"Машенька и дверь восвояси".

«ЛЮСИ В НЕБЕСАХ, С БРИЛЬЯНТАМИ…».

Распрямившись с позвоночным хрустом, покрутив затёкшей до боли шеей, встав на четвереньки, подумал вдруг: - «Сдаётся мне, мы в такой экспозиции как раз и напоминаем собой искомое ископаемое…»

И то, правда. Ни дать ни взять, - первобытное человечье стадо в извечных поисках пропитания: сидят, заросшие донельзя, мужички на корточках, ковыряют в земле вкусные корешки, луковички да червячков… разве что палки-копалки мудрёнее, чем у ископаемых предков - со щеточками, скребками и кисточками. Да ещё энтузиазма, пожалуй, поболее. Тут и там, мелькают потные спины, косматые головы в таких земляных отвалах, будто год того съедобного корешка не видали. И шурфом, и горизонтальной вскрышей и срезом – всё роют не щадя заросшего, загорелого дочерна, рыла. Одним словом…

Палеоантропологическая экспедиция Этнографического музея народов Севера.

Крым.

Почему вдруг Крым?

...А вы сами в вечной мерзлоте покопайте.

А тут, после адского солнцепёка на глинистом дне оврага, хоть и спустя пятнадцать минут тряски в пригородном душном вагоне, да получаса пыльными закоулками дачной станции, но – море. Нет, не так: мо-оре… Мелководное, до горизонта бредёшь – всё песок под ногами и купоросная синева впереди. Тёплое как в корыте дворового детства, но по-взрослому: с сочным шашлыком на бумажной тарелочке, с запотелой бутылочкой пива, с Люси… такой прямоходящей, что и сам рядом с ней чувствуешь себя «homo erecticus».

Кстати, где она? Люси?

Это единственное жизнеутверждающее исключение в нашем вымирающем виде «homo civilization».

Да, есть в нашем «первобытном стаде» и самки. Нет, не те идолы матриархата, что торчат в углу краеведческого музея, кормилицы племенные – вымя до пупа, ляжки - вкруг хоровод водить, круп - с кургана трактором не своротишь. Нет, наши ни на «каменных баб» не похожи, ни вообще… Точно в интернете по клику родились, да так и остались «никами». Никакими. Одно слово, – героини рекламы чипсов. В миру первокурсницы историко-архивного. Что их понесло прежде архивной пыли, археологической земляной нюхнуть будто те пороху? Видать не туда «like» проставили Вконтакте. Вот и выгребают теперь минуту помутнения разума часами, днями и целыми тачками времён Стахановых. Лезут из земли-матушки как из «3D» принтера, материализуются в реале. И в итоге всей разницы между каким-нибудь нашим Энгельсом, личным примером утверждающим, что, де: «труд сделал из обезьяны человека» и этакой «аватарой» Цеткин – только отсутствие хрестоматийной бороды, да большая затейливость на макушке – кости заколок и ягодки бусинок в войлочных косичках. А так, и у тех и у других, - драные тряпицы маек с маркировкой латинского шрифта, штаны с накладными карманами, а на обгорелых плечах сплошь синюшные руны и иероглифы, не зная работ Шампольона разницы и не заметишь.

Люси другая, она почти Люська. Она «здесь и сейчас», а не в шоке от реальности. Её даже по внешнему виду отличить можно – у неё шляпка соломенная и сарафан летние, и глаза вот такие, что и в тени шляпки – огоньки зелёные болотные, фосфор циферблата ночного, гнилушки кладбищенские. И это притом, что в нагрудном, о двух пуговицах, кармане у Люси старинный медный хронометр, а в складках кукольной юбки – гаечный ключ на 32-34. Потому что «Люси» - это её подруги интеллектуалки наши зовут, а она сама себя - «Люськой», потому как техник экспедиции.

Что за техника может быть в антропологической экспедиции, где и совковая лопата кажется непростительным варварством? Да как у всех с 2020 года. У геологоразведчиков, физиков-ядерщиков, палеонтологов и других мародёров… «Археоскоп». Только вот не надо сейчас впадать в панику, звонить «куда надо» или ждать исчезновения антрекота со стола или превращения его в живого антрекотерия. Ну и что, что мы по определению занимаемся древнейшей историей человечества?

