Марьиванна против Галактики

Глава 1, в которой жарко

Хорошо солнышко: летом печет, а зимой не греет.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Ранним субботним утром величайшие умы столетия со справками о своем умище спешили на бульвар Даля пятнадцать. Рассеянный Иван Полуэктович оставил справку дома на Розочке, как жильцы ласково называли улицу Розы Люксембург, но все вахтеры, проверявшие на входе участников заседаний и конгрессов, безо всяких бумажек знали, что профессор – светлая голова и натурально ходячая энциклопедия. Собрание – слово нам привычное: каждый человек то и дело собирается с друзьями или соседями, чтобы парой слов в охотку перекинуться, обменяться новостями и решить какие-то насущные, но незатейливые вопросы, а вот конгрессы не каждый день случаются. Если собрание проходит на знаменитом бульваре, где встречаются жители разных городов и даже галактик, чтобы обсудить важные вопросы, принять сложные решения, которые повлияют на судьбы многих людей и звёзд, то такую встречу уважительно называют конгрессом. Именно на конгресс спешил профессор, более того, Иван Полуэктович был председателем этой важной встречи.

По рекомендации врачей последние несколько лет профессор передвигался только пешком, и именно сегодня эта полезная рекомендация из-за внезапной жары чрезвычайно вредила его здоровью. Остановившись в тени разлапистого орешника, Иван Полуэктович достал из кармана кремовых брюк огромный носовой платок, сложенный вчетверо, и утер с широкого лба пот, стекавший ручейками за воротничок и неприятно щекотавший шею. Профессор с трудом переносил летний зной, он любил пасмурную погоду, а в жару благоразумно держался в тени, спасаясь холодным домашним квасом или огуречным мороженым. Однако бульвар Даля был залит солнечным светом, и единственный орешник, дававший тень, рос слишком далеко от здания пятнадцать. Не было еще и восьми часов утра, а температура на бульваре Даля, даже в тени дерева, уже подскочила до сорока градусов. На небе не было ни одного спасительного облачка, что неминуемо грозило великой жарой на ближайшие двадцать часов. Иван Полуэктович твердо решил не выходить из тени, пусть бы его лишили законной справки (как некстати она осталась дома, на комоде, а может, висела прижатая магнитом на дверце холодильника: рассеянный профессор не поручился бы наверняка) и отстранили от заседаний конгресса. Хотя это было бы обидно. Впрочем, ни у кого таких полномочий не имелось, но и рисковать, срывая заседание, профессору не хотелось.

– Спасительница! – крикнул Иван Полуэктович, завидев Марьиванну в белом халате.

Никуда не торопясь, она катила огромную тележку с огуречным мороженым по широкому бульвару. На белом боку тележки был нарисован угрюмый громадный огурец в черных очках и со стаканчиком мороженого в тонких зелёных руках. В этих очках огурец смахивал на спецагента, который выслеживал и пиу-пиу-пиукал, то есть со всей строгостью наказывал преступников, лишающих в жару детей и взрослых мороженого. А ведь именно огуречное в любых непредвиденных случаях рекомендовали врачи, вспомнилось Ивану Полуэктовичу. Все непредвиденные случаи были аккуратно занесены в его личную карточку по форме один дробь двадцать два, которую профессор вместе со справкой оставил дома. Какие это могли быть случаи? – задумался Иван Полуэктович. Наверняка, во врачебной карточке значились плохое настроение, голод, жара и жажда. Остальное врачи обычно предвидели и записывали в карточку своим специальным врачебным почерком, не понятным простым людям, чтобы пациенты не пугались, читая страшные врачебные подозрения. Профессор, привлекая внимание мороженщицы, поднял руку и замотал своим огромным платком столь энергично, что на его лбу снова выступил пот.

– Сколько вам? – спросила Марьиванна, когда докатила холодную спасительную тележку до орешника.

– Я сегодня ни одного еще не получил, хотя мне по рецепту пять-шесть в день положено, – капризно сказал профессор и вздохнул, – но давайте одно, а то опоздаю.

Марьиванна, стараясь не задерживать профессора, быстро отметила сегодняшнее число, имя получателя мороженого и очень маленькое количество получаемых пломбиров, оскорбляющее любого сладкоежку. Один, пусть даже самый ледяной, пломбир в такую жару мог только раздразнить вспотевшего сладкоежку, но никак не подарить ему спасительную прохладу. Впрочем, профессор не терял надежды охладиться единственным мороженым до начала заседаний. Нарисованный огурец, обрабатывая введенную Марьиванной информацию, понимающе подмигнул покупателю и продавцу. Этим он как будто утверждал, что мороженое, а уж тем более огуречное, – исключительная редкость, но из глубокого уважения к знаменитому профессору он достанет пломбирчик-другой из своих всемогущих недр. Однако за чёрными очками никто не разглядел огурцового подмигивания. Едва Марьиванна ввела данные, как тут же всплыла карточка рецепта, выписанного на имя Прибауткина Ивана Полуэктовича, откуда незамедлительно исчезла цифра шесть и напротив сегодняшней даты заморгала пятёрка.

– Можно было и не заносить-то, одно же всего, – расстроился профессор, знаменитый сладкоежка.

Ничто на свете Иван Полуэктович не любил так, как мороженое. Разве что русский язык, великий и могучий, богатый пословицами и поговорками, шутками и неразгаданными загадками, доставшийся ему в наследство от дедушки, который каждый вечер перед сном рассказывал будущему профессору сказки, когда-то услышанные им от своего деда.

– Не могу. У нас по рецептам строгая отчётность, вы же сами за это голосовали, Иван Полуэктович, - напомнила ему Марьиванна.

Профессор покраснел, наивно полагая, что никто вокруг не замечает его прилежности. Иван Полуэктович отчаянно скрывал свою любовь к спискам и порядку, искренне огорчаясь такой дисциплинированности и аккуратно причесанной стороне своей мятущейся творческой натуры, но окружающие его за эту упорядоченность напротив высоко ценили. А что справки постоянно забывал на Розочке, так могут же быть у человека недостатки, тем более у такого рассеянного.

Одно мороженое – это пятнадцать минут времени: две минуты, чтобы подержать приятный ледяной пломбир в правой руке, ещё две минуты – в левой, минута, чтобы быстро заглотить громадными холодными кусками, лишь бы согретое разгоряченными ладонями оно не успело окончательно растаять, и десять минут – поболтать с продавщицей. За эти последние десять минут Иван Полуэктович по секрету рассказал Марьиванне, что на конгресс все специалисты наверняка приехали голодными и злыми, потому что заседание, хоть и юбилейное, но случилось а – в субботу, бэ – рано утром, вэ – совершенно внезапно и вдобавок ко всему перечисленному по такой немилосердной жаре. Сердобольный профессор тут же решил, что Марьиванна со своим вкуснейшим холодным мороженым, от которого тают сердца самых закоренелых бяк и бук, там будут не просто уместны, а совершенно необходимы. И они вдвоем решительно вошли в здание пятнадцать, которое мужественно стояло под палящим солнцем на бульваре Даля.

Головин уже был там, Модник тоже, остальных Иван Полуэктович не разглядел, потому что круглый примиряющий стол конгресса по нелепому стечению обстоятельств был скорее овальным и сильно вытянутым, поэтому те, кто сидел под главным экраном, плохо слышали и видели тех, кто, не углубляясь в зал, рассаживался сразу у двери, и наоборот. Марьиванна, заметив пальмы, расставленные в тяжелых разноцветных кадках по углам зала для заседаний, усмехнулась. Да при такой жаре пальмы скоро будут расти и на самом бульваре.

Не дожидаясь опоздавших, Головин повернулся к профессору:

– Уважаемый председатель (Иван Полуэктович сдержанно кивнул осьминогу в ответ), учёный совет и представители межгалактического Альянса, простите меня за каламбур, с неуместным в этот жаркий день пылом приветствую вас на пятом, юбилейном, заседании конгресса!

Все одобрительно захлопали, и заседание началось.

Глава 2, в которой осьминоги потеряли хвосты

Не то порок, что хвост короток (поживет, так вырастет).

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Надо сказать, что с тех пор, как наша планета вошла в межгалактический Альянс, на Земле началась страшнейшая неразбериха. Для регулярных делегаций Альянса на голубой планете в считанные дни построили несколько космопортов дипломатического, грузового и туристического классов. Землян разом одолела жажда космических путешествий – пассажирский поток не иссякал ни днем ни ночью, поэтому земные космодромы и аэропорты были вечно переполнены. Кругосветчики, которых неведомая сила толкала на авантюрные путешествия за пределы Млечного Пути, зареклись прогнозировать и заранее детально прорабатывать свои поездки, потому что диспетчеры космопортов не успевали печатать все маршрутные карты, а напечатанные в спешке не всегда распределяли верно. Впрочем, поскольку поначалу всё было в диковинку, туристы обычно соглашались на любой расклад, лишь бы повидать мир. Повидав все, что следует и заодно не следует, затарившись сувенирами, зарядившись звездным оптимизмом или вымаравшись в глубочайшей, как черные дыры, грусти, в зависимости от того, куда ступила их нога, они возвращались на родную Землю и не сразу узнавали милый дом. В Солнечной системе, в галактическом рукаве Ориона, в галактике Млечный путь, в сверхскоплении Девы, на третьей планете от Солнца все менялось так быстро, что привычные ориентиры меркли и терялись на фоне перемен. Разве что на бульваре Даля по-прежнему стоял дом пятнадцать, а летом везде продавали мороженое со вкусом хлебного кваса или хрустких в пупырышек огурцов.

Председатели межгалактического Альянса в мелкую земную суету вникать не стали и сыграли по-крупному, собрав для решения проблемы загруженных космопортов всех земных президентов (и королей). Президенты (и короли) собрали своих министров. Министры собрались и для начала решили переписать население Земли, потому что было совершено не понятно, кто теперь живёт на планете и кем они с королями (и президентами), собственно, повелевают и кого куда отправляют. Переписывать вызвались осьминоги как самые рукастые. Рационализаторское предложение осьминогов по переписи было составлено грамотно, с учетом всех тонкостей человеческого канцелярского языка, на котором обычно говорят министры, когда не хотят, чтобы их понимали простые люди, поэтому министры, увидев знакомое письмо, вздохнули с облегчением: впервые хоть кто-то заговорил на их языке! Перепись незамедлительно передали осьминогам, и дело у них и вправду пошло вчетверо быстрее, чем у министров, если бы те все-таки перешли от слов к делу. Головин, как самый рукастый и головастый осьминог, в одиночку переписал человеческое население самого большого материка и в процессе со многими людьми подружился. Особенно с Иваном Полуэктовичем.

