Мы уберëм здесь всë

Глава 1

Никто не заметил, с чего всё началось. А я заметил. Я вообще наблюдательный, потому и выжил.

Всë случилось во вторник, около восьми утра. Я стоял на остановке и видел всё от начала до конца. Дворник только-только домёл участок вокруг урны. Идеальный асфальт, ни соринки – сухо, чисто, хоть ешь с этого асфальта. Дворник удовлетворённо выдохнул и вытер лоб.

И тут мимо прошёл мужик с сигаретой. Затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в сторону урны. Бычок ударился о край, отскочил и упал на вылизанный асфальт. Рядом. В сантиметре.

Дворник замер. Я увидел, как его плечи мелко-мелко задрожали. А потом дворник вдруг сорвался с места, догнал мужика в три прыжка, схватил за плечи, развернул — и вцепился зубами в предплечье. Прямо через рукав куртки. Мужик заорал. Дворник разжал челюсти, отступил на шаг, и я увидел его глаза — совершенно белые, закатившиеся, а на губах блаженная улыбка.

Укушенный мужик схватился за руку, выматерился и убежал. А дворник вернулся к урне, поднял бычок и торжественно понёс его в мусорный бак.

Через два дня мужик вышел на ту же улицу в белом фартуке и с метлой. Чисто выбритый, с неестественно розовой, будто распаренной кожей. Он улыбался. И подметал.

С этого всё и пошло.

За три недели город превратился в образцово-показательный субботник, а я просто перестал выходить из квартиры, благо работа дизайнера за компом позволяла.

Заражённых видно издалека: тёмные брюки, начищенные ботинки, белый длинный фартук, небольшая фуражка на голове. В правой руке метла, в левой — совок. На поясе или во рту свисток. Идеальная осанка, лёгкая походка, на лице выражение глубочайшего удовлетворения. Они не агрессивны. Они просто хотят, чтобы везде было чисто.

И чтобы ты тоже стал чистым.

Я понял это на пятый день, когда услышал под окнами пересвист. Выглянул осторожно, из-за шторы. Двое дворников стояли под моими окнами и пересвистывались. Потом один поднял голову, и я увидел, как он принюхивается. Буквально ведёт носом. И смотрит прямо на моё окно.

Они не переносят грязи. Они её чуют. В прямом смысле. Немытое тело, несвежую одежду, крошки на столе, пыль на подоконнике.

Той же ночью я принял стратегическое решение. Если дворники не переносят грязи, надо сделать так чтобы ее стало как можно больше. И тогда они уйдут.

Сначала я перестал мыться. Звучит проще, чем есть на самом деле. Тридцать два года ежедневного душа, дезодоранта и чистой одежды не выключить по щелчку. Первые два дня тело бунтовало. Кожа чесалась, волосы слипались, от подмышек шёл запах, который мне самому казался невыносимым.

Ночью дворники спят. Это я выяснил опытным путём, наблюдая за двором. С заходом солнца они прекращают мести и организованно уходят спать в подсобки. Коммунальный разум, коллективная биология.

На шестую ночь я рискнул выйти. В тёмном подъезде я крался, прижимаясь к стенам, и запах от меня шёл такой, что крысы шарахались. Выбрался через окно первого этажа, прихватив с собой пакет со специально собранным мусором за день. Огрызки, обёртки, использованные салфетки, шелуха от семечек.

На углу дома я просто взял и высыпал содержимое пакета на тротуар. Руки дрожали. Первое осознанное замусоривание в моей жизни. Я чувствовал себя преступником.

Наутро дворники пришли на свой участок и замерли. Я видел, как у одного опустились плечи. Другой снял фуражку и прижал её к груди. Они стояли над кучей мусора, как над телом павшего товарища. Потом достали мётлы и начали убирать. Тщательно, методично, почти нежно.

Так началась наша война.

Днём я сижу в квартире. Окна заклеены старыми газетами, потому что через стекло дворники могут меня увидеть и начать уговаривать. Уговаривать — это самое страшное. Лучше бы они ломились в дверь с мётлами наперевес.

Но они действуют иначе. Дворник — это ведь не зомби, нет. Зомби тупой, а дворник — это следующая ступень. Они так и говорят. Я слышал это десятки раз.

— Гражданин! — кричат они из-за газетного слоя. Голос у них спокойный, доброжелательный, с хрипотцой, как у пожилого вахтёра. — Выходите! Мы не причиним вреда. Мы предлагаем вам стать лучше.

— Идите в баню, — отвечаю я, не подходя к окну.

— В баню? — оживляется голос. — В баню — это замечательно. Чистота тела — залог чистоты духа. Выходите, и мы вместе посетим баню.

— У меня справка, — говорю я. — Аллергия на порядок.

За газетами пересвистываются. Совещаются.

— Глеб, — говорит другой голос, помоложе и более напористый, — ну, старик, ты должен понять. Дворник — это же не профессия. Это финал эволюции. Человек тысячелетиями шёл от хаоса к порядку. От пещеры — к коммунальной квартире, от коммуналки — к отдельной жилплощади. Дворник — это вершина. Когда не останется ни соринки, ни пылинки, ни одной брошенной сигареты — это же и есть абсолютное счастье.