И у нашего археоскопа, согласно положению №1 Пекинской мирной конференции «Об итогах информационной войны», стоит пломба, предупреждающая проникновение в историю человечества. Тут, наверное, необходима теоретическая часть, но ей-богу, мало чего понимаю в теории первобытного информационного поля, - знаю только, что древняя гипотеза: «Вначале было Слово» нашла своё подтверждение в том, что «слово» это таки нашлось записанным во всеобщем информационном поле, и читать его, к всеобщему же облегчению, научились раньше, чем поняли, - искать составляющие бозона Хигса - труд Сизифов. Нет никакого первоначального кирпича в грандиозном сооружении вселенной, материя неукоснительно переходит в идею и обратно.

А ещё знаю, что стоит хотя бы случайно задеть эту пломбу на шестерне временной синхронизации, - ударение на последнем слоге, как тут же материализуется совершенно невменяемый инспектор временной полиции - ударение на последнем слоге, и зачистку нелегальной «импровизации» начнут с нас. А это ужас как неприятно, когда по извилинам твоего мозга ползает на четвереньках дознаватель, даром, что нано. У меня так лазала одна… судебный исполнитель, скрытые доходы на алименты выискивала. Найти так и не нашла, но я и сам потом вспомнить не смог, откуда деньги на чеке-чипе - ожоговая зона образовалась. До сих пор… спроси меня: «деньги есть?» - и тут же забываю, не только куда положил, но и у кого одолжил. Так что, никто в здравом уме к той пломбе чёртовой и не прикоснётся.

Соответственно, всё, чем нам может быть полезен техник археоскопа – подогнать такую экспозицию верхнего кайнозоя, чтобы бродили в ней стада гоминидов беременных кроманьонцами. Чтобы роды принять у рода человеческого, но…

Вот уж пять лет, как прошла первая эйфория, когда казалось, вот-вот обнаружится переходный вид от человекообразных к обезьяноподобным. Первый гомо, ошарашенный самосознанием, скребущий в затылке: «Ну, и что дальше?» Недостающее звено эволюции. Но, сдаётся мне, неспроста орды антропологов, теологов и адвокатов КПРФ, вооружённых скрытыми камерами археоскопов, так до сих пор и не документировали, ни момента рождения «homo sapiens», ни час сотворения Адама из праха земного. Тогда как на драку новоиспечённых Авеля с Каином – это да, натыкались то и дело. А так…

Так никак и не сыщут ни в Сибири, ни в Африке, ни даже в Киеве, ни праотца, ни праматери, матерь их. Вот и пропадает Люся на пляже после первой же рекогносцировки: «здесь улиток высасывали, а здесь уже палкой выколупывали, - копайте посередине»…

И всё-таки, где же она сейчас? Должна бы уже и вернуться в лагерь? Она, умница, на пляж только в утреннюю дымку или в ночную прохладу. А сейчас, самое, что ни есть, полуденное пекло. Неужели, опять?..

Ну, точно! Вон. Визжит.

Вон её «хохлома» на загорелых икрах торчит из прорехи шурфа – я ж говорил, не такая как все: у всех татуировки - скандинавские руны с китайскими иероглифами, а у неё хохлома, наша, - чёрные волки с золотыми сиринами в красной смородине.

И чего визжит-то? Опять нашла, наверное.

- Ой, какой чайничек симпатишный! - высунулось наивное личико в веснушках рыжей пыли из-под земли. Смотрит из-под перекошенной шляпки изумрудным весёлым глазом, одним:

- А я думала чья-то нора, заглянула, - кто там? А там, вот!

И протягивает угрюмый, заржавелый от древности, череп.

Нет, никто, конечно, прочь не шарахнулся с лошадиным хрипом. Всё-таки, самое то, что ищем. Ископаемые останки. Сгрудились. Загалдели, но как-то безрадостно.

Вроде бы радость какая для палеоантрополога, - не зуб одинёшенек, с которого потом целый портрет Герасимова лепить, а полноценный череп, целехонький, почти. Но… и впрямь, с ручками глиняными вместо ушей, черепная крышка на темечке, опять-таки, с пипочкой, чтоб открывать. Как ни крути, - сосуд. Но странный какой-то. Чего ты в него нальёшь, если глазницы, подведённые охрой, насквозь светятся?