Как большинство крупных профессоров Иван Полуэктович был крайне рассеян, и часто не помнил, где оставлял свои очки. Всем известно, что без очков найти очки довольно трудно. Подслеповато щурясь, профессор принял позвонившего в дверь осьминога за своего внучатого племянника Петьку, которого, по правде говоря, помнил довольно смутно. Профессорский племянник обожал разные затеи, поэтому записывался в любые волонтерские движения, будь то выпас безрогих единорогов, выгул престарелых драконов, шитье шапочек для гномов, спасение котят, забравшихся на деревья, или переворачивание пингвинов. Петя, этот неистовый волонтер, вполне мог оказаться и переписчиком землян. Поэтому профессор радушно пригласил Головина на чашечку чая. И хотя Иван Полуктович довольно быстро понял, что гость вовсе не приходится ему забытым родственником, он нисколько не расстроился, а напротив сразу же подружился с осьминогом, который оказался на редкость внимательным собеседником, чем сразу же расположил к себе видного ученого, который, как и все ученые, любит поговорить.

Осьминоги довольно долго оставались в тени разумных дельфинов, хотя ничуть не уступали им в латинской грамматике, а в сложных математических исчисления и вовсе уверенно опережали. И всё же дельфины, шумная весёлая братия, своим нечеловеческим свистом, чмоканьем, щелканьем, скрежетом и хихиканьем постоянно привлекала внимание человека, внутренне склонного к гомону любого улья, пчелиного ли, человеческого или дельфиньего. Жизненный уклад, когда от колоса до колоса совсем не слышно голоса, большинству людей решительно не по нутру. Тихие осьминоги, спасаясь от дельфиньего шума, вечно забивались в глухие расщелины, откуда люди и вовсе не могли разглядеть своих головастых собратьев. Однажды Головину, когда он был совсем маленьким, в этой расщелине защемило хвост, которым он чрезвычайно гордился, и попытка выбраться из ловушки обернулась для него настоящей трагедией: хвост, переливающийся всеми цветами радуги, начисто оторвался. С тех пор Головин недолюбливал расщелины, трубки и прочие узкие места.

Сообразив, что дальнейшее отшельничество неминуемо приведёт к потере всех хвостов, забвению и упадку осьминожьего рода, он уговорил собратьев попытать счастья на суше, подружившись с людьми. Тут как раз подвернулась перепись населения, и осьминоги стали неотъемлемой частью нового мира. Многие волонтеры, не разобравшись в ситуации, по привычке пытались спасать осьминогов, ведь даже дети знают, что осьминоги живут в морях, а на не суше. Увидят осьминога – хватают его в охапку и бегут к ближайшему морю, добегут и бросают туда несчастного моллюска вместе со всеми списками. Осьминоги тогда еще плохо говорили на человеческом языке, поэтому первые списки населения были безвозвратно утеряны, и дело пришлось начинать сначала. Повторно выбравшись на сушу, Головин первым делом попросил министров отправить всех волонтеров в отпуск, правда, сделать это оказалось невозможно: волонтеры ведь помогали от души, а не работали, поэтому отпуск им не полагался.

Тогда к каждому осьминогу приставили министра, который делал внушения сердобольным волонтерам. Кабинетные министры, не привыкшие к ходьбе, суетились вокруг моллюсков, и в сутолоке поотдавливали им хвосты, но говорят, в старину рыбы могли и жабрами поступиться, лишь бы жить на суше. А хвост – дело наживное, хотя, как известно, осьминоги так и не нажили хвостов. По крайней мере, никто их больше с хвостами не видел.

Собрав свежие списки населения, министры решили так: по чётным дням вылетать с космодромов будут жители Южного полушария, по нечётным - жители Северного полушария, поскольку северян оказалось немного больше, а ведь и нечётных дней в году больше, особенно, если год выдался високосным. Несмотря на всю примитивность министерского решения, предложенный подход сработал, и порядок на космодромах установился образцовый. Впрочем, поговаривали, что землянам просто надоело таскаться по другим галактикам, многие из которых оказались совершенно не пригодными для людей, осьминогов и даже грибов, несмотря на все ухищрения Альянса, старающегося создать условия для любой разумной и неразумной формы жизни.

Глава 3, в которой объявляют перерыв

Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Тем временем на Даля пятнадцать Марьиванна быстро прикинула: в зале, считая профессора и осьминога, было всего-то шесть участников конгресса. Бабушкин, Дедушкин, Тётин и Дядин прислали профессору извинения за опоздание: летом они жили в деревне, далеко от бульвара Даля, и никак не успевали к началу юбилейного заседания, которое совершенно неожиданно началось ранним субботним утром. Спасая от жары немногочисленное присутствующее в здании пятнадцать научное общество, Марьиванна потихоньку передавала мороженое вглубь зала, заседающие оттаивали и, занятые холодным пломбиром, докладчика не перебивали.

За прошедший год конгресс собирался уже четыре раза. Два раза в год его устраивали в городе на Даля пятнадцать, два раза – по спутниковой и межгалактической связи. Пятое, юбилейное, заседание, разумеется, проходило на знаменитом бульваре. К этому заседанию планировали включить исторические фонтаны, построенные внутри здания еще в девятнадцатом веке, и допечатать ранние труды Владимира Даля. Но Головин заранее просил об отмене запуска фонтанов, которых он с детства боялся. Освоившись на суше, водолюбивые осьминоги вечно застревали в трубках фонтанов, и некоторых оттуда не могли вытащить годами. Осьминоги, застрявшие в самых узких и изогнутых трубках, подключались к спутниковой связи и во все ведомства писали такие крепкие ругательства, какие были недостойны даже отсталых племен, не говоря уже о развитой цивилизации головоногих моллюсков. Спустя некоторое время инженеры доработали фонтаны, и миролюбивые осьминоги прекратили ругаться. Однако осторожный Головин любые водные активности от фонтанов до городского водопровода, где любопытным осьминогам, имеющим суперспособность сжиматься и застревать, могли попасться коварные трубки, по возможности избегал.

А вот труды Владимира Даля, знаменитого русского словесника, напечатали, и не только ранние, а вообще все, до каких смогли дотянуться. И по ботанике, и за конную артиллерию, и по хирургии, и сборники сказок, и, конечно же, знаменитые словари.

Поприветствовав конгресс, осьминог перешел к традиционному поздравлению именинников. Поскольку люди не любят, если не сказать – боятся, преждевременных поздравлений, то на каждом заседании поздравляли тех, кто отмечал день рождения в прошлом сезоне, не зависимо от того, человек это, осьминог или звездная межгалактическая пыль. Сегодня Головин, переписавший немалую часть человечества, вспомнил даже мартовскую Марьиванну, и она, услышав поздравление в свой адрес, ловко сделала книксен, что значит приседание. И наконец докладчик приступил к самому главному – оглашению повестки внеочередного, хоть и юбилейного, заседания. Аккурат к этому времени пломбиры были подъедены, и в зале конгресса привычно засуетились. Специалисты, шурша пакетами и щелкая замочками на портфелях и дипломатах, доставали истрепанные за прошедшие четыре заседания блокноты и приготовились записывать.

Однако Головин говорил непонятно, а потом и вовсе начал путаться в самых простых человеческих словах, отчего при всем желании понять его не было никакой возможности. Но Модник, явно впопад, всё-таки закричал с места:

– Поддерживаю!

Умный Иван Полуэктович, не боясь показаться бестолковым, с этого самого места затребовал объяснений. Галерка, так же не уловившая суть головинских сообщений, с облегчением вздохнула: в отличие от профессора она не любила признаваться, когда что-то не понимала. Оказалось, юбилейное заседание собрали срочно, потому что межгалактический вопрос встал чрезвычайно остро, так сказать ребром. Никто в целом мире решительно не понимал землян. Их речь, пересыпанная шутками, прибаутками и поговорками, плохо поддавалась оцифровке. Из-за отсутствия всеобъемлющей оцифровки сотрудники Альянса никак не могли внести голубую планету в центральную налоговую базу, поэтому крупные межгалактические корпорации вроде «Чип и Дип», «Мейл Тра-та-та Дженерейшн» и «Мотопиньтянь Золотой Альдебаран», имевшие представительства на Земле, теряли свои миллионы быстрее, чем Иван Полуэктович – волосы и прочее здоровье. Да что там миллионы! – Миллиарды! Ведь это были поистине гигантские корпорации.

– Марьиванна! Голуба! – сейчас же позвал профессор, почувствовав, что взаправду началось то самое, непредвиденное, – Мне еще мороженого!

Понимающий Головин, обречённо махнув тремя щупальцами, объявил перерыв.

Что же это получается, кипятился профессор, нисколько не охладившись после второго стаканчика пломбира. Все, что нажито непосильным трудом, эти драгоценные формы речи, крылатые отражения народной мудрости, многовекового человеческого быта и культуры встали как рыбья кость в горле загребущих корпораций?

К профессору подошёл программист Едгор, якшающийся с искусственным интеллектом.

– Иван Полуэктович, мне вчера мама звонила.

– Неужели? – удивился профессор.

Удивился Иван Полуктович, конечно, не звонку мамы, а самому сообщению от программиста. Едгор вообще-то редко говорил, поскольку все время был занят: он не терпел суеты и делал всё обстоятельно, но чересчур медленно, поэтому на работе обычно задерживался, вызывал такси, предварительно долго и по всем формам согласовывая его с секретарём и самим Иваном Полуэктовичем, которые уезжали по расписанию, а то и вовсе работали из дому или загородной резиденции на берегу широкой Речьмы. Но вчерашний разговор с мамой так озадачил Едгора, что сегодня ему потребовался еще собеседник, а лучше десяток коллег и заодно Марьиванна, чтобы прояснить один вопрос. Точнее загадку.

– Я ей сказал, что так никто не говорит! Я ее спрашиваю: откуда ты это взяла, мама? А она мне: все так говорят.

– Так-так! И что же, собственно...

– Я ей: мама, я никогда в детстве не слышал, чтобы ты хоть раз так сказала. А она говорит, что просто не представлялось подходящего случая.

Вокруг Едгора и профессора потихоньку собирались все участники конгресса и Марьиванна, желая послушать, от чего в душе Едгора случился такой сыр-бор.

– Я ей сказал, что сегодня специально спрошу на работе, говорит ли так хоть кто-нибудь.

– Спрашивайте! – разрешил профессор, и все одобрительно закивали.

– Иван Полуэктович, вот как вы назовёте человека, которому везёт?

– Везунчик, - просто ответил профессор.

Модник добавил:

– Фартовый.

– Нет, не то, – сказал им Едгор, – может, есть какое-то выражение? Понимаете, не одно слово, а целая фраза. Вот как бы вы сказали?

