. Сэм помог. Я боялась, что…

— Боялась, что это он?

Я кивнула. Он взял мою руку и тихо сжал.

— Я понимаю. Но мы обязательно узнаем правду. Как бы тяжело это ни было.

Я посмотрела на наши переплетённые пальцы. Он снова был без перчаток. Кожа к коже. Тепло к теплу.

— Вечером зайду? — спросил он тихо.

— Заходи, — я улыбнулась. — У меня ещё остался пирог. И я, кажется, не поблагодарила тебя за то, что ты меня сегодня ждал. У дома Марч. И в архиве. И вообще.

— За это не благодарят, — он чуть усмехнулся. — Это и есть моя работа. Быть рядом.

— С экспертом? — я прищурилась.

— С тобой.

Кёртис, вернувшийся от фонтана, картинно закатил глаза:

— Если вы тут закончили, может, пойдём? У нас три подозреваемых студента, одна преподавательница с фамилией Марч и лавка древностей на улице Ткачей. И да, я договорился, что та студентка с артефакторики — её зовут Эльза, кстати — завтра покажет нам расписание Лорана Дейна. Так что у нас есть зацепки.

— Ты неисправим, — сказала я.

— Знаю, — он подмигнул. — Это мой дар.

Мы направились к выходу из Академии. Впереди был долгий вечер: анализ имён, планы на завтра и, возможно, ещё кусок яблочного пирога. А где-то в городе трое студентов, не подозревающих, что ими интересуется Магический порядок, шли по своим делам. И один из них — или одна — возможно, знал гораздо больше, чем мы думали.

Глава 16, В которой мы имеем пару допросов и одно письмо

Ричи ворвалась в лавку ближе к полудню — с неизменным бумажным пакетом, но без обычного боевого задора. Вид у неё был задумчивый — настолько, насколько вообще может быть задумчивой Ричи, что означало лёгкую складку между бровей и отсутствие шуток про мою личную жизнь.

— Ты чего такая? — спросила я, заваривая чай.

— Думаю, — она плюхнулась на стул для клиентов. — О вчерашнем. О Кёртисе.

— О Кёртисе? — я приподняла бровь. — Ты же говорила, что он «поедатель сердец» и что ты на него не поддашься.

— Я и не поддаюсь! — возмутилась Ричи, но щёки её слегка порозовели. — Просто он вчера, когда вы ушли в архив, задержался у лавки. И сказал, что я «очень проницательная» и что он «редко встречает женщин, которые не боятся говорить правду».

— И ты растаяла?

— Я

Я усмехнулась.

— Ричи, по-моему, ты ему нравишься.

— По-моему, он всем нравится, — буркнула она. — Это его работа. И его натура. Но я не хочу быть одной из его «запасных невест».

— Тогда не будь ею, — я поставила перед ней кружку. — Будь той, ради которой он откажется от всех остальных.

Ричи посмотрела на меня долгим взглядом, потом вдруг улыбнулась.

— Ты стала говорить как женщина, которая сама влюблена по уши. И кстати — как у вас с Расом?

— Хорошо, — ответила я, и это было самое искреннее «хорошо» за долгое время. — У нас хорошо.

Дверной колокольчик звякнул, и в лавку вошли Рас с Кёртисом. Оба были в плащах, но сегодня — без следов бессонной ночи. Кёртис, увидев Ричи, просиял так, будто ему только что объявили о повышении жалования.

— Госпожа Ричи! Какая приятная неожиданность!

— Я здесь почти каждый день, — отрезала Ричи. — Это вы здесь неожиданность.

— Значит, каждый день стоит начинать здесь, — он подмигнул и, не дожидаясь приглашения, уселся на второй стул. Ричи демонстративно отодвинулась. Но не слишком далеко. Я заметила.

— Итак, — Рас достал из папки несколько листов, — у нас на сегодня три задачи. Первая: поговорить с Линдой Марч, преподавательницей кафедры прикладной артефакторики, выпускницей того самого года, что и Орлан с Тобиасом. Вторая: посетить лавку древностей на улице Ткачей, где, по словам Сэма, иногда бывает Игла. Третья: я запросил списки студентов, которые получали доступ к бабушкиным архивам во время практики. Они должны прийти к вечеру.

— Тогда начнём с Линды Марч, — сказала я. — Она в Академии?

— У неё лекция через полчаса, — подтвердил Кёртис. — Я узнал расписание.

— Ты с нами? — спросила я Ричи.

— Нет. Я не дознаватель. И у меня сегодня примерка. Но вечером зайду — хочу узнать, чем кончится.

— Я расскажу, — пообещал Кёртис. — Лично. За ужином.

— Я не приглашала вас на ужин! — возмутилась Ричи.

— Это аванс, — он подмигнул и первым вышел за дверь.

Я переглянулась с Расом. Он пожал плечами, и мы двинулись следом.

В Академии нас уже ждали. Грегор, всё тот же веснушчатый архивариус, провёл нас в кабинет Линды Марч — небольшой, заставленный книгами и образцами артефактов, с окном во внутренний двор. Сама преподавательница оказалась женщиной лет тридцати пяти, с усталым, но приятным лицом и собранными в пучок русыми волосами. Она явно не ожидала визита дознавателей и, когда мы вошли, отложила перо и медленно поднялась.

— Главный дознаватель, — сказала она, глядя на Раса. — Чем обязана?

— Мы расследуем серию преступлений, связанных с поддельными артефактами, — ответил Рас. — Ваше имя всплыло в списке выпускников кафедры артефакторики двенадцатилетней давности. Вы учились вместе с Орланом Кроссом и Тобиасом Вэллом.

Линда побледнела, но выдержала взгляд.

— Да. Училась. Это было давно.

— Что вы можете о них рассказать?

Она опустилась обратно в кресло. Пауза затянулась, но когда она заговорила, голос её был ровным:

— Орлан был гением. Его плетения были безупречны. Но он был холодным. Я никогда не видела, чтобы он шутил, смеялся, обсуждал что-то, кроме работы. Он словно жил внутри своей головы — и там, внутри, было темно.

— А Тобиас? — спросила я.

— Тобиас — полная противоположность. Спокойный, добрый, всегда готов помочь. Они с Орланом дружили, хотя я не понимала, на чём эта дружба держится. Наверное, Тобиас видел в нём то, чего не видели остальные.

— Вы знаете, что случилось с ними после выпуска?

Линда покачала головой.

— Орлан погиб. Официально — пожар. Я не верила в это тогда, не верю и сейчас. А Тобиас исчез. Ходили слухи, что он уехал за границу. Или что Орлан перед смертью передал ему какие-то записи — но это только слухи.

— Записи, — повторила я. — Об этом говорили?

— Да. Кто-то из студентов рассказывал, что Орлан работал над «особым плетением», которое могло изменять свойства артефактов. Никто не знал подробностей, но все понимали: это что-то опасное. Марта Таллин, кажется, знала больше. Но она ушла из Академии вскоре после исключения Орлана.

Мы с Расом переглянулись. Значит, Марта знала. Знала — и молчала.

— Ещё один вопрос, — сказал Рас. — Ваша однофамилица, госпожа Оливия Марч. Она едва не погибла от поддельного артефакта. Вы знакомы?

Линда вздрогнула.

— Это моя тётя, — сказала она тихо. — Сестра моего покойного отца. Я слышала, что с ней что-то случилось, но не знала подробностей. Она в порядке?

— В порядке, — ответила я. — Артефакт удалось снять. Но тот, кто подарил ей кольцо, всё ещё на свободе.

Линда закрыла лицо руками. Когда она отняла их, в её глазах стояли слёзы.

— Найдите его, — сказала она. — Кто бы это ни был. Орлан, его ученик, кто угодно. Остановите его.

— Мы сделаем всё возможное, — пообещал Рас.

Когда мы вышли из кабинета, в коридоре было тихо. Где-то далеко звенел колокол, созывая студентов на лекцию.

— Значит, у Орлана были записи, — подытожил Кёртис. — И он передал их Тобиасу. Который исчез.

— А теперь эти записи — или их копии — у кого-то ещё, — добавила я. — У того, кто ходит по домам и дарит подарки.

— И этот кто-то — студент, — закончил Рас. — Едем на улицу Ткачей. Лавка древностей — наш следующий пункт.

Лавка древностей на улице Ткачей оказалась приземистым зданием с тусклой витриной, за которой виднелись пыльные вазы, старые глобусы и нечто, подозрительно напоминающее чучело ворона. Внутри пахло плесенью, старым деревом и слабым отголоском магии — той самой, которую я чувствовала в доме Инары Колль. Я сразу насторожилась.

Хозяин лавки — сухонький старичок с бельмом на левом глазу и удивительно цепким взглядом правого — представился господином Зигмундом и заверил нас, что его заведение — самое честное во всём Эрлейме.

— Нам нужен Игла, — сказал Рас. — Студент Академии. Специализируется на

Зигмунд почесал подбородок.

— Игла, Игла… А, этот. Действительно заходит. Покупает старые артефакты — говорит, для учебных целей. Я не спрашиваю, для каких именно. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Когда он был здесь в последний раз?

— Дня три назад. Купил старую брошь с лунным камнем. Сказал, что хочет изучить плетение. Заплатил серебром, без торга.

Я переглянулась с Расом. Лунный камень — как в браслете леди Тиль.

— Вы не знаете, где он живёт? — спросил Кёртис.

— Понятия не имею, — развёл руками старик. — Он не из болтливых. Приходит, покупает, уходит. Иногда спрашивает про старые книги по артефакторике — его интересуют запрещённые техники. Я таких не держу, сами понимаете.

— Если появится — сообщите в Магический порядок, — Рас положил на прилавок карточку с печатью. — Это в ваших интересах.

Зигмунд кивнул, убрал карточку в карман и снова уткнулся в свою газету. Мы вышли на улицу.

— Значит, брошь с лунным камнем, — сказал Кёртис. — И запрещённые техники. Наш друг Игла либо любопытный студент, либо…

— Либо наш убийца, — закончила я. — Или его помощник. Нужно найти, где он живёт.

— Я запрошу у Академии адрес, — сказал Рас. — И заодно — списки тех, кто брал книги по запрещённым техникам в библиотеке. Если Игла оставил след — мы его найдём.

Мы уже направились к экипажу, когда из-за угла выбежал посыльный в форме Магического порядка — запыхавшийся, красный, с конвертом в руке.

— Господин главный дознаватель! — выпалил он. — Срочное письмо! Из Арден-холла!

Рас взял конверт и вскрыл его. Я видела, как он пробежал глазами по строчкам — и как его лицо изменилось. Не страх — скорее, тревога, смешанная с досадой. Он перечитал письмо дважды, потом аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман.

— Что случилось? — спросила я тихо.

— Срочные семейные дела, — ответил он коротко. — Я должен ехать в Арден-холл. Прямо сейчас.

Кёртис вытянулся по стойке смирно.

— Я займусь Иглой и списками из Академии. Не переживай. Езжай.

Рас кивнул, но взгляд его всё ещё был обращён ко мне.

— Лирена, — сказал он, отводя меня на пару шагов в сторону. — Я вернусь, как только смогу. Это не займёт больше двух дней. Но я не хочу оставлять тебя одну с этим расследованием.

— Ты не оставляешь, — я взяла его за руку. — У меня Кёртис. У меня Ричи. Я справлюсь. Ты нужен там.

Он помолчал. Потом поднёс мою руку к губам — быстро, почти незаметно для посторонних, — и поцеловал.

— Я напишу, — сказал он. — Как только доберусь.

— Я буду ждать.

Он развернулся и быстрым шагом направился к управлению — собираться в дорогу. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Не от страха за него — от того, что я слишком быстро привыкла к тому, что он рядом.

Кёртис подошёл и встал рядом.

— Поехали домой, — сказал он неожиданно мягко. — Сегодня мы всё равно ничего не решим. А завтра — продолжим.

Я кивнула, не в силах говорить. Мы сели в экипаж и поехали через город. За окном проплывали улицы — сначала Верхний город с его особняками, потом — Рыночная, где уже зажигались первые фонари.

Вечером, когда я сидела над бабушкиными записями, пытаясь отвлечься, в дверь постучали. Это была Ричи.

— Я слышала, — сказала она с порога. — Кёртис заходил. Рассказал про письмо. Ты как?

— Нормально, — я отложила бумаги. — То есть… не очень. Но я держусь.

— Вот и правильно, — Ричи села напротив и достала из пакета бутылку вина. — Я принесла. Не шампанское, как в театре, но тоже ничего.

— Ты же не пьёшь в будни.

— А сегодня не будний день. Сегодня день, когда моя подруга нуждается в вине.

Я слабо улыбнулась. Ричи разлила вино по кружкам и подняла свою:

— За то, чтобы он поскорее вернулся. И чтобы мы нашли этого проклятого Иглу и всех его сообщников. И чтобы его семейные дела решились.

— За это стоит выпить, — согласилась я.

Мы чокнулись кружками. Вино было терпким и немного горьковатым, но оно согревало. Ричи не задавала лишних вопросов — за это я любила её особенно. Мы просто сидели, пили и молчали, и этого было достаточно.

А потом, когда она ушла, а я поднялась наверх, я ещё долго стояла у окна и смотрела на звёзды. Где-то там, на тракте, ведущем в Арден-холл, сейчас ехал Рас. Я мысленно пожелала ему удачи. И пообещала себе, что, когда он вернётся, я встречу его с новыми уликами. Или хотя бы с горячим пирогом.

Метёлка в углу чихнула синими искрами.

— Знаю, — сказала я ей. — Я тоже скучаю.

Она чихнула снова. Кажется, она тоже.

Глава 15, В которой мы гуляем по ярмарке, едим медовые булочки и встречаем прошлое Раса

Письмо от Раса пришло на третий день. Не записка, не короткая строчка на клочке бумаги — а настоящее письмо, запечатанное фамильной печатью Арденов с серебряным пером на синем поле. Я вскрыла конверт с трепетом, который показался мне самой смешным — мы не виделись всего ничего, а я уже скучала так, будто прошла вечность. Почерк был его: чёткий, почти канцелярский, но в конце, под подписью, он приписал всего два слова: «Скучаю. Возвращаюсь скоро». И от этих двух слов у меня внутри разлилось тепло, которое я носила под сердцем весь день.

— Хватит уже перечитывать, — заявила Ричи, врываясь в лавку без стука. — Ты пялишься на эту бумажку уже третий раз за утро. Я слежу за тобой с улицы. У меня шпионская сеть.

— У тебя нет шпионской сети, — я отложила письмо.

— У меня есть Роззи, которая видела, как ты улыбалась, открывая конверт. Этого достаточно, — она плюхнулась на стул для клиентов. — Так вот. Я решила: хватит расследований. Хватит трупов, браслетов и подозрительных студентов. Сегодня у меня выходной,

— Шляпная лавка? — я приподняла бровь. — Ты же никогда не носишь шляп.

— Это не значит, что я не имею права на них смотреть, — отрезала Ричи. — Собирайся. Лавку закрой. Табличку повесь «по семейным обстоятельствам». Кёртис всё равно до вечера занят в управлении, а Рас твой вернётся только завтра. День — наш.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что последние недели прошли в сплошной гонке: трупы, архивы, допросы, кольца, браслеты, записки. Я не отдыхала толком с того самого вечера, когда Рас впервые появился на пороге. И теперь, когда расследование забуксовало в ожидании новых данных, а самого Раса не было рядом, — возможно, стоило позволить себе один день тишины.

— Хорошо, — я сдалась. — Но шляпы — только смотреть.

— Разумеется, — Ричи состроила самое честное лицо, на какое была способна. — Может быть, одну примерим. Чисто случайно.

Мы вышли на Рыночную улицу, и я вдруг почувствовала, как давно не была просто прохожей в собственном городе. Обычно я шла по делам: в лавку красок, к булочнику, в гильдию артефакторов. А сейчас я просто шла. Солнце играло на витринах, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом и специями, и ветер с реки доносил запах воды и далёких садов.

Эрлейм был старым городом. Говорили, что его основали ещё до Империи, когда на этих холмах стояла деревянная крепость древних королей. С тех пор он пережил три пожара, две осады и одну магическую бурю, которая снесла шпиль старого Кафедрального собора — его так и не восстановили, оставив как памятник. Улицы здесь были узкими и путаными, особенно в Нижнем городе, где дома лепились друг к другу, как соты. Но на Королевской площади, куда мы направлялись, всегда было просторно, шумно и весело.

Ярмарка гудела. Торговцы выставили лотки с тканями, украшениями, сладостями, амулетами (я невольно проверила пару штук на наличие тёмных плетений — чисто), книжными развалами и жареными каштанами. Ричи немедленно потащила меня к рядам с выпечкой.

— Медовые булочки! — провозгласила она. — Ты только понюхай.

Я понюхала. Булочки пахли так, что я забыла о расследовании, о браслетах и даже о письме от Раса. Мы купили по одной, а потом ещё по одной, и ещё одну — на пробу с корицей, — и уселись на край фонтана, болтая ногами.

— Вот чего тебе не хватало, — сказала Ричи с набитым ртом. — Обычной жизни. Ты слишком много работаешь.

— Я артефактор. Работа — это моя жизнь.

— Работа — это твоя работа. А жизнь — это вот это. Булочки. Фонтан. Я, в конце концов.

Я рассмеялась и пихнула её плечом. Мы сидели так, наверное, с полчаса, просто глядя на толпу и болтая о пустяках. О том, что зеленщик опять подрался с булочником, о том, что Ричи наконец-то нашла общий язык с новой клиенткой из Верхнего города, о том, что Дилт хочет завести кота, а Роззи говорит, что кот будет драть её ткани.