Но Люська сообразила:

- А, сообразила! Это такое чайное ситечко на большой племенной самовар. Вот и заварка. Чуток осталось… - и выскребла со дна мозжечкового ложа пучок красноватой трухи.

Да пусть хоть сомнительное чайное ситечко, а не бесспорный кремневый скребок. Один чёрт, уникальная находка, кто ж ожидал в столь раннем палеолите…

- Везёт же… - простодушно выдохнула одна завистница.

- Сама знаешь, кому везёт… - буркнула другая.

Да уж, Люська у нас невезучая как Алиса - в каждой норе, да сыщет «Wonderland» на свою голову, и кролика в проводники не надо.

Что у неё там на этот раз?

- Судя по всему, культовая сооружения… - высунул голову из земляной норы Ухты Терентьевич руководитель нашей экспедиции. Похоже, профессор тоже находке Люси не особенно рад. Смотрит на обнажившийся угольно-рыжий панцирь глиптодонта с тоской, на декоративно сплетённые рога эласмотерия над очагом в окаменелом клюве эпиорниса, - вздыхает:

- Опять промахнулись, однако…

Панцирь гигантского броненосца, определённо, - жилище допотопного колдуна, шамана, кудесника, в общем, менеджера по связям с общественностью. А череп, должно быть, утварь для экстаза или PR исступления.

Оно, конечно, понять профессора можно - найти патриарший череп такой редкой сохранности был бы прямой путь в энциклопедию, но с крышкой и ручками - нет, не в нашей статье. Антропоген. Ещё одна ранняя культура на заре человечества. Но никак не переходный вид из зверей в люди, увы.

- Увы… - с досадой повторяет Ухты Терентьевич и срывает досаду на, ни в чём неповинной, Люси. - Потрудитесь, однако, назавтра рассчитать синхронизацию ниже в плейстоцен лет этак… - и запнулся.

Вот именно, скоро до динозавров дойдём, а всё антропоген, да: «Авраам породил Иакова…» И ни разу – «Обезьян породил…»

Ухты Терентьевич сердито махнул рукой, запахнул свою меховую доху, расшитую пиктограммами оленей, нерп и геологов:

- На десять лет. Будем опираться на эволюцию катастроф… - и ушёл в свой чум, который, как он утверждал, - как и доха, прохладней наших нейлоновых «скороварок».

А мы с Люськой пошли пить чай. У неё свой походный самовар имеется, медный и с сапогом, но с урановой топкой. Так что, пока он пыхтит синим пламенем – никто к палатке её не подходит.

- Ты в чай ничего не добавляла? – наконец, спросил я Люси, когда и чешуйчатый панцирь глиптодонта перевалил через земляной отвал раскопок и взмыл в раскалённое небо, помахивая шишковатым хвостом…

До этого я старался не обращать внимания.

Ни на тираннозавров, таскающих мощные валуны в куцых двупалых лапках по тропкам циклопических корневищ, бодро ползущих на древние стены - кажется, башни, что уступами уходит в дыру медного неба, склёпанного латка на латке, с театральными люстрами на цепях. Судя по узору – созвездий. Ни на неуклюжих птеродактилей, неловко кидающих на лету в пасти тираннозавров туши козлов, отчего, то один, то другой ящер, увлекшись ловлей, обрывается с узкой тропы, с рёвом летит вниз, и… - плюх, взрывается зелёноватая тина. Жадно скрежещут многостворчатые челюсти рака, перемалывая хребет динозавра. И кто-то, отсюда невидимый, громогласно вопит из дыры медного неба в рог бронтотерия: «Поберегись!» С грохотом многотонные капли раскалённой лавы падают в сосновый бор, но, видимо, остывают на полпути, валят вековые сосны, буреломом скатываясь в низины… - а мы потом считаем эти одинокие глыбы пришельцами ледника. А выходит, что отходы строительства, потому как на титанических стенах, несмотря на затейливость швов, - ни малейшего зазора.

Впрочем, что там - «мы думаем»?

Мы, как ни в чём не бывало, готовимся к обеду. На дощатый стол наши девицы выставляют порционные лотки, вытряхивают в них бефстроганов из горячих консервов и ляпают половником тающий борщ…

Никто, кроме меня, похоже, и не видит, как слепо тычутся в лотки, принюхиваются к борщу гигантские сороконожки, выползшие, явно, из каменноугольного периода.

- Ты что в чай подсыпала? - вновь повторяю я слабеющим голосом.