Осьминог засмеялся:

– Это даже я знаю: родился с ложкой во рту. Мне так одна бабушка говорила, которую я никак не могу у вас переписать. Говорит, что я родился с ложкой во рту, раз я ее застал дома, а то она обычно каждую неделю улетает на денек-другой, и найти ее дома нет никакой возможности, проще найти на Венере, где живет ее внучка.

– А у нас в институте все говорили: родился в рубашке. Или в сорочке, это у ж какому какая одежда больше нравится, – добавил Модник.

Профессор поморщился:

– Нет, нет, нет. Про ложку и рубашку – это все поговорки совершенно другого теста, уважаемые. Выражение «родиться с ложкой во рту» пришло к нам вовсе не из глубины Речьмовских деревень, а с могущественного туманного острова, где, между прочим, выражались конкретнее: родился с серебряной ложкой во рту, что означает: у каждого изначально разные возможности, и некоторым с рождения достаются такие богатства, которых иным и за всю жизнь не видать. Что же касается рубашки – это и вовсе суеверные представления о том, что человек с рождения будет счастливым. Счастливым, а не обязательно везучим.

– А как же тогда твоя мама говорит про везунчика? – спросил осьминог.

Едгор покраснел и сказал:

– Если человеку везет, про него говорят, что он в детстве наелся … (последнее слово Едгор все же сказал неразборчиво, так что его услышали только Марьиванна и Модник).

Модник прыснул.

Осьминог, который стоял далеко от Едгора, а поэтому не расслышал точно окончания фразы, затрясся от негодования:

– Наелся рыбëшек?

Модник снова засмеялся.

– Ну, я не знаю эти ваши профессорские штучки, – встряла Марьиванна, – но у нас так не говорят!

– Как такое можно сказать про человека? – задумался Модник над словами Едгора и его мамы, – наверно, только из зависти к этому самому везунчику.

– Постойте! А ведь вообще, у нас тоже так говорят, – снова вмешалась Марьиванна, – я вспомнила! Только короче, вот так: «Я этого уже наелся», имея в виду, что «наелся» чего-то плохого, горького в жизни. Что как раз и значило: хватит с меня неудач, пусть теперь повезет!

Головин сказал:

– Дорогие участники конгресса, история Едгора – это отличный пример сегодняшней повестки. Понять человека сложно даже осьминогу, что уж говорить о пришельцах с других галактик!

– И что теперь делать? – спросил Модник.

– Снимать штаны и бегать! – с вызовом ответил профессор, готовый расстаться скорее с собственными штанами, но не с поговорками.

– Нет, – отрезал Головин, – никаких штанов никто снимать не будет. Мы сейчас же возвращаемся в зал на заседание.

Глава 4, в которой появились пословицы и поговорки

Старинная пословица не мимо молвится.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Не скажу за разумных осьминогов и дельфинов, а человек живёт на Земле с незапамятных времён. Так давно, что и сам не помнит, с каких пор. Таков уж род людской: и то забыли, что вчерась говорили. Впрочем, говорение ещё нажить надобно было: лохматый троглодит речью обзавёлся не сразу. Поначалу человеку для выживания нужно было совсем другое: густая шерсть и лошадиное здоровье (тонкий нюх, остёр слух, ноги многи, глаза быстры), а вовсе не язык, но со временем случилось так, что шерсти человечество лишилось, а вот языков прижило столько, что до сих пор их пересчитать не могут, потому что уже и здоровье у людей не то: считают-считают, только с толку сбивают, а наново начать – годы потерять.

Что делал тот лохматый, безъязыкий еще пещерный человек, когда был сыт и в безопасности, то есть чувствовал хрупкое очарование угрожающего ему со всех сторон мира? Обтачивал кости об камни, чтобы придать им новую форму на радость маленьким деткам; выбивал дырочки в ракушка и нанизывал их бусами на бизоньи жилы, чтобы украсить жонкины шеи; скакал под ритмичное уханье и хлопки стариков, севших в круг у костра; царапал своды пещеры острым камешком и замазывал царапины обслюнявленной глиной. У некоторых людей со временем забавы эти получалось все ловчее, чем у собратьев – так появились музыканты, плясуны, живописцы и резчики. Благодаря этим Художникам со временем красоты накопилось в пещерах столько, что даже первобытная тьма не могла её поглотить бесследно. Как-то раз подслеповатые тридцатилетние старики, наплясавшись, пожелали полюбоваться лучшими образцами наскальной живописи, поэтому собрались у расписной стены и принялись водить по камню, пытаясь наткнуться ладонями на бугры глины, сложившейся под рукой художника так причудливо, что даже пузатенькие пещерные малыши-троглодитики узнавали на рисунках диких быков и лошадей.

Суета слепцов у разукрашенных стен привлекла внимание сердобольного шамана. Остальные шаманы были толсты, блестящи, в шкурах и бусах, а этот сух, как больное дерево, выбеленное жарким солнцем и высушенное беспощадным суховеем. Остальные шаманы сверкали глазами, стращая наивное племя, а этот гладил больных своими жаркими ладонями, возвращая отчаявшихся людей к жизни. Остальные шаманы вскоре лопнули от своей жадности, съев добра не по своему животу, а этот, забывая поесть, продолжал беззаботно любоваться рассветами и закатами, когда спал всякий зверь и человек. Первобытные люди боялись шаманов, обиравших их всю недолгую жизнь. Будут они разбираться в том, чем сухой и тихий шаман отличается от других шаманов? Проще держаться от него подальше, ведь прогнать шамана из пещеры, все равно что убить наводящего страх паука – ох, и несчастливая это примета! Только слепцы не чурались шамана, да и то не по выбору сердца.

Подошел чудной шаман к старикам, искавшим по стенам нарисованный табун, и вдруг защелкал языком так, что даже зрячим показалось, будто в пещеру пробрались дикие лошади и мечутся в её галереях, пытаясь выбраться наружу. У стариков потекли слезы радости: они снова увидели сцены охоты. Они вспомнили, как в них нуждались дети, и как ими любовались жонки. Первая речь, состоящая из одних только щелчков, заменила этим людям глаза, потребные теперь только для слез. Сотни зорких глаз уставились на шамана, и теперь следили за ним не из страха, а из любопытства. Малыши подошли к шаману и вложили свои крохотные ладошки в его жаркие ладони. Женщины сняли бусы, подаренные им мужьями, и надели их на шею шамана. Охотники притащили в его угол шкуры и поклонились ему за своих счастливых отцов.

Мало-помалу шаман выучился подражать всем звукам, которые окружали его племя. Лучшие образцы услышанных напевов беззубые старики иногда повторяли вслед за шаманом, да так неразборчиво, что в их речи нельзя было разобрать ни встревоженное квохтание куропатки, ни безобразное кваканье лягушки, ни утробное рычание тигра. Впрочем, скоро шаман сам состарился и потерял зубы, поэтому мерное филинское уханье в его исполнении напоминало то ли плясовую песню, то ли игровую, а протяжный волчий вой – колыбельную. Разные люди приходили слушать шамана, и каждому в его беззубом шамканье чудилось что-то своё, и каждый человек потом на свой лад пересказывал услышанное соплеменникам. Так и повелись на Земле разные говоры да наречия.

Пещерные люди очень боялись, что их слова уведут злые духи, ведь ещё не изобрели ружья, телефоны и ракеты, и безоружные люди полагались только на собственные руки и ноги, наивно всему верили и страх как всего боялись, особенно невиданную ретивую нежить. Все, что человек добывал изнуряющим трудом, бессердечные духи норовили отнять: огонь – потушить, сухую пещеру – обвалить, лодку – перевернуть, а слово – спутать, переиначить или предать забвению. Так боялись люди за свою новую диковинку – за грубую речь, остроганную тяжелой охотой и нудным собирательством, что от волнения начали линять, а самые заветные слова принялись прятать за семью простыми словами. А какое самое заветное слово для человека? Конечно, его имя. Родится ребёночек – имя его до такой степени берегли, что вовсе человека не называли или же обращались к младенцу словесными околицами, чтобы духов сбить с толку. Кто из ребят подрастёт, кого волк за бочок не укусит и не унесёт под ракитовый кусток, тот со временем настоящее Имя получит, сбереженное для него всей деревней. Эта – Алёнка, а тот – Егорка. И на всякого Егорку находилась у людей поговорка. Так и росли безымянные ребята, окружённые шепотками, иносказаниями, прибаутками и поговорками. А как придет время, приладится к человеку Имя, посмотрит человек на него, попробует на зубок, повертит на языке – по человеку ли скроено, хорошо ли, ладно ли, верно ли заветное имя бесконечные поговорки отражали? Хорошо! И улыбнётся, ведь с именем он – Иван, а без имени – болван.

А без поговорок человек не то, что имя, уже и жизнь свою не мог представить. Теперь не только от первобытного страха вплетал разные прибаутки в речь, но и для памяти: чтобы крепче о чём-то запомнить, верно подметив ту или иную деталь своей жизни, повесив на повторяющиеся вещи крепкий словесный ярлык. Ведь до письма вся мудрость изустно шла от человека к человеку. Что не запомнит один, то со временем потеряет весь род. А стишки, басенки да пословицы как цветные яркие нити ложились в простое домотканное полотно человеческой речи, радуя людей.

И уж когда дошёл черед до Прибауткина Ивана Полуэктовича, он к этой нажитой мудрости припал со всей человеческой страстью, защитив несколько диссертаций по любимым пословицам и поговоркам. Профессор владел семью европейскими языками, знал, о чем поют говорящие африканские барабаны, свободно перемигивался с самыми далекими звездами, бегло складывал пальцы, общаясь жестами, но ни один язык он не любил так, как язык своей милой Речьмы, на котором говорили его дедушка и бабушка.

Глава 5, в которой погас свет

Свет стоИт до тьмы, а тьма до свету.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Вслед за осьминогом, все участники конгресса потянулись обратно в зал. В этот раз Иван Полуэктович, чтобы ничего не упустить, занял место рядом с Головиным, который о теме сегодняшнего заседания явно знал больше остальных. А Марьиванна так и осталась сидеть возле огуречной тележки, которую не брали ни лютая жара, ни прожорливые лакомки: белый ящик по-прежнему был полон дымящегося холодком пломбира.

Профессор, окинул взглядом собрание:

– Как же Альянс намерен спасать свои миллиарды? Чтобы что-то оцифровать, нужно это понять, а, чтобы понять поговорки всего населения Земли, Альянсу потребуется не один десяток лет. Нельзя слепо оцифровывать все, что под названием пословиц было когда-то напечатано! Сколько искажений, умничаний и недоразумений мне пришлось исправить в трудах наших предшественников! Голубчики, да я же тогда вспотел, ровно как сейчас, хотя дни никогда не были такими жаркими!