Потом мы пошли по рядам. Я купила себе новые ленты для волос (тёмно-синие, под цвет глаз), а Ричи — дурацкую шляпу с пером, которую она тут же надела и проходила в ней весь оставшийся день, игнорируя мои комментарии.

А потом мы пошли в Верхний город.

Здесь было тише и чопорнее. Особняки с гербами, ухоженные палисадники, экипажи с вензелями. Шляпная лавка мадам Дюпре располагалась на первом этаже элегантного дома с кованым балконом. Внутри пахло дорогой тканью и лавандой, а на полках громоздились шляпы всех фасонов — от скромных дорожных до вечерних, с перьями, вуалями и крошечными магическими светлячками, заплетёнными в ленты.

Ричи немедленно утонула в стеллажах. Я стояла у зеркала, примеряя тёмно-синюю шляпку с серебряной лентой, когда дверной колокольчик звякнул и в лавку вошла женщина.

Я узнала её сразу. Высокая, с точеной фигурой в алом платье, чёрные волосы уложены в сложную причёску, на шее — рубиновое колье. От неё пахло жасмином и чем-то пряным — те самые духи, которые я запомнила с театра. Леди Камилла.

Она заметила меня в ту же секунду. Её бровь приподнялась, губы тронула лёгкая усмешка.

— О, — пропела она, приближаясь, — та самая «близкая подруга» Расэля. Лирена, кажется? Я запоминаю имена.

— Леди Камилла, — ответила я ровно, снимая шляпку. — Приятно видеть вас снова.

— Взаимно, — она окинула меня оценивающим взглядом, задержавшись на лентах в моей руке. — У вас милый вкус. Скромный, но милый. Это похвально.

Я не успела ответить — Ричи вынырнула из-за стеллажа с двумя шляпами в руках и замерла, увидев Камиллу. На голове у неё всё ещё красовалась та самая шляпа с пером, которую она купила на ярмарке. Перо чуть заломилось, но Ричи это, кажется, ничуть не смущало.

— О, — сказала она уже совсем другим тоном. — Вы та самая леди из театра.

— Та самая леди, — подтвердила Камилла, даже не глядя на неё. Её взгляд был прикован ко мне. — Я слышала, вы помогаете Расэлю с каким-то расследованием. Очень благородно с вашей стороны. Но, знаете, я беспокоюсь о нём. Эти его постоянные поездки в Арден-холл… Говорят, отец совсем не в восторге от его холостяцкого образа жизни. Вы же знаете — старый лорд Арден уже несколько лет настаивает на том, чтобы Расэль наконец женился. На ком-то подходящем.

Она сделала крошечную паузу, достаточную, чтобы её слова осели в воздухе.

— Возможно, именно поэтому он так часто там бывает. Семейные дела — это ведь не всегда похороны и завещания. Иногда это просто… выбор.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Лицо я удержала — спасибо бабушке, которая учила меня не показывать слабость перед клиентами, даже если они пытаются сбить цену. Или перед аристократками, которые пытаются сбить тебя с толку.

— Спасибо за заботу, — сказала я спокойно. — Но Рас сам расскажет мне, если захочет.

Камилла улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «я знаю больше, чем ты, и это доставляет мне удовольствие».

— Разумеется, — она взяла с полки первую

И она выплыла из лавки, оставив за собой шлейф жасминовых духов. Ричи проводила её взглядом, полным ярости.

— Какая же она… — начала Ричи и не нашла цензурного слова.

— Да, — согласилась я.

— Ты же не веришь тому, что она сказала?

Я помолчала. Потом покачала головой.

— Я верю Расу. Он мне расскажет. Когда вернётся.

— Вот и правильно, — Ричи взяла меня под руку и поправила шляпу на голове. Перо окончательно заломилось, но ей это только придало боевого вида. — А теперь идём отсюда. У меня от этих духов голова болит. И вообще — я, кажется, нагуляла аппетит на ещё одну медовую булочку.

— Ты же съела три.

— Это было до того, как я разозлилась. А злость требует калорий.

Мы вышли на улицу. Солнце всё ещё светило, ярмарка всё ещё гудела, и в воздухе всё ещё пахло каштанами и летом. Но где-то внутри, под тёплым светом дня, поселился холодный комочек. Я не верила Камилле. Я верила Расу. Но слова «выбор» и «жениться» звенели в голове, как комариный писк.

Я тряхнула головой и взяла Ричи за руку.

— Идём за булочками. И за каштанами. А шляпа у тебя уже есть — и она, кстати, тебе идёт. Даже с заломанным пером.

— Я знаю! — просияла Ричи, поправляя перо. — Это моя боевая шляпа. В ней я готова встречать любых аристократок.

И мы пошли обратно на ярмарку — две подруги, две женщины с Рыночной улицы, которые не позволят никаким Камиллам испортить им день. А завтра вернётся Рас. И я спрошу его. Не про выбор — просто спрошу, как дела в Арден-холле. А дальше — будь что будет.

Глава 16, в которой я обновляю лавку и получаю ироничный заказ

Кёртис заявился ближе к полудню. Я как раз стояла на стремянке у дальней стены, отдирая старые выцветшие обои — те самые, что клеила ещё бабушка лет пятнадцать назад: в мелкий синий цветочек, который от времени превратился в мелкое серое недоразумение. В лавке пахло клейстером, пылью и почему-то корицей, хотя я ещё даже не начинала печь.

— Решила обновить логово? — спросил он с порога, оглядывая учинённый разгром. — Давно пора.

— Логово, — я фыркнула, не оборачиваясь, — это у тебя в управлении. У меня — лавка. А лавка должна радовать глаз. Клиенты жалуются, что у них от моих стен настроение портится.

— Врут, — убеждённо сказал Кёртис. — У тебя самые уютные стены в городе. Просто они старые.

Я слезла со стремянки, вытерла руки о фартук и наконец повернулась к нему. Выглядел он как обычно — слегка взъерошенный, с неизменной улыбкой, но что-то в его лице сегодня было не так. Какая-то неестественная бодрость. Так бывает, когда человек хочет казаться веселее, чем он есть на самом деле.

— Рас вернулся, — сказала я без предисловий. — Мне Роззи утром сказала. Видела его экипаж у ворот управления. Это было ещё вчера.

Кёртис осёкся, но быстро взял себя в руки.

— Вернулся, — подтвердил он, усаживаясь на стул для клиентов. — Заваленный делами по горло. Ты же знаешь, после отъезда всегда накапливается.

— Он мне не написал. И не пришёл.

— Он… — Кёртис замолчал и вдруг перевёл взгляд на дверь. — А где Ричи? Я думал, она здесь.

— Кёртис, — я скрестила руки на груди, — я спросила тебя о Расе, а не о Ричи.

— Я слышал, — он помялся. — Просто Ричи — это отдельная тема. Ты не знаешь, она сегодня заглянет?

— Кёртис, — повторила я с нажимом.

Он вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Слушай, я не могу тебе всего рассказать. Не потому что не хочу, а потому что сам не всё знаю. Он вернулся, да. Он был в управлении, разбирал бумаги, отдавал распоряжения. А потом уехал. Куда — не сказал. Я пытался спросить, но он отмахнулся. Сказал, что дела.

— Семейные? — спросила я, вспомнив прошлый раз.

— Не сказал. Просто «дела».

Я отвернулась к стене и снова взялась за скребок. Кёртис явно знал больше, чем говорил, но я не хотела давить. Если Рас не пришёл — значит, у него были причины. Или не было возможности. Или и то, и другое.

— Ладно, — сказала я, отдирая особенно упрямый кусок обоев. — Не хочешь говорить — не надо. Но если увидишь его, передай, что я не кусаюсь.

— Передам, — пообещал Кёртис. — Обязательно.

Он ещё немного посидел, но разговор явно не клеился. Я была занята обоями, он — своими мыслями. В конце концов он поднялся и, бросив на прощание «вечером зайду — может, Ричи будет», исчез за дверью. Я проводила его взглядом и вернулась к работе.

Обои я содрала за полтора часа. Под ними обнаружилась старая штукатурка с трещинами, которые пришлось замазывать специальной магической пастой — бабушка называла её «терпеливой», потому что она застывала ровно тогда, когда нужно, и никогда не трескалась. Я работала молча, методично, и в этой методичности находила странное успокоение. Если я не могу контролировать то, что происходит за стенами лавки, — я буду контролировать то, что внутри.

Потом я отправилась в лавку тканей. Держала её госпожа Марта — не Таллин, другая Марта, полная румяная женщина с вечно заколотым на затылке пучком. Она встретила меня как старую знакомую и немедленно развернула передо мной целую коллекцию образцов.

— Для обивки стульев? — переспросила она. — У меня есть чудесный синий бархат. И вот этот — с вышивкой, видишь? Серебряная нить. Дорого, но служить будет вечно.

Я пощупала бархат. Он был мягким, глубокого синего цвета — как вечернее небо над Рыночной улицей. Представила, как стулья для клиентов будут выглядеть в новой обивке, и решилась.

— Беру. Ещё мне нужна краска. Для стен. Что-нибудь светлое, тёплое.

— Есть оттенок «сливочный шёлк», — госпожа Марта достала банку. — И «золотой лютик». Для акцентной стены.

Я взяла оба.

К вечеру лавка напоминала мастерскую: стремянка,

Вид у неё был такой, будто она бежала через весь город и по дороге успела собрать все сплетни, какие только можно.

— Ты не поверишь! — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Я только что от портнихи. И знаешь, что говорят в Верхнем городе?

— Добрый вечер, Ричи, — отозвалась я, не слезая со стремянки. — Рада тебя видеть. У меня всё хорошо. Как твои дела?

— Мои дела подождут! — она плюхнулась на тот самый стул, с которого я ещё не успела содрать старую обивку. — Говорят, что твой Рас вернулся и первым делом нанёс визит лорду Женону. У него дочь на выданье. Лилианна. И якобы между их семьями давно идут переговоры о помолвке. Якобы старый лорд Арден сам этого хочет. Якобы Рас ездит в Арден-холл не просто так, а чтобы готовить свадьбу!

Я медленно спустилась со стремянки и вытерла руки.

— Это сплетни, — сказала я. — Ты сама говорила — нельзя верить тому, что говорят в Верхнем городе.

— Да, но! — Ричи подалась вперёд. — Это объясняет, почему он к тебе не пришёл! Он, может, сейчас у Женонов, обсуждает приданое, а ты тут красишь стены!

Я молча отложила кисть и взяла тряпку. Сплетни. Всего лишь сплетни. Но внутри что-то сжалось — холодное, тянущее. Я вспомнила Камиллу, её слова о том, что отец Раса настаивает на женитьбе. Вспомнила, как он сам говорил, что не даст отцу выбирать за него. И всё же — если это правда? Если именно из-за этого он не пришёл?

— Это сплетни, — повторила я твёрже. — И пока он сам мне не скажет, я не буду делать выводов.

Ричи вздохнула.

— Ты слишком разумная. Я бы уже пошла и устроила скандал.

— Ты и так собиралась, — заметила я. — Просто искала повод.

— Неправда, — она обиженно надулась, но тут же сменила тему: — Ладно, допустим, это сплетни. Но ты всё равно должна быть готова. Если он заявится — сделай вид, что тебе всё равно. Женщина не должна показывать, что ждала.

— Спасибо за совет, — я усмехнулась. — А теперь, если хочешь помочь, бери кисть. Мне нужно покрасить акцентную стену.

Ричи вздохнула, но кисть взяла. Мы красили молча, а потом она ушла, оставив меня наедине с мыслями и недоделанным ремонтом.

Я уже собиралась запирать лавку на ночь, когда в дверь постучали — негромко, но настойчиво. На пороге стоял посыльный в тёмно-зелёной ливрее с незнакомым гербом: перекрещённые лилии на серебряном поле. Он вручил мне конверт из плотной кремовой бумаги, пахнущей розами, поклонился и удалился, не дожидаясь ответа.

Я вскрыла письмо прямо у прилавка.

«Уважаемая госпожа Лирена,

Меня зовут леди Арабелла де Флёр, и я обращаюсь к вам по рекомендации вашей покойной бабушки, которая много лет назад создала для моей матери фамильный артефакт. Через три недели состоится моя свадьба с господином Эдвардом Маршем, и я хотела бы заказать у вас парный артефакт для церемонии. Говорят, вы унаследовали дар госпожи Эммы в полной мере, и я буду счастлива, если именно вы сделаете для нас этот символ.

Если вы согласитесь, моя карета будет ждать вас завтра в полдень у вашей лавки.

С надеждой на сотрудничество, леди Арабелла де Флёр».

Я перечитала письмо дважды. Парный артефакт — два амулета, связанных единым плетением, которые резонируют, когда владельцы рядом. Такие заказывают на свадьбы, на помолвки, иногда на рождение детей. Это сложная, тонкая работа, требующая не только мастерства, но и умения настроиться на чужую любовь. Ирония ситуации была почти осязаемой: я, женщина, которая понятия не имеет, что происходит с человеком, ради которого у неё теплеет в груди, буду делать символ для чужого счастья.

Я усмехнулась и убрала письмо в ящик прилавка.

— Что ж, леди Арабелла, — сказала я вслух, обращаясь к пустой лавке. — Я сделаю вам самый красивый парный артефакт, который когда-либо носили невесты. И, может быть, заодно разберусь в собственных чувствах.

Глава 17, В которой я задумалась о «простой арифметике»

К полудню лавка преобразилась. Стены цвета сливочного шёлка мягко отражали свет, падающий из окон, акцентная стена за прилавком сияла тёплым золотистым лютиком, а стулья для клиентов, ещё вчера ободранные и унылые, теперь красовались новой обивкой из тёмно-синего бархата. Я стояла посреди всего этого великолепия, держала в руках кружку с мятным чаем и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала такое удовлетворение от собственных рук.

— Ты прям сияешь, — заметила Ричи, которая забежала на минутку, а осталась на час. Она сидела на одном из обновлённых стульев и гладила бархат с таким видом, будто собиралась его украсть. — Если твой дознаватель не оценит этот ремонт, я лично подожгу его плащ.

— Не надо жечь плащ, — я усмехнулась. — Он дорогой.

— Тем более. Будет знать, как пропадать на два дня и не писать.

— Ричи.

— Молчу-молчу.

Она, впрочем, не замолчала, а переключилась на другую тему: рассказала, что у Кёртиса теперь есть смешная привычка — он, проходя мимо её лавки, всегда заглядывает в окно и машет рукой, даже если она занята с клиенткой. Я слушала вполуха и думала о том, что Ричи говорит о нём всё чаще и с каждым разом всё меньше возмущается. Это было хорошим знаком.

Кёртис появился ближе к обеду, как раз когда я закончила расставлять на полках баночки с краской и убирала стремянку. Он вошёл, оглядел обновлённый интерьер и присвистнул.

— Вот это да. У тебя теперь как в приёмной лорда-канцлера. Только уютнее.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. У меня для тебя новости, — он присел на стул, провёл ладонью по бархату и одобрительно кивнул. — Во-первых, Игла. Мы его больше не подозреваем. Я проверил его расписание — в день, когда госпоже Марч приносили кольцо, он был в Академии на ночном дежурстве. Это подтвердили трое студентов и комендант.

— Значит, он

— Чист, как стёклышко. Но это не всё. Помнишь Линду Марч? Она прислала список студентов своего курса по этике артефакторики. В нём двадцать четыре имени. Я прогнал их через наши архивы — и нашёл кое-что любопытное.

— Что именно?

— Один из её студентов, некий Грегор Данн, был отчислен с факультета артефакторики два года назад, но восстановился. Угадай, за что его отчислили?

— За подделку плетений?

— За кражу старых чертежей из академического архива. Он пытался вынести папку с работами давно умерших преподавателей. Его поймали, но Линда Марч заступилась. Сказала, что у мальчика просто чрезмерное любопытство.

Я замерла. Кража чертежей. Старые работы. Возможно, среди них были и работы Орлана. Или Марты.

— Где он сейчас?

— Продолжает учиться на курсе Линды Марч. Живёт в общежитии Академии. Я хочу его допросить, но сначала спрошу у тебя: как думаешь, это может быть он?

Я помолчала, обдумывая.

— Если он крал чертежи, значит, у него есть доступ к старым плетениям. И если Линда Марч его покрывала, возможно, она знает больше, чем рассказала.

— Вот и я так подумал, — Кёртис кивнул. — Завтра идём к нему. Вдвоём.

— А Рас? — спросила я, и голос всё-таки дрогнул.

Кёртис отвёл глаза — тот самый жест, который я уже выучила. Он знал что-то, чего не договаривал.

— Рас занят, — сказал он уклончиво. — Семейные дела. Ты же знаешь.

— Я знаю только то, что он в городе и не пришёл, — я старалась, чтобы голос звучал ровно. — И что ты мне недоговариваешь.

— Лирена…

— Не надо, — я подняла руку. — Я не злюсь. Просто не люблю, когда меня считают хрупкой.

— Я не считаю, — Кёртис вздохнул. — Просто… дай ему время. Он сам всё расскажет. Хорошо?

Я кивнула. Не потому что согласилась, а потому что поняла: от Кёртиса я сейчас ничего не добьюсь. Он был верен Расу, и это делало ему честь. Но мне от этого легче не становилось.