- Заварку из черепа… - также чуть слышно отвечает Люси. – Из чайничка.

- Ну, слава Богу… - пытаюсь найти я хоть, что-нибудь утешительное в понимании ситуации.- Я уж думал археоскоп сам собой включился.

- Сам собой нельзя… - сомнамбулически, как затверженную инструкцию, шепчет Люси и даже запретно машет пальцем. – Только по согласованию с временной инспекцией в режиме online.

Мы оба смотрим в сторону контейнера-бокса, где прячется археоскоп.

И хором:

- Ну, ни фига се…

- Что за?..

Я-то думал, что после зрелища того, как вьючные динозавры строят Вавилонскую башню, меня уже ничто не возьмёт, не проймёт.

Но, чтоб так вульгарно? До такого и Голливуд не опустился бы, постеснялся.

- Черти! - отметая последние мои сомнения, ахнула Люська.

Точно, черти.

В нижней части парнокопытные, со свиными рыльцами, с козлиными бородками и рогами, бычьими хвостами от назойливых мух. Они вытащили из бокса археоскопа какой-то рыжий свёрток, с виду – невыделанной кожи. Остановились, завертели туда-сюда свиными рылами.

- Куда? - визгливо спросил самый маленький и вертлявый.

- Профессору ихнему, прямо под нос… - со скрипучей мудростью ответил самый скрюченный и седобородый. - У него сейчас жажда реванша гастритом пошла.

- Сколько можно… - ворчливо буркнул тот, что с самым скептически сморщенным рылом. - Всё им недоказательно. То объем черепа слишком мал, то неандерталец не родня, а рахит, то аборигены башку прадедушки слишком уж покрошили, - а чего ты им пфенниг за кусочек предлагал? В «первого англичанина» из Пилтдауна сколько верили? С 1908-го по 1951! Больше сорока лет! Нет же, место крепления челюсти, видишь ли, подозрительно сломано, так что и гамадрила присобачить можно…

- Заткнись, ты… - бросил через горб самый злобный, судя по сдвинутым косматым бровям.

- Вот именно… - поддакнул седобородый, не то ему, не то его оппоненту. - Номер с любимицей всех антропологических музеев более не пойдёт. На вторую «Люси» их уже не купишь, до генотипа докопались…

Я вопросительно посмотрел на Люси, но она ответила мне возмущённой вспышкой зелёного фосфора глаз, зашипела:

- Он не про меня. Это самый знаменитый гоминид. Вроде как баба из Эфиопии.

Я неуверенно кивнул, пытаясь припомнить, - видел ли когда-нибудь эту «Люси» на полке профессорского кабинета. Там у него копии всех хрестоматийных реставраций древнего человека. Такие, знаете ли, рожи…

Я снова покосился на Люси – «не дай Бог», а ну как со временем генотип прабабки проклюнется?

Моя Люси возмущённо фыркнула.

- На этот раз, по распоряжению князя англосаксонский набор генов капсулирован в мумифицированных тканях тазобедренных сухожилий… - менторски воздев палец, заявил самый интеллигентный из нечисти, судя по пенсне, закреплённом на свином пятачке: – А англосаксы всегда были нашими вернейшими союзниками. Вспомните, как в 2017-ом они разложили изнутри даже Европейский халифат!

- Ага… - снова буркнул скептик. - А теперь все вместе на богомолье в Кижи ходят.

- Ладно, хорош демона Агитпропа подкармливать, - властно скомандовал седой. – Нам ещё профессорский шурф углублять, зубы Хамовы сеять, чтобы в азарт вошёл…

- Не надо копать, Ваше Превосходительство! – вдруг завертелся самый вертлявый. – Вон, посмотрите! Как раз в профессорском шурфе! Конкуренты там… - и попятился за спину скептика.

Я тоже обернулся туда, куда он махал тонкой мохнатой ручонкой.

Из чёрной дыры шурфа, который, и впрямь, разрабатывал сам профессор Ухты, вдруг вырвалось золотое сияние, а чуть погодя над ней распахнулись радужные, пёстрые, точно у тропической бабочки, но отнюдь не чешуйчатые, - самые настоящие крылья. Из пуха и перьев, разве что на рулевых перьях две строгие угловые полоски и вензель «ВН».