Иван Полуэктович мог шпарить прямо как по писанному, а наиболее часто употребляемое им писание было «Пословицы русского народа» Владимира Даля, оттого целиковые далевские фразы соскакивали с его языка, как родные:

– И хорошо, когда ошибки были явны: народная мудрость доставалась мне практически в истинном своем обличие, стоило только сдуть с нее пылинки, чтобы слова снова заиграли красками, но беда, что я не мог ограничиться этими случаями, а должен был решиться на что-то относительно тысячи тех пословиц, которые переиначились до неузнаваемости с годами бессмысленных повторений. Не поняв же пословицы, считаешь ее бессмыслицею, полагая, что весу в ней только и было, что для забавы, и не решаешься принять ее, робеешь, сомневаешься, оттого и лишнего хватишь: пусть лучше их будет больше, разберется наш брат со временем, чем мы вовсе бесследно потеряем то, чему радовался наш дед и его дед. А потом же, любезные, взгляните иначе: что русскому хорошо, то, как известно, плохо немцу. То есть мы сами с трудом осознаем фольклор соседних народов и, рядясь под иностранцев, говорим на бедных языках, лишённых без родных им пословиц всякого изящества.

Едгор поднял руку:

– Иван Полуэктович, мы с Алисой прикинули, что на полную оцифровку потребуется около пятидесяти лет, и это еще без учёта новых пословиц, которые неизбежно появятся за время самой оцифровки.

– Может, передадим оцифровку осьминогам? С прошлой переписью они быстро управились, – предложил профессор конгрессу.

– Сожалею, но у каждого из нас только одна голова, а не восемь, так что в этом случае я бы стал рассчитывать на ускорение, – ответил Головин, – осьминоги с трудом понимают людей именно по этой причине: ваши вездесущие ложки, рубашки и «рыбешки» вечно ставят нас в тупик.

Тут выступила Алиса:

– Если не оцифровать всю речь, дело пойдет заметно быстрее. Мы с Едгором думаем, что у Альянса не должно быть особых проблем с официальными документами землян: наш канцелярский язык настолько сух и спокоен, что легко оцифруется.

– Чёрта с два! – крикнул им Модник.

– Простите?! – повернулась к нему Алиса, не выносившая чертыханий.

– Оцифруется официальный документ, как же! Держи карман шире! Алиса, ты перечитай хотя бы наши протоколы. Там черт ногу сломит, не то, что Альянс, а ведь в протоколах отродясь не было ни пословиц, ни поговорок.

– Это прекрасная идея! – обрадовался профессор, – Едгор, голубчик, выведи нам на экран отчётный протокол четвертого заседания Конгресса.

Едгор снова покраснел:

– Иван Полуэктович, извиняюсь, но протокол прошлого заседания ещё не готов, нас ведь сегодня досрочно собрали.

– Тогда третьего, – нетерпеливо отмахнулся профессор, – это сейчас не так уж и важно.

В зале погас свет, и на главном экране появилась первая страница отчета.

– Ничего не видно, – пожаловалась со своего места Марьиванна, которая оставила дома очки.

Профессор откашлялся и зачитал:

– Данный текст является установленным на третьем заседании конгресса объяснением механизмов воздействия на участников письменной беседы и иной сопроводительной документации пословиц русского языка, которые вследствие сложности конструкций и обилия терминов довольно проблематичны для восприятия, что зачастую приводит к диаметрально противоположной неосознанной цели, осложняя взаимодействие читателя с информацией, на примере широко известной на всем континенте поговорки, касаемой непосредственно саней, давно вышедших из массового употребления, а именно – имеешь глубокую привязанность к осуществляемому немедленно движению вниз, имей идентичную привязанность к движению вверх малогабаритной повозки с полозьями...

Неожиданно чтение Ивана Полуэктовича прервала рулада сочного раскатистого храпа одного человека и последовавший за ним плохо скрываемый смешок другого.

– Это возмутительно! Кто-нибудь, пожалуйста, пощекочите Марьиванну, ее богатырский храп меня отвлекает.

Межгалактическая звездная пыль, охлаждавшая свои горячие осколки возле марьиванниной огуречной тележки, осторожно ткнула мороженщицу в бок.

– Это что за остановка, – заморгала Марьиванна спросонья, – Бологое иль Поповка?

– Любишь читать такую скукотищу, люби и храп слушать, - проворчал Модник, который тоже чуть было не заснул, слушая профессора.

– Голубчик, я все слышу, – обиделся профессор, – впрочем, сейчас я с вами совершенно согласен. Едгор, откуда ты взял этот чудовищный отчет? Я его не согласовывал!

Головин повернулся к профессору:

– Иван Полуэктович, вы были в отпуске. Я не хотел вас беспокоить, поэтому сам составил отчет и собственноручно его согласовал. По-моему, вышло чудесно!

– Головин, я вас умоляю! Ну, мы же с вами не в министерстве! Оставьте этот вязкий канцелярит министрам!

Осьминог нахмурился:

– Между прочим, в министерстве меня отлично понимают.

Неизвестно, чем бы закончился спор Прибауткина и Головина, если бы вдруг в зале не вспыхнул свет, а к главному экрану не приплыла бы межгалактическая звездная пыль, которая наконец вернула себе нормальную температуру и поэтому решилась покинуть зону комфорта, временно расположенную возле тележки с мороженым.

– Альянс не намерен оцифровывать вашу речь, – загромыхало скопление звездных осколков, приблизившись к установленному возле экрана ретранслятору речи. На трибуне возле экрана и на круглом столе напротив каждого кресла были установлены ретрансляторы, которые легко переводили речь докладчиков на любой известный галактический язык.

– А как же миллионы? – растерялся Модник.

– Миллиарды, – прогрохотала межгалактическая пыль.

– А как же миллиарды? – послушно уточнил Модник.

– Спасти свои миллиарды Альянс намерен немедленным внесением Земли центральную в налоговую базу. В течение двадцати четырех часов все ваши пословицы и поговорки должны исчезнуть из устной и письменной речи.

– Это не просто возмутительно, а совершенно невозможно! – закричал профессор, – Душа человека заключена в его мысли, а мысль проявляется в речи! Кто на языке говорит, тот принадлежит не только себе, но и своему народу. Лишите нас пословиц и поговорок, и вы оставите человека без живого языка. Столько лет мы собирали и наживали присказки эти не пустой забавы ради, и не удовольствия единственного для! Это не чуждые картины нового быта и не тусклые забавицы светского приличия, это кровь и пот, это утро, которое наш человек встретил с непонятной ему самому радостью, раз и навсегда отбросив оковы первобытного страха. То, что вы требуете, – бессовестное самоуправство! Я немедленно буду жаловаться в министерство!

– В министерстве уже все согласовано, – прорычал ретранслятор так, что в зале снова погас свет.

Глава 6, в которой не могут связать двух слов

Не будь тороплив, будь памятлив!

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Стемнело, и от этого стало так страшно, хоть вой. Тем более, кажется, прямо сейчас кто-то скребется у входа в пещеру. Обитатели пещеры затаились. К их счастью, на этот раз опасаться было нечего: мышка бежала и махнула хвостиком, пошевелив крошечные камешки. Последний солнечный луч мазнул каменный порог и скрылся за край земли. В пещере кто-то заплакал, потом действительно завыл, на него тут же шикнули с разных сторон, отчего началась глухая возня, которая, впрочем, быстро улеглась. Все напряженно прислушались. Если сейчас снаружи завоют в ответ, значит на завтра нужно искать другой ночлег, потому что ответный вой означает только одно: волки совсем близко. А так близко они могут быть по одной причине: голод терзает их за бочок.

За бочок? Что-то знакомое, подумалось тому, кто сам несколько минут назад выл в пещере. Волчок и бочок, волчок и бочок – ну же, вертится на языке.

– Вспоминай! – сказал он сам себе, – вспоминай, голубчик!

В пещере на бульваре Даля пятнадцать сидел растрепанный, похудевший Иван Полуэктович и задумчиво почесывал лоб, пытаясь вызвать в памяти какой-то старый, знакомый, наверно, с глубокого детства образ.

Рядом с ним валялась на боку некогда белая тележка из-под огуречного мороженого. Мороженого в ней давно не было. Все еще внушительный, хотя порядком поистершийся спецагент Огурец по несчастию был нарисован как раз на том боку тележки, который прижало к каменному полу пещеры. В этих стесненных обстоятельствах Огурец не мог разглядеть злоумышленников, которые лишают детей и взрослых мороженого, не говоря уже о том, чтобы обнаруженных преступников со всей строгостью наказать.

Трудно сказать, стоило ли наказывать сидящего рядом с тележкой Ивана Полуэктовича, ведь он не выдавал здесь никому мороженого, хотя, если разобраться как следует, в таком случае проучить стоило всех обитателей пещеры: они неделями лишали друг друга пломбиров, правда, по уважительной причине: взять мороженое было решительно неоткуда.

Снаружи ровно звенели букашки, и в их убаюкивающем хоре Иван Полуэктович задремал, так и не убрав руку ото лба. Наверно, детская загадка не давала ему покоя даже во сне. Остальные обители пещеры поняли, что волков поблизости нет, и тоже задремали.

Дождавшись, когда в пещере все уснут, что в стеснённых обстоятельствах легко определить на слух по ровному спокойному дыханию, спецагент напряг тонкие зеленые ручки и поставил тележку обратно на колеса.

Спецагентов-огурцов на Альдебаране учили и не такому. Для поступления на курсы Бокового Спецагента Огуречного Мороженого нужно было сдать экзамен, который длился целую неделю: в понедельник огурцы подтягивались, во вторник фехтовали, в среду играли в шахматы, в четверг метали камни, в пятницу поднимали штангу, в субботу перетягивали канат, а в воскресенье ждали результатов экзамена. Неделю Альдебаран лихорадило так, будто здесь одновременно извергались все вулканы мира. Огурцов, не сдавших экзамен, переводили на более мелкие и легкие предметы – деревянные кубики или пластмассовые ведёрки для песка, правда, с каждой пятилеткой новые огурцы становились все сильнее и пупырчатее: очень уж это были целеустремленными ребятами. А те огурцы-молодцы, которые успешно сдали экзамен, не покидали Альдебаран, постигая все премудрости агентурной и мороженой работы. Через несколько лет лучших спецагентов награждали дипломами и чёрными очками, вручали тележку, битком набитую огуречным мороженым, и распределяли для службы по разным галактикам. Наш Огурец прислали на Землю по ошибке, ведь земляне никогда не ели мороженое из огурцов, однако, распробовав новое лакомство, жители Земли запросили добавки, так что на Альдебаране открыли дополнительный класс для подготовки спецагентов, ведь мороженое не выдавали без тележки, а тележки никуда не отправляли без специально обученных агентов.