Ровно в полдень у дверей лавки остановилась карета — изящная, с гербом де Флёров на дверце. Из неё вышла молодая женщина в светло-голубом дорожном платье, с волосами цвета пшеницы и улыбкой, которая сразу располагала к себе. Леди Арабелла оказалась не такой, как я ожидала. Никакой аристократической чопорности, никаких оценивающих взглядов. Она вошла в лавку с искренним любопытством и принялась разглядывать стеллажи, будто попала в музей.

— У вас чудесно! — воскликнула она, коснувшись пальцем лунного вьюнка. — Я столько слышала о вашей бабушке. Мама до сих пор хранит её амулет — он всё ещё работает, представляете? Через столько лет.

— Это лучшая похвала для артефактора, — я улыбнулась и предложила ей сесть. Ричи, которая всё ещё была здесь, деликатно слилась в подсобку.

Леди Арабелла села на бархатный стул, поправила юбки и без долгих предисловий перешла к делу:

— Я хочу парный артефакт. Но не обычный. Я хочу, чтобы он не просто резонировал, когда мы рядом, а чтобы он… как бы это сказать… помнил. Чтобы он впитывал эмоции. В день свадьбы мы с Эдвардом будем счастливы — и я хочу, чтобы это счастье осталось в артефакте навсегда. Как воспоминание. Как якорь. Если когда-нибудь нам будет трудно — мы прикоснёмся к амулетам и вспомним, с чего начали.

Она замолчала, и я увидела, как в её глазах блеснули слёзы. Не печали — надежды.

— Вы понимаете, о чём я? — спросила она тихо.

— Понимаю, — ответила я. — Это сложная работа. Эмоциональные слепки — тонкая материя. Но я попробую.

— Я знала, что вы согласитесь! — она просияла и, порывшись в сумочке, достала два крошечных футляра. — Вот камни. Это лунные агаты. Они из одного куска — раскололи пополам. Эдвард купил их у старого ювелира, сказал, что они должны быть парой.

Я взяла камни в руки. Они были прохладными и чуть светились изнутри — редкий магический материал. Работа предстояла серьёзная.

— Я сделаю эскиз к завтрашнему вечеру, — сказала я. — И пришлю с посыльным. Если вас всё устроит, приступим к плетению.

— Чудесно! — она поднялась, и я проводила её до дверей.

Уже на пороге она обернулась:

— Знаете, госпожа Лирена, моя мама говорила, что артефактор, который делает свадебные амулеты, должен сам верить в любовь. Иначе ничего не выйдет. У вас ведь есть кто-то? Я вижу по глазам.

Я замерла. Потом медленно кивнула.

— Есть. Но сейчас всё немного… запутанно.

— Так всегда бывает, — она улыбнулась. — Иначе это была бы не любовь, а простая арифметика.

Она села в карету, и лошади тронулись. Я вернулась в лавку, держа в руках два лунных агата, и подумала, что леди Арабелла, кажется, мудрее меня. Я делаю артефакт для чужой любви. А моя собственная — пока под вопросом.

Но работа ждала. Эскиз, плетение, настройка. Я закатала рукава и села за прилавок. Где-то в Верхнем городе Рас решал свои семейные дела, а я — свои. И каждая из нас была по-своему права.

Глава 18, в которой я все сильнее запутываюсь

Общежитие Академии располагалось в восточном крыле — длинном сером здании с узкими окнами и вечно скрипящей дверью, которую никто не удосуживался смазать уже лет десять. Кёртис шагал впереди, перепрыгивая через ступеньки, а я — за ним, стараясь не поскользнуться на затёртом каменном полу. В коридорах пахло чернилами, старым деревом и едва уловимым озоном — где-то за стеной работала учебная лаборатория, и, судя по запаху, студенты опять что-то уронили в кислоту.

Грегор Данн жил в комнате номер семнадцать на третьем этаже. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился приглушённый голос — кажется, он читал вслух. Кёртис постучал костяшками по косяку, и голос оборвался.

— Войдите, — раздалось неуверенное.

Мы вошли. Комната была крошечной и заваленной бумагами. На столе громоздились раскрытые книги, стопки конспектов, мотки проволоки и недоработанный

— Вы из Магического порядка, — сказал он, и это был не вопрос. — Я знаю, зачем вы здесь. Из-за того дела двухлетней давности, да?

— Отчасти, — Кёртис прикрыл за собой дверь и опёрся на косяк. — Но не только. Нам нужна информация, и если вы поможете — ваше прошлое останется в прошлом.

Грегор нервно сглотнул и кивнул. Я присела на край стула, стараясь не задеть стопку бумаг, которая угрожающе покачнулась.

— Два года назад вы пытались вынести из архива старые чертежи, — начала я. — Чьи именно работы вас интересовали?

Он помялся, потом вздохнул и опустил плечи.

— Орлана Кросса. И Марты Таллин. Я знаю, что это запретные имена. Но я не хотел ничего плохого! Я просто хотел понять, как им удалось создать вытягивающее плетение. Это же гениально! С точки зрения теории — это прорыв!

— Вытягивающее плетение, — повторила я. — Откуда вы о нём узнали? В академической программе его нет.

Грегор замялся, и я заметила, как его пальцы сильнее вцепились в рукав.

— Я слышал разговоры среди старшекурсников. Говорили, что есть один студент, который смог воспроизвести эту технику. Не просто скопировать — а понять суть. Я хотел выйти на него, но не знаю его настоящего имени. Его называют Игла. Он с факультета артефакторики, но на контакт не идёт. А те, кто пытался с ним связаться, говорили, что он странный и ни с кем не общается.

Мы с Кёртисом переглянулись. Игла — эту фамилию мы уже слышали, и не раз. Но мы знали то, чего не знал Грегор: у Иглы было алиби на момент визита к госпоже Марч. Он не мог быть тем, кто приносил кольцо. И всё же его имя снова всплыло — значит, он явно знает о вытягивающем плетении больше, чем говорит.

— Спасибо, Грегор, — сказала я, поднимаясь. — Вы помогли. И да — больше не крадите чертежи. Лучше попросите разрешения у Линды Марч. Она вас, кажется, понимает.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

Когда мы вышли в коридор, Кёртис почесал затылок.

— Значит, Игла всё-таки знает о вытягивающем плетении. И о том, что кто-то смог его воспроизвести. Но сам он этого не делал — алиби железное. Значит, он знает кого-то ещё. Того, кто настоящий мастер.

— Согласна, — я вздохнула. — Но сегодня я больше не хочу допросов. У меня голова кругом. Давай продолжим завтра.

— Договорились, — Кёртис кивнул. — А ты куда сейчас?

— Загляну к Сэму. Он живёт в этом же общежитии, тремя этажами выше. Давно его не видел, хочу узнать, как у него дела.

— Тогда до вечера в лавке?

— Договорились.

Кёртис свернул к лестнице, а я поднялась на пятый этаж. Комната Сэмуэля Вольта находилась в конце коридора, под самой крышей. Дверь была приоткрыта.

— Сэм? — я постучала и заглянула внутрь.

— Сестрёнка Эм! — он вскочил с кровати и просиял так, будто я принесла ему мешок золота. — Ты какими судьбами? Проходи, у меня немного бардак.

Бардак был мягко сказано. На столе громоздились книги, свитки, огрызки карандашей и пустые кружки из-под чая. Кровать застелена кое-как, мантия висела на спинке стула, а на подоконнике лежала стопка старых конспектов с загнутыми уголками. Повсюду были разбросаны учебные принадлежности — перья, линейки, мотки проволоки, — и среди всего этого творческого беспорядка я заметила на краю стола какой-то разобранный артефакт. Кажется, учебный образец для практической работы.

— Как у тебя дела вообще? — спросила я, присаживаясь на край стула. — Ты какой-то взъерошенный. Опять не спишь?

— Готовлюсь к экзамену по трансформации, — он вздохнул. — Осталось две недели, а я ещё половину билетов не выучил. Плюс дипломную работу надо защищать. Плюс лекции, практика, дежурства в лаборатории. Я, кажется, забыл, как выглядит солнце.

— Ты всегда так говоришь, — я улыбнулась. — И всегда сдаёшь лучше всех.

— Это потому что я гений, — он подмигнул. — А ещё потому что ты в меня веришь.

— Верю, — я поднялась. — Зайди на днях в лавку, я пирог испеку. Тебе нужно нормально поесть, а не сушить корочки на подоконнике.

— Договорились! — он снова просиял. — Спасибо, сестрёнка. Ты лучшая.

Я вышла из его комнаты и медленно спустилась по лестнице. На душе было тепло от встречи — Сэм, как всегда, заряжал своим энтузиазмом. В его комнате царил привычный студенческий хаос, и не было в этом хаосе ничего, что стоило бы заподозрить. Просто мальчишка, который слишком много учится и слишком мало спит. Я улыбнулась и зашагала к выходу.

В лавку я вернулась ближе к вечеру. Кёртис ещё не появлялся, и я села за прилавок, достала лунные агаты и принялась за эскиз. Работа шла легко: пальцы привычно выводили изящные линии, вплетая в них руны единения, памяти и тепла. Парный артефакт — это как мост между двумя людьми. Слишком сильная связь — и владельцы потеряют себя. Слишком слабая — и смысла в артефакте не будет.

Зазвонил дверной колокольчик, и в лавку ворвалась Ричи. Сегодня она была без шляпы — похоже, та история с заломанным пером наконец исчерпала себя.

— Ты занята? — спросила она с порога.

— Рисую эскиз для парного амулета. Свадебного.

— О! — она плюхнулась на обновлённый стул и заглянула в мой блокнот. — Красиво. А чей заказ?

— Леди Арабелла де Флёр. Выходит замуж за Эдварда Марша.

— Марш? — Ричи нахмурилась. — Это же родственник Оливии Марч, да? Той самой, которую мы спасали от кольца?

Я замерла. Карандаш остановился на полулинии.

— Точно. Я не подумала. Эдвард Марш — должно быть, племянник или кузен.

— Значит, твоя невеста — будущая родственница жертвы покушения, — резюмировала Ричи. — Мир тесен.

— Очень тесен, — я отложила карандаш. — Но это ничего не меняет. Заказ есть заказ. И я его выполню.

Ричи кивнула и вдруг стала серьёзной.

— Лирена, я чего зашла-то. Я слышала ещё кое-что. Про Раса.

Я

— Что именно?

— Говорят, через две недели будет королевский бал. По случаю дня рождения принца. И якобы лорд Женон собирается представить там свою дочь Лилианну как невесту Расэля Ардена. Официально. При всём дворе.

В лавке стало тихо. Даже лунный вьюнок перестал звенеть.

— Это слухи, — сказала я, но голос прозвучал глухо.

— Да, слухи, — согласилась Ричи. — Но слухи не возникают на пустом месте. Ты должна с ним поговорить. Серьёзно. Хватит ждать и гадать.

Я смотрела на эскиз — две половинки амулета, соединённые изящной вязью, — и думала о том, что чужая любовь у меня на бумаге выглядит такой цельной, такой продуманной. А моя собственная рассыпается на глазах, как непрочное плетение.

— Я поговорю, — сказала я наконец. — Но сначала — закончу эскиз. И завтра встречусь с леди Арабеллой. А потом… потом пойду к нему сама. Если он не идёт ко мне.

Ричи посмотрела на меня с уважением.

— Вот это по-нашему. По-рыночному.

Она поднялась и, уже уходя, обернулась:

— И кстати, Кёртис передавал тебе привет. И сказал, что ты самая отважная женщина, которую он знает. Я с ним почти согласна.

Я улыбнулась, и она исчезла за дверью. А я снова взялась за карандаш. Эскиз нужно было закончить. А потом — собраться с духом и сделать то, что давно следовало. Пойти к Расу и спросить прямо: кто ты мне теперь — дознаватель, друг или мужчина, который всё ещё хочет быть рядом? И есть ли место для меня в его будущем, которое, кажется, уже расписано без моего участия?

Глава 19, в которой случилась встреча с Расом и тяжелый разговор

Прошла неделя. Семь дней с того момента, как экипаж Раса въехал в город, — я считала. Семь дней тишины. Ни записки, ни посыльного, ни короткого «прости, дела» через Кёртиса. Кёртис, впрочем, заходил исправно — то с новостями, то просто выпить чаю и повздыхать о том, что Ричи опять отвергла его приглашение на ужин. Но о Расе он говорил уклончиво: «занят», «разбирается с семейным», «скоро сам всё расскажет». Я перестала спрашивать.

За эту неделю я многое успела. Лавка сияла чистотой и свежей краской — спасибо ремонту, который я закончила ещё до его возвращения. Я приняла несколько новых заказов, разобрала накопившиеся бумаги, закончила эскиз для леди Арабеллы. Та прислала восторженную записку и просила начинать плетение как можно скорее — я начала. Работа с лунными агатами требовала полной сосредоточенности, и это помогало. Когда пальцы заняты тонкой магией, голова меньше думает о том, чего нельзя исправить. Но вечерами, когда я закрывала лавку и поднималась наверх, тишина становилась особенно громкой. Я садилась у окна, смотрела на фонари Рыночной улицы и думала: где он сейчас? Почему молчит? Что такого случилось, что он не может найти минуты, чтобы просто прийти?

Ричи заходила почти каждый день. Приносила булочки, сплетни и моральную поддержку. О Расе она старалась не говорить — знала, что мне больно. Но однажды вечером, когда мы сидели над чаем, она всё-таки не выдержала:

— Лирена, хватит. Иди к нему сама.

— Я не хочу навязываться.

— Это не навязывание. Это выяснение отношений. Ты имеешь право знать, что происходит. Вы с ним… вы же вместе. Разве нет?

Я промолчала. В том-то и дело, что я уже не знала. Неделю назад — да. Неделю назад я чувствовала себя нужной, желанной, любимой даже. А теперь между нами повисла тишина, и я не понимала, что она значит.

— Завтра, — сказала я наконец. — Завтра я пойду к нему.

На следующий день я закрыла лавку пораньше и отправилась в Управление Магического порядка. Здание возвышалось над Верхним городом строгой серой громадой. У входа стояли те же стражники, что и в прошлый раз; один из них узнал меня и пропустил.

Кабинет Раса находился на втором этаже. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился его голос — он что-то диктовал секретарю. Я дождалась, пока секретарь выйдет, и постучала.

— Войдите.

Я вошла. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел уставшим. Не так, как после бессонной ночи, а глубже — как человек, который не спит уже несколько недель. Под глазами залегли тени, волосы были в беспорядке, а на подбородке темнела щетина, которую он, кажется, забыл сбрить. Увидев меня, он поднялся — резко, почти испуганно.

— Лирена.

— Здравствуй, Рас, — я закрыла дверь и осталась стоять у входа. — Давно не виделись.

Он вздрогнул от моего тона, но ничего не сказал. Я прошла к столу и села на стул для посетителей — тот самый, с жёсткой спинкой, на котором, наверное, перебывало полгорода.

— Прошла неделя, — сказала я. — С того дня, как ты вернулся. Ты не написал. Не пришёл. Кёртис говорит, что ты занят. Я поверила. Но неделя — это долго. Я хочу знать: что происходит?

Рас опустил глаза. Он молчал долго — так долго, что я уже решила встать и уйти, — а потом заговорил:

— Прости меня.

— Я не за этим пришла. Я пришла узнать, что случилось.

— Семейные проблемы, — сказал он, и в голосе его была усталость пополам с болью. — Они затянулись. Гораздо сильнее, чем я думал. Я пытаюсь их решить, но… ничего не выходит. Пока не выходит.

— Что за проблемы? — спросила я, хотя уже догадывалась. Сплетни о Женонах, о Лилианне, о помолвке — всё это крутилось в голове последние дни. Но я хотела услышать от него.

— Семейные, — повторил он и осёкся, будто не решаясь сказать больше. — Я не могу сейчас рассказать всего. Не потому что не доверяю тебе, а потому что… это касается не только меня. И я ещё не всё уладил. Но я прошу тебя: дай мне ещё немного времени. Я со всем разберусь. Обещаю.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает глухое разочарование. Он не врал — я знала его достаточно, чтобы видеть: он говорит правду. Но он недоговаривал. И в этом недоговоре было что-то, от чего мне становилось

— Это всё? — спросила я. — Или ты хочешь ещё что-то сказать?

Он помедлил. Я видела, как что-то мелькнуло в его глазах — какое-то невысказанное слово, — но он сдержался.

— Пока всё, — сказал он наконец.

Я вздохнула и решила сменить тему — не потому что сдалась, а потому что поняла: сейчас он всё равно не скажет большего. Но было кое-что ещё, о чём я хотела поговорить.

— Тогда давай о деле, — сказала я. — Расследование зашло в тупик. Мы с Кёртисом перебрали уже всех подозреваемых, кого могли. Игла невиновен — алиби подтвердилось. Грегор Данн слишком напуган, чтобы быть убийцей. Линда Марч знает больше, чем говорит, но она не преступник. Мы проверили списки студентов, опросили пол-Академии — и ничего. Круг сужается, но мы не можем найти последнее звено. Нам нужна твоя помощь, Рас.

Он выпрямился, и я увидела, как в нём просыпается дознаватель — собранный, цепкий, готовый работать.

— Я знаю, — сказал он. — Я читал отчёты Кёртиса. Вы хорошо поработали. Но вы правы — нужен свежий взгляд. Я как раз сегодня заканчиваю дела в отделе. Последние бумаги, последние распоряжения — и всё. С завтрашнего дня я возвращаюсь к вам. Полностью.

