Маркус

Глава 1

Спешить Маркусу было уже некуда. Мало того, что пятница, так ещё и выпускной экзамен по безотходному агрохозяйству сдан на отлично. Дипломная работа со скромным названием «практика организации замкнутого цикла выращивания паслёновых» гарантировала неспешное, но беспроигрышное восхождение по скользким бюрократическим ступенькам корпоративной карьеры в рамках Корпорации Разумной Вселенной.

Дополнительный бонус в виде родителей, одних из немногих оставшихся этнических итальянцев, которые чтили традиции предков и выращивали томаты, они же паслёновые, уже третий век подряд на своей небольшой геноферме на Юге Италии.

Всё складывается как надо, подумал Маркус и степенно пригладил лацканы пиджака. Мама заставила его надеть старый пиджак старшего брата, но Маркус и не возражал. Да и кто в здравом уме будет возражать маме? Да и пиджак хороший. Кто-то может сказать, что Маркусу не повезло родиться вторым в небогатой семье. Маркус временами тоже так считал. Быть младшим братом — то ещё унижение.

Донашивать вещи старшего брата ещё куда ни шло. Но вот доигрывать оставшийся тайм-лимит в онлайн-баталиях, которые родители выделяли им на двоих, было сложнее. Марио, как старший брат, всегда пользовался силой и играл больше положенного. Маркус всегда был на вторых ролях, а когда подросла сестра — третья в их семье — нянькой разумеется стал тоже Маркус, ведь старшему — Марио, любимцу родителей, прочили карьеру космозоодесантника, как и их отцу, поэтому он с детства готовился к звёздам, прыжкам и подвигам.

А Маркус готовился к паслёновым. Родители, выиграли в последнюю вселенскую лотерею право на переселение в Нидерланды-2 — безгендерную колонию мульти-семейного типа и подарили выигрыш Маркусу. На Нидерландах-2 пол был не биологической данностью, а административным выбором с сорока семью подпунктами, сертификацией и ежемесячным обновлением профиля. Стёб над «натуралами» и «выбравшими» здесь достиг таких высот, что превратился в религию: все ходили в пиджаках свободного кроя, говорили о «спектре самоощущения» и искренне верили, что природа — это просто плохо прописанный софт. Маркус, впрочем, так и не нажал ни на одну галочку. Лень и агрономический пофигизм победили. В его нейропаспорте красовалась строка: «Пол: не определён. Уточняется по мере роста биомассы». Для спокойных Нидерландов-2 это было нормой.

Осталось только пройти положенный после обучения в Корпорации практикум и можно заниматься семейными делами.

До варп-перехода оставалось сорок минут. Маркус зашёл в терминальный бар — не потому что очень хотел выпить, хотя хотел тоже. Просто сидеть у варп-ворот с нейропакетом в кармане и смотреть, как другие пассажиры получают свои нейропакеты, было скучно и немного тревожно.

Тревога — не страх, просто фоновый шум организма перед чем-то новым. Маркус умел с ней жить, спасибо старшему брату.

За стойкой стоял айбармен — стандартный, серии «Гостеприимный», с лицом модели «Тёплый приём» и встроенной улыбкой, которая не выключалась даже когда он говорил «нет».

— Бокал вина, — просительно сказал Маркус.

Айбармен секунду смотрел куда-то внутрь себя — туда, где у людей бывает совесть, а у айбарменов — база данных пассажирских профилей.

— К сожалению, — произнёс он тоном, в котором не было ни малейшего сожаления, — ваш нейропакет идентифицирует вас как «стажёр-агроном, первая практика». Алкоголь для данной категории не рекомендован.

— Не рекомендован — это не запрещён.

— Верно. Но система настроена консервативно. Могу предложить травяной сбор номер семь. Укрепляет нервную систему перед переходом.

Маркус вздохнув взял травяной сбор номер семь. Пах он как нечто среднее между генпшеницей и ферментированной транссоей — не плохо, просто решительно не то. Выпил. Поправил лацканы пиджака и отправился в путь.

Нейропакет загружается во время перехода автоматически — это Маркусу объяснили ещё на инструктаже.

«Пассажирам не рекомендуется засыпать во время синхронизации данных», — уточнил голос в динамике с той особенной интонацией объявлений, которые произносят для проформы, зная, что всё равно никто не слушает.

Маркус слушал. Просто травяной сбор номер семь, судя по всему, действительно укреплял нервную систему — до такой степени, что она переставала сопротивляться сну. Через четыре минуты он спал. Ему снились помидоры. Красные, жёлтые, круглые, безупречные — замкнутый цикл без потерь.

А нейропакет тем временем начал загружаться и наткнулся на строчку «идентификация пола: не определено, уточняется». Система секунду думала. А затем решила, что пассажир без чёткой гендерной идентификации принадлежит не к тому потоку. Что такая неопределённость требует отдельного обращения. Что адрес нужно скорректировать. Гендерная неопределённость была введене относительно недавно и доступна была лишь на некоторых колониях. Не на все терминалы Разумной Вселенной накатили обновление. Возможно конкретно в этом терминале не успели обновить прошивку под безгендерную идентификацию. Причин могло быть множество и все они кумулятивно привели к ошибке варп-потока.

Проснувшись от системного приветствия после варп-перехода, Маркус толкнул дверь и вышел навстречу долгожданной практике на Агрусе.

Однако это был не Агрус. Агрус пах совсем иначе — ирригация, контролируемая влажность, геносоя третьего класса. Здесь пахло иначе: озоном, асфальтом, и ещё чем-то — живым, кислым, тревожным. Как будто сам воздух здесь был на нервах уже лет триста и успел к этому привыкнуть.

Маркус вышел через дверь и оказался на открытой площади. На площади не было никого. Это само по себе настораживало.

Он успел сделать шагов двадцать, прежде чем кто-то схватил его за рукав и рванул в сторону подъезда.

— Тихо. Не дыши громко.

Маркус не дышал громко. Просто ещё не успел понять, что происходит, и потому на всякий случай затих. Подъезд был облупленным, сырым, с запахом старой штукатурки и ещё чего-то — стойкого, землистого.

— Абьюсик за угол заезжал, — пояснил голос. — Повезло тебе. Человек, который его втащил, выглядел лет на сорок или на шестьдесят — здесь было трудно определить, потому что некоторые виды усталости состаривают раньше срока, а некоторые виды осторожности, напротив, консервируют.

Глаза широко посаженные — панорамные, как у тех, кому важнее видеть весь горизонт, чем точно определять расстояние.

Движения тихие, вкрадчивые и точные.

— Остап, — представился он. — Хвилянт. Квартал девять, сектор В. — Маркус. Агроном. Я вообще-то должен был на Агрус попасть. Выходит, что перепутал варп-двери. Или варп ошибся.

Остап кивнул — с видом человека, которого уже давно ничто не удивляет.

— Давно к нам никто не приходил из варпа. Лет двадцать. Бесполётная зона над нами уже триста лет — с самого начала войны с идарасами. Варп — единственное окно и удивительно, как тебя пропустили-то. Ладно, пойдём.

Они поднялись на второй этаж. Остап открыл дверь квартиры несколькими ключами в строгом порядке.

— Правила запоминай сразу, — сказал он, не оглядываясь. — Суббота, воскресенье — можно выходить. Аккуратно, но можно. Будние дни: до девяти утра и после восьми вечера — не суйся. Это их смена.

— Чья?

— Атцеков.

— Кто такие атцеки?

Остап посмотрел на него с выражением, которое означало примерно следующее: «добро пожаловать в образование, которое нигде не преподают».

Атцеки ездили на абьюсиках. Абьюсик — это такой микроавтобус, название которого на слух рифмовалось одновременно с «абьюз» и с уменьшительно-ласкательным от «большой неприятности». Крепкий, непрозрачный, с тонированными стёклами цвета казённого оптимизма. Абьюсики ездили стаями — никогда по одному, потому что атцек в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Одиночный атцек — это просто крупный и неповоротливый человек в форме, который не знает, что делать. Стая атцеков — это протокол и задержание, чаще даже без протокола.

— Самое главное, что нужно знать про атцеков, — говорил Остап, разогревая консервы на маленькой плитке, — это то, что они не злые. Просто поставлены выполнять функцию. Функция — пополнять ресурс. Думать за пределами этой функции — не их специализация. — А в чём их сила?

— Их много. И абьюсики быстрые. Хотя атцеки сами по себе медленные, убежать можно. А вот от абьюсика не убежишь.

За окном Маркус увидел один такой абьюсик. Полз по улице медленно, как коробочка с намерением. Из окна торчала рука и методично барабанила по дверям припаркованных машин: «тут кто-нибудь есть?».

Никто не отвечал. Хвилянты умели не отвечать.

— Охотятся только на мужчин? — спросил Маркус.

— Их специализация. Женщин не берут — слишком много последствий. Женщины на Демократусе — основа. Мужчины — ресурс. Ресурс забирают. Основу нет.

— А если переодеться в женщину?

— Можно, только у них нюх хороший. Адреналин, кортизол чуют. Страх. Если переоделся и боишься — учуют сразу.

— Значит, нужно не бояться.

— Значит, нужно не выходить, — поправил Остап. — Это проще. Найдут даже бесстрашных.

Зелень была местной валютой. Называлась так, потому что купюры были зелёными — что казалось бы банальным, если бы не было одновременно экономической системой и кратким изложением всей истории Демократуса. На каждой банкноте — портрет. Имя на нём не было написано. Его и так все знали, просто вслух не произносили.

Социум — сеть гипернебоскрёбов, которые стояли в разных концах Демократуса и носили названия, звучащие как мечта: Лондониум, Берлинград, Лисабония. Все обитатели Демократуса стремятся стать «верхними», то есть подняться по лифту на вершину небоскрёба Социум как можно выше, и платят за это здоровьем и зеленью. Жить там стоило дорого.

Говорить оттуда — дёшево, потому что патриотическая коммуникация субсидировалась отдельной строкой бюджета.

Поэтому именно оттуда говорили Урарии. Урарии — это те, кто смог подняться выше двадцатого этажа. Обосновались в Лондониуме и Берлинграде, на верхних этажах, откуда абьюсики внизу не слышно. И оттуда они говорили — про честь, про долг, про вечнозелёную империю, которую нужно защищать. Объясняли хвилянтам, что их поведение — это стыд. А потом, за ещё большую зелень, время от времени спускались на самое дно, к хвилянтам, за ещё большие деньги, чтобы после снова подняться на лифте в свой эко-лофт и на кухне обсуждать мерзкие детали своего спуска.

— Они плохие люди? — спросил Маркус.

— Нет, просто далёкие, — ответил Остап. — Расстояние делает патриотов из всех.

В субботу Остап взял его на прогулку. Суббота на Демократусе ощущалась как вдох после задержки дыхания — не свобода, но промежуток.

Атцеки в выходные отдыхали, а хвилянты осторожно выходили на улицы.

— Сегодня будет Горилла, — сказал Остап.

— Кто это?

— Авиатор. Лучший из нынешних. Авиаторы — это такие хвилянты, которые намеренно ищут атцеков и играют с ними в смертельно опасную игру: поджидают их и затем убегают. Прозвище такое — Горилла, потому что клич у него особенный.

Они вышли на боковую улицу. Несколько хвилянтов уже заняли позиции — у стен, в подворотнях.

— Ставки ставят? — спросил Маркус.

— Ага, ставят зелень на удачу. Тем и живут.

Остап достал плоский экран с цифрами и коэффициентами.

— Базовая ставка — три минуты. Коэффициент один и два. Пять минут — два и пять. Семь — уже пять к одному. Больше семи — редкость. Горилла в прошлый раз держал девять сорок.

— Девять минут сорок секунд?

— Да.

— Что он делает всё это время?

— Убегает. Но так, чтобы не убежать. Задача — как можно дольше продержаться убегая и держа минимальную дистанцию от атцеков, пока они окончательно не устанут. Быть видимым, но недосягаемым. Если не успел, то становишься добычей атцеков.

Маркус услышал клич. Громкое, намеренное, абсолютно бесстрашное. На балконе соседнего здания стоял Горилла в ярко-оранжевой куртке. Где-то на параллельной улице тотчас отозвался рык мотора абьюсика.

Горилла ловко спрыгнул и побежал. Следующие восемь минут Маркус смотрел на то, как человек в оранжевой куртке превращает погоню в профессию. Он притормаживал у перекрёстков, давая атцекам подойти ближе. Смотрел им в глаза.

Авиатор держал дистанцию, как опытный игрок держит коэффициент: не отпускает, но и не даёт схлопнуться.

— Он не боится? — спросил Маркус.

— Страха в нём уже давно не чуют, — объяснил Остап. — Поэтому и гонятся дольше. Думают — сейчас поймают. А он чуть быстрее. Всегда чуть.

— А зачем он это делает?

— Кто-то говорит — ради Зелени. Кто-то — не может иначе. Я думаю, это единственный способ чувствовать себя живым там, где за это наказывают.

На восьмой минуте атцеки остановились, а Горилла довольно посмеиваясь растворился в подворотне. Несколько хвилянтов в укрытиях тихо захлопали — беззвучно, только ладони. Хвилянтские аплодисменты.

Вечером, за консервами и горячим чаем, Остап снова заговорил о повадках атцеков.

— Самое важное про атцеков, — начал он, — это нюх. Адреналин, кортизол. Страх в химическом смысле. Они чуют его за двадцать метров. Мы за поколения почти перестали его выделять. Не потому что не боимся — просто страх стал другим. Горизонтальным. Не «бежать», а «не попадаться». Это другая химия, другой запах. Атцеки её не распознают.

— Как это работает?

— Эволюция. Или долгая практика. Хвилянт, который боится слишком громко — первый кандидат на абьюсик. Выживают тихие.

Маркус слушал, пил чай и думал, что надо бы сказать Остапу кое-что важное.

— Слушай, — начал он. — Мне нужно тебе кое-что объяснить насчёт моих брокументов...

— Потом, — перебил Остап. — Допивай, пока не остыл.

Маркус допил чай. Потом Остап рассказал историю про хвилянта из соседнего квартала, который попробовал переодеться женщиной, испугался собственного отражения в зеркале, выдал адреналин и был учуян прямо у подъезда. История была одновременно грустной и немного смешной — как большинство историй на Демократусе.

Случилось это в понедельник.

Маркус вышел за едой сам — Остап был занят у соседа. Маршрут знал, время знал, правила знал. Всё было продумано.

Кроме абьюсика, который стоял не там, где должен был стоять.

Их было двое — атцеков, не абьюсиков— у стены за ларьком. Неподвижных, плечистых, с той казённой нейтральностью в лице, которая бывает у людей, когда работа давно стала фоном. Они увидели Маркуса. Маркус увидел их.

И тут произошло кое-что интересное.

Маркус не испугался. Не потому что был храбрым или тренированным. Просто в его нейропакете, в его жизненном опыте, нигде не было прошитого рефлекса «увидел атцека — бойся». Он не знал, что надо бояться. Тело не выдало ничего.

Атцеки потянули носами. Пусто.

Но они всё равно подошли — не нюх, просто глаза. Незнакомое лицо в незнакомом пиджаке, стоит в понедельник утром.

— Ваши брокументы, — сказал старший. Голос у него был рабочим — инструмент, который выполняет функцию.

Маркус достал карту гражданства Нидерланды-2.

Атцек взял. Посмотрел. Перевернул. Снова посмотрел. Передал напарнику. Напарник тоже посмотрел — с выражением, которое точнее всего описать как «система перезагружается».

— Нидерланды-два? — произнёс старший.

— Да.

— «Идентификация полаі...» — Он читал по слогам, с паузами, будто текст сопротивлялся. — «Не определено. Уточняется».

Тишина.

Атцеки переглянулись. В этом взгляде было многое: растерянность профессиональная, искренняя, неподдельная. Был поиск инструкции в голове, где инструкции на этот случай не было. Была попытка применить протокол к ситуации, которую протокол не предусматривал.

Атцеки охотились на мужчин. Это была их экологическая ниша, отточенная годами практики. С женщинами было всё понятно.

Но что делать с тем, кто не определился?

Протокол молчал.

Атцеки впали в когнитивный ступор.

— Если мы его запакуем, а он завтра выберет статус основы общества, Комитет Этики нас на ноль помножит, — прошептал один из патрульных.

— Но он в пиджаке и выглядит как мужик! — возмутился второй.

— Это может быть винтажный оверсайз протеста, — огрызнулся старший.

Они брезгливо оттолкнули Маркуса к краю тротуара.

— Выбросить его обратно в варп, — скомандовал старший. — Пусть валит в свои Нидерланды. Нам нужны чёткие графики, а не философские диспуты.

Маркуса отвезли на бусике.

Абьюсик пах казённой тканью и усталостью. Атцеки молчали. Радио играло что-то торжественное — гимн, или марш, или то, что звучит одинаково в обоих случаях. За тонированными стёклами проплывали улицы — пустые, как всегда в будний день до девяти утра.

Привезли к варп-переходу.

Не в протокольный пункт. Не туда, куда забирают хвилянтов. К варпу. К той самой двери.

Старший открыл дверцу.

— Выходи, — сказал он.

— Куда идти?

— Туда. — Кивок на дверь варпа. — и больше не возвращайся.

Маркус кивнул и вышел.

Снова рывок, выворачивание сознания, и вот он — залитый солнцем Агрус. Запах лаванды и геносои.

Над Агрусом вставало солнце. Оно было жёлтым, обычным, не «зелёным». Но Маркус знал: где-то там, за складками пространства, Горилла всё ещё бежит от абьюсика, превращая свой побег в единственную доступную форму свободы, а урарии наливают вино в Лисабонии. И самое страшное было не в том, что это происходит. А в том, что Демократус — это не место на карте. Это состояние ума, которое может настигнуть тебя даже на самой мирной ферме с помидорами, если ты однажды решишь, что пиджак важнее того, кто под ним находится.