Под сильными огурцовыми руками пустая помятая тележка из-под мороженого легко поддалась, встав обратно на колёса, и спецагент в черных очках дневного и ночного видения наконец смог оглядеться.

Увиденное его озадачило, поскольку он помнил дом пятнадцать на бульваре Даля совсем другим. В том здании был огромный светлый кабинет с овальным столом, вокруг которого в креслах сидели величайшие умы столетия. В глубине зала были фонтаны, которые, впрочем, не работали по настойчивой просьбе осторожного осьминога, но даже выключенные фонтаны украшали зал конгресса. В массивные белые чаши фонтанов, украшенные резьбой, посадили говорящие розы, которые с удовольствием рассказывали сказки, стоило только подойти поближе: про маленького принца и ученого Лиса, про несчастного Кая и отважную Герду, про красавицу и заколдованное чудовище. Напротив входной двери висел огромный белый экран, а возле тележки с мороженым была улыбающаяся Марьиванна в ослепительно белом халате.

Теперь же рядом с тележкой спал профессор, что еще можно понять – такое с профессорами случается даже на самых серьезных конгрессах – но профессор спал не в уютном кресле за круглым столом, а на каменном полу темной пещеры, с потолка которой свисали черной бородой корни деревьев, а по стенам скакали кривые лошади, неумело нарисованные красной глиной. Марьиванна спала в другом углу, накрывшись полосатой шкурой. В огромной пещере мест хватило всем участникам юбилейного конгресса, и, пожалуй, на этом плюсы нынешнего положения вещей заканчивались. Огурец тяжело вздохнул, потому что сейчас ему придется делать то, что спецагентам запрещено всеми должностными инструкциями, – вступать в контакт с покупателями мороженого, но другого выхода не было. Огурец совершенно не понимал, что происходит, и как он здесь оказался, а у кого же еще можно все узнать, как не у величайших умов столетия. И, набравшись решимости, спецагент разбудил Ивана Полуэктовича. Разбираться в человеческой речи не было времени, поэтому Огурец довольно громко наобум повторил то, что совсем недавно услышал от профессора, который любил русский язык так сильно, что разговаривал даже во сне:

– ПРИДЕТ СЕРЕНЬКИЙ ВОЛЧОК!

Эффект огурцовых слов превзошел ожидания спецагента: профессор подскочил, как ужаленный, и закричал на всю пещеру:

– И утащит за бочок!

Сна как ни бывало! Иван Полуэктович радостно потер руки, захохотал, и подошел к стене пещеры, свободной от наскальных рисунков. Взяв в руки камешек, который еще недавно пошевелила хвостом мышка, он выцарапал на стене текст старинной колыбельной про волка, который утаскивал непослушных, отказывающихся спать, детей, в лес под ракитовый кусок. Закончив с детской песенкой, Иван Полуэктович, как настоящий художник, отошел на пару шагов от своего холста, и, перечитав запись, снова засмеялся: как он мог забыть такую смешную, совсем не страшную, каждому знакомую с детства историю?!

– Что же вы смеетесь, голубчик? – прошептал Огурец, который решил больше не нарушать должную инструкцию, вступая в разговор со сладкоежками: очевидно, что они тут все посходили с ума, и добиться каких-либо объяснений будет решительно невозможно.

Глава 7, в которой не верят своим ушам

Счастью не верь, а беды не пугайся!

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Иван Полуэктович не поверил своим ушам: как министерство, пусть не умеющее говорить на родном и красивом языке, могло поддержать такой страшный, нелепый приказ Альянса, нарушающий естественный ход вещей всей планеты?

– Головин, голубчик, прошу вас, позвоните вашим любимым министрам, – попросил профессор, забыв недавний спор с осьминогом, – я уверен, что ни один приказ они не смогут принять за двадцать четыре часа. У меня уходили месяцы, а то и годы на согласование наших проектов в министерстве.

Звездная пыль захихикала, как школьница, и без всяких ретрансляторов все поняли, что министры эти страшные слова наверняка подтвердят. И все же стоило убедиться! Взволнованный осьминог трясущимися руками рылся в памяти центрального телефона. Да, Головин часто не понимал профессора, который к месту и не к месту цитировал свои любимые пословицы и поговорки, но все же осьминог осознавал: человек без причуд – это все равно что неживая кукла, а оказаться одному, в кукольном домике без единой живой души, рядом с колючей звездной пылью, занятой только тем, как бы не потерять миллиарды, осьминогу совершенно не хотелось. Задумавшись о неизбежном грядущем одиночестве, Головин отвлекся и запутался в собственных щупальцах. Испугавшись, что он сейчас останется не только без хвоста, как это случилось с ним много лет назад, но и без рук, Головин умоляюще посмотрел в зал.

Едгор и Алиса поспешили к осьминогу на помощь. Обычно ходить по кабинету во время конгрессов было не принято, так как это отвлекало докладчиков, особенно таких рассеянных, какими были собравшиеся здесь величайшие умы столетия, но сейчас негласный запрет не имел никакого значения: звёздная пыль уже отсмеялась, а других выступающих возле ретрансляторов не было. Программисты распутали Головина, и втроем они вызвали министра по громкой связи. Взволнованный Иван Полуэктович, ожидая ответа, достал из кармана кремовых брюк огромный носовой платок и вытер пот, выступивший на лбу.

Марьиванна потянулась за очередным мороженым, чтобы успокоить профессора, но впервые на ее памяти тележка оказалась пуста. Модник, сидевший рядом, предложил перевернуть белый ящик и как следует потрясти: вдруг какой-то пломбир незаметно прилип к внутренней стенке тележки. Сказано – сделано: они перевернули тележку, отчего с носа нарисованного спецагента свалились черные очки, но никто этого не увидел, потому что тяжелая тележка выскользнула из рук и упала на бок, а Модник и Марьиванна, окончательно выбившись из сил, не стали ее поднимать. Тем более, что мороженого в тележке и вправду не оказалось. Самый главный министр, любимец всех президентов (и королей), наконец подключился к звонку. Едгор вывел изображение на огромный экран, впрочем, даже на большом экране министр помещался с трудом, очевидно, он был таким же неудержимым сладкоежкой, как и Иван Полуэктович.

– Уважаемые участники конгресса, присоединившись к вам с нежилой площади, предназначенной для осуществления взаимодействия с совершеннолетними лицами, представляющими коренное и пришлое население центральных районов Речьмы, а так же подвластных ей периферийных регионов, от лица министерства СУП, что согласно приложению восемь генерального утверждённого постановления пять-пять-два от семнадцатого мартобря расшифровывается как Совершенно Уникальное Правительство, приветствую всех присутствующих в здании пятнадцать на бульваре нашего выдающегося соотечественника Владимира Даля и лично приношу свои искренние поздравления с юбилейным заседанием, – неискренне сказал министр и грустно посмотрел на профессора.

– Что он сказал? – громким шепотом спросил Модник у Головина.

– Поздоровался, – коротко ответил осьминог.

Профессор годами согласовывал в министерстве свои проекты, потому что не выносил подобные речи. Обычно, услышав в министерстве многословное канцелярское приветствие, Иван Полуэктович бросал все свои несогласованные проекты и ругал министров за неуважение к русскому языку. Со временем Иван Полуэктович составил словарик министерского языка, и дело пошло немного быстрее: на согласование проектов теперь уходило не больше одиннадцати месяцев.

Впрочем, сейчас профессор только нахмурился.

– Александр Сергеевич, – вмешался Модник, – это правда, что в ближайшие сутки мы должны отказаться от всех пословиц и поговорок?

– Да, – кивнул министр и отключился.

Короткий ответ министра удивил Ивана Полуэктовича, и впервые профессор был вынужден признать, что совершенно не понимает министров, даже если они говорят на чистейшем русском языке.

– Что он сказал? – спросил не менее озадаченный Головин, который свободно владел канцелярским языком министров.

Межгалактическая звездная пыль снова щелкнула ретранслятором:

– Именем Альянса повторяю: больше никаких пословиц и поговорок! У вас осталось двадцать три часа до внесения Земли в центральную налоговую базу.

Тут дверь распахнулась, и в зал вошли Дедушкин, Бабушкин, Тётин и Дядин.

– Ребята, вы такое пропустили! – вместо приветствия сказал им Модник.

– Мы предупреждали, что опоздаем, – хором ответили опоздавшие.

– Они предупреждали, – рассеяно подтвердил профессор.

– Эта сказка хороша – начинай сначала, – расхохотался Модник, – Иван Полуэктович, порадуйте голубчиков!

– Модник, вам же сказали, никаких пословиц и поговорок! – рявкнула звёздная пыль.

– Кажется, у меня еще есть двадцать три часа! – усмехнулся Модник.

– Двадцать два! – уточнил ретранслятор.

– Как время-то летит... – огорчился Модник и перестал паясничать.

Следующие два часа профессор, перебиваемый Модником, Едгором, Алисой, Головиным и Марьиванной, рассказывал опоздавшим участникам конгресса о решении Альянса. Дедушкин и Дядин ругались, как сапожники, Тетин не верил своим ушам, а Бабушкин предложил позвонить в министерство.

– Мы уже звонили два часа назад, – вздохнул профессор, - Александр Сергеевич все подтвердил.

– Вы, наверно, его не так поняли, – не сдавался Бабушкин, – он же на своем канцелярите трещит, как сорока.

– Едгор, Алиса, включите ему запись звонка, пусть убедится, - предложил Головин программистам.

– Стойте, у меня идея! – сказала вдруг Марьиванна.

– Осталось двадцать часов! – напомнила звездная пыль.

– Должно хватить! – решительно сказала мороженщица.

Звездная пыль фыркнула и вылетела в окно доложить Альянсу, что все короли, президенты и министры согласовали внесение Земли в Центральную налоговую базу. Да, еще двадцать часов Альянс будет терять свои миллиарды, подумала звездная пыль, но потом корпорации обязательно увеличат налоги, и потерянное быстро вернется в их бездонные, как черные дыры, карманы. А что до идей Марьиванны (тут звездная пыль откровенно засмеялась во весь голос) – так ведь мороженщица даже не была величайшим умом столетия, и на юбилейном конгрессе оказалась совершенно случайно. Ох, уж эти непутевые люди, с досадой звякнула звездная пыль своими межгалактическими колючками, вечно они все усложняют…

Глава 8, в которой нужно рискнуть

Риск – благородное дело.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

– Так что же вы придумали, Марьиванна? – спросил профессор у мороженщицы, которая, похоже, умела спасать людей не только от жары.