— Серьёзно? — я подняла бровь. — А как же твои семейные проблемы?

— Они никуда не денутся, — он невесело усмехнулся. — Но и ты никуда не денешься. И расследование. Я устал разрываться. Пора заканчивать с тем, что я могу закончить. А семейное… подождёт.

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то немного отпускает. Не всё — до конца ещё далеко, — но хотя бы работа снова станет общей. А в работе мы понимали друг друга с полуслова.

— Тогда завтра в лавке, — сказала я, поднимаясь. — У меня есть новые наброски по плетению. И пирог. Почти свежий.

— Завтра, — подтвердил он. — Я приду.

Он проводил меня до двери. На мгновение его рука коснулась моей — легко, почти случайно, — и от этого касания по телу пробежало знакомое тепло. Я не обернулась, но, уже выходя в коридор, услышала его тихое: «Спасибо, что пришла».

Когда я вернулась в лавку, вечер уже опустился на Рыночную улицу. Ричи ждала меня на стуле для клиентов, поджав ноги, и читала старый номер «Столичного вестника». Увидев меня, она отложила газету:

— Ну?

— Я с ним поговорила. Он просит ещё времени. Говорит, что семейные проблемы затянулись и он пытается их решить.

— И всё? — Ричи нахмурилась. — Про Лилианну он ничего не сказал?

— Ни слова. Я тоже не спрашивала.

— Но ты знаешь, — это был не вопрос.

— Знаю. Но хочу услышать от него. Если он не расскажет сам — значит, не доверяет. А без доверия у нас ничего не будет.

Ричи вздохнула и поднялась.

— Ты слишком терпеливая. Я бы уже устроила ему скандал. Но ты другая. Может, поэтому он тебя и любит.

— Может быть, — я слабо улыбнулась. — Зато завтра он возвращается к расследованию. Так что у нас будет шанс поработать вместе. И, может быть, заодно поговорить.

— Это хорошо, — Ричи кивнула. — Потому что расследование и правда буксует. Кёртис мне вчера жаловался, что вы перерыли уже всё и не знаете, куда копать дальше.

— Значит, завтра начнём копать вместе, — сказала я. — Втроём. И, надеюсь, найдём то, что ищем.

Она обняла меня и ушла, оставив после себя запах корицы и тихое «держи хвост пистолетом». Я поднялась наверх, заварила мяту и села у окна. Где-то в Верхнем городе Рас заканчивал свои дела в отделе. Завтра он вернётся. Не как человек, разрывающийся между долгом и семьёй, а как дознаватель. Как напарник. Как тот, с кем мы начинали это расследование.

Оставалось чуть больше недели до королевского бала. И где-то в глубине души я уже знала, что этот бал сыграет в моей жизни роковую роль. Я ещё не знала какую — но чувствовала приближение бури.

Глава 20, в который расследование продолжается

Рас сдержал слово. На следующий день он появился на пороге лавки — без плаща, с неизменной папкой под мышкой и выражением лица, которое я про себя называла «дознавательским режимом». Под глазами всё ещё темнели тени, но взгляд был собранным, цепким, и двигался он с той уверенной стремительностью, которая всегда означала, что он снова в деле. Я как раз заваривала утренний чай, когда дверной колокольчик звякнул, и метёлка в углу чихнула синими искрами — коротко, приветственно.

— Доброе утро, Лирена, — сказал он. — Я готов работать.

— Вижу, — я налила ему кружку. — Садись. У нас много дел. Кёртис будет через полчаса — он заканчивает проверку архивных запросов по Тобиасу Вэллу. Но сначала — посмотри вот это.

Я достала из ящика прилавка тонкую папку с нашими последними наработками. За ту неделю, что Рас отсутствовал, мы с Кёртисом проделали немало работы, но именно сегодня утром, перебирая старые заметки, я наткнулась на кое-что, что раньше ускользало от внимания. Один из списков студентов, посещавших курс Линды Марч по этике артефакторики, содержал пометку: «допущен к архивной практике». Имя студента было вымарано, но дата допуска совпадала с тем днём, когда из архива пропали старые чертежи Орлана Кросса.

— Смотри, — я ткнула пальцем в строчку. — Здесь дата. Та самая, когда Грегор Данн пытался вынести чертежи. Но он клялся, что не знал, где они лежат. Значит, кто-то другой указал ему путь.

— Или кто-то другой пытался вынести их в тот же день, — Рас взял список и вчитался. — Вымарано аккуратно, но если посмотреть под магическим увеличением, можно восстановить.

— Кёртис уже запросил оригинал в архиве. Должен принести сегодня.

Рас кивнул и отложил папку.

— Хорошо. Значит, у нас есть неизвестный студент с доступом к архиву, который знал, где лежат чертежи Кросса, и, возможно, использовал Грегора как отвлекающий манёвр. Или просто оказался в архиве в тот же день по случайности.

— Я не верю в такие случайности, — сказала я. — Особенно когда речь идёт о вытягивающем плетении.

Дверной колокольчик звякнул, и в лавку вошёл Кёртис. Вид у

— Оригинал у меня! — объявил он с порога, размахивая листом бумаги. — И знаете, чьё имя там вымарано? Ни за что не догадаетесь.

— Чьё? — спросили мы с Расом одновременно.

— Лоран Дейн, — Кёртис положил лист на прилавок. — Тот самый, из списка Сэма. Лучший на потоке по прикладным плетениям. Тихий, замкнутый, почти ни с кем не общается. Два года назад он получил допуск к архивной практике. И в тот же день Грегор Данн попытался вынести чертежи Кросса.

Я медленно опустилась на стул. Лоран Дейн. Я помнила, как Сэм описывал его: «Тихий, замкнутый, работы безупречны, но холодные». Игла был лишь связным — он знал о технике, но не воспроизводил её. А Лоран… Лоран был способен.

— Где он сейчас? — спросил Рас.

— Всё ещё учится в Академии. Выпускной курс. Живёт в общежитии, комната сорок два, восточное крыло. Я проверил — в день визита к госпоже Марч он отсутствовал на занятиях. Официально — по болезни. Но никто не видел его в лазарете.

— Значит, он мог прийти к ней с кольцом, — сказала я. — Молодой, тёмные волосы, вежливый — все приметы сходятся.

— Но это ещё не всё, — Кёртис понизил голос. — Два года назад, сразу после того инцидента в архиве, Лоран Дейн подавал заявку на индивидуальную практику. Угадайте, кто её подписал?

— Линда Марч, — сказала я, уже зная ответ.

— Именно. Она же когда-то заступилась за Грегора. Она же училась с Орланом и Тобиасом. Она же знает «Эммину косичку».

В лавке повисла тишина. Я смотрела на три имени, которые теперь складывались в единую цепочку: Орлан Кросс — создатель техники, Линда Марч — его однокурсница и преподавательница, Лоран Дейн — её лучший студент, который два года назад рылся в архиве, а теперь делает подарки вдовам.

— Значит, Линда покрывает его, — подытожила я. — Или не знает, что он делает. Но в любом случае она — ключ.

— Нужно допросить её снова, — сказал Рас. — Только аккуратно. Если она предупредит Лорана, он исчезнет.

— Я пойду к ней вместе с Кёртисом, — предложила я. — Ты пока проверь общежитие. Если Лоран там — не дай ему уйти.

— Договорились, — Рас поднялся. — Встретимся здесь вечером. И будьте осторожны.

— Мы всегда осторожны, — заверил его Кёртис. — Ну, почти всегда.

После того как они ушли, я позволила себе выдохнуть. Расследование наконец-то сдвинулось с мёртвой точки. Но работа артефактора не ждала. Леди Арабелла прислала утром записку с просьбой поторопиться — до свадьбы оставалось меньше двух недель, и она хотела получить амулеты до начала торжеств. Я заварила свежий чай и села за прилавок. Лунные агаты лежали передо мной на бархатной подушечке — две половинки одного целого. Плетение было почти готово. Оставалось только настроить резонанс.

Это была самая тонкая часть работы. Я взяла оба камня в ладони и прикрыла глаза. Парный артефакт — это не просто магия, это эмпатия. Нужно было почувствовать эмоции будущих владельцев, их любовь, их надежды — и вплести всё это в структуру плетения. Леди Арабелла хотела, чтобы амулеты «помнили» их счастье. Я не была уверена, что артефакт может хранить эмоции, как сундук хранит драгоценности, но я могла создать отпечаток. Якорь. Что-то, что будет возвращать их друг к другу в трудные времена.

Я работала около часа, пока камни не начали светиться мягким, ровным светом. Резонанс был настроен. Осталось только оправить амулеты в серебро, но это была уже техническая работа — не магическая. Я отложила камни и потянулась.

К вечеру в лавку вернулись Рас и Кёртис. Лица у обоих были напряжённые.

— Лорана Дейна в общежитии нет, — сказал Рас, опускаясь на стул. — Соседи говорят, что он съехал два дня назад. Вещи собрал и ушёл, не оставив адреса.

— А Линда Марч? — спросила я.

— Молчит, — Кёртис скрестил руки на груди. — Говорит, что Лоран — её лучший студент и что она не верит в его причастность. Но я заметил, как у неё дрожали руки. Она что-то знает.

— Значит, мы спугнули его, — я опустилась на стул. — Или её. Кто-то предупредил Лорана.

— Возможно, — Рас помрачнел. — Но у нас есть его имя, его описание, его связи. Мы объявим розыск. А пока — я хочу, чтобы ты была осторожна. Если Лоран узнает, что мы вышли на его след, он может попытаться убрать свидетелей.

— Я артефактор, а не свидетель, — возразила я.

— Ты — внучка Эммы, — сказал он тихо. — Ты — та, кто знает «косичку» лучше всех. И если он поймёт, что ты идёшь за ним, он может прийти за тобой.

Я вздрогнула, но кивнула. Он был прав.

Когда они ушли, я ещё долго сидела в лавке, глядя на амулеты, которые светились мягким лунным светом. Я думала о Лоране Дейне, который где-то прячется сейчас, возможно, делая новое кольцо или новый браслет. Я думала о Линде Марч, которая знает больше, чем говорит. И я думала о Расе, который снова был рядом — но всё ещё что-то скрывал.

Через три дня был королевский бал. И где-то в глубине души я уже знала, что этот день изменит всё. Но я ещё не знала как.

Глава 21, в которой в лавку приходит ночной гость

После ухода парней лавка опустела как-то особенно тихо. Я заперла дверь, повернула табличку «Закрыто» и огляделась. На прилавке всё ещё лежали лунные агаты — два камня, которые я почти закончила оправлять. Парный амулет для леди Арабеллы был почти готов. Оставалась финальная настройка резонанса, но это — на свежую голову.

Я села на стул для клиентов и взяла в руки оба камня. Они были прохладными и чуть светились изнутри — признак того, что плетение легло правильно. Я закрыла глаза и потянулась своим даром, проверяя структуру. Всё было ровно. Два амулета, связанные единой нитью, настроенные на резонанс. Если всё получится, они будут чувствовать друг друга на расстоянии — не так, как боевые артефакты, а мягче,

Я отложила камни и потянулась. За окном уже стемнело, и Рыночная улица затихла. Я поднялась наверх, заварила мяту и села у окна. Мысли, как всегда по вечерам, крутились вокруг одного и того же: Рас, бал, Лилианна, его отец. Я думала о том, что он рассказал — и о чём умолчал. О том, что он ищет выход, но пока не нашёл. О том, что до бала осталось три дня.

Потом я заснула — прямо в кресле у окна, с кружкой остывшего чая в руке.

Разбудил меня стук. Не в дверь лавки — в дверь моей квартирки, ту, что вела на лестницу. Я вздрогнула, выронила кружку (та, к счастью, упала на ковёр и не разбилась) и вскочила. Сердце колотилось. Кто мог прийти посреди ночи? Кёртис? Но у него был ключ. Роззи? Она бы не стала будить меня без крайней нужды.

Я накинула халат и спустилась. За дверью стоял Рас. Без плаща, в мятой рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Волосы в беспорядке, глаза воспалённые. Он тяжело опирался плечом о дверной косяк и смотрел на меня так, будто я была миражом.

— Лирена, — сказал он хрипло. — Прости. Я знаю, что уже ночь. Но я… я не мог больше. Я должен был тебя увидеть.

От него пахло вином. Не сильно — он не был пьян в стельку, но явно выпил больше, чем позволял себе обычно. Я никогда не видела его таким — разбитым, уязвимым, потерянным.

— Рас, — я взяла его за локоть и потянула внутрь, — заходи. Ты продрог. И, кажется, выпил.

— Выпил, — согласился он, покорно следуя за мной. — Немного. Или не немного. Я не считал. Я сидел дома. Пытался работать. А потом понял, что не могу. Не могу, Лирена.

Он опустился на стул для клиентов и закрыл лицо ладонями. Я присела рядом, всё ещё не до конца проснувшись, но уже встревоженная.

— Что случилось? — спросила я тихо. — Расскажи мне.

Он отнял руки от лица и посмотрел на меня. В его глазах стояла влага.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал он. — То, что должен был рассказать уже давно. Ты имеешь право знать.

И он рассказал. Всё, что я уже знала — и чего не знала. Про отца, который умирает и мечтает увидеть сына женатым на достойной партии. Про Лилианну Женон, которую он никогда не любил и не собирался любить. Про договорённость между семьями, которая тянулась годами и которую он всегда считал пустой формальностью — пока отец не слёг. Про то, как лорд Женон уже разослал приглашения на королевский бал и планирует объявить о помолвке при всём дворе. Про то, что Рас ищет выход, но пока не нашёл.

— Я знала, — сказала я, когда он замолчал. — Про Лилианну. Про Женонов. Про бал.

Он уставился на меня:

— Знала? Откуда?

— Сплетни в Верхнем городе, — я слабо улыбнулась. — Ричи принесла ещё неделю назад. И леди Камилла в театре тоже намекала.

— И ты ничего не сказала?

— Я хотела услышать это от тебя. Не от Ричи. Не от Камиллы. От тебя.

Он опустил голову и сжал мои ладони. Я чувствовала, как дрожат его пальцы.

— Я хотел прийти к тебе уже с решением, — сказал он глухо. — С готовым выходом. Но выхода нет. Я не могу предать отца. И не могу предать тебя.

Я встала, подошла к нему и положила ладонь на его плечо.

— Ты не обязан выбирать прямо сейчас, — сказала я. — Но ты должен понять, чего хочешь ты сам. Не отец. Не Женоны. Ты.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Я хочу тебя, — сказал он просто. — Я хочу быть с тобой. Всё остальное — детали.

— Тогда мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Он слабо улыбнулся и притянул меня к себе. Его руки обвили мою талию, мои пальцы запутались в его волосах. От него пахло вином, усталостью и всё тем же дождём, который я помнила с первой встречи.

— Я скучал по тебе, — прошептал он мне в волосы. — Так скучал, что не мог спать.

— Я тоже скучала.

Мы поднялись наверх. В квартирке было темно, только лунный вьюнок тихо позвякивал на подоконнике. Я зажгла одну свечу. Одной было достаточно.

Он стоял у окна, глядя на меня, и в этом полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора. Я подошла и начала расстёгивать его рубашку — медленно, пуговица за пуговицей.

— Лирена, — выдохнул он, когда рубашка соскользнула на пол.

— Молчи, — сказала я. — Просто будь здесь.

И он был.

В этот раз всё было иначе — тихо, медленно, почти торжественно. Он касался меня так, будто я была хрупкой, будто каждое прикосновение было извинением и обещанием одновременно. Мы двигались в такт дыханию, и его губы то касались моего виска, то замирали на ключице, то шептали слова, которые я не разбирала, но чувствовала всей кожей.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. Несмотря ни на что.

После мы лежали, переплетясь ногами, и молчали. За окном пели сверчки. Лунный вьюнок затих. Я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит.

— Останься, — сказала я.

— Я никуда не ухожу.

И впервые за долгое время я ему поверила.

Утром его уже не было. На подушке лежала записка — несколько строк, написанных чётким, почти канцелярским почерком:

«Лирена, я должен уйти рано — дела в управлении. Не хотел тебя будить. Спасибо за вчерашнее. За всё. И за то, что слушала. Я обещаю: мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Р.»

Я перечитала записку дважды и прижала её к груди. До королевского бала оставалось три дня. И где-то в глубине души я чувствовала, что этот день изменит всё. Но теперь у меня было то, чего не было раньше. Его слова. Его правда. Его любовь. И надежда.

Глава 22, в которой начинается моя авантюра

Утро наступило рано. Солнце заливало квартирку светом, лунный вьюнок мелодично позвякивал на подоконнике, а где-то внизу, в лавке, метёлка чихнула синими искрами — кажется, просто для порядка. Я лежала в постели и смотрела в потолок.

В голове было странное ощущение — словно кто-то протёр запылённое стекло, и мир стал чётче. Яснее. Я думала о прошлой ночи. О том, как Рас стоял на пороге — пьяный, разбитый, потерянный. О том, как он признался мне в любви — заплетающимся языком, с влажными глазами и запахом вина. И о том, как потом, наверху, он был нежен и тих, и каждое его прикосновение говорило больше, чем слова.

Я перевернулась на бок и посмотрела на подушку, где ещё несколько часов назад лежала его голова. На душе было странно. Двойственно. С одной стороны — я была рада, что он наконец-то рассказал мне правду. О Женонах, о Лилианне, о своём отце. Это то, чего я ждала все эти дни. То, о чём догадывалась, но не решалась спросить. И он пришёл. Пусть пьяный, пусть посреди ночи, но пришёл. И сказал.