- «Воинство Небесное…» - прозвучало не то у меня в мозгу, не то отовсюду, но как-то беззвучно, хоть и не бессловесно.

И точно…

- Здравия желаю, господин капрал! - сморщил дряблое свиное рыло в льстивой гримасе седобородый.

- Я с предателями не разговариваю, - также неслышно, но явственно отозвался «глас свыше». - Берите, товарищи… – это уже в шурф, своим, надо понимать

- Куда этого? – многоголосым эхом отозвалось из земляной норы.

- «Обителей у Отца нашего много». В дезинсекцию для начала…

Из чёрной дыры, безвольно отвесив могучую челюсть, появился сначала череп с объемом черепной коробки с хороший пивной бочонок, затем взмыл весь, чудовищно мосластый, коровьей мощи, скелет.

Ну, точно как по запросу в «Googl»:

«Останки библейских титанов – правда или мистификация?»

Проведя взглядами циклопический скелет, мы с Люси переглянулись.

Она вдруг сказала:

- Ну, я ещё понимаю. Я Люси – я видела. А ты, с какой стати?

- Так ведь чай! – почему-то даже обрадовался я. – Чаёк колдовской, допотопный!

- Ну, да… чаёк… - вздохнула Люси и поджала вишнёвые губы.

Наутро из бокса-офиса археоскопа вдруг вышел временной инспектор, - ударение на последнем слове, - посмотрел на всех нас подозрительно, но позвал внутрь только Люси и профессора, где предложил подписать акт о производственном браке в приборе. Мол, сам по себе включается, когда не просят. Акт Люси нехотя, но подписала.

И всё снова встало на свои места.

Согласно инвентарной описи эмпирического опыта «Люси».

Но не Люськи. Ибо…

«Lucy in the Sky with Diamonds!»

Машенька и дверь восвояси.

Машенька и дверь восвояси.

Наконец-то старшая сестра равномерно засопела носом. Машенька, приподнявшись на локте, заглянула в её умиротворенное лицо. На лице царила такая сонная безмятежность, что её не нарушило ни пёрышко из пуховой подушки, которым Машенька осторожно пощекотала щёку сестры, ни пальчик, сунутый ей ноздрю, ни два пальца в обеих…

- «Спит… - убедилась Машенька. - Пора!»

Другая сестра уже год как держала, данное себе, слово каждый день читать перед сном по две главы из Библии, и поэтому на её счёт можно было не беспокоиться, - спит как убитая.

Машенька выпростала ножки из-под одеяла, нащупала босыми ступнями большие, не по размеру, тапочки старшей сестры со смешными мордочками энцефалитных клещей, и, стараясь не шлёпать задниками, отправилась в давно задуманное путешествие.

Наконец-то! Наконец-то, она раскроет тайну, которая вот уже неделю, как не даёт ей покоя, ни на мгновенье не отпускает её мыслей, и занимает до такой степени, что сегодня, например, Машенька заправила банановый салат майонезом, забыв, что майонез главный враг «Инстаграма», а вчера даже забыла показать средний палец светофору, который всегда включает «красный» на переходе, завидев самую невезучую в мире, девочку, а ещё, два дня назад так вообще...

И всё из-за этой проклятой двери!

Если бы дедушка строгим голосом бабушки не сказал ей:

«А на эту дверь даже смотреть нельзя, не то, что входить!»

Машенька и не уставилась бы на неё завороженным взглядом, подкрадываясь шаг к запретной двери за шагом сразу, как только дедушка исчез за поворотом, продолжая инструктировать старших сестёр:

«Играть на кухне категорически запрещается, особенно баклажанами, тем более, делать из баклажанов вьетнамских вислобрюхих свиней...»

Среди прочих дверей с филёнками и готической резьбой по окладу, в замковом духе дедушкиного особняка, эти двери были настолько чужеродны, будто их притащили сюда, сняв с ржавых петель дровяного сарая или вообще со свинарника для вислобрюхих… И где, под парадной мраморной лестницей с мраморными скульптурами Нимф и Психей?