Я слушаю этот бред и чувствую, как внутри закипает старая, знакомая злость. Счастье. Опять счастье. Мне всю жизнь его навязывали. В школе — «будь как все, и будешь счастлив». На работе — «закрой дедлайн, и будешь счастлив». Ленка, перед тем как уйти, мне так и сказала: «Ты не умеешь быть счастливым». Нет, Ленка, я не умею быть счастливым по инструкции. И всегда мне, сколько себя помню, впаривали готовое счастье, как просроченный творог на рынке, — дёшево и навязчиво. А я не брал. Отбрыкивался, уходил в отказ, и довольно сидел в своей берлоге.

И сейчас там, за окном, пятьдесят три сияющих дворника впаривают мне то же самое. Финальное, абсолютное, непортящееся счастье. С метлой в комплекте. Красную облупленную культяпку вам на воротник, дорогие товарищи дворники. Отбивался всю жизнь — отобьюсь и в этот раз.

— Я счастлив в грязи, — отвечаю я и включаю на полную громкость запись шума дождя. Помогает заглушить их голоса.

Самые опасные — это тихие. Дворники-тетки в белых косынках. Они не орут про эволюцию. Они просто сидят на скамеечке у подъезда, сложив руки на коленях, будто голуби. Но стоит тебе хрустнуть веткой или уронить крошку хлеба — они набрасываются молча. Кусают аккуратно, почти без боли, в районе запястья или лодыжки. И через час ты уже стоишь в очереди на складе за новой метлой.

Оказалось, что дворники бывают разные. Есть рядовые — метут улицы, чистят водостоки, протирают фонари. Есть сержантский состав — с серебряными свистками и правом инструктировать рядовых. Есть офицеры — у них фартуки с золотым кантом и метлы из красного дерева. Эти не метут. Эти надзирают. Стоят на углах, как памятники самим себе, и излучают такую волну спокойной уверенности, что хочется немедленно лечь и помереть, предварительно вытерев ноги.

Хуже всего был день, когда они пришли строем.

Я услышал свист. Один, другой, третий — они собирались, как оркестр перед выступлением. Я выглянул в щель между газетами и обомлел. Под моими окнами, во дворе, строились в шеренгу пятьдесят три дворника. Пятьдесят три белых фартука, пятьдесят три фуражки, пятьдесят три метлы. Они стояли плечом к плечу, лица подняты вверх, на меня. И когда последний занял своё место, они одновременно подняли мётлы. Метущей частью вверх. Как знамёна.

И начали мерно покачивать ими. Вправо-влево. Вправо-влево.

И запели.

Это был низкий, утробный, многоголосый напев. Слов я не разбирал — только гласные, перетекающие одна в другую. «А-а-о-о-у-у-ы-ы...» Мётлы качались, белые фартуки колыхались в такт, и солнце блестело на начищенных ботинках. Это походило на церковную службу и на военный парад одновременно. Красиво, чёрт возьми. Завораживающе.

Я поймал себя на том, что рука сама тянется снять газету с окна. Мне вдруг страшно захотелось выйти. Там, внизу, было так спокойно, так правильно. Пятьдесят три человека не могут ошибаться. Пятьдесят три человека нашли гармонию. Чистота, порядок, ритм — что может быть лучше?

Я уже взялся за край газеты, когда случайно задел локтём немытую тарелку на подоконнике. Тарелка упала на пол и разбилась. Осколки, засохший кетчуп, заплесневевший хлеб. Кислый, земной, живой запах ударил в нос. Мой запах.

Я отшатнулся от окна. Песня продолжалась, но гипнотический дурман рассеялся. Я отошёл вглубь комнаты, сел на пол и просидел так до темноты, пока они не ушли.

На следующий день я усилил оборону. Перестал чистить зубы. Перестал менять бельё. Начал собирать мусор в квартире в художественные композиции. Моя берлога стала благоухать так, что даже тараканы, казалось, собирали чемоданы.

Дворники какое-то время держались на расстоянии. Я думал, что побеждаю.

А потом настала ночь, когда я, как обычно, вышел на войну. В руке — ведро с компостом собственного изготовления. План был дерзкий: рассыпать компост у дверей местного ЖЭКа, превращённого дворниками в штаб, и лишить их управления. Я представил их лица утром. Улыбнулся.

И тут из-за трансформаторной будки вышел он.

Мелкий. Пацан лет десяти, не больше. В аккуратном школьном костюмчике, белом фартучке, с маленькой метёлочкой. На голове — детская фуражка. Он смотрел на меня ясными голубыми глазами.

— Дяденька Глеб, — сказал он, — а вы почему такой грязный?

Я замер. Ребёнок. Они прислали ребёнка. Вот же сволочи.

— Я... э-э... творческий человек, — сказал я. — Понимаешь, искусство требует... А ты почему не спишь? Вы же по ночам все спите.

Мальчик вежливо и лучезарно улыбнулся.