С другой стороны — он пришёл пьяный. Пьяный признался в любви. Пьяный просил прощения. И где-то в глубине души я не могла отделаться от мысли: а сказал бы он всё это трезвым? Или ему понадобилось вино, чтобы набраться смелости? И что это говорит о нас?

Я села на кровати и потёрла глаза. Хватит. Что сделано, то сделано. Он сказал правду — и это главное. Остальное мы решим. Вместе. Как он обещал.

Я спустилась в лавку и принялась за утренние дела. Полила герань. Проверила амулеты на витрине. Заварила свежий чай с мятой — на этот раз две кружки, потому что был день Ричи, и я знала, что она заглянет. Метёлка, наученная горьким опытом, тихо сидела в углу и даже не пыталась разбрасывать счета. Я погладила её по прутьям и сказала:

— Вот так и сиди. Молодец. Учишься.

Она чихнула — кажется, с достоинством.

Ричи ворвалась в лавку около полудня. Но сегодня она была не одна — за её спиной маячила Роззи с корзинкой в руках и загадочным выражением лица. У обеих был такой вид, будто они что-то задумали.

— Доброе утро! — провозгласила Ричи, плюхаясь на стул для клиентов. — Или уже день. Неважно. У нас к тебе разговор.

— У нас? — я перевела взгляд на Роззи.

— У нас, — подтвердила Роззи, ставя корзинку на прилавок. Из корзинки пахло свежей выпечкой — кажется, яблочным пирогом. — Ричи мне всё рассказала. Про бал. Про дознавателя. Про то, что ты не хочешь идти.

— Я не говорила, что не хочу, — возразила я. — Я говорила, что у меня нет приглашения.

— А вот тут, — Ричи театральным жестом достала из кармана конверт, — самое интересное. Это тебе.

Я взяла конверт. Плотная кремовая бумага, герб де Флёров на печати, изящный почерк. От леди Арабеллы.

— Откуда? — спросила я.

— Я с ней поговорила, — Ричи скромно потупилась. — Вчера. Зашла к ней под предлогом примерки — она, оказывается, тоже заказывает у меня платья. Ну и слово за слово. Я сказала, что ты дни и ночи трудишься над её парным амулетом, что это очень сложный заказ, что ты вложила в него всю душу. Что, мол, такая работа заслуживает благодарности. Она тут же прониклась. Сказала, что будет счастлива, если ты согласишься сопровождать её на бал — в качестве личного артефактора и гостьи.

— Сопровождать? — переспросила я. — То есть я иду не как приглашённая сама по себе, а как её сопровождающая?

— Именно! — Ричи просияла. — Так даже лучше. Ты идёшь с ней, ты — часть её свиты, и никто не посмеет косо на тебя посмотреть. Ты там по праву.

Я открыла конверт. Внутри лежало приглашение — плотный лист кремовой бумаги с королевским гербом и изящным почерком. Леди Арабелла де Флёр просила госпожу Лирену, артефактора с Рыночной улицы, оказать ей честь и сопровождать её на королевский бал в качестве личной гостьи и доверенного лица.

— Ричи, — сказала я медленно, — ты специально преувеличила мои заслуги?

— Конечно, специально! — она ничуть не смутилась. — И это сработало. А теперь, — она повернулась к Роззи, — показывай.

Роззи, которая всё это время стояла с корзинкой и молча улыбалась, откинула полотенце. В корзинке, аккуратно сложенная, лежала ткань — тёмно-синяя, почти чёрная, с серебряной вышивкой по краю. Я узнала этот оттенок. Такой же, как вечернее небо над Рыночной улицей.

— Это заготовка, — сказала Роззи, и её глаза заблестели. — Я начала шить его два дня назад. Сразу после того, как Ричи рассказала мне о бале. Ещё ничего не было ясно, но я подумала: даже если Лирена не пойдёт, платье ей пригодится. А теперь, — она переглянулась с Ричи, — теперь оно нам точно нужно.

— Вы всё спланировали, — сказала я, переводя взгляд с одной на другую. — Вы обе. Вы спланировали это заранее.

— Конечно, — Ричи пожала плечами. — У меня чуйка. Я знала, что этот бал многое прояснит. Нельзя сидеть в лавке и ждать, пока всё решится без тебя. Ты должна быть там. Своими глазами увидеть, что произойдёт. Если Рас явится с этой Лилианной — ты узнаешь об этом не из газет и не от сплетниц. Ты увидишь это сама. И тогда уже решишь, что делать дальше. А если он не явится с ней — ты будешь рядом. Сможешь поддержать его. Показать всем этим Женонам, что у Раса есть ты.

— А если он попытается потом запудрить мне мозги? — спросила я тихо. — Если после бала он придёт и скажет, что всё это было притворством, а на самом деле он любит только меня? Как я узнаю правду?

— Вот для этого ты и должна быть там, — Ричи подалась вперёд. — Чтобы видеть всё своими глазами. Чтобы он не смог потом сказать: «Ты не так поняла». Чтобы ты знала точно. Без посредников. Без сплетен. Сама.

Я опустила глаза на приглашение. Потом — на заготовку платья в корзинке. Потом — на Роззи, которая смотрела на меня с надеждой, и

— Вы понимаете, — сказала я, — что если я пойду, это может обернуться скандалом? Женоны будут в ярости. Сплетни разнесутся по всему городу. Моя репутация…

— Твоя репутация, — перебила Ричи, — это репутация честного артефактора, который никогда никого не обманывал. А то, что ты пошла на бал, чтобы поддержать человека, которого любишь, — это не позор. Это смелость. И те, кто этого не поймёт, пусть идут к метёлке под хвост.

Метёлка в углу чихнула синими искрами — кажется, одобрительно.

— А как же платье? — спросила я. — Бал через три дня. Мы успеем?

— Успеем, — Роззи решительно взялась за корзинку. — У меня уже всё раскроено. Сегодня примерка, завтра подгонка, послезавтра финальная отделка. Ты получишь его вовремя. Обещаю.

Я посмотрела на них — на двух женщин, которые верили в меня больше, чем я сама. На Ричи, которая спланировала всё до мелочей, включая мой разговор с леди Арабеллой. На Роззи, которая начала шить платье ещё до того, как я сама решилась. И вдруг поняла, что спорить бесполезно. Да и не хотелось.

— Хорошо, — сказала я. — Я пойду.

Ричи издала победный вопль, а Роззи всплеснула руками и тут же принялась меня обмерять — прямо поверх домашнего платья, не слушая моих протестов. Через полчаса я стояла посреди лавки, утыканная булавками, а Роззи ползала вокруг меня на коленях, подкалывая подол.

— Плечи открытые, — бормотала она, — вышивка серебром по лифу, юбка в пол, но без шлейфа — ты же не принцесса, тебе ещё ходить. Цвет — тёмная ночь. В этом платье ты будешь выглядеть как загадка. Как женщина, у которой есть тайна.

— У меня есть тайна, — сказала я. — Я артефактор, который идёт на королевский бал в качестве сопровождающей.

— Не просто сопровождающей, — возразила Ричи. — Личной гостьи леди Арабеллы де Флёр. Это звучит гордо.

— Это звучит как начало авантюры.

— Авантюры — это весело! — Ричи хлопнула в ладоши. — Особенно когда они заканчиваются хорошо. А я уверена, что эта закончится хорошо. Чуйка.

Я рассмеялась. Роззи, закончив с булавками, поднялась с колен и отряхнула руки.

— Всё. К послезавтра платье будет готово. А пока — не нервничай, не переживай и не вздумай передумать. Договорились?

— Договорились, — пообещала я.

Когда они ушли, я ещё долго сидела в лавке, глядя на приглашение. Бал через три дня. Всё решится через три дня. Я не знала, что именно произойдёт. Но я знала, что больше не хочу ждать и гадать. Я хочу видеть всё своими глазами.

И где-то в глубине души я чувствовала: Ричи права. Её чуйка не подвела. Этот бал многое прояснит. Может быть, даже слишком многое.

Глава 23, в которой много дел и новостей

Следующие два дня пролетели в лихорадочной суете. Расследование наконец-то сдвинулось с мёртвой точки. Кёртис зашёл на следующее утро после той ночи — без стука, как обычно, — и с порога объявил:

— Мы нашли его.

Я как раз заканчивала оправлять лунные агаты в серебро. Руки замерли на полпути.

— Лорана Дейна? Где?

— В портовом районе. Снимает комнату над старой пекарней. Хозяйка опознала его по описанию и сообщила патрулю. Мы взяли дом под наблюдение. Он там. Выходит редко, в основном по ночам. Рас уже подготовил ордер на арест.

— Значит, скоро всё закончится? — спросила я.

— Похоже на то, — Кёртис улыбнулся. — Если повезёт, завтра возьмём его. И тогда — допрос, улики, признание. Дело можно будет закрывать.

Я отложила амулеты и вытерла руки о фартук. Новость была отличной, но что-то внутри меня всё равно не давало покоя. Лоран Дейн. Тихий, замкнутый, лучший студент Линды Марч. Он не выглядел как хладнокровный убийца. Но факты упрямо указывали на него.

— Ты думаешь, это он? — спросила я Кёртиса.

— Думаю, да. Но Рас хочет допросить его лично. Если Лоран — исполнитель, он может вывести нас на кукловода. Того, кто давал ему чертежи.

Я кивнула. Кукловод. Тот, чей почерк был в записке «Твой друг». Тот, кто прятался за спинами студентов и делал из них убийц. Может быть, скоро мы узнаем его имя.

После ухода Кёртиса я вернулась к работе. Парный амулет был почти готов — серебряная оправа легла ровно, камни светились мягким лунным светом. Я проверила резонанс в последний раз, упаковала кулоны в бархатный футляр и отправила с посыльным леди Арабелле. К футляру приложила короткую записку с благодарностью за приглашение и подтверждением, что буду ждать её карету в назначенный час.

Остаток дня я принимала мелкие заказы. Пришла пожилая дама с амулетом от ревматизма — починила за полчаса. Забежал молодой человек с просьбой зарядить защитный браслет перед экзаменом — зарядила, пожелала удачи. Ещё одна клиентка принесла старую брошь, которая перестала работать, — я повозилась с ней около часа, но в итоге нашла обрыв в плетении и исправила. Руки были заняты, и это помогало не думать о бале.

А потом пришёл Рас.

Он появился ближе к вечеру — без плаща, в тёмной рубашке, с закатанными до локтей рукавами. Выглядел он иначе, чем в прошлую ночь. Собранный, трезвый, с тем самым «дознавательским режимом», который я так хорошо знала. Под глазами всё ещё темнели тени, но взгляд был ясным.

— Я хотел рассказать тебе лично, — сказал он, садясь на стул для клиентов. — Мы вышли на след Лорана. Он в портовом районе. Завтра берём.

— Кёртис уже рассказал, — я налила ему чай. — Это хорошие новости.

— Хорошие, — согласился он. — Но я хочу, чтобы ты знала: я вернулся в расследование не только ради дела. Я вернулся, потому что обещал тебе. И я держу слово.

— Я знаю, — сказала я, и это была правда. Он держал слово. Медленно, с ошибками, но держал.

Мы ещё немного поговорили о деле — о Лоране, о предстоящем аресте, о том, что Линда Марч наконец-то согласилась дать показания. А потом он ушёл — нужно было готовить операцию. У двери он обернулся:

— Лирена. Спасибо,

— Всегда, — ответила я.

На следующий день Ричи вытащила меня по магазинам. Буквально вытащила — я пыталась сопротивляться, но она была непреклонна.

— У тебя через день королевский бал! — заявила она, хватая меня под руку. — А ты ещё туфли не выбрала! И украшения! И сумочку! Ты что, собралась идти в рабочих башмаках?

— У меня есть приличные туфли, — возразила я.

— Те, в которых ты ходила в театр? Лирена, это другое. Для бала нужно что-то особенное. Идём. Я знаю одну лавку на Королевской площади.

Мы провели в лавках почти три часа. Ричи перемерила, кажется, все туфли в городе, прежде чем нашла те, которые, по её мнению, «подходили к платью и не убивали ноги». Это были изящные лодочки тёмно-синего бархата с серебряной пряжкой — достаточно удобные, чтобы танцевать, и достаточно красивые, чтобы смотреться на балу. К ним мы подобрали маленькую сумочку на цепочке и скромное серебряное колье с сапфиром — Ричи сказала, что оно «оттеняет глаза».

— Теперь ты готова, — заявила она, когда мы вышли из последней лавки. — Осталось только дожить до бала и не умереть от волнения.

— Я не волнуюсь, — соврала я.

— Врёшь, — Ричи усмехнулась. — Но это нормально. Я бы тоже волновалась. Кстати, Кёртис передавал привет. И ещё он сказал, что завтра они с Расом берут Лорана. Так что у тебя двойной повод для волнения.

— Я знаю. Рас вчера рассказал.

— Вот и славно. Значит, скоро всё закончится. И расследование, и эта история с Женонами. Останется только одно — ты и он.

Я слабо улыбнулась. Если бы всё было так просто.

Когда мы вернулись в лавку, на стуле для клиентов уже сидел Сэмуэль. Выглядел он как обычно — взъерошенный, в мятой мантии, с неизменной улыбкой до ушей. Увидев нас, он вскочил и отвесил шутовской поклон.

— Сестрёнка Эм! И госпожа Ричи! Какая честь! Я уж думал, вы сегодня не появитесь. Сижу тут, понимаешь, как верный пёс, жду.

— Сэм! — я обняла его. — Ты какими судьбами?

— Шёл мимо, — он пожал плечами. — Дай, думаю, загляну. Давно тебя не видел. Как ты? Как лавка? Как расследование?

— Всё хорошо, — я села напротив. — Лавка в порядке. Расследование продвигается. Мы, кажется, вышли на след подозреваемого.

Сэм замер. На секунду — буквально на долю секунды — его лицо изменилось. Но тут же он снова расплылся в улыбке.

— Серьёзно? Кого? Я его знаю?

— Не думаю, — я покачала головой. — Это Лоран Дейн с факультета артефакторики. Тихий такой, замкнутый. Мы нашли его в портовом районе. Завтра должны арестовать.

— Лоран Дейн, — медленно повторил Сэм. — Надо же. Я его видел пару раз в Академии. Он и правда странный. Никогда бы не подумал, что он способен на такое.

— Никто бы не подумал, — согласилась я. — Но факты указывают на него.

— Ну, если это он, — Сэм улыбнулся уже более естественно, — то я рад, что вы его поймали. Честное слово. Меньше зла в мире — лучше спится. Особенно тебе. Ты последнее время совсем извелась.

— Есть немного, — призналась я.

— Вот видишь! А теперь всё наладится. Поймают Лорана, закроют дело. Ты сможешь вздохнуть спокойно. И, кстати, — он подмигнул, — я слышал, ты идёшь на бал? Ричи растрезвонила по всей Рыночной.

— Ричи — ходячий вестник, — я покосилась на подругу.

— Я горжусь этим! — Ричи вскинула подбородок.

Сэм рассмеялся, но потом стал серьёзнее.

— А что у тебя с этим дознавателем? Я слышал, там всё сложно. Из-за какой-то аристократки?

— Сложно, — подтвердила я. — Но мы разберёмся.

— Конечно, разберётесь, — Сэм наклонился и взял меня за руку. — Ты у нас сильная. И упрямая. И вообще — лучшая. Если этот Рас тебя не оценит, я лично набью ему морду. Честное слово.

— Ты же не умеешь драться, — я улыбнулась.

— Ради такого случая научусь!

Мы ещё немного поболтали. Сэм рассказал о своих планах: он заканчивал Академию с отличием и уже получил предложение от кафедры теоретической магии. Его звали преподавать — пока ассистентом, но с перспективой. Он был счастлив, и я была счастлива за него. Мой названный брат, мальчишка, который когда-то сбегал из пансионата и питался пирогами моей бабушки, теперь становился преподавателем. Бабушка Эмма, наверное, гордилась бы им.

— Значит, теперь ты будешь не просто Сэмом, а господином Вольтом? — спросила я, поддразнивая.

— Ага! Представляешь? — он выпятил грудь. — Студенты будут меня бояться. Я стану строгим и суровым. Никаких поблажек.

— Ты — строгим? — Ричи фыркнула. — Да ты первому же студенту поставишь пятёрку, если он на тебя жалобно посмотрит.

— Неправда! — возмутился Сэм, но глаза его смеялись. — Я буду справедливым. Но милосердным. Как бабушка Эмма.

При упоминании бабушки мы все на мгновение замолчали. Потом Сэм встал и обнял меня.

— Ладно, сестрёнка. Я пойду. У меня ещё куча дел перед выпуском. Но ты держи меня в курсе. Про бал, про расследование, про всё. Хорошо?

— Хорошо, — пообещала я.

Он ушёл, и в лавке стало тихо. Ричи проводила его взглядом и покачала головой.

— Знаешь, он всё-таки странный. Не плохой, нет. Просто странный.

— Он сирота, — напомнила я. — И он всю жизнь пытался доказать, что чего-то стоит. Это накладывает отпечаток.

— Наверное, ты права, — Ричи вздохнула. — Ладно, я тоже пойду. У меня примерка через час. А ты не забудь — послезавтра бал. Туфли, сумочка, украшения — всё готово. Платье Роззи принесёт завтра утром.

— Не забуду, — пообещала я.