Напомнив участникам конгресса, как мало у них осталось времени, звёздная пыль тут же вылетела в окно, чтобы наконец размять свои лучи, которые она с самого раннего утра была вынуждена сжимать в слишком тесном для нее здании. Приказ Альянса она передала, других указаний у нее не было, так что тесниться в зале конгресса до конца юбилейного заседания не было никакого смысла. Проводив колючее межгалактическое облако взглядом и убедившись, что оно уже достаточно далеко от Даля пятнадцать, Марьиванна закрыла окно, чтобы звездная пыль не могла вернуться в самый неподходящий для конгресса момент, и заговорщики спросила профессора:

– Иван Полуэктович, как вы думаете, почему Альянсу мешают наши поговорки?

Какая-то мысль не давала Марьиванне покоя, и прежде, чем поделиться с конгрессом, мороженщица хотела убедиться, что правильно поняла требование гигантских корпораций.

– Это и ежу понятно, – махнул рукой профессор, – им хочется поскорее внести нас в налоговую базу. Только о наживе и думают, загребущие эксплуататоры!

– Вот именно! – Марьиванна обрадованно захлопала в ладоши, – им нужны миллиарды! Я так и думала!

– Уважаемая Марьиванна, не томите, у нас совсем мало времени. Вы, кажется, придумали, как нам выпутаться из этой передряги? Хотя, по-моему, дело это пахнет керосином, то есть совершенно безнадежно, – сказал профессор.

– Вовсе нет, дорогой Иван Полуэктович! Нам просто надо как можно скорее сделать именно то, что просит Альянс. Я предлагаю немедленно забыть все пословицы и поговорки, не дожидаясь, когда закончатся эти двадцать или сколько там осталось часов.

В зале воцарилась такая тишина, что нарисованный на тележке Огурец на всякий случай задержал дыхание, чтобы случайно не выдать себя, ведь должностные инструкции, полученные им на Альдебаране вместе с тележкой, очками и мороженым, строго настрого запрещали спецагентам разговаривать со сладкоежками.

– И ты, Брут... – прошептал Иван Полуэктович.

Но Модник захохотал:

– Иван Полуэктович, я, кажется, понял! – он подмигнул мороженщице, – Марьиванна, вы же предлагаете нам вернуться в каменный век, не так ли?

– Именно! – обрадовалась мороженщица.

– Голубчики, что всё это значит? – возмутился Иван Полуэктович.

– Я, конечно, не уверена, что моя идея сработает, – замялась Марьиванна.

– Вот и проверим, – решительно сказал Модник, – ведь других предложений у нас нет. Верно, конгресс?

Все замотали головами, подтверждая отсутствие других предложений, и Марьиванна рассказал им свой простой, но очень рискованный план.

Мороженщица поняла главное: Альянс вовсе не против пословиц и поговорок, скорее всего, эти словесные безделицы ему совершенно безразличны, просто гигантские корпорации раньше Едгора и Алисы посчитали, что за время оцифровки богатой на выдумки человеческой речи будет потеряно несколько десятков лет и столько же миллиардов. От пословиц нужно было отказаться немедленно, чтобы без лишних промедлений добавить Землю в центральную налоговую базу, и как можно быстрее получить поистине космическую прибыль на третьей планете от Солнца.

Земляне, которые без устали путешествовали автостопом по всем галактикам, без преувеличения оказались самыми активными покупателями в мире. Гигантские корпорации давно перестали подсчитывать свою прибыль в миллионах, потому что теперь она исчислялась миллиардами. И чтобы все эти миллиарды не потерять, Альянсу требовалось внести Землю в центральную налоговую базу. И вот тут-то другая особенность землян серьезно все осложнила: космические налоговые системы никогда не работали с цифрами и буквами, а всегда шифровали световые вспышки и космический писк. Как зашифровать речь землян, Альянс не мог решить. Например, насмешливое замечание Модника, которое он сделал таможеннику из созвездия Гончих Псов во время своего первого путешествия, похоже, осталось понятно только самому Моднику. Таможенник запросил у Модника, собиравшегося лететь на Сириус, туристическую синюю справку. Получалась нелепая ситуация, ведь чтобы попасть на Сириус, нужна была справка, которую выдавали только на Сириусе, и нигде больше, а без этой синей бумажки таможенник не пускал Модника в космический корабль. Пока Модник спорил с таможенником, запросившим невозможное, ракета, конечно, улетела. Впрочем, Модник был не из тех людей, кто расстраивается по пустякам. И даже крупные неприятности не огорчали его. Сказав таможеннику то, что было позже напечатано в телеграмме, Модник купил билет до Проциона, то есть до ближайшей к Сириусу звезде. От Проциона до Сириуса было уже рукой подать. В былые времена пришлось бы лететь пять долгих лет световых лет, но межгалактический Альянс открыл межзвёздные порталы по всему космосу, так что долгие утомительные перелеты канули в Лету. Теперь достаточно было шагнуть в такой портал, чтобы мгновенно оказаться за тридевять земель от дома.

Таможенник на всякий случай послал в Альянс срочную телеграмму «Чужи дураки – загляденье каки, а наши дураки – невесть каки!», чем вызывал остановку трудового распорядка десятка сотрудников Альянса на все три недели, пока Модник мотался по пятизвездочным галактическим курортам. Вернувшегося из отпуска Модника пригласили в управление Альянса для объяснений, чтобы наконец восстановить порядок и спокойствие космопорта. Как мы знаем, таможенник запросил у Модника, улетавшего на Сириус, справку, которую выдавали только на Сириусе, и без этой справки отказывался пускать его в космический корабль. Альянс, разобравшись в этой нелепой ситуации, Модника отпустил, а синюю справку приказал немедленно отменить. Таможенника, между прочим, за бдительность похвалили.

Марьиванна догадалась, что Альянс не учел одного: земляне, оставшись без привычек собственной речи попросту откатятся на несколько эпох назад, к первобытным временам, когда пословиц не было в ходу потому, что у людей еще не появилась речь. А какие могут быть деньги в пещерах у первобытных, еще не умеющих говорить людей? Конечно, никаких!

– А как же ракушки? Полосатые самые дорогие, между прочим, – возмутился Модник, к которому вернулось хорошее расположение духа, но все участники конгресса на него шикнули, и Марьиванна продолжила рассказ.

Если у людей в принципе не будет денег, Альянс сразу же потеряет интерес к Земле и вычеркнет нашу планету из центральной налоговой базы. Или, наоборот, согласится оцифровывать пословицы, чтобы Земля спустя несколько лет принесла корпорациям гигантские доходы. В этом и состоял главный риск, беспокоилась Марьиванна: если Альянс и гигантские корпорации навсегда потеряют к Земле интерес, долгий путь от человека пещерного к человеку пословичному землянам придется проходить самостоятельно и? наверняка, очень долго. Ведь, как известно, ломать – не строить. Это значит, что нам гораздо легче потерять нажитое, чем вернуть былое, осознав грандиозность потери, или вовсе отстроить что-то заново, с нуля. Скольких усилий стоит нам возвести песчаный замок на берегу моря, украсить постройку блестящими камешками и завитушками ракушек, отполированными в воде веточками, зелеными стекляшками и косточками от черешен, и в один миг под ногами бегущих по пляжу грандиозная постройка обращается в бесформенный комок, который больше не вызывает восхищения. Так огорчает совершенный пустяк, ведь правда: вздохни, утри слезы и сотвори новый чертог. Ты сможешь! А что уж говорить о нашем великом и могучем языке, куда вложен труд, бессонные ночи и Чёрные речки множества людей, передававших традиции родной речи из поколения в поколения, украшавших ее короткими и меткими пословицами, которые заменяли длинные и скучные нравоучения, кратко и точно говоря нам о важном: о честности, дружбе, любви и ошибках. О том, с чем человек встречает утро новой жизни, и как ее провожает. О силах, которые нужно искать в себе и своих родных, о радостях, которые нужно умножать всей семьей, о горестях, которые замедляют жизнь, чтобы успеть оглянуться: все ли правильно, все ли по совести в твоей жизни?

– Как вы думаете, Иван Полуэктович, – спросил Головин у профессора, – они там настолько жадные, чтобы потерпеть несколько десятков лет?

– Чего нет, того и хочется! Обычно так бывает у людей, за других не поручусь, – задумался профессор, – кстати, дорогой Головин, а как у вас? Осьминоги жадные или нет?

Головин смутился, но все же сказал:

– Я не жадный, я терпеливый.

Модник захохотал: его было легко рассмешить даже в самой неподходящей для веселья ситуации.

– Значит, на месте Альянса вы бы подождали, пока закончится оцифровка? – спросил он осьминога.

– Осьминоги столько не живут, – сухо ответил Головин.

Модник смутился, а Бабушкин и Дедушкин хором сказали:

– Мы над этим работаем!

– Спасибо, друзья! Я, как и все осьминоги, с нетерпением жду этих результатов ещё с первого конгресса, к счастью для меня, у вас еще времени достаточно, вы же знаете, как я молод.

– Мы все искренне надеемся, что Дедушкин и Бабушкин в ближайшее время допишут диссертация по долголетию головоногих моллюсков! А пока мы ждем, я прошу вас, Головин, помочь нам, беспомощным людям, решить срочную проблему, которую подкинули эти космические жадины. Я уверен, они свою выгоду не упустят ни при каких обстоятельствах, – твердо сказал профессор.

– Ноу проблем! – ответил осьминог, каждого щупальце которого с чувством пожали восемь благодарных участников конгресса. А Марьиванна, смахнув слезу, чмокнула Головина в лысый лоб.

– Тогда, друзья, действуем по плану! – сказал Иван Полуэктович.

– А какой у нас план? – удивилась Марьиванна.

– Так ваш же, голуба, ваш! – ответил профессор.

– У меня была только идея...

– Значит, сначала разработаем план, а потом – действуем!

– Восемнадцать, – хором сказали Бабушкин, Дедушкин, Тетин и Дядин, посмотрев на часы, и все участники конгресса поняли, как мало у них осталось времени...

Глава 9, в которой выполнили требование Альянса

Дело право – только гляди прямо!

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Участники юбилейного конгресса, скрепя сердце, решили немедленно отказаться от пословиц и поговорок. Большинство из них тут же потеряли дар речи, чего и опасался Иван Полуэктович. Пословицы и поговорки всегда были важной частью общей картины мира. Кого ни спросишь – каждый понимал, что значит эта словесная игра, доставшаяся нам от предков, и это не удивительно, потому что что в пословицах заключено общее для всех говорящих знание.