— Мы спим, — сказал он. — Но чтобы стать взрослым дворником, надо одну ночь не спать. Надо охранять штаб. Если справишься — утром выдадут взрослую метлу. Настоящую. Не эту, — он презрительно покосился на свою детскую метёлочку.

Я чуть не рассмеялся. Инициация. У них, оказывается, ещё и инициация. Ночное бдение. Рыцари метлы и урны, блин.

— И многих вас таких... посвящённых? — спросил я, лихорадочно соображая, как обойти пацана, не применяя силу.

— Я первый, — сказал он с гордостью. — Обычно берут постарше. Но я хорошо мету. И свищу хорошо. Хотите послушать?

— Не хочу.

— А давайте я вас сделаю чистым? — сказал мальчик и шагнул ко мне.

— Не подходи! — рявкнул я.

Но он уже подошёл. И пока я соображал, можно ли применять силу к ребёнку, пусть и заражённому, он вцепился зубами мне в запястье. Аккуратно, почти нежно, как котёнок.

Я отпихнул его, но было поздно. На коже выступили две капельки крови.

Я побежал. Но уже через несколько шагов меня внезапно накрыла такая усталость, какой я не испытывал никогда в жизни. Ничего не хотелось, только упасть и провалиться в темноту. Спать. Спать. Я буквально дополз до подъезда, хватаясь за перила. Каждая ступенька давалась с боем, будто я тащил на спине мешок с песком.

Дверь квартиры я открывал, кажется, минут пять, не меньше. Пальцы не слушались. Замок щёлкал и проворачивался. Наконец дверь поддалась, я шагнул внутрь и меня обдало кислой вонью моего логова. Боже, какая грязь. Как я мог это терпеть?

Но сил ни на что уже не было. Я рухнул на кровать прямо в одежде, уткнулся лицом в засаленную подушку и закрыл глаза. Чернота сна уже обнимала меня, мягкая, как вата. Но вдруг я резко распахнул глаза. Я лежал в собственной постели и вдруг с ужасом понял, что не могу здесь находиться, тем более спать. Не могу. Подушка, простыня, матрас — они были пропитаны грязью. Отвратительной, липкой, нечистой. Меня затошнило.

Я встал. Постоял, покачиваясь. Потом подошёл к выключателю и зажёг свет. И в безжалостном электрическом свете увидел квартиру будто впервые. Горы немытой посуды, пыльные художества из мусора, крошки, объедки, лужицы засохшей дряни на полу. Я вдруг почувствовал жгучий, почти телесный стыд за грязь и беспорядок. Мои пальцы сжались. Я хватил тряпку и принялся тереть. Сначала просто со злости, потом с наслаждением. Я драил подоконник и чувствовал, как уходит тяжесть из головы. Спать хотелось всё меньше, а вот жажда чистоты росла с каждой минутой. Отдраив подоконник, я взялся за пол. Потом за плиту. Потом за ванную. И только когда на часах было около четырех утра, я заметил, что до сих пор в той же самой грязной одежде.

Я содрал её с себя. Залез под душ. Мылся долго, с мылом, с мочалкой, пока кожа не заскрипела. Побрился. Наскоро выстирал одежду и надел на себя еще мокрую, но чистую.

А потом я увидел газеты на окнах. Моя газетная оборона торчала неровными клочьями. Я подошёл и одним движением сорвал первый слой. Потом второй. Потом третий. Стекло под газетами оказалось мутным и заляпанным. Я схватил тряпку и снова принялся тереть. А когда отнял тряпку и увидел прозрачное, сияющее стекло — в груди разлилось такое спокойствие, какого я не испытывал никогда. Почти счастье.

И пока я тёр, пока я сдирал засохший кетчуп с пластика подоконника, на задворках сознания кто-то маленький и вонючий орал плаксивым от ужаса голосом:

— Глеб, ты чё творишь?!! Они же тебя всё-таки достали, Глеб!!! Я не хочу!!! Остановись, идиота кусок!!!

Я замер на секунду. Рука с тряпкой повисла в воздухе. Но что-то новое и чистое внутри заглушило этот голос и просто стёрло его, как стирают грязь. Голосок пискнул ещё раз и исчез, будто его и не было. В голове стало чисто, пусто и звонко.

Тогда я перешёл ко второму окну. Когда начало сереть, я уже мыл последнее, самое большое. За ним медленно проступал чистый, подметённый, идеальный двор. И я мыл окно и улыбался: теперь всё правильно. Всё так, как должно быть. Закончив, я уже стоял у двери в прихожей, полностью одетый, и ждал, когда можно будет выйти, не нарушив правил.

А с первым лучом солнца я вышел во двор. Двор сиял. Солнце поднималось над чистыми тротуарами. На скамейке перед подъездом меня уже ждала моя первая метла. Рядом с ней, на белоснежном фартуке, лежала кипенно-белая фуражка. Я облачился, взял метлу, и сердце наполнилось покоем.

Счастливо улыбнувшись, я достал из кармана фартука серебристый свисток и свистнул. Три коротких — один длинный. «Участок принят. Приступаю». Звук получился чистым, звонким, без единой фальшивой ноты. Город ответил приветственным разноголосым свистом.

И тогда мы принялись мести.