Когда Ричи ушла, я поднялась наверх и долго стояла у окна. Закат разливался над Рыночной улицей, окрашивая крыши в золотой и розовый. Впервые за долгое время я чувствовала что-то похожее на надежду. Лорана Дейна почти поймали. Расследование близилось к развязке. Рас вернулся. И пусть между нами всё ещё стояла тень Лилианны Женон и королевского бала, я знала: завтра или послезавтра всё прояснится.

А пока — спать. Послезавтра бал.

Метёлка в углу чихнула синими искрами. Я погладила её по прутьям и сказала:

— Жди меня. И без фокусов.

Она чихнула снова — кажется, с уважением.

Глава 24, в которой был пойман Лоран

Кёртис и Рас заявились в лавку накануне бала, ближе к вечеру. Я как раз заканчивала возиться с очередным мелким заказом — старушка принесла амулет, который когда-то делала ещё бабушка, и просила обновить плетение, — когда дверь распахнулась и оба дознавателя ввалились внутрь с таким видом, будто только что выиграли битву. Кёртис сиял, Рас выглядел сосредоточенным, но довольным.

— Мы его взяли, — объявил Кёртис с порога, даже не поздоровавшись.

Я отложила амулет и вытерла руки о фартук.

— Лорана?

— Его самого. В лавке барахольщика, в портовом районе. Покупал старые амулеты — видимо, для своих исследований. Он нас не ждал. Сопротивления не оказал.

Я опустилась на стул и выдохнула.

— Значит, всё. Дело закрыто?

— Пока нет, — Рас покачал головой и сел напротив. — Мы его допросили. Он всё отрицает.

— Что именно?

— Всё, — Рас потёр переносицу. — Говорит, что не делал никаких колец и браслетов. Что вытягивающее плетение — это чисто академический интерес. Что он просто торговал амулетами на чёрном рынке — теми, что увеличивают магический резерв. Это, конечно, незаконно, но не смертельно. А когда узнал, что его разыскивают, — сбежал. Думал, мы прознали про его торговлю.

— Торговлю? — я нахмурилась. — Он торговал запрещёнными амулетами?

— Да. Говорит, что ему не хватало денег. Семья бедная, он первый, кто смог поступить в Академию. Стипендии едва хватало на учебники и материалы, а хотелось ещё и есть. Вот он и приторговывал. Брал старые амулеты у барахольщиков, немного их улучшал и продавал студентам. Те, что увеличивают резерв, пользуются спросом перед экзаменами.

— Значит, он не убийца, а просто неудачливый торговец? — я недоверчиво покачала головой.

— Мы тоже ему не верим, — Кёртис скрестил руки на груди. — Я лично думаю, что он врёт. Но он держится уверенно. Говорит, что его мечта — окончить Академию и жить как все люди. Что он из бедной семьи и привык выкручиваться, но никогда бы не пошёл на убийство. Что он невиновен, а мы просто хотим на него всё повесить.

— И что вы собираетесь делать?

— Дожимать, — коротко ответил Рас. — У нас есть улики: вымаранное имя в архивных списках, его отсутствие в Академии в день визита к госпоже Марч. Плюс чертежи, которые мы нашли при обыске. Плюс его побег. Этого достаточно, чтобы держать его под стражей и продолжать допросы.

Я кивнула. В голове всё это не укладывалось. Лоран Дейн — бедный студент, который подрабатывал на чёрном рынке, чтобы сводить концы с концами. Это не вязалось с образом хладнокровного убийцы, который дарит вдовам смертельные подарки. Но факты упрямо указывали на него.

— Ладно, — сказала я. — Если он врёт — вы это выясните. У вас есть время.

На следующий день, прямо с утра, Рас и Кёртис снова зашли в лавку. Вид у обоих был уставший — видимо, допросы шли всю ночь. Но в глазах у Раса горел тот самый огонёк, который появлялся у него, когда расследование делало неожиданный поворот.

— Есть новости, — сказал он, опускаясь на стул для клиентов.

— Хорошие или плохие?

— Непонятно. Но интересные. Мы дожали Лорана. Не в том смысле, что он признался, — нет. Но после очередного допроса он вспомнил кое-что важное.

Я отложила амулет, который заряжала, и вся обратилась в слух.

— Что именно?

— Он сказал, что в Академии уже давно ходит слух, — Рас откинулся на спинку стула. — О каком-то легендарном артефакторе. Его имя не называют, но студенты буквально возвели его в культ. Говорят, что он гений. Что он создал особое плетение — то самое, вытягивающее. И что он берёт себе учеников. Но не просто так — он сам выходит на них. Выбирает самых талантливых, самых способных. Даёт им задания. Воспитывает.

— Культ, — медленно повторила я. — В Академии.

— Да. Лоран сказал, что сам он в эти сплетни не вникал — ему было не до того, он работал и учился. Но он точно знает, что в Академии есть один такой ученик. Избранный.

— Кто? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Лоран не знает. Говорит, что не интересовался. Но, — Рас подался вперёд, — он сказал кое-что ещё. Что этот ученик, по слухам, даже не с факультета артефакторики.

Мы с Кёртисом переглянулись.

— Не артефактор? — переспросила я.

— Не артефактор. Теоретик, говорит. Или кто-то с другого факультета. Лоран не уверен. Но сказал, что любой первокурсник с артефакторки знает эту легенду. Они особенно поддаются сплетням.

В лавке повисла тишина. Я смотрела на Раса, но видела перед собой другое лицо. Взъерошенного парня с мальчишеской улыбкой, который вечно одалживал два серебряных до стипендии. Который знал бабушку Эмму. Который знал «Эммину косичку». Который был сиротой и всегда хотел доказать, что чего-то стоит.

— Рас, — сказала я тихо, — есть кое-что, о чём я тебе не рассказывала.

Он поднял бровь.

— Когда я заходила к Сэму в общежитие — пару дней назад, — я заметила у него на столе кое-что. Старый конспект. Бабушкин. С её пометками. «Основы тройного плетения. Для Сэма. Не теряй, оболтус». Он хранил его. И он знал «Эммину косичку». Он учился у неё, когда был мальчишкой.

— Ты думаешь, что Сэм…

— Я ничего не думаю! — резче, чем хотелось, ответила я. — Я просто… я не знаю. Я не хочу его подозревать. Он мне как брат. Но все факты, все детали — они складываются. Он теоретик. Он лучший на своём курсе. Он общается со всеми — с Иглой, с Лораном, с кем угодно. Он знает Академию лучше, чем кто-либо.

Рас помолчал, потом медленно кивнул.

— Мы проверим. Аккуратно. Без обвинений. Просто соберём информацию. А ты пока — не делай поспешных выводов. Возможно, это совпадение.

— Возможно, — согласилась я. Но где-то в глубине души я уже знала, что совпадений не бывает. Особенно таких.

Глава 25, в которой я сомневаюсь, но все-таки еду на бал

После ухода Кёртиса и Раса я долго сидела без движения. В лавке было тихо, только метёлка изредка чихала синими искрами, словно напоминая о себе. На прилавке всё ещё лежал незаконченный амулет — тот самый, для старушки, — но я не могла заставить себя вернуться к работе. В голове крутились обрывки разговора. «Легендарный артефактор». «Культ». «Ученик, который даже не с факультета артефакторики». «Теоретик». «Любой первокурсник с артефакторки знает эту легенду».

Теоретик.

Сэм был теоретиком. Лучшим на своём курсе. Он знал бабушку Эмму, знал «Эммину косичку», знал всех — Иглу, Лорана, каждого встречного. Он был общительным, ярким, талантливым. И он был сиротой, который всегда хотел доказать, что чего-то стоит.

Я встала и начала ходить по лавке. Три шага в одну сторону, три в другую. Половицы больше не скрипели — спасибо ремонту. Метёлка провожала меня встревоженными искрами.

«Этого не может быть», — думала я. Сэм — убийца? Сэм — тот самый «Твой друг», который дарил вдовам смертельные подарки? Сэм — ученик Орлана Кросса, человека, который разработал вытягивающее плетение и инсценировал свою смерть? Это не укладывалось в голове. Это противоречило всему, что я знала о нём.

Я вспомнила, как он мальчишкой сидел у бабушки на кухне и смотрел, как она плетёт амулеты. Как он смеялся, когда она говорила, что у него «руки не из того места растут, но голова светлая». Как он плакал, когда она умерла, и я держала его за руку на похоронах. Как он говорил мне всего несколько дней назад: «Ты и бабушка Эмма — единственная семья, которая у меня была».

Семья. Он называл меня сестрой.

И он же, если верить косвенным уликам, методично убивал людей.

— Нет, — сказала я вслух. — Это невозможно.

Метёлка чихнула.

— Он не мог. Понимаешь? Он просто не мог. Я знаю его. Я знаю его всю жизнь.

Я снова села и обхватила голову руками. Факты указывали на Сэма. Но факты могут ошибаться. В конце концов, в Академии учится множество студентов. Лоран Дейн сам говорил: доступ к бабушкиным плетениям мог получить кто угодно. Её записи хранились в архиве, её техники изучались на лекциях, её имя знал каждый артефактор в городе. Почему обязательно Сэм? Почему не кто-то другой? Какой-нибудь студент, которого я никогда не видела? Какой-нибудь тихий, незаметный отличник, который годами копил обиду?

— Это просто совпадение, — прошептала я. — Сэм — хороший. Он добрый. Он отзывчивый. Он не способен на такое.

Я почти убедила себя в этом, когда дверной колокольчик звякнул и в лавку ворвались Ричи и Роззи.

— Мы пришли! — объявила Ричи с порога. — Бал через несколько часов, а ты, я смотрю, даже не начинала собираться!

Я подняла голову. Ричи держала в одной руке шкатулку с украшениями, в другой — бумажный пакет, из которого пахло свежей выпечкой. Роззи несла на плече чехол с платьем — тем самым, тёмно-синим, с серебряной вышивкой, которое она шила три дня и две ночи.

— Я не пойду, — сказала я.

— Что?! — Ричи замерла на полпути. — Как это не пойдёшь? Лирена, ты в своём уме?

— Я не в состоянии, — я покачала головой. — Сегодня… утром… я узнала кое-что. И у меня голова идёт кругом. Я не могу сейчас улыбаться, танцевать и делать вид, что всё хорошо.

Роззи и Ричи переглянулись. Роззи аккуратно повесила платье на спинку стула и присела рядом.

— Что случилось? — спросила она мягко. — Расскажи нам.

И я рассказала. Про Лорана, про его показания, про легендарного артефактора, про ученика-теоретика. Про то, как все улики указывают на Сэма. Про то, что я не могу в это поверить и не хочу.

Ричи выслушала молча. Потом села на второй стул и сложила руки на коленях.

— Знаешь что, — сказала она, когда я закончила, — ты сейчас себя накручиваешь. У тебя нет доказательств. Есть только слова Лорана Дейна — студента, который сам под подозрением. И твои собственные домыслы.

— Но факты…

— Факты? — Ричи приподняла бровь. — Факт в том, что доступ к плетениям твоей бабушки мог получить кто угодно. Ты сама говорила — её записи были в открытом доступе, любой студент мог их скопировать. Факт в том, что в Академии учится несколько сотен человек, и среди них наверняка есть не один талантливый теоретик. Факт в том, что ты знаешь Сэма с детства. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Разве он похож на убийцу? Разве он похож на человека, который вступил бы в какой-то культ?

— Нет, — тихо ответила я. — Не похож.

— Вот именно! — Ричи подалась вперёд. — Сэм — добрый, отзывчивый парень. Он вечно влипает в неприятности, но это всегда по глупости, а не по злобе. Он не способен на убийство. Такие, как он, не вступают в секты и не убивают невиновных. Ты сама это знаешь.

— Я знаю, — прошептала я. — Но я боюсь…

— Боишься, что ошибаешься, — мягко сказала Роззи. — Это нормально. Когда любишь человека, всегда боишься, что он может оказаться не тем, кем кажется. Но, Лирена, — она взяла меня за руку, — ты не можешь обвинять его без доказательств. Ты не можешь разрушить то, что между вами, только потому, что какой-то подозреваемый студент рассказал какую-то легенду. Дай себе время. Дай Сэму шанс.

— А если я ошибаюсь? — спросила я. — Если это всё-таки он?

— Тогда ты будешь разбираться с этим потом, — твёрдо сказала Ричи. — Когда у тебя будут доказательства. А пока — ты не имеешь права хоронить себя заживо. Ты идёшь на бал. Не ради Раса, не ради меня, не ради Роззи. Ради себя. Потому что ты заслуживаешь хотя бы один вечер, когда ты чувствуешь себя красивой и желанной. А не артефактором, который вечно что-то чинит и подозревает всех вокруг.

— И платье, — добавила Роззи с лёгкой обидой в голосе. — Я три ночи не спала. Ты не можешь его не надеть.

Я посмотрела на чехол с платьем. Потом на Роззи, чьи руки были исколоты булавками. Потом на Ричи, которая

— Хорошо, — сказала я. — Я пойду. Но сначала — чай. И, может быть, у вас есть что-нибудь успокоительное?

Успокоительное у них было. Роззи достала из корзинки маленький флакон с травяным отваром — ромашка, мята и капля лаванды, — и я выпила его, чувствуя, как тепло разливается по телу. Ричи тем временем распаковала платье и разложила его на прилавке. Тёмно-синий шёлк переливался в свете свечей, серебряная вышивка вспыхивала при каждом движении ткани. Оно было прекрасно.

— Давай, — скомандовала Ричи. — Мыться, причёсываться, одеваться. У нас мало времени.

Следующий час прошёл в суете. Роззи помогла мне облачиться в платье — оно село идеально, словно было сшито на заказ, что, собственно, так и было. Она поправила вышивку на лифе, одёрнула подол и отступила на шаг, любуясь своей работой.

— Ты прекрасна, — сказала она, и в её голосе была гордость. — Я говорила Дилту, что это платье будет лучшим, что я когда-либо шила. И я была права.

Ричи занялась моими волосами. Она уложила их в низкий пучок, выпустив несколько прядей у лица — именно так, как мне нравилось. Потом достала шкатулку с украшениями: серебряное колье с сапфиром и серьги в тон. Я надела их, и Ричи одобрительно кивнула.

— Теперь туфли.

Я надела тёмно-синие бархатные лодочки — те самые, что мы выбрали в лавке господина Фернана. Они сидели идеально. Потом взяла маленькую сумочку на цепочке — туда поместились платок и крошечный защитный амулет на всякий случай.

— Готова, — объявила Ричи, оглядывая меня с головы до ног. — Теперь иди к зеркалу.

Я подошла к большому зеркалу, которое стояло в углу лавки. И замерла.

Из зеркала на меня смотрела женщина, которую я редко видела. Высокая, стройная, в тёмно-синем платье, которое облегало фигуру и струилось до пола. Серебряная вышивка мерцала при каждом движении, сапфировое колье оттеняло глаза, а лёгкий румянец на щеках делал лицо живым и взволнованным. Это была я. Лирена. Не «госпожа Эм» в фартуке, не артефактор с молотком. Просто женщина. Красивая. Достойная.

И в этот момент я окончательно прогнала мысли о Сэме-убийце.

«Он невиновен, — сказала я себе. — Это всего лишь домыслы. Он хороший парень. Мой друг. Мой названный брат. А всё остальное — просто совпадение. Кто угодно мог быть тем учеником. Кто угодно».

Я повторила это про себя несколько раз, пока не поверила. Успокоительный отвар помог — мысли стали мягче, тревога отступила. Я смотрела на своё отражение и улыбалась. Сегодня — бал. Сегодня — вечер, который может изменить всё. И я не позволю никаким подозрениям испортить его.

— Карета леди Арабеллы будет через полчаса, — напомнила Ричи.

— Я готова.

— Вот и умница. — Она обняла меня. — Будь смелой. Будь красивой. И не позволяй никому смотреть на тебя свысока.

— Особенно этому дознавателю, — добавила Роззи, и в её голосе прозвучала стальная нотка. — Если он не оценит тебя в этом платье — он не достоин тебя вообще.

Я рассмеялась. Смех прозвучал неожиданно легко, и от этого на душе стало ещё теплее.

Карета леди Арабеллы подъехала ровно в семь. Я попрощалась с Ричи и Роззи, погладила метёлку по прутьям — она чихнула синими искрами, на этот раз одобрительно, — и вышла на улицу. Тёплый летний вечер встретил меня запахом цветущих лип. Солнце ещё не село, но уже окрасило небо в золотой и розовый, и где-то вдалеке, над крышами Верхнего города, возвышались белоснежные башни королевского дворца.

Я села в карету. Леди Арабелла улыбнулась мне со своего места — сегодня она была в нежно-голубом, и её глаза сияли от предвкушения.

— Вы прекрасно выглядите, — сказала она.

— Вы тоже, — ответила я.

Карета тронулась. За окном проплывали улицы — сначала Рыночная с её уютными витринами, потом просторные проспекты Верхнего города, залитые светом фонарей. Я смотрела на город и думала о том, что сегодня — особенный вечер. Бал. Королевский дворец. Музыка, танцы, шампанское. И где-то там, среди гостей, будет Рас. Я не знала, что случится сегодня. Может быть, он объявит о помолвке с Лилианной — и тогда всё кончится. Может быть, он посмотрит на меня иначе — и всё начнётся заново. А может быть, ничего не изменится.

Но одно я знала точно: я больше не позволю подозрениям и страхам управлять моей жизнью. Я сильная. Я артефактор. Я внучка Эммы. И я иду на королевский бал.