Машенька шла к двери, будто её тянуло магнитом, едва слыша удаляющийся голос дедушки Михаила:

«Теперь ванная комната. Обратите внимание, на холодильнике список продуктов, всё по полкам и отделениям, взяли что-то без разрешения, – отметили, что, откуда и сколько в соответствующей графе. Почему холодильник в ванной комнате? Чтобы кот не догадался. Нет, пока не догадался. Ждёт, когда привезут из ремонта. Это лестница в библиотеку…»

Машенька уже успела приникнуть ушком к запретной двери, когда, наконец, голос дедушки возвысился до такой степени, что стал совершенно похож на визгливый бабушкин вопль:

«Я смотрю, кого-то настолько не интересуют правила дома, в котором ему предстоит прожить целый месяц, что он даже… Где он?»

Машенька, конечно, сразу догадалась, что она и есть этот преступный «он», но...

То, что она только что услышала за дверью, так потрясло девочку, что она не сразу, словно очнувшись, попятилась от двери... И только позже, уже догоняя сестёр, крикнула вдогонку дедушке первое что пришло в голову:

«Простите, я зачиталась статьёй из Большой Советской Энциклопедии на букву «Н»!

Почему она крикнула про статью на букву «Н», и почему дедушка не спросил, чем именно на букву «Н» она зачиталась, и где вообще взяла том «М-Н» Большой Советской Энциклопедии, если они ещё не дошли до библиотеки?..

Всё это было неважно и даже безразлично, потому что всё это перекрывал шум моря, который звучал в голове Машеньки, словно кто-то к её уху приложил морскую раковину и больше уже не отпускал, пока не наступил следующий день. А этот день, день первый, она прожила с невидимой морской, а может даже океанской, раковиной на ухе. И приросла эта раковина к её уху, оторвавшись от ветхих досок той самой двери, под лестницей. Откуда там, под мраморной лестницей, взялось море или даже целый океан, запертый на ржавый замок, если ни моря, ничего похожего, не было не то, что вокруг парадной лестницы, но и вокруг всего дедушкиного дома, куда ни глянь?

Эта загадка мучила Машу вплоть до следующего дня, когда она, улучив минутку, во время которой дедушка поучал старших сестёр, как именно им следует любоваться закатом на веранде:

«Кресло-качалка может ввести вас в заблуждение. Вам будет казаться, что солнце садится за горизонт неоднократно, - как бы садится и встаёт, садится и встаёт, туда-сюда, туда…»

Машенька снова прокралась к дощатой двери под лестницей и прильнула к ней, будто надеясь освежить, горячее от волнения, пунцовое ухо ледяными брызгами моря, но…

Вдруг отпрянула.

Вместо размеренных сокрушительных ударов штормовых волн, в дверь вдруг робко, чуть слышно, постучали, словно с той стороны в дом попросился ребёнок. И этот несмелый стук был такой неожиданный, как если бы в доски грохнули кувалдой.

Что, собственно, и произошло, когда Машенька приложила ухо к двери в следующий раз, - аж на паркет отлетела как кукла, которую дедушка в сердцах смёл тростью с порога детской: «Почему не в ящике для игрушек?! Немедленно в секцию «антропоморфные!»

Что это было? И впрямь кувалда или полицейский таран, или это единорог игриво лягнул в дверь копытом?

Но и в другой раз Машенька полетела кубарем с ножками выше головы, когда в загадочную дверь с той стороны рыкнуло такое невообразимое чудовище, что и вообразить его было страшно, не то, чтобы увидеть. Так и не стала воображать.

Больше того, Машенька пообещала себе больше не подходить к странной двери, но уже после обеда оказалась у неё снова, как только дедушка принялся объяснять сёстрам как сделать из баклажана вислобрюхую вьетнамскую свинку.

Не удержалась. Вопрос: «что там, за дверью?» был настолько огромен, что не только заслонял собой весь ужас её воображения, но и привалил глыбой чувство самосохранения. Однако...

Теперь из-за двери раздавалась такая трогательная и нежная мелодия, не то арфы, не то клавесина, не то и того и другого, вкупе с шотландской волынкой, что у Машеньки весь день словно урчал в животе пушистый котёнок – такое было послевкусие этой аппетитной мелодии. Но...

Уже на следующий раз она долго и пугливо вслушивалась в завывания раскалённого ветра и секущий шорох песка на досках двери, чтобы расслышать гортанные крики грифа, подыхающего от несносной жары.

А потом, на другой день, Машенька до ночи напевала заводную мелодию регтайма, подслушанную на сиплом охрипшем граммофоне.