Единственный, кто ещё сохранил дар речи, поскольку мало зависел от человеческих пословиц и поговорок, всеми восемью трясущими от волнения руками набрал номер самого главного министра, чтобы подтвердить ужасное событие: конгресс немедленно принял приказ межгалактического Альянса. Услышав сообщение осьминога на чистейшем канцелярском языке, Александр Сергеевич вместо того, чтобы произнести тысячу канцелярских слов, лишь вздохнул в трубку, и Головин тут же заподозрил, что и министр уже не может разговаривать. Хотя, может быть, Александр Сергеевич просто расстроился, утешил себя осьминог и повернулся к остальным участникам конгресса, чтобы сказать им, что ответил министр. Точнее сказать, что министр ровным счетом ничего не ответил, услышав, что конгресс принял судьбоносное решение, которое в скором времени отразится на судьбе всех землян.

Пока Головин звонил в СУП, мороженщица и участники юбилейного конгресса совсем одичали. Прапрапрабабушка и прапрапрадедушка часто рассказывали осьминогу, что давным-давно люди были совсем другими: ходили на четвереньках, лазили по деревьям и носили шкуры зверей, но Головин всегда думал, что старики просто пугают его, чтобы маленький осьминог не вздумал выползать на сушу. Оказалось, люди и вправду бывают такими.

Модник, как заправская мартышка, с громким уханьем и визгом вычесывал лохматого Тетина, отыскивая блох в шерсти своего собрата. Тетин при этом умудрялся еще почесывать за ухом ногой, с которой он сбросил ботинок, мешавший ему шевелить пальцами ног. Из уха Тетина моментально вылезла рыжая шерсть, которую он стеснялся и тщательно выстригал по утрам, закрывшись в ванной. Впрочем, одичавший Тетин еще не успел обзавестись блохами, поэтому Модник быстро потерял интерес к своему занятию.

Дядин скакал по круглому столу и с хохотом опрокидывал стулья. Никогда раньше он не вел себя так невоспитанно на заседаниях конгресса, и сейчас получал зверский восторг от своих озорных проделок. В детстве Дядин был известным хулиганом, и порой его тяготила жизнь, в которой не было больше места рогатке, лазанью по деревьям и битью стекол в соседских окнах. Впрочем, он был величайшим умом столетия, и понимал, что счастье можно найти в других занятиях.

Марьиванна топала ногами, наверно, она сердилась на Дядина, подумал Головин. По крайней мере осьминога оглушительная возня Дядина буквально сводила с ума. Долгое время все морские исследователи ошибочно считали, что у высокоразвитых головоногих моллюсков напрочь отсутствует слух, потому что осьминоги, как кошки, постоянно игнорировали все просьбы ученых. Правда вскрылась совершенно случайно, когда Головин и его собратья, вышли на сушу и обратились в СУП, чтобы помочь с переписью населения. Главный министр, никогда не читавший научный трудов морских исследователей, потому что ничего в этом не понимал, ознакомился с рационализаторским предложением осьминогов, составленном на чистейшем канцелярском языке, выслушал Головина, и быстро сказал:

– По рукам!

Головин кивнул. Так ученые узнали, что осьминоги прекрасно все слышат. Морские исследователи ничуть не огорчились, когда поняли, как досадно они заблуждались столько лет, ведь каждый ученый знает, что открытия в науке часто совершаются случайно и по ошибке.

Едгор, несмотря на шум падающих стульев, уснул в уголке, свернувшись клубком, как маленький сладкий котенок, под одной из кадок с мохнатыми пальмами.

Алиса с любопытством рассматривала свое отражение в окне и на всякий случай время от времени скалилась и рычала, чтобы прекрасная незнакомка испугалась и не вздумала ее обидеть. Правда, незнакомка не пугалась, а скалилась в ответ, отчего пугалась сама Алиса. Дядин, заметив, что Алисе грозит опасность, тут же схватил валявшиеся на полу ботинки Тетина, и запустил ими в свирепое отражение. Стекло, не успев даже жалобно звякнуть, рассыпалось на тысячи осколков. В зал конгресса тут же затянуло жаркий воздух с бульвара Даля.

Дедушкин и Бабушкин, спасаясь от изнуряющей жары, ловко забрались на пальмы, расставленные в тяжелых кадках по углам огромного зала для заседаний. Затаившись в тени пальмовых листьев, они сорвали по банану и съели их прямо с кожурой. Похоже, Дедушкин и Бабушкин еще не скоро вернутся к своей диссертации, с ужасом подумал молодой осьминог, сразу постарев на несколько часов.

Профессор, что-то вспомнив, подбежал к фонтану, который по просьбе Головина не стали включать, а превратили в нарядный вазон, засадив говорящими розами. Розы, обычно без умолку перешептывающиеся и рассказывающие сказки любому, кто оказывался поблизости, будь то ребенок или взрослый, сейчас стояли молча, как самые обычные цветы. Впрочем, поменялись не только привычки, но и даже внешний вид растений. Прекрасные цветы покрылись безобразными острыми шипами. Раньше слова, которыми богата здешняя земля, вместе с водой шли по стеблям к бутонам говорящих цветов. Теперь же эти слова застревали в стеблях и накапливаясь, выпирали колючками, поскольку розы больше не говорили ни слова. Нет пословиц – не будет и сказок, вот почему розы потеряли дар речи.

Говорящие розы были главной достопримечательностью Речьмы. Величайшие умы столетия считали сказки лучшими помощниками в воспитании детей, поэтому раз в неделю родители приводили своих малышей в сказочные цветники. Словоохотливые розы с удовольствием рассказывали маленьким слушателям истории про золотоволосого принца с далекой звезды и барашка, спрятанного в коробке, про несчастного мальчика, околдованного Снежной Королевой, и отважную девочку, которая спасла своего названного братца, про скромную красавицу и заколдованное чудовище, живущее в мрачном замке, про Соловья и прекрасную розу. Несколько роз согласились переехать в здание пятнадцать на бульваре Даля, где профессор читал им вслух любимые сказки.

Иван Полуэктович долго стоял возле роз, забыв, для чего он сюда так спешил. Головин хотел помочь профессору вспомнить великий и могучий язык, но осьминог не знал ни одной сказки, поэтому просто молча стоял рядом в полной растерянности.

Так наступил вечер, и уставшие участники конгресса заснули прямо в зале для заседаний. Зал этот был уже не так красив, как утром: на полу лежали стулья, большинство окон были разбиты, повсюду валялись земля, которая рассыпалась, когда одна из кадок с пальмами упала на пол под тяжестью Дедушкина, пустая тележка из-под мороженого помялась, потому что Дядин скакал не только по столу, но и всему, что видел вокруг.

Головин обреченно взмахнул щупальцами и сказал сам себе:

– Объявляю пятое, юбилейное, заседание конгресса закрытым.

Не лучше обстояло дело в министерстве, поскольку одичавшие министры прекратили заниматься своей работой. Альянс не мог дозвониться до королей (и президентов), чтобы уточнить адрес Земли для внесения ее в центральную налоговую базу. Межгалактическая звездная пыль после отчета Альянсу и гигантским корпорациям добралась наконец до дома, который располагался между Галактикой Андромеды и Большим и малым Магеллановым Облаком, и наконец с удовольствием расправила свои лучи. Однако, отдохнуть у нее не получилось, поскольку Альянс потребовал немедленно вернуться на Землю.

– До Земли далеко, – захныкало межгалактическое звездное облако, которому хотелось спокойно полежать в тишине, – несколько мегапарсеков, если не больше.

Однако, спорить с Альянсом было невозможно, и звездная пыль, сжавшись в комок, снова отправилась на Землю.

Адрес Земли хранился в министерстве СУПа, поэтому звездная пыль отправилась прямиком в кабинет главного министра. Главный министр скакал по кабинету, не обращая на межгалактическое облако никакого внимания: ремень Александра Сергеевича расстегнулся и волочился по полу, а министр пытался его поймать.

– Александр Сергеевич, – загрохотала звездная пыль в ретранслятор, похожий на тот, что был в кабинете конгресса на Даля пятнадцать, – продиктуйте полный адрес вашей планеты.

Бедный министр от страха бросил пойманный ремень, забился в самый дальний угол и крепко зажмурился, по-детски надеясь, что в образовавшейся темноте его не будет видно.

– С ума посходили, – рявкнуло облако и стало самостоятельно искать листочек с адресом Земли в кабинете министра.

В министерстве было много листочков. На всех было что-то написано. Недолго думая, облако подхватило все записи министерства и унесло их руководителям Альянса.

Глава 10, в которой не утаишь шила в мешке

Как ни крыться, а будет повиниться.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

В межгалактическом Альянсе с нетерпением дожидались звездную пыль. Для внесения Земли в центральную налоговую базу все уже подготовили, осталось только уточнить адрес голубой планеты. Среди множества листочков, которые межгалактическое звездное облако прихватило в министерстве СУПа, нашелся бланк регистрации с полным космическим адресом третьей от Солнца планеты. Альянс ввел недостающие сведения в компьютер, и Земля немедленно оказалась в центральной налоговой базе. По расчетам межгалактических корпораций, в первую очередь таких, как «Гигапарсек», «Вокруг света за восемьдесят дней» и других гигантов межзвездного туризма, первые миллиарды должны были оказаться на их счетах уже через сутки после внесения Земли в налоговую базу. Корпорации заранее отпраздновали успех космических масштабов, на радостях закатив гигантскую вечеринку, но даже спустя пару дней после внесения Земли в центральную налоговую базу, новых миллиардов никто из них не увидел.

Приемную межгалактического Альянса буквально разрывало от звонков, телеграмм, писем и грозных представителей гигантских корпораций, которые лично прилетели узнать, где их долгожданная прибыль.

Альянс срочно вызвал в приемную звездную пыль, которая после доставки министерских документов, отправилась в отпуск, надеясь заодно приглядеть тихие галактики, между которыми можно построить дачу.

– Адрес на бланке верный? – спросил Альянс у межгалактической звездной пыли, указав на бланк регистрации.

– Я принесла все документы, ошибки не может быть.

– Нам не нужны все документы министерства, – раздраженно ответил Альянс, – нужно было всего лишь уточнить адрес.

– Я спросила адрес у самого главного министра, – ответила звездная пыль, – но в тот день он вел себя как-то странно. Мне пришлось забрать эти треклятые документы, чтобы не терять свое время и ваши миллиарды.

– Все туристы с Земли ведут себя странно последние несколько дней, – сказал представитель гигантской туристической корпорации, – они перестали разговаривать не только с нашими гидами, официантами и пилотами, но и друг с другом, люди сидят на деревьях и прячутся в кустах, постоянно чешутся, даже, простите, ногами, пропускают свои рейсы и не ходят в сувенирные лавки. Можно проспать рейс, это я еще могу понять, но не зайти в сувенирную лавку? Такого с людьми никогда еще не было. Раньше на одних только безделушках наши соседи из корпорации «Баде ин Чина-Пина» за день могли озолотиться, если экскурсоводы приводили в сувенирные лавки землян, теперь же владельцы большинства сувенирных магазинов на грани банкротства и готовятся к закрытию.