Карета въехала в распахнутые ворота дворца. За окном замелькали фонтаны, аллеи, разодетые гости. Сердце забилось быстрее. Я поправила колье, одёрнула подол и глубоко вздохнула.

— Готовы? — спросила леди Арабелла.

— Готова.

Дверца кареты открылась, и мы вышли навстречу музыке.

Глава 26, в которой гордость оказывается сильнее здравого смысла

Мы вошли в бальный зал, когда там ещё почти никого не было. Я замерла на пороге: сводчатые потолки терялись в полумраке, но стены и пол были залиты светом заходящего солнца, проникавшего сквозь гигантские витражные окна. Синие, алые, золотые блики дрожали на колоннах и белоснежных скатертях, а повсюду были цветы — живыми гирляндами они оплетали колонны, свешивались с арок, стояли крошечными букетиками чайных роз на фуршетных столах.

Леди Арабелла потянула меня к одной из колонн. Зал постепенно заполнялся. Церемониймейстер выкрикивал имена, и с каждым разом гости становились всё знатнее. Я слушала вполуха, пока не прозвучало:

— Лорд Расэль Арден, глава рода Арденов, со своей невестой леди Лилианной Женон и её отцом, лордом Ларсоном Женоном!

Мои ноги приросли к полу. Сердце пропустило удар.

Они вошли. Рас — высокий, в тёмно-синем камзоле с серебряным шитьём, спокойный и собранный. Рядом с ним, держа его под руку, шла Лилианна — юная, светловолосая, в нежно-розовом платье. Она улыбалась, и Рас улыбался ей в ответ. Витражные блики упали на них — синий на его плечо, розовый на её подол, — и они были похожи на иллюстрацию к сказке. Прекрасный лорд и его прекрасная невеста.

Я забыла, как дышать.

В конце

Потом танцевала — с кем-то, чьё лицо я не запомнила, с кем-то ещё, — и всё время искала в толпе знакомую фигуру. Искала его, но каждый раз это оказывался кто-то другой. А потом я увидела Кёртиса.

Он стоял у одной из колонн. Наши взгляды встретились, и его лицо изменилось — вместо обычной обаятельной улыбки на нём появилась тревога. Он поставил бокал и направился ко мне сквозь толпу.

— Лирена! — Он остановился передо мной, переводя дыхание. — Ты здесь. Я не знал, придёшь ли ты.

— Я тоже не знала, — ответила я глухо.

Он помолчал, вглядываясь в моё лицо, а потом протянул руку:

— Потанцуй со мной.

— Кёртис, я не в настроении…

— Я знаю. Но стоять у стены и злиться — хуже.

Я невольно хмыкнула и вложила ладонь в его руку. Он вывел меня в круг танцующих, и мы закружились в вальсе. Кёртис танцевал легко, ведя уверенно, но без той показной лихости, с которой флиртовал обычно. Сейчас он был серьёзен.

— Ты уже видела? — спросил он тихо, когда мы сделали первый круг. — Ну, это… объявление?

— Видела. Ещё когда они входили. — Я попыталась усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. — Трудно было не заметить...Они такая красивая пара.

Кёртис поморщился.

— Лирена, послушай. Я не знал, что так будет. Клянусь тебе. Я знал, что старый лорд Арден давит на Раса, знал, что Женоны хотят этого брака, но я думал, что Рас откажется. Он мне сам говорил — ещё пару дней назад, — что не собирается жениться на Лилианне. Что он найдёт выход...а теперь это.

— Значит, не нашлось выхода, — сказала я. — А может, он просто не искал.

— Не говори так. — Кёртис нахмурился. — Ты же знаешь, что он тебя любит. Я видел его в ту ночь, когда он к тебе пошёл. Он был… никакой. Раздавленный. Если бы ты его видела — ты бы не сомневалась.

— Я видела его только что, — возразила я. — Он улыбался, он держал её под руку, он выглядел совершенно счастливым.

— Это маска, Лирена. Ты же понимаешь. Он глава рода, он не может показывать слабость на глазах у всего двора.

Мы сделали ещё один круг. Я смотрела через плечо Кёртиса на мелькающие лица, на витражные блики, на колонны, увитые розами. Где-то там, среди гостей, был Рас. Я всё ещё не видела его, но знала, что он здесь. С ней.

— Тогда почему он не подошёл ко мне? — спросила я, и голос дрогнул. — Почему не предупредил? Почему я узнаю о его помолвке от церемониймейстера, а не от него самого? Я ждала, Кёртис. Я дала ему шанс. Я просила только одного — не исчезать без объяснений. И что? Он не исчез. Он просто сделал вид, что меня не существует.

Кёртис молчал. Он вёл меня в танце, и его рука на моей талии была тёплой и надёжной, но ответа у него не было.

— Я могу с ним поговорить, — сказал он наконец. — Как друг. Я скажу ему, что ты здесь, может быть, он…

— Нет. Если он захочет — он сам меня найдёт. Если нет — значит, так тому и быть.

Музыка стихла. Кёртис остановился и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Что ты теперь будешь делать? Хочешь, я отвезу тебя домой? Леди Арабелла, кажется, ещё будет танцевать, а ты…

— Нет, — перебила я. — Я не поеду домой. — Слова вырвались раньше, чем я успела подумать. Может быть, виной тому было шампанское, может быть — злость. А может — гордость, которая вдруг проснулась где-то глубоко внутри. — Я останусь. Хотя бы до тех пор, пока он не узнает, что я здесь. Пока не поймёт, что я всё видела. Всё слышала. И что я не сбежала.

Кёртис приподнял бровь, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вот это по-нашему. По-дознавательски, но будь осторожна. Тут полно аристократов, которые только и ждут повода для сплетен.

— Я буду осторожна, — пообещала я. — Спасибо за танец, Кёртис.

— Всегда пожалуйста. — Он слегка поклонился, но прежде чем уйти, добавил: — Лирена, если что — я рядом. Помни об этом.

Глава 27, в которой моей стойкости можно лишь по завидовать

После танца с Кёртисом я вернулась к колонне у витражного окна. Зал гудел, наполненный музыкой, смехом и шелестом платьев. Где-то за спиной леди Арабелла беседовала с какой-то пожилой дамой в лиловом, обсуждая достоинства новых кружев. Я не вслушивалась. Я стояла, сжимая в руке пустой бокал, и смотрела на танцующих.

Рас был в центре зала, среди гостей. Лилианна кружилась рядом с ним — они только что закончили тур вальса и теперь принимали поздравления. Лорд Женон, раскрасневшийся от гордости и шампанского, что-то громко рассказывал. Лилианна смеялась, и её смех — лёгкий, мелодичный — долетал до меня даже сквозь музыку. А Рас стоял рядом с ней, чуть позади, и улыбался.

Я сжала бокал сильнее. Стекло не дрогнуло.

А потом оркестр заиграл медленный танец. Не вальс — что-то более тягучее, с долгими нотами, от которых воздух становился густым. Пары на паркете перестроились, и я увидела их снова. Он вёл её уверенно, рука на талии, её пальцы на его плече. Она смотрела на него снизу вверх сияющими глазами.

Они повернулись в танце, и Рас поднял голову. Наши взгляды встретились.

Он замер. Всего на секунду — но я увидела. Увидела, как исчезла его улыбка, как напряглись плечи, как рука на талии Лилианны сжалась чуть сильнее. Он смотрел на меня, и в его глазах была не радость — шок. Боль. Вина.

Лилианна что-то сказала ему. Он ответил, всё ещё глядя на меня. Потом перевёл взгляд на неё, и танец продолжился. Но он больше не

Я не отвела взгляда. Я смотрела на него прямо, не мигая. Пусть видит. Пусть знает: я здесь. Я всё видела. Я всё слышала. И я не сбежала.

Музыка стихла. Лилианна отошла к отцу, Рас сделал полшага в мою сторону, но я отвернулась. Медленно, спокойно, словно мне было всё равно. Поставила пустой бокал на поднос и направилась к выходу на балкон.

Балконная дверь была приоткрыта. Я вышла на каменную террасу, увитую плющом, и глубоко вдохнула. Ночной воздух пах розами и влажной землёй — после душного зала это было почти болезненно приятно. Где-то в саду пели сверчки, а луна висела над башнями, круглая, как серебряная монета. Я оперлась на перила и прикрыла глаза, позволяя ветру коснуться лица.

— Прекрасная ночь, не правда ли? — раздался низкий, чуть насмешливый голос откуда-то слева.

Я вздрогнула и обернулась. В полумраке балкона, на каменной скамье у стены, затенённой плющом, сидел мужчина. Я не заметила его, когда вышла. Он был одет в тёмно-зелёный камзол без лишнего золота, но благородная ткань и изящный покрой выдавали в нём аристократа. Высокий, широкоплечий, с длинными чёрными волосами, которые спускались до лопаток и сейчас, в лунном свете, отливали синевой. Острый, словно выточенный профиль, пронзительные голубые глаза — такого лица я не смогла бы забыть, и точно: я видела его в числе последних гостей, тех, кто входил в зал перед самим королём.

Он медленно повернул бокал в пальцах и снова посмотрел на меня.

— Простите, я вас напугал? — спросил он.

— Немного, — призналась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не ожидала здесь никого встретить.

— Как и я, — он чуть приподнял бокал. — Но, кажется, мы с вами нашли одно и то же укрытие.

— Вы тоже не хотите здесь находиться? — спросила я.

— О, я бы предпочёл сейчас сидеть в своём кабинете, с хорошей книгой и стаканом виски. Но долг зовёт. А вы?

— Примерно то же самое. Только вместо кабинета — лавка артефактов. И вместо виски — чай с мятой.

Он тихо рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно тёплым.

— Я Лирена, — сказала я, решив, что вежливость требует представиться. — Для всех на Рыночной улице — «госпожа Эм». Держу артефакторную лавку.

— Госпожа Эм, — повторил он, и его голубые глаза блеснули. — Так это о вас мне рассказывал Расэль. Я много слышал о вашем таланте. Говорил, что вы — лучший артефактор в городе и что слышите магию, как никто другой.

— Вы знаете Раса? — спросила я.

— Можно и так сказать. Вообще-то я его начальник. Лорд Кристиан Вэлл, глава Магического порядка. Расэль — мой заместитель, и, надо сказать, один из лучших дознавателей, что у меня были. Хотя последнее время он несколько рассеян. Впрочем, теперь я понимаю, почему. — Он смерил меня коротким взглядом, в котором не было ни осуждения, ни назойливого любопытства. — Я уже давно хотел заглянуть к вам в лавку. Есть один старый фамильный артефакт, доставшийся от деда. Никто не может его починить. Если вы справитесь — я буду вашим должником.

— Заходите, — сказала я. — Буду рада помочь.

Он вдруг поднялся — одним плавным движением, словно хищник, потревоженный шумом. И я увидела, как его взгляд устремился к балконной двери.

— Кажется, кто-то ищет вашего внимания, — тихо сказал лорд Вэлл. — Я, пожалуй, оставлю вас. Удачи, госпожа Эм.

Он скользнул мимо меня, кивнул кому-то за моей спиной и исчез в темноте коридора. Я обернулась.

В дверях балкона стоял Рас. Запыхавшийся, с потемневшими глазами. И я поняла, что разговор, которого я ждала весь вечер, состоится прямо сейчас.

Глава 28, в которой осколки сердца царапают ребра

Он стоял в дверях балкона, и лунный свет падал на его лицо, делая его резче, старше, утомлённее. Он выглядел не так, как в зале. Там — собранный, улыбающийся, идеальный жених. Здесь — разбитый, с потемневшими глазами и тяжело вздымающейся грудью, будто он бежал через весь дворец.

— Лирена, — повторил он, делая шаг вперёд. — Я не знал, что ты здесь.

— Теперь знаешь, — ответила я, не двигаясь с места.

Он остановился в паре шагов от меня, словно боялся подойти ближе. Его руки висели вдоль тела, и я заметила, что он сжимает и разжимает кулаки.

— Я должен был тебе рассказать, — сказал он. — Должен был предупредить, но всё произошло слишком быстро. Вчера вечером отец… ему стало хуже. Целители сказали, что он может не дожить до конца месяца, и он вызвал меня. Сказал, что это его последняя воля. Что он хочет умереть, зная, что я выбрал путь, достойный рода.

— И ты выбрал, — сказала я. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты выбрал Лилианну.

— Я выбрал отца! — он почти выкрикнул это, но тут же осёкся, словно испугавшись собственного голоса. — Я не выбирал Лилианну. Я выбрал возможность дать отцу умереть спокойно....Я не мог отказать ему, когда он…

— Когда он поставил тебя на колени, — закончила я за него. — Ты рассказывал, и я тебя поняла. Сказала: мы что-нибудь придумаем. Вместе... Помнишь?

— Помню.

— Тогда почему ты не пришёл ко мне вчера? Почему не рассказал, что объявление будет сегодня? Почему я узнаю о твоей помолвке от церемониймейстера, стоя у колонны, как чужая? — Мой голос всё-таки дрогнул, и я сжала перила, чтобы удержать себя в руках.

Рас закрыл глаза. На его лице была такая мука, что я почти физически её ощутила.

— Я пытался. Я шёл к тебе вчера вечером, честное слово, но меня перехватил лорд Женон. Он говорил о том, как рад, что наши семьи наконец соединятся, как он счастлив, как Лилианна счастлива. И я… я не смог. Я просто не смог сказать ему в лицо, что всё это — фарс. Что я не люблю его дочь. Что я люблю другую женщину.

— Ты испугался, — сказала я. — Ты, главный дознаватель Магического порядка, который смотрел в глаза сотням убийц, не моргая, — ты испугался старого лорда.

— Да! — он открыл глаза, и в них была

— Ты не мог допустить? — я горько усмехнулась. — Рас, я уже в центре этого. Я стою на королевском балу в платье, которое шила моя соседка, и смотрю, как мужчина, которого я люблю, объявляет о помолвке с другой. Ты не защитил меня. Ты просто отодвинул меня в сторону, решив, что так будет лучше.

Он молчал. Лунный свет заливал балкон, и я видела, как на его скулах ходят желваки.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я поступил как трус. Я думал, что смогу всё уладить, что найду способ расторгнуть помолвку позже, когда отцу станет лучше. Или когда… когда его не станет. Я думал, ты поймёшь. Подождёшь.

— Я ждала, — сказала я тихо. — Я дала тебе шанс. Я сказала: если ты снова исчезнешь без объяснений — я не смогу. И ты снова исчез. Ты не предупредил. Ты не рассказал. Ты просто поставил меня перед фактом.

Он сделал ещё один шаг ко мне. Теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки.

— Я знаю, что виноват, — сказал он. — Я знаю, что ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но я здесь. Я пришёл, как только смог. Скажи, что мне сделать, чтобы ты…

— Чтобы я что? — перебила я. — Простила? Забыла? Сделала вид, что ничего не было?

— Нет, не забыла. Просто… дай мне шанс всё исправить.

Я смотрела на него — на тени под глазами, на влажные ресницы, на губы, которые дрожали, — и чувствовала, как внутри борются два чувства. Любовь и обида. Нежность и гнев. Я хотела ударить его...и хотела обнять.

— Рас, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — Я не знаю, смогу ли я. Ты просишь меня ждать. Но я ждала уже столько раз. Я устала ждать.

— Я не прошу тебя ждать, — он покачал головой. — Я прошу тебя верить. Я найду выход, обещаю. Не сегодня, не завтра, но я расторгну эту помолвку. Даже если для этого придётся пойти против отца. Против всех. Я больше не хочу тебя терять.

Он протянул руку — ладонью вверх, приглашая меня вложить свою. И я замерла, глядя на эту руку. Татуировка на запястье — охранная вязь, которую я знала до последней линии.

Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Он просил меня верить. Он просил дать ему ещё один шанс. Но сколько шансов я уже дала? Сколько раз я говорила себе: «Он придёт», «Он объяснит», «Он найдёт выход»? И что в итоге? Я стою на балконе королевского дворца, а он — в двух шагах от меня, но между нами уже не расстояние вытянутой руки. Между нами — его невеста, его отец, его долг, его род. Всё то, что он всегда будет ставить выше меня.

Я подняла глаза и встретила его взгляд. В его глазах была мольба. Надежда. Отчаяние. Но я больше не могла на это смотреть. Не могла снова поверить, снова ждать, снова надеяться — только для того, чтобы через неделю, через месяц, через год оказаться на точно таком же балконе и слушать точно такие же оправдания.

Грудь сжало болью. Так, наверное, болят рёбра, когда в них впиваются осколки разбитого сердца. Я не думала, что это может быть настолько физически ощутимо, но это было. Я чувствовала каждый вдох, словно воздух проходил через рану.

Я не взяла его руку.

Я просто развернулась и пошла прочь.

— Лирена! — позвал он за моей спиной. — Лирена, пожалуйста!

Я не обернулась. Прошла через балконную дверь, через коридор, через галерею. Ноги несли меня сами, и я не помнила, как оказалась у выхода. Леди Арабеллы нигде не было видно — должно быть, она всё ещё танцевала с женихом. Кёртис стоял у колонны, разговаривая с каким-то лордом, но я прошла мимо, не останавливаясь. Он заметил меня, что-то крикнул вслед, но я только махнула рукой — не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Карета нашлась быстро. Всю дорогу до Рыночной улицы я сидела, глядя в окно невидящим взглядом. За стеклом проплывали огни Верхнего города, потом — темнота портовых кварталов, потом — знакомые вывески Рыночной. В голове было пусто. Только эта боль в груди — острая, режущая, не отпускающая.