Потом пыталась догадаться, что служит источником такого заразительного детского смеха, что ей так захотелось туда, на это безудержное веселье, что она впервые, наконец-то задумалась, - «А не поискать ли где-то в доме ключи от этой двери?»

В конце концов замочная скважина в ржавой накладке, хоть и беспросветно тёмная, но имелась, и причём, здоровая как для амбарного замка. Такой ключ в глаза бы бросался...

А он и впрямь, - округлились от удивления, и без того немаленькие, Машины глазки. Висел тут же на дверной притолоке, на засаленной бечёвке. Как она раньше не замечала? Может потому, что выше головы…И правда, большой, хоть выноси завоевателю города на бархатной красной подушке. Только давненько, видимо, город не привлекал завоевателей. Большой, с кольцом кренделем и затейливыми зубцами бородок, ключ этот побурел уже от ржавчины, и на нём следа не было от пользования, ни царапины, ни бороздки...

Машенька сдернула бечёвку со старинного гвоздя клинышком, и…

И тут:

«А где тот, кому, видимо, неинтересно, где у нас в доме можно чесать брюшко кота, а где это категорически возбраняется, даже если он угрожает...» - раздалось из дедушкиного кабинета...

Пришлось отложить поход в волнительную и загадочную неизвестность до ночи. Что, в общем-то, было со всех сторон разумнее. А то, неровен час, дедушка не вовремя поинтересуется: «А где тот, кому, видимо, совершенно неинтересно, как мы будем чинить бабушкину электрическую блинницу?»

И как бы ни было сёстрам интересно чинить бабушкину электрическую блинницу, но они, точно, тут же ринутся искать Машу по всему дому...

И вот, наконец, час пробил.

Машенька даже выскочила из огромных сестриных тапок, когда урочный час грянул в медный колокол напольных часов – этакой дубовой башни в конце коридора. И ещё раз и ещё два, всего три раза.

Машенька с тапочками, прижатыми к груди, уже была возле загадочной двери, когда в часовой башне окончательно угомонились гномы-механики, производившие на весь дом жуткие железные стоны и хрипы...

А вот за дверью было на удивление тихо.

Ещё более удивительным было то, что отворилась дверь, как только Машенька, протолкнула в замочную скважину ключ. Почти что сама.

И…

Ничего более дивного Машенька в глаза не видала, даже когда втихую попробовала половник горячего пунша на Рождество и потом, как ей казалось, ходила вверх тормашками вокруг люстры на потолке. Мир за дверью был волшебен, как… ну, как тогда же, когда она после пунша она сунула голову в самые зелёные недра рождественской ёлки и там, внутри, наблюдала секретную и блистательную жизнь ёлочных игрушек, видела и проникала в их тайные хвойные жилища, в смолистые дупла, в ватные берлоги, выходила на городские площади, освещённые огромными разноцветными свечами... с той, сокрытой, внутренней стороны ёлки, с которой её не видит никто.

Одним словом, за дверью была почти такая же волшебная страна.

Машенька даже подумала вдруг, что ей следовало бы заранее пописать

- И я могу попасть в волшебную страну? – шёпотом спросила Машенька, то ли себя, то ли загадочного устроителя этого её приключения.

- Конечно! – внезапно ответил кто-то скрипучим голосом, наверное, голосом самой двери, так гостеприимно распахнувшейся на заржавелых петлях.

Невольно отпрянув, Машенька огляделась вокруг, подумала, и спросила ещё:

- А могу и не попасть?

- Можешь и не попасть… - слегка колыхнулась дверь, будто зазывая девочку войти. – Если не зайдешь, то не попадёшь, - нетерпеливо уточнил тот же скрипучий голос и для примера, наверное, дверь со стоном прикрылась, оставив, впрочем, привлекательную щель, полную розового рождественского свечения:

- Но тогда... – продолжил соблазнять голос ржавых дверных петлей. – Никаких таких приключений, которых не может быть, с тобой и не будет.

- Ага, - кивнула Машенька, всё ещё дрожа – то ли от восторженного предвкушения, то ли от нетерпения, то ли холодных половиц паркета.

Подумала ещё. Даже зажмурилась, чтоб подумать покрепче. Обхватила по ошибке голову тапочками на ладошках. И решила.

Шлепки маленьких босых ножек затихали в направлении спальни, где под уютным клетчатым одеялом её ждала книжечка о несбыточных...