– Может, земляне объявили забастовку? – спросила звездная пыль.

– Но они не выдвигают никаких требований, – возразил представитель туристической фирмы, – была бы забастовка, земляне обязательно сказали, чего они хотят, иначе им нет никакого смысла терпеть эти лишения.

– Они вообще ничего не говорят, – пожаловался представитель другой фирмы.

– Чур, я в отпуске, – быстро сказала межгалактическая звездная пыль, почуяв неладное, и немедленно отправилась к тихим галактикам, где уже приглядела дачу.

Управление Альянса, которое, как известно, никогда не бывало в отпуске, срочно отправилось на Землю, поскольку ни короли, ни президенты, ни даже министры не отвечали на межгалактические звонки.

На бульваре Даля здание пятнадцать выглядело скверно. Под разбитыми окнами валялся мусор, в котором копались жирные серые крысы. Свои находки грызуны ловко взваливали на горбатые спинки и уносили в норы, которые их собратья тут же рыли повсюду. То, что им не приглянулось, крысы разбрасывали вокруг, отчего мусорная куча, как живая, медленно расползалась по всему бульвару. Отряды муравьев сновали между отбросами и суетящимися повсюду крысами, чтобы забрать строительный мусор. Муравейники, которые раньше были едва по колено Ивану Полуэктовичу, теперь росли, как на дрожжах, и самые маленькие из них были уже по плечо взрослому человеку. На раздобревших крыс охотились волки, которые теперь не боялись заходить в город. По ночам волки выли, если натыкались на осколки оконных стекол, ведь в кромешной темноте им ничего не было видно: фонари давно уже не горели по вечерам. На бульваре Даля повсюду на скамеечках спали люди, укрывшись листьями орешника, а внутри здания горел костер, вокруг которого грелись чумазые участники конгресса. Время от времени Иван Полуэктович подходил к вазону, где росли розы, и подолгу сидел возле цветов с потерянным видом.

Головина в здании не было. В первый же день, когда конгресс принял требование Альянса, осьминог решил ввергнуться в море, пока голодные люди не начали охотиться на моллюска, у которого даже не было панциря, чтобы защититься. Конечно, Головин мог спрятаться в трубках городского водопровода, но, во-первых, он с детства боялся трубок, где мог застрять, а, во-вторых, городской водопровод давно пересох и перестал работать. По трубам сновали голодные свирепые крысы, которые отощали и теперь легко пролазили в любые щели, так что прятаться в водопроводе было попросту опасно. Обняв на прощание Ивана Полуэктовича, осьминог ушел из здания и нырнул в Речьму, которая впадает в его родное море Спокойствия, где прапрапрабабушка и прапрапрадедушка когда-то пугали маленького Головина страшными сказками перед сном.

Альянс проверил, работают ли ретрансляторы, и на всех языках мира обратился к лохматому председателю конгресса, кремовые брюки которого уже давно превратились в шорты. Но ни Иван Полуэктович, ни другие величайшие умы столетия, ни Марьиванна, ничего вразумительного ответить Альянсу не могли. В ответ на все вопросы они только подпрыгивали, ухали и чесались.

– Да они совсем одичали, – сказал звездная пыль, которая вернулась с дачи, где было слишком уж тихо для такого свирепого межгалактического сотрудника.

– Одичали? – шепотом переспросил Альянс, у которого пересохло в горле от бесконечных вопросов, заданных участникам конгресса.

– Одичали, – захохотало межзвёздное космическое облако, – похоже, гигантским корпорациям не видать теперь миллиардов, как своих ушей.

Межгалактическая звездная пыль, оглянувшись на удивленных представителей Альянса, прикусила язык, но было слишком поздно. Слово не воробей: вылетит – не поймаешь. Просидев на юбилейном заседании конгресса несколько часов, звездная пыль успела полистать книги Владимира Даля, выпущенные к пятому заседанию, и чем больше она их листала, тем интереснее ей казался великий и могучий язык, на котором говорил Прибауткин Иван Полукэтович – ходячий сборник народных пословиц и поговорок.

Глава 11, заключительная, в которой роза упала на лапу Азора

Хорош цветок, да остер шипок.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

У Альянса было всего две возможности, хотя и возможностями это трудно назвать, скорее, два плохих сценария, поскольку решение следовать любому из них привело бы всех к гигантским убыткам. В первом случае можно было бы навсегда вычеркнуть Землю из центральной налоговой базы и от греха подальше вернуть одичавших туристов домой, на третью планету от Солнца, где их поджидали полчища голодных волков, мерзких крыс и муравьев, равнодушных ко всему, кроме строительства гигантских муравейников. Звездная пыль тут же поняла, что она рано вернулась из отпуска, ведь проверить все космопорты, получить маршрутные карты, найти туристов и вернуть их на Землю, где они могли сидеть на пальмах, сколько душе угодно, пришлось бы именно ей.

– Неужели больше ничего нельзя сделать? – обреченно спросила звездная пыль.

Да, был и второй вариант. Нужно было вернуть землянам их родную речь, полную пословиц, поговорок, шуток, загадок, прибауток и присказок, чтобы люди обрели свой прежний цивилизованный облик, а вместе с ним и вкус к путешествиям. Осталось придумать, как провести полную оцифровку этой речи, чтобы Земля осталась в налоговой базе и регулярно приносила миллиарды гигантским корпорациям.

– Кажется, у нас нет выбора, – сказал Альянс, вспомнив, что его ждали разъяренные представители гигантских корпораций, подсчитавшие миллиардные убытки за три дня.

Межгалактическое звездное облако с явным облегчением расправило свои лучи.

– Как же людям вернуть то, что было нажито веками? Нам понадобится взрыв сверхновой, а это очень дорого. Ждать, когда история человечества повторится, нет времени. Да и никто не даст гарантий, что дикари снова смогут достичь того расцвета цивилизации, который был здесь еще несколько дней назад.

Пока Альянс и звездная пыль взвешивали все возможности, Иван Полуэктович снова подошел к вазону, где когда-то росли говорящие розы. За прекрасными цветами давно уже никто не ухаживал, впрочем, никто теперь толком и не знал, как нужно заботиться о растениях. Увидев, что розы завяли, профессор с дикими воплями схватился за розы и начал их трясти. Засохшие бутоны рассыпались в его руках, а острые шипы вонзились в руки.

– Ай! – вскрикнул Иван Полуэктович, тут же отдернув руки от цветов.

Альянс и звездная пыль, как по команде, прекратили разговаривать и подозрительно уставили на профессора. Надо сказать, что ничего более осмысленного они не слышали от него за последнее время.

– Иван Полуэктович? – с надеждой спросили представители Альянса.

– Голубчики, что здесь происходит? – спросил профессор, оглядев разгромленный зал конгресса, который теперь скорее напоминал пещерную стоянку первобытных людей, чем пристанище величайших умов столетия, и представители Альянса упали в обморок от счастья.

Родная речь со всеми сказками, стихами, шутками и прибаутками, так и полилась из уст потрясенного профессора. Повернувшись к звездной пыли, он спросил:

– Был ли на Даля налёт?

– Нет.

– К нам заходил бегемот?

– Нет.

– Может быть, дом не наш?

– Наш.

– Может, не наш этаж?

– Наш.

Прекратив безрезультатные расспросы звездной пыли, Иван Полуэктович обратился за разъяснением к Альянсу, представили которого уже очнулись и подошли к профессору.

– Мы всего лишь просили вас отказаться от пословиц и поговорок, – хмуро ответил Альянс.

– Неужели вы не понимаете, что выполнить ваше требование можно было только полностью отказавшись от речи? – возмутился профессор. – Сотни лет люди наживали мудрость, порою ценой собственных жизней. Не имея письменности, свои поучительные истории выжившие передавали из уст в уста. Чем короче, ярче и образнее было сформулировано полученное знание, тем легче было запомнить его нашим предкам, а значит и передать дальше, чтобы молодые не повторяли опасных ошибок, а продолжали бороться и искать там, где их ждет успех.

– С вашей историей никто не спорит, но сейчас все знания есть в межгалактических базах, к ним легко подключиться и без всяких пословиц, – возразила звездная пыль.

– Такие знания ничего не будут стоить для тех, кто их не прожил, – тихо возразил профессор, – человеку нужно знать, что за его спиной стоят предыдущие поколения, которые ошибались и находили верные пути, которые посмеялись над своими неудачами и предостерегли будущих потомков. Пословица украшает речь, поговорка помогает сказать что-то без долгих объяснения. Это невидимое отражение всей нашей культуры. Простите за каламбур, но не может быть и речи, чтобы наш язык существовал без пословиц и поговорок.

– Иван Полуэктович, мы гарантируем, что, если ко всему человечеству вернется речь так же быстро, как и к вам сейчас, мы оцифруем ее со всеми пословицами и поговорками, – заявил Альянс.

– Оцифровка займет не меньше пятидесяти лет, – сказал профессор, вспомнив слова программистов, – вы потеряете миллиарды.

– Мы что-нибудь придумаем, – уверенно сказали представители Альянса и вместе со звездной пылью вылетели в окно, чтобы успокоить разгневанных представителей гигантских корпораций.

Иван Полуэктович подошел к Моднику, взял его за руку и подвел к вазону с засохшими розами. Аккуратно отломив колючку с цветочного стебля, профессор ткнул ее Модника и сказал:

– Не бойся, больно не будет, как будто комарик укусит, и все.

– Профессор, что вы себе позволяете! Больно же! – закричал Модник.

– Получилось! – улыбнулся профессор.

Слова, которые застряв в стеблях говорящих цветов, превратились в колючки, были знакомы всем с детства. Сказки, колыбельные, потешки… стоило только коснуться их, чтобы вспомнить все.

К Моднику тут же вернулось хорошее расположение духа, он выпрямился и перестал чесаться.

– Что же это выходит, Иван Полуэктович, теперь всех придется вести на розотерапию?

Спустя несколько дней ко всем землянам вернулась речь. Бабушкин и Дедушкин закрылись на Даля пятнадцать, чтобы немедленно дописать свою диссертацию по долголетию головоногих моллюсков, ведь они так потеряли уже много времени.

– Как думаешь, мы успели? – шепотом спросил Бабушкин Дедушкина, когда они подошли к морю Спокойствия, держа в руках завершенную диссертацию.

– Где больше двух, там говорят вслух, – сказал им счастливый Головин, неожиданно вылезший из воды. Шаги своих друзей он услышал еще издалека, ведь всем известно, что у осьминогов очень хороший слух.

Впрочем, это совсем другая история.