Дома я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Просто сидела на полу, в бальном платье, и смотрела в темноту.

Он просил верить, но я больше не могла. Это осознание пронзило меня там, на балконе, в ту самую секунду, когда я посмотрела на его протянутую руку — и не взяла её. Я больше не могла ему верить. Не потому что он был плохим человеком, а потому что его слова больше ничего не значили.

Я сняла платье, повесила его на спинку стула. Сняла туфли, сапфировое колье, ленты из волос. Всё это — подарки, приготовления, надежды — теперь казалось чужим. Я надела простую ночную рубашку, зажгла одну свечу и села у окна.

Всё кончено.

Глава 29, в которой идет очищающий дождь

Гроза пришла под утро. Я почувствовала её приближение ещё сквозь сон — тяжёлый, душный воздух, который вдруг стал влажным и прохладным, и далёкий раскат грома, прокатившийся над крышами Эрлейма. А потом — стук. Сначала я подумала, что это снова гром, но стук повторился — настойчивый, требовательный, — и я с трудом разлепила глаза.

Я была в лавке. В кресле для клиентов, которое было слишком маленьким для того, чтобы спать в нём, скрючившись. Бальное платье Роззи было безнадёжно смято, серебряная вышивка на лифе потускнела, а подол волочился по полу, собирая пыль. Я не сняла его. Не нашла сил.

Первые секунды после пробуждения я просто сидела, глядя перед собой, и пыталась понять, что чувствую. Пустоту. Глухую, звенящую пустоту, какая бывает только после того, как выплачешь все слёзы до последней

Память возвращалась обрывками. Вчерашняя ночь. Я вернулась из дворца — не помню как, не помню, сколько времени просидела на полу, прежде чем что-то внутри меня сломалось окончательно. Сначала были слёзы — горькие, отчаянные, каких я не проливала со смерти бабушки. Я рыдала, уткнувшись лицом в ладони, и не могла остановиться. Вся боль, которую я сдерживала на балу, весь гнев, вся обида — всё это вырвалось наружу в тишине спящей Рыночной улицы.

А потом слёзы кончились. И на их место пришла злость. Дикая, неконтролируемая, какой я никогда раньше за собой не знала. Я вскочила с кресла и оглядела лавку. Всё здесь напоминало о нём. Стул для клиентов, на котором он сидел. Полка, которую он чинил. Прилавок, на который он опирался, когда мы впервые разговаривали о браслете. Банка с лаковым покрытием — та самая, которую мы вместе уронили. Каждая вещь кричала о нём, и я не могла этого выносить.

Я схватила с прилавка первую попавшуюся склянку и швырнула её в стену. Она разбилась с глухим звоном, и осколки брызнули по полу. Я схватила вторую, третью. Какие-то пузырьки, баночки, флаконы — всё полетело в стену, на пол, в угол. Я смахнула со стойки бумаги, счета, карандаши — всё, что было на поверхности. Бумажный веер разлетелся по лавке, и я стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем.

Метёлка в углу молчала. Ни одной искры. Она словно понимала, что сейчас лучше не вмешиваться.

Я выдохнула. Медленно, глубоко, как учила бабушка. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Злость отступала, оставляя после себя только усталость и пустоту. Я опустилась прямо в кресло для клиентов, поджала под себя ноги и закрыла глаза. Через минуту я уже спала. Без снов. Без мыслей. Просто провалилась в темноту.

А теперь — утро. И стук в дверь.

Я с трудом поднялась с кресла и оглядела лавку. Повсюду были осколки, бумаги, опрокинутые баночки. Я выглядела, наверное, как чучело: мятое бальное платье, распухшее от слёз лицо, размазанный макияж, но мне было всё равно. Я подошла к двери и открыла.

На пороге стоял лорд Кристиан Вэлл.

Он был в тёмно-зелёном плаще, с тростью в руке, и выглядел точно так же, как вчера на балу — собранный, элегантный, с пронзительными голубыми глазами. Его взгляд скользнул по моему лицу, по платью, по разгрому за моей спиной, и он лишь чуть приподнял бровь.

— Видать, у вас выдалась весёлая ночка, — произнёс он своим низким, чуть насмешливым голосом. В его тоне не было ни осуждения, ни жалости — только лёгкая ирония.

— Лорд Вэлл, — я попыталась пригладить волосы. — Простите, я… я не ждала вас так рано. Вернее, вообще не ждала.

— Я заглянул без предупреждения, — признал он. — Вчера на балу я говорил вам про старый артефакт моего деда. Решил не откладывать. Принёс. — Он достал из-под плаща небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой. — Но, кажется, сейчас не лучшее время.

— Нет-нет, проходите, — я посторонилась, пропуская его внутрь. Он вошёл, аккуратно перешагнув через осколки, и остановился посреди лавки. Огляделся. Потом посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Хотите, я подожду, пока вы приведёте себя в порядок? Я никуда не спешу. А вы, кажется, не в том состоянии, чтобы осматривать артефакты.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Я выглядела как женщина, которая пережила ночь в канаве. Спасибо, что хоть не пахла соответственно.

— Хорошо, — сказала я. — Я заварю вам чай. Подождите здесь. Только осторожно — тут повсюду стекло.

— Я замечу, — он улыбнулся и присел на стул для клиентов, который каким-то чудом уцелел среди погрома.

Я поднялась наверх, умылась, переоделась в простое домашнее платье, собрала волосы в пучок. Когда я спустилась, чайник уже закипал, а лорд Вэлл сидел на том же месте, рассматривая корешки книг на моих полках.

— У вас интересная библиотека, — заметил он. — «Основы плетения», «История артефакторики», «Запретные техники»… Вы изучаете запретные техники?

— Я изучаю всё, что может помочь мне в работе, — ответила я, разливая чай. — Запретные они или нет — это вопрос этики, а не знания. Показывайте ваш артефакт.

Он развернул свёрток. Внутри лежала небольшая серебряная подвеска — старинная, с потускневшим камнем в центре. Камень был тёмно-синим, почти чёрным, и в нём угадывалось сложное плетение, которое я не сразу смогла прочитать.

— Это фамильная вещь, — сказал лорд Вэлл. — Ему больше ста лет. Он перестал работать, когда я был ещё мальчишкой. Говорят, он мог защищать владельца от сглаза, но я никогда не видел его в действии. Сможете починить?

Я взяла подвеску, прикрыла глаза и потянулась своим даром. Внутри артефакта было темно и глухо — нити плетения переплелись в сложный узел, который распутать мог только очень опытный артефактор. Или я.

— Это не сглаз, — сказала я, открывая глаза. — Это защита от магического воздействия. Очень сильная. Но плетение нарушено — здесь, в центральном узле. Я смогу починить, но это займёт время. Минимум неделя.

— Неделя — это меньше, чем я ожидал, — он кивнул. — Хорошо, я зайду через неделю.

— Договорились.

Он поднялся, взял трость и уже направился к выходу, когда вдруг остановился и обернулся:

— Госпожа Эм, вы вчера ушли с бала довольно рано. Я видел, как вы покидали зал. И я видел, как Расэль бросился за вами. Надеюсь, между вами всё разрешилось?

— Нет, — сказала я коротко. — Не разрешилось.

— Жаль. — Он помолчал. — Я знаю Расэля много лет. Он человек чести. Но иногда честь заставляет нас делать глупости. Особенно когда речь идёт о семье. — Он кивнул на прощание и вышел.

Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Значит, Рас бросился за мной? Значит, он всё-таки понял, что я ушла? Это ничего не меняло. Но отчего-то стало чуть легче.

Кёртис появился ближе к обеду. Увидев разгром в лавке, он присвистнул и тут же принялся помогать мне собирать осколки.

— Давно надо было это сделать, — сказала я. — Очистить пространство.

— Понимаю, — он аккуратно сложил черепки в ведро и вытер руки. — У

— Какие?

— Я был в Академии. Расспросил студентов и слова Лорана подтвердились. О легенде знают все: первокурсники, старшекурсники, даже некоторые преподаватели. О культе, о таинственном артефакторе, который набирает учеников. Это не просто слухи — это что-то большее. Кто-то очень умело создал вокруг себя миф. И этот кто-то, похоже, действует уже не первый год.

— И мы бы знали об этом раньше, если бы не шифровались, — сказала я.

— Вот именно! — Кёртис стукнул кулаком по прилавку, но тут же осёкся, увидев моё лицо. — Прости. Но да, ты права. Если бы мы сразу сообщили о целях нашего расследования, а не играли в тайны по настоянию Раса, мы бы уже давно вышли на этот культ. А теперь… теперь придётся начинать всё заново. Опрашивать студентов, искать того самого ученика, выяснять, кто скрывается под маской легендарного артефактора.

— Орлан Кросс, — сказала я. — Мы знаем, кто это.

— Знаем, — согласился Кёртис. — Но у нас нет доказательств. И пока мы их ищем, он может исчезнуть.

Я молчала, глядя на осколки, которые он сложил в ведро. Разбитые склянки, разбитые надежды, разбитое сердце. Кажется, сегодня был день, когда всё разбивалось вдребезги. Но, как ни странно, после этого становилось легче. Словно вместе со старым хламом я выметала из души то, что больше не служило мне.

— Начнём заново, — сказала я. — Сегодня. Сейчас. У нас есть имя — Орлан Кросс. У нас есть показания Лорана. У нас есть легенда. Найдём того ученика — выйдем на учителя.

Кёртис посмотрел на меня с уважением.

— Вот это по-дознавательски. Я с тобой.

Я кивнула. За окном наконец-то хлынул дождь — сильный, летний, очищающий. Я стояла посреди лавки, среди остатков разгрома, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Боль никуда не ушла, но она больше не парализовала меня. Я снова могла дышать. И действовать.

Глава 30, в которой прощение невозможно

Ричи и Роззи пришли ближе к полудню. Я всё ещё сидела в лавке, разбирая последствия вчерашнего погрома: осколки были собраны, но запасы, которые я сама же уничтожила в приступе ярости, зияли пустыми местами на полках. Три склянки с очищающей настойкой — вдребезги. Две баночки с лаком для амулетов — безнадёжно испорчены. Флакон с экстрактом лунного камня, который я берегла для особого заказа, — разбит, и драгоценная жидкость впиталась в половицы, оставив только слабый серебристый запах. Я сидела с пером и бумагой, составляя список того, что нужно докупить, когда дверь распахнулась.

— Мы пришли! — объявила Ричи, водружая на прилавок бутылку вина. — и принесли красного, для поддержки.

— и еще одну, — добавила Роззи, ставя рядом вторую бутылку.

Я подняла бровь:

— Две бутылки? Вы что, собираетесь меня напоить до беспамятства?

— Именно, — Ричи плюхнулась на стул. — Мы знаем всё, и мы считаем, что тебе нужно выпить. А ещё лучше — отомстить.

Я вздохнула и отложила список.

— Ричи, ты опять про свою ведьму-проклятийницу?

— Да! — она подалась вперёд, и глаза её загорелись огнём, который появлялся у неё всякий раз, когда она придумывала что-то грандиозное. — У меня есть знакомая, очень сильная ведьма. Она может наслать такую порчу, что твой Рас больше никогда не сможет выполнять супружеский долг. Вообще. Ни с кем. Представляешь? Женится на своей Лилианне, а в первую брачную ночь — конфуз.

Я невольно прыснула, но тут же покачала головой:

— Ричи, нет.

— Тогда по-другому! — она ничуть не смутилась. — Можно сделать так, чтобы он, наоборот, пускал слюни по каждой юбке, как неопытный малолетка. Чтобы все видели, какой он на самом деле!

— Ричи!

— Что? — она развела руками. — Я просто предлагаю варианты!

Роззи, которая всё это время молчала, вдруг сказала:

— Лирена, а ты сама-то чего хочешь?

Я помолчала. Вопрос был простым, но ответ на него оказался сложнее, чем я думала. Чего я хочу? Чтобы он вернулся? Нет. Чтобы он страдал? Тоже нет. Чтобы я забыла его? Да. Но это не в моей власти.

— Я не хочу мстить, — сказала я наконец. — Месть бессмысленна. В том, что случилось, есть и моя вина. Я понастроила воздушных замков. Влюбилась не в реального человека, а в образ, который сама себе придумала. Я не узнала его лучше, не дала себе времени, слишком быстро впустила в свою жизнь. Так что если кому и мстить — то самой себе. А он… он просто сделал свой выбор... и не в мою пользу.

В лавке стало тихо. Ричи открыла было рот, чтобы возразить, но Роззи мягко коснулась её руки, и та промолчала.

— Это мудро, — сказала Роззи. — И очень по-взрослому. Но вино мы всё равно откроем.

Мы просидели до самого вечера. Пили из кружек — бокалов у меня не было, — говорили о пустяках, иногда замолкали и просто смотрели, как дождь барабанит по стеклу. Ричи ещё пару раз пыталась вернуться к теме мести, но я твёрдо стояла на своём: никаких проклятий, никаких ведьм. В конце концов она сдалась и вместо этого принялась рассказывать про Кёртиса, который опять пригласил её на ужин, и про то, как она «почти согласилась, но только для того, чтобы он не пал духом».

Когда они ушли — уже затемно, оставив мне недопитую бутылку и наказ «не сидеть одной допоздна», — я снова взялась за список. Лавка весь день простояла закрытой, и я всё ещё не пополнила запасы, уничтоженные вчерашней бурей. Я пересчитывала баночки и склянки, записывала, что нужно купить завтра утром, и не заметила, как входная дверь скрипнула.

— Лирена.

Я подняла голову. В дверях стоял Сэм. Мокрый — на улице всё ещё моросил дождь, — без обычной дурашливой улыбки, с бледным, осунувшимся лицом. Он выглядел так, будто не спал всю ночь.

— Сэм? — я отложила перо. — Что случилось? На тебе лица нет.

— Я пришёл поддержать тебя, — сказал он, проходя внутрь. — Прочитал в газетах про бал. Про помолвку. Я хотел убедиться, что ты в порядке.

— Я в порядке, — ответила я, хотя это было не совсем правдой. —

Он кивнул и опустился на стул для клиентов. Я заварила мяту, поставила перед ним кружку, и какое-то время мы просто молчали. Он был не похож на себя — слишком тихий, слишком напряжённый, словно внутри у него что-то происходило, но он не решался заговорить.

Мы обменялись ничего не значащими фразами: я спросила, как у него дела в Академии, он ответил, что всё хорошо, скоро защита диплома. Но я чувствовала, что это не то, зачем он пришёл.

А потом разговор сам собой свернул к расследованию. Я не помню, с чего именно — кажется, он спросил, как продвигается с Лораном, и я рассказала о том, что он заговорил. И о том, что в Академии, оказывается, давно ходит слух о неком легендарном артефакторе, который собирает вокруг себя лучшие умы. Что он берёт учеников. Что один из них — не с факультета артефакторики, а теоретик.

— Сэм, — сказала я, глядя на него, — ты же наверняка знал об этом. Почему ты не рассказал раньше? Ты же лучший на своём курсе и общаешься со всеми. Ты не мог не слышать.

Он замялся. Глаза его забегали — тот самый взгляд, которого я никогда раньше не замечала, но который вдруг показался мне пугающе взволнованым.

— Это глупые слухи, — сказал он, отводя взгляд. — Я в них не верю...мало ли что болтают первокурсники.

— Но Лоран подтвердил, что этот культ существует и что ученик — теоретик, и что он работает не один, а под руководством наставника. Орлана Кросса.

При имени Кросса Сэм вздрогнул. Я увидела, как дёрнулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжимающих кружку.

— Сэм, — сказала я медленно, чувствуя, как внутри всё холодеет, — ты что-то знаешь. Я вижу. Ты знаешь, кто этот ученик.

Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит. А потом он поднял на меня глаза, и в них было что-то, чего я никогда раньше не видела. Страх. И решимость.

— Это я, — сказал он.

Тишина. Только дождь за окном.

— Что? — прошептала я.

— Это я, Лирена. Браслеты, кольца, записки — это все я. Я хотел быть значимым. Хотел, чтобы во мне видели не просто весёлого мальчишку с тяжёлой судьбой, а способного мага. Настоящего. И мне дали эту возможность.

Я встала — медленно, как во сне. Ноги не слушались. Всё вокруг поплыло.

— Ты убил человека, — сказала я. — И планировал еще несколько убийств. Ты дарил им браслеты и кольца, ты…

— Я знаю, — перебил он, и голос его был глухим, каким-то мёртвым. — Я знаю. И я не жду, что ты меня простишь. Но я хочу, чтобы ты знала: ты была единственным человеком, который верил в меня. И я никогда не хотел причинить вред тебе.

— Но ты причинил, — сказала я, и мой голос прозвучал так же глухо, как его. — Ты — мой названный брат, Сэм. А теперь ты — убийца.

Я потянулась к сигнальному кристаллу, что лежал на прилавке. Рука дрожала, но я заставила себя взять его.

— Я должна вызвать стражу.

— Лирена, не надо, — он сделал шаг ко мне, но я отступила.

— Ты — убийца, Сэм. Ты убил невинных людей. И я не могу позволить тебе уйти.

Я уже подняла кристалл, чтобы активировать его, когда он вдруг выбросил руку вперёд. С губ его сорвалось короткое, резкое слово — плетение, которое я не успела распознать. Воздух вокруг меня сгустился, стал плотным, как вода, и в следующую секунду всё потемнело.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в темноту, — был его голос, полный боли:

— Прости меня, Лирена.

А потом — ничего.